К. У. Гортнер

ОТКРОВЕНИЯ ЕКАТЕРИНЫ МЕДИЧИ

Эрику, который неизменно напоминает мне, что жизнь не имеет предела, и Дженнифер, которой неизменно удается меня рассмешить.

О Бутылка,

Чтимый всюду

Кладезь знанья!

Чутко, пылко

Ждать я буду

Прорицанья.

Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (перевод Н. Любимова)

БЛУА, 1589

Я не сентиментальна. Даже в юные годы у меня не было склонности предаваться меланхолии либо раскаянию. Я никогда не оглядывалась назад, почти не задумывалась над течением времени. Иные сказали бы, что мне неведом смысл слова «сожаление». Воистину, если верить моим врагам, мой немигающий взгляд всегда устремлен вперед, в будущее — на очередную войну, которую предстоит выиграть, очередного сына, которого предстоит возвысить, очередного врага, которого предстоит одолеть.

Как же плохо они меня знают. Как же плохо вы все меня знаете. Возможно, мне изначально было суждено стать одинокой пленницей мифа, в который превратилась моя жизнь, подтверждать своим существованием легенду, которая разрослась вкруг меня пышным ядовитым цветом.

Истина же состоит в том, что никто из нас не безгрешен.

Всем нам есть в чем покаяться.

Часть 1

1527–1532

НЕЖНЫЙ ЛИСТОК

Глава 1

В десятилетнем возрасте я узнала, что, возможно, являюсь ведьмой.

Вдвоем с тетушкой Клариссой мы корпели над вышиванием в галерее, залитой солнцем. Из окна во внутренний двор доносилось журчание фонтана, слышно было, как пронзительно кричат торговцы на Виа Ларга и отрывисто цокают подковы по булыжникам мостовой. И в сотый раз мне подумалось, что больше я ни минуты не смогу усидеть в четырех стенах.

— Екатерина Ромело Медичи, да неужто ты закончила вышивание?

Я подняла глаза. Кларисса Медичи и Строцци, сестра моего покойного отца, строго взирала на меня с высоты своего кресла.

— Здесь так душно! — пожаловалась я и утерла рукавом влажный от пота лоб. — Можно мне выйти прогуляться?

Тетушка выразительно изогнула бровь. Она еще и рта не успела открыть, а я знала, что услышу, — до того часто тетушка вдалбливала в мою голову эту истину:

— Ты герцогиня Урбино, дочь Лоренцо Медичи и его супруги, Мадлен де ла Тур, француженки, в чьих жилах текла благородная кровь. Сколько раз я должна повторять: тебе надлежит смирять безрассудные порывы, дабы подготовить себя к великому будущему!

Будущее меня не интересовало ни капельки. Важно было то, что сейчас лето, а меня вынуждают безвылазно сидеть в родовом палаццо и целыми днями лишь учиться да вышивать — до тех пор пока не растаю на солнце!

— Мне скучно! — Я со стуком отложила пяльцы. — Хочу домой!

— Флоренция и есть твой дом. Здесь ты появилась на свет. Я забрала тебя из Рима, потому что ты страдала от лихорадки. Тебе еще повезло, что ты осталась жива и теперь можешь сидеть тут и препираться со мной.

Терпеть не могу, когда тетушка ссылается на мое слабое здоровье!

— Но я больше не больна! — резко возразила я. — В Риме, по крайней мере, папа Климент позволял мне иметь собственных слуг и пони для верховой езды.

Тетушка взирала на меня без тени гнева, хотя обычно сердилась на всякое упоминание о моем дяде — папе римском.

— Возможно, и так, но теперь ты здесь, под моей опекой, и станешь подчиняться моим правилам. Сейчас середина дня. И слышать не хочу о том, чтобы ты выходила из дома в этакую жару.

— Я надену шапочку и буду держаться в тени. Ну пожалуйста, тетя Кларисса! Ты могла бы пойти со мной.

— Если ты хорошо потрудилась, мы сможем перед ужином пройтись по лоджии.

Тетушка встала, чтобы подойти ко мне, и я заметила, как она пытается скрыть невольную улыбку. Она была худенькой, с овальным лицом и большими влажно-черными глазами — фамильными глазами Медичи, которые унаследовала и я вкупе с каштановыми кудрями и длинными пальцами.

Кларисса выхватила у меня вышивку. Я захихикала, а она неодобрительно поджала губы.

— Видимо, ты считаешь, что вышить лицо Божьей Матери зеленым — это смешно? Право же, Екатерина, какое святотатство! — Она швырнула мне пяльцы. — Исправь немедля! Вышивание — это искусство, коим ты обязана овладеть, равно как и прочими предметами. Я не допущу, чтобы говорили, будто Екатерина Медичи вышивает не лучше селянки!

Я сочла благоразумным сдержать смех и принялась выпарывать неблагочестивые зеленые нитки. Тетушка вернулась в кресло. Взгляд ее был отрешенно устремлен вдаль, и я гадала, какие новые испытания измышляет она для меня. Я любила тетушку, однако на уме у нее вечно было одно и то же: как умалилась влиятельность рода Медичи после смерти моего прадеда Лоренцо Великолепного; как Флоренция некогда была средоточием искусств, прославленным благодаря нашему покровительству, а теперь мы, Медичи, — не более чем почетные гости в городе, который помогли возвести. На меня, вещала тетушка, возложена обязанность возродить былую славу нашей семьи, ибо я — последняя законная наследница Лоренцо Великолепного по прямой линии.

Не знаю, каким образом тетушка полагала меня способной достичь столь высокой цели. Я осиротела вскоре после рождения, не имела ни сестер, ни братьев и всецело зависела от милости своего дяди, папы римского.

— Климент Седьмой — незаконнорожденный! — резко отвечала тетушка, если мне случалось упомянуть о нем. — Он проложил себе путь к Святому престолу взятками, к вящему нашему стыду. Он — не настоящий Медичи. У него нет чести.

И уж если папа римский не мог возродить славного имени нашего рода, как с этим делом могла справиться я? Но все же тетушка не сомневалась в моем блестящем будущем. Каждый месяц я по ее приказу облачалась в ужасно неудобные герцогские одежды и позировала для нового портрета, а с него затем делались миниатюрные копии, рассылавшиеся разным иноземным принцам, которые желали бы сочетаться со мной браком. Для брачного ложа я пока еще была слишком юна, однако тетушка ясно давала понять, что уже выбрала собор для венчания, решила, сколько именно дам возьмет в подружки невесты, а также…

Желудок вдруг свело судорогой. Я схватилась за живот, который пронзила резкая боль. В глазах поплыло, будто палаццо погрузился под воду. Во рту появился кислый привкус рвоты. Кое-как, ощупью я поднялась на ноги; с грохотом опрокинулось кресло. На меня обрушилась ужасающая тьма. Рот мой открылся в беззвучном крике, а тьма начала расползаться, словно гигантское чернильное пятно, поглощая все вокруг. Исчезла галерея, где я только что спорила с тетушкой; я стояла в некоем пустынном месте, всецело во власти неведомой силы, которая неодолимо вздымалась из самых недр моего существа…

…Я стою, невидимая, среди совершенно незнакомых людей. Они плачут. Я вижу, как по их лицам текут слезы, но причитаний не слышу. Передо мной кровать, задернутая пологом и задрапированная черным. Я мгновенно осознаю, что на ней лежит нечто ужасное, такое, чего мне не следует видеть. Пытаюсь отступить, однако ноги сами несут меня к этой кровати, медленно и неуклонно, как бывает в кошмарном сне. Та же неведомая сила принуждает меня протянуть распухшую, покрытую пятнами руку, которую я никак не могу признать своей собственной, раздвинуть полог — и открыть…

— Боже мой, нет! — вырвался у меня душераздирающий крик.

Меня обхватили руки тетушки, ее ладонь лихорадочно гладила мой лоб. Я лежала на полу, живот терзала непереносимая боль, а рядом валялись комки перепутанных ниток и пяльцы с вышиванием.

— Екатерина, дитя мое… — шептала тетушка. — Ох, только бы опять не лихорадка…

Странное ощущение, будто я выскользнула из собственного тела, начало понемногу блекнуть, и я усилием воли вынудила себя сесть.

— Не думаю, что это лихорадка, — проговорила я. — Мне привиделся человек, лежавший мертвым на кровати. Это было как взаправду, тетя, и мне… стало так страшно!

— Видение… — прошептала тетушка, неотрывно глядя на меня, словно произошло то, чего она давно страшилась.

Затем она слабо улыбнулась и протянула мне руку, помогая встать.

— Пойдем, дорогая, на сегодня достаточно. Давай-ка и в самом деле прогуляемся. Завтра мы посетим Маэстро, он наверняка знает, что делать.

Глава 2

Камеристка разбудила меня незадолго до рассвета. Завтрак состоял из хлеба и сыра, с которыми я расправилась вмиг, а потом она облачила меня в простое платье, подвязала лентой мои густые каштановые кудри, набросила на плечи плащ с капюшоном и почти вытолкала во внутренний двор. Там ждали тетушка Кларисса и рослый слуга, обычно сопровождавший ее, когда она отправлялась по делам.

Я была в восторге, что наконец-то выберусь в город, однако полагала, что нас повезут в закрытом паланкине. Не тут-то было: тетушка подняла капюшон, крепко взяла меня за руку и увлекла к воротам, которые выходили на Виа Ларга. Лакей следовал за нами.

— Почему мы идем пешком? — спросила я, хотя в глубине души считала, что таким образом глазеть по сторонам будет гораздо занятнее, нежели из-за занавесок в паланкине.

— Я не хочу, чтобы нас узнали. Мы — Медичи, и встреча с нами неизбежно вызовет толки. Незачем всей Флоренции знать, что госпожа Строцци водила племянницу к ясновидцу. — Пальцы ее крепче стиснули мою руку. — Понимаешь? Пускай Руджиери прославился своим даром, однако же он всего лишь крещеный еврей.

Я неуверенно кивнула. Тетушка довольно часто обращалась к Маэстро, дабы он изготовил какое-нибудь зелье; он даже помог излечить меня от лихорадки, но лишь сейчас меня осенило, что я так ни разу и не видела его самого. Неужели его визитам мешало то, что Маэстро — еврей?

Мы двинулись по Виа Ларга. С тех пор как я три года назад приехала во Флоренцию, мне довелось покидать палаццо ровно четыре раза, и посещала я только Дуомо.[1] В те дни меня окружала и ограждала от мира многочисленная свита, будто прикосновение к толпе могло повредить моему здоровью. Сейчас, когда тетушка вела меня в город, я чувствовала себя узницей, освобожденной после долгого заточения.

Восходящее солнце заливало город шафрановым и розовым светом. В жилых кварталах, окружавших палаццо, и по сию пору стоял тяжелый дух ночных кутежей. Мы пробирались по узким закоулкам, старательно обходя лужи помоев. Мне отчаянно хотелось задержаться хоть на минутку, полюбоваться на статуи, мелькавшие в нишах по обе стороны улочек, поглазеть на чеканные барельефы на вратах баптистерия и облицованный фасад Дуомо, но тетушка неумолимо влекла меня вперед, обходя людную рыночную площадь по глухим проулкам, где чахлые домишки кренились друг к другу, словно престарелые дерева, заслоняя утренний свет.

Я заметила, что тетушкин лакей как бы невзначай положил руку на рукоять кинжала в ножнах у пояса. Здесь было гораздо темнее, воздух был пропитан густой вонью испражнений. Держась поближе к тетушке, я косилась на тощих ребятишек, которые носились по закоулкам вперегонки с собаками, худыми, как скелеты. Сгорбленные старухи в потрепанных шалях, кое-где сидевшие в дверях лачуг, провожали нас внимательными взглядами. Сделав несколько головокружительных поворотов, мы в конце концов оказались перед дощатым домом, таким ветхим, что казалось, он вот-вот рухнет. Здесь тетушка остановилась, и лакей требовательно постучал в покосившуюся дверь.

Дверь распахнулась, и на пороге показался стройный мальчик с растрепанными волосами и сонными карими глазами.

— Герцогиня, я Карло Руджиери. — Увидев нас, он отвесил низкий поклон. — Отец ожидает вас.

— Ступай. — Тетушка сунула мне в руку полотняный мешочек, и я озадаченно взглянула на нее. — Ты должна повидаться с Маэстро с глазу на глаз. Когда он закончит, заплатишь ему.

Я заколебалась, и тетушка подтолкнула меня:

— Ну же, не мешкай. Времени у нас немного.

Карло, по всей вероятности, был старшим из сыновей Маэстро; из-за его спины застенчиво глазел на меня мальчик поменьше. Заметив его, я неуверенно улыбнулась, и малыш тотчас приблизился и ухватился пухлой ручонкой за мои юбки.

— Это Козимо, мой младший брат, — пояснил Карло. — Ему четыре года, и он любит сладости.

— Я тоже люблю сладости, — сказала я, обращаясь к Козимо, — только сегодня у меня нет с собой ничего такого.

Мой голос явно понравился малышу; он вцепился в мою руку, и Карло повел нас в сумеречную глубь дома, наполненную странным острым ароматом. На стопке заплесневелых пергаментов лежал пожелтевший череп; мельком глянув на него, я вслед за Карло начала подниматься по скрипучей лестнице. Пряная смесь ароматов становилась все сильнее; я различила запахи камфары, некоторых трав и паслена, что невольно напомнило мне осень — время, когда режут свиней.

— Папа, пришла госпожа Медичи! — крикнул Карло и распахнул передо мной дверь в тот самый миг, когда я поднялась на лестничную площадку. — Он хочет говорить с тобой наедине, — сказал он и добавил, обращаясь к брату: — А теперь, Козимо, отпусти ее.

Надувшись, малыш выпустил мою руку. Я расправила плечи и вошла в кабинет Маэстро.

Здесь было очень светло — это первое, что я заметила. Столбы света падали сквозь решетку в высоком неоштукатуренном потолке, озаряя комнату, которая оказалась немногим больше моей спальни в палаццо. Вдоль стен выстроились шкафы, битком набитые книгами и стеклянными банками, в которых плавало нечто бесформенное. В углу, возле крытого бронзой стола, высилась гора подушек. Изрядную часть помещения занимала большая мраморная плита на козлах. Я опешила, увидав, что на плите лежит полуприкрытое простыней человеческое тело.

Из-под ткани торчали голые пятки. Я остановилась.

— А, вот и ты, дитя мое! — раздался голос, исходивший, казалось, из ниоткуда.

Затем послышались шаркающие шаги, и взору моему явился сам Маэстро. Лицо его — худое, со впалыми щеками — обрамляла серебристая борода, поверх черной хламиды был повязан покрытый пятнами фартук.

— Не желаешь глянуть? — Он указал на мраморную плиту.

Я подошла. Чтобы посмотреть на поверхность плиты, мне пришлось встать на цыпочки. Мертвое тело принадлежало женщине. Голова ее была обрита, торс разрезан от шеи до самого таза. Не было ни крови, ни дурного запаха — только аромат трав. Я ожидала, мне станет страшно или противно, однако обнаружила, что меня завораживает зрелище опавших синеватых легких и сердца, сморщенным комочком покоившегося в чаше рассеченных ребер.

— Что ты делаешь? — спросила я шепотом, как будто покойница могла нас услышать.

— Ищу ее душу. — Маэстро вздохнул.

— Разве душу можно увидеть? — Я в изумлении нахмурилась.

— А разве верить можно только в то, что видишь? — Морщинистое лицо Маэстро озарила улыбка, он взял меня за руку и повел в дальний угол, к груде подушек. — А теперь сядь и расскажи, зачем пришла.

Я не была вполне уверена, что именно должна рассказывать, однако доброта во взгляде Маэстро побудила меня поведать все как есть.

— Я… я кое-что видела. Вчера вечером. И очень испугалась.

— Это был сон?

— Нет, я не спала. — Я помедлила, обдумывая случившееся. — Хотя это было похоже на сон.

— Расскажи, что видела.

И вновь во время рассказа меня охватило испытанное тогда ужасное ощущение беспомощности, так что даже голос задрожал. Когда я смолкла, Маэстро скрестил руки на груди.

— Лежавший на кровати был тебе знаком? — Я помотала головой, и он улыбнулся. — Понимаю. Вот почему ты испугалась. Ты ожидала увидеть любимого человека, а увидала незнакомца. Он был молод, не так ли? И умер насильственной смертью?

— Откуда ты знаешь? — По спине у меня пробежал холодок.

— Я читаю это в тебе. О дитя мое, не стоит бояться. Конечно, если ты понимаешь: лишь немногие способны принять то, что ты мне сейчас рассказала. — Маэстро придвинулся ближе. — То, что тебе довелось испытать вчера, называется предвидением. Оно может предрекать будущее или же оказаться отзвуком прошлого. Древние верили, что предвидение — дар богов, и почитали тех, кто им владел. Однако же в наши мрачные дни зачастую считают, что способностью предвидеть обладают только ведьмы.

— Тетушка сказала, что это было видение. — Я ошеломленно воззрилась на него. — Значит, вот почему я здесь? На мне лежит проклятие?

— Я встречался со многими тайнами, однако до сих пор не обнаружил ни единого доказательства существования проклятий. — Маэстро звонко рассмеялся и пощекотал меня узловатым пальцем под подбородком. — Полагаешь, ты — дитя зла?

— Вовсе нет. Я каждый день хожу к мессе и почитаю святых. Правда, иногда у меня бывают дурные мысли.

— Как и у всех людей. Уверяю тебя, это вовсе не проклятие. Я составил твой гороскоп, когда ты была еще грудным младенцем, и не обнаружил там ни единого следа зла.

Маэстро составлял мой гороскоп? Тетушка об этом не упоминала ни единым словом.

— Почему у меня случилось это… видение?

— Ответ знает один лишь Господь, но вполне вероятно, что такое повторится. У одних подобные видения случаются часто, к другим они приходят лишь в годину бедствий. В крови вашего рода этот дар имеется. Говорили, будто Великолепный, твой прадед, способен был прозревать будущее.

— А если я не хочу этого дара? — Все это мне ни капельки не понравилось. — Он пропадет?

— Отречься от провидческого дара невозможно. — Маэстро выразительно вскинул брови. — Знала бы ты, сколь многие пожертвовали бы бессмертной душой, дабы заполучить то, от чего ты с такой легкостью отказываешься!

— А у тебя есть этот дар? — Я была на седьмом небе оттого, что невольно оказалась обладательницей столь ценимого свойства.

— Кабы у меня был этот дар, зачем бы мне понадобилось все это? — Маэстро вздохнул и, подняв глаза, обвел взглядом комнату. — Нет, герцогиня. Я всего лишь владею искусством читать расположение звезд на небе и истолковывать сокрытые в нем судьбы людей. Однако же небеса не всегда говорят с нами напрямую. «Quod de futuris non est determinata omnino veritas», а это значит, что в будущем нет непреложных истин.

— Если тебе нужен мой дар, можешь забрать его себе, — сказала я, подумав.

— Дитя мое, даже если б ты была в силах отдать мне свой дар, я, скорее всего, не сумел бы овладеть им за то недолгое время, что мне осталось. — Маэстро засмеялся и похлопал меня по руке, потом добавил: — Ты, однако, можешь им овладеть. Я прожил долгую жизнь и много страдал. — Он понизил голос. — При твоем появлении на свет я прочел по звездам, что ты будешь жить еще дольше, а стало быть, тоже будешь страдать. Тебе, однако, не доведется испытать того, что выпало на мою долю. Ты не узнаешь, как мучительно посвятить всю свою жизнь поискам того, что неуклонно от тебя ускользает. Ты исполнишь свою судьбу. Хотя возможно, Екатерина Медичи, это будет совсем не та судьба, которой ты желаешь.

Маэстро протянул руку и ласково погладил меня по щеке. Я обвила руками его костлявые плечи. На долю секунды он показался мне таким же ребенком, как я сама. Затем он отстранился.

— Герцогиня, своей любовью ты оказываешь мне честь. Взамен я хочу подарить тебе вот это.

Он сунул руку в карман, раскрыл мою ладонь и положил в нее какую-то склянку. К пробке была прикреплена тончайшая серебряная цепочка — змейка с янтарным отливом, удобно улегшаяся в ладонь.

— Содержимое этой склянки обладает весьма сильным действием. Используй ее, только когда у тебя не будет иного выхода. Если ты прибегнешь к этому средству в неподходящее время и неподходящим образом, последствия могут оказаться губительны для тебя и для других.

— Что это? — Не верилось, будто в таком крохотном сосуде может содержаться нечто воистину могущественное.

— Одни назвали бы это вещество избавлением, другие сказали бы, что это яд.

— Но с какой стати мне может понадобиться яд? — Его слова ошеломили меня.

— Будем надеяться, он тебе не понадобится никогда. Тем не менее возьми. — Маэстро помолчал, склонив голову к плечу. — А теперь спрячь эту склянку и храни ее как зеницу ока. Твоя тетя уже изнывает от нетерпения. Тебе пора идти.

Меня учили, что отказываться от подарков невежливо, поэтому я надела цепочку на шею и укрыла склянку под сорочкой.

— Надеюсь, мы сумеем вскорости вновь навестить тебя. — Тут я вспомнила о мешочке, который дала мне тетушка, и достала его из кармана плаща. — Это тебе.

— Ступай с Богом. — Маэстро взял его у меня с таким видом, словно это была сущая безделица. — Еще одно, — внезапно добавил он, когда я уже направлялась к двери.

Я остановилась, оглянулась через плечо на темный угол, в котором стоял Маэстро.

— Скажи госпоже Строцци, — нараспев произнес он, — пускай будет готова позаботиться о твоей безопасности. Передай, что Рим падет.

Я кивнула и вышла в коридор, где меня поджидал Карло. Оглянувшись в последний раз, я увидела, что освещение в комнате переменилось: теперь Маэстро сидел в темноте, однако я отчего-то знала, что он улыбается. Карло проводил меня к выходу, и я начала прощаться.

— Не уходи! — Козимо залился слезами и бросился было ко мне, и Карло пришлось его оттащить.

— Но ведь мне нужно домой. — Я ласково улыбнулась Козимо. — Я скоро вернусь, обещаю.

— Ты не вернешься! — возразил он, и слезы катились по его чумазым щекам. — Все умрут!

— Умрут? — Я вопросительно глянула на Карло. — О чем это он?

— Он вечно болтает что-то странное. — Старший брат выразительно закатил глаза. — Козимо, прекрати. Ты пугаешь гостью.

Козимо воззрился на меня с неподдельным отчаянием. Ощутив вдруг странную пустоту внутри, я наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Мы скоро увидимся. — Я даже вынудила себя улыбнуться. — Будь хорошим мальчиком и слушайся брата.

Тетушка ждала меня в том самом месте, где я ее оставила.

— Маэстро дал ответ на твои вопросы? — спросила она, когда к нам вернулся слуга, несший стражу перед домом.

— Полагаю, да. — Тут мне вспомнилось предостережение Маэстро: «Лишь немногие способны принять то, что ты мне сейчас рассказала». — Он сказал, что я слишком много занимаюсь и у меня был обморок.

Не знаю, откуда взялись в моей голове эти слова, однако они явно возымели нужное действие, потому что лицо тетушки, осененное капюшоном плаща, просияло от безмерного облегчения.

— Ну и хорошо. — Она кивнула, взяла меня за руку, но на мгновение замешкалась. — Он говорил еще что-нибудь?

Я добросовестно повторила загадочные слова, которые Маэстро сказал мне на прощание, и спросила:

— Ты знаешь, что он имел в виду?

— Подозреваю, в половине случаев он и сам толком не знает, что имеет в виду. — Тетушка пожала плечами.

Не прибавив больше ни слова, она крепко сжала мою руку, и мы двинулись обратно в палаццо.

Мы шли, и рука моя то и дело касалась корсажа, под которым возле самого сердца пряталась крохотная склянка.

Глава 3

— Екатерина, дитя мое! Проснись!

Я открыла глаза: надо мной склонилась камеристка со свечой в руке. От зыбкого пламени по стенам плясали огромные тени.

— Госпожа Строцци ждет тебя в зале. Одевайся скорее.

Я кивнула и выскользнула из постели. Камеристка проворно сняла с меня ночную сорочку и натянула платье. Покуда она торопливо заплетала мои волосы, я гадала, что же понадобилось от меня тетушке. В палаццо сгущалась атмосфера тревоги, особенно после того, как я пересказала тетушке слова Маэстро о скором падении Рима. Я и сама начала меняться. Открыв в себе загадочный дар, я стала все подвергать тайному сомнению. В то время я этого еще не осознавала, но теперь понимаю, что попросту перестала быть доверчивым ребенком. Я пыталась, в надежде увидеть свое будущее, пробудить этот дар, однако не дождалась ничего и потому понятия не имела, как изменится моя жизнь уже вот-вот.

Камеристка металась по спальне, заталкивая в полотняный мешок мои гребни с серебряными ручками, шали, туфли.

— Мы куда-то уезжаем?

— Госпожа велела собрать твои вещи. — Она покачала головой. — Больше я ничего не знаю. Лакей ждет за дверью.

— Тогда не забудь прихватить и мою шкатулку. — Я указала на сундук.

Шкатулка из слоновой кости и серебра была единственным, что осталось мне на память о матери. Эту безделушку мать привезла из Франции как часть приданого, и красный бархат, которым была изнутри выстлана шкатулка, до сих пор хранил едва уловимый аромат ее лавандовых духов. В потайном отделении я спрятала склянку на серебряной цепочке, которую подарил мне Руджиери.

В палаццо было темно и тихо, лишь шуршали по мраморному полу мои мягкие домашние туфли да топотали башмаки лакея, который вел меня в зал. Там ожидала тетушка, окруженная грудой сундуков и саквояжей. С высоких стен были сняты все гобелены и картины, позолоченная мебель сдвинута в углы.

Сердце мое забилось быстрее. Тетушка заключила меня в объятия, прижала к себе с такой силой, что корсаж впился в ребра.

— Мужайся, моя дорогая! — прошептала она. — Будь тверда. Пришло время показать миру, что ты — истинная Медичи по крови и по праву.

Я окаменела. Что стряслось? Почему тетушка так обращается ко мне?

— Возможно, ты не поймешь, — продолжала она дрожащим голосом, сглатывая слезы, — но у меня просто нет другого выхода. Так они приказали. Синьория Флоренции изгнала нас.

Я знала, что Флоренцией правит синьория и что ее членов избирают граждане города. В отличие от других городов-государств Италии, Флоренция была республикой и чрезвычайно гордилась этим. К нам синьория всегда относилась благосклонно, ее члены нередко обедали в палаццо с тетушкой и ее супругом — толпа пожилых господ, которые слишком много ели, пили много вина и неустанно твердили мне, какая я хорошенькая.

— Какой позор! — жарко продолжала тетушка, словно позабыв о моем присутствии. — Нас, Медичи, гонят из родного города посреди ночи, словно мелких воришек! Я всегда говорила, что Климент нас погубит. Он сам навлек на себя это злосчастье. Мне нет дела до того, что станет с ним, но ты, дитя мое, моя Екатерина… Ты не должна расплачиваться за его преступления!

— Преступления? — повторила я. — Но что же такое натворил папа Климент?

— Нет! Не смей так его называть! Всяк его ненавидит, потому что он готов на все, только бы спасти свою шкуру. Понимаешь? Он бежал, бросив Святой престол в тот самый миг, когда войско Карла Пятого разоряло Рим. Пусть никому даже в голову не придет, что тебя волнует участь этого труса, который смеет именовать себя папой римским!

Я ошеломленно воззрилась на тетушку. С ума она сошла, что ли? Карл V, из рода Габсбургов, был императором Германии, Австрии, Испании и Нидерландов. Он провозглашал себя защитником веры, хотя я помнила, как мой дядя однажды обронил, что Карл в то же время скуп и безжалостен, охоч до завоеваний и вечно ссорится либо с хитроумными французами, либо с еретиками-англичанами. И все же Карл носил корону Священной империи, осененную благоволением папы римского… И мне никак не верилось, что он осмелился вторгнуться в Рим.

— Клименту следовало бы внять требованиям императора и снабдить его деньгами для жалованья имперским войскам, — продолжала тетушка срывающимся голосом. — Вместо этого он предпочел лелеять свою нелепую гордыню и поддерживать французов, хотя солдатня уже барабанила в дверь его дома! — Она яростно взмахнула кулаками. — И вот теперь священный город в огне, а Флоренция восстала против нас, Медичи! Он погубил всех нас!

Тетушка повернулась ко мне. Ее внезапное молчание испугало меня даже больше, чем все услышанное до сих пор.

— Ты меня предупреждала, — прошептала тетушка. — Маэстро предрек все эти события, он говорил, что Рим падет, но я, как и злосчастный Климент, оказалась слишком упряма, дабы внять ему!

Мне отчаянно хотелось опрометью взбежать по лестнице и запереться в своих покоях, но неотступный взгляд тетушки словно пригвоздил меня к месту.

— Синьория обещала, что тебе не причинят вреда… Но, Екатерина, ты должна их слушаться. Ты должна делать все, что они велят.

Волна черного ледяного страха накрыла меня с головой. Я не заметила, как тетушкин лакей бесшумно приблизился ко мне сзади, покуда его огромная ладонь не легла на мое плечо. Внезапно я поняла: происходит нечто немыслимое. Тетушка присутствовала при моем появлении на свет, стояла у смертного одра моих отца и матери. Она отправила меня в Рим, поскольку у нее не было другого выхода, но все же вернулась за мной, чтобы забрать во Флоренцию и вырастить. Какое бы негодование ни вызывала у меня ее строгость, я никогда ни на йоту не сомневалась в ее любви. Она просто не могла так поступить. Не могла от меня отречься.

С губ моих сорвался пронзительный крик, но лакей тотчас зажал мне рот и без труда оторвал от пола. В ноздри ударил запах загрубевшей мужской кожи. Вспышка гнева придала мне сил: я попыталась укусить его, неистово лягалась и извивалась, хотя руки его стискивали меня, словно железный обруч.

— Дитя мое, не нужно! — со слезами умоляла тетушка. — Это только ради твоего блага! Мы должны уберечь тебя!

Но отчаяние в ее голосе лишь побудило меня сопротивляться изо всей силы: я лягнула лакея в бок, а он забросил меня на плечо и целеустремленно направился к выходу. К горлу подкатила тошнота. Я безнадежно молотила кулаками по твердой, точно камень, спине лакея, который как ни в чем не бывало вышел в темный внутренний двор с чудным фонтаном посредине, украшенным вычурной бронзовой статуей Давида в нелепой шляпе. А потом уверенно двинулся дальше, к парадным воротам дворца.

Едва мы оказались на улице, я услышала вой — точно булыжная мостовая разверзлась, выпустив на волю демонов ада. Из тени у самых ворот к нам шагнул человек в плаще с капюшоном.

— Отдай ее мне, — промолвил он.

Я завизжала и начала отбиваться, однако лакей вручил меня незнакомцу. От того пахло сажей и мускусом; когда он усадил меня на гнедого коня, я заглянула в его темные глаза. Незнакомец оказался молод и хорош собой.

— Герцогиня, — прошептал он, — я Альдобринди, секретарь синьории. Веди себя тихо, иначе погубишь нас обоих.

Я услышала, как распахнулись ворота, и представила демонов, которые с вилами в руках поджидают нас снаружи. Альдобринди взобрался в седло позади меня и набросил мне на голову темную и тяжелую полу плаща, чтобы укрыть от чужих глаз.

Потом мой спутник направил коня на улицу. Мне не была видна толпа, заполнявшая Виа Ларга, зато хорошо слышен слитный оглушительный рев:

— Смерть Медичи! Смерть тиранам!

Свистнула плеть, конь возбужденно заплясал.

— С дороги, чернь! — прорычал Альдобринди. — Я — секретарь синьории!

На миг воцарилась пугающая тишина. Я теснее прижалась к Альдобринди, стремясь сделаться как можно меньше и незаметней; казалось, если меня обнаружат, то выдернут из седла и разорвут в клочья.

Мы снова двинулись вперед. Конь ступал будто украдкой, пробираясь по городу; пропитанный дымом воздух дрожал от неистовых выкриков. Через прореху в плаще я видела, как тут и там над головами бегущих мелькают маслянистые язычки факелов; крик стоял оглушительный. Я старалась сохранить спокойствие, однако чем дальше мы продвигались, тем мне становилось страшнее. Я не имела ни малейшего представления, куда везет меня Альдобринди и что там меня ждет.

К тому времени, когда конь остановился перед высокими воротами в массивной кирпичной стене, я уже почти теряла сознание от изнеможения. Альдобринди снял меня с седла. Не чуя под собой ног, я вместе с ним вошла в ворота и очутилась в безлюдном внутреннем дворе. Единственный факел озарял жутковатым светом каменные, грубо вытесанные колонны и полуразрушенный колодец посредине.

— Добро пожаловать в монастырь Святой Лючии. — К нам подошла фигура в черной рясе.

Я невольно вскрикнула и с ужасом взглянула на Альдобринди. То была обитель сестер Савонаролы, рьяных сторонниц этого безумного пророка, который проповедовал против Медичи и был моим прадедом сожжен на костре. Монастырь Святой Лючии был самым нищим среди всех обителей Флоренции, и то, что он по сию пору кичился голыми стенами, наглядно свидетельствовало о том, как упорно монашки ненавидят наш род: они скорее умерли бы, чем воспользовались щедротами Медичи. Тетушка не могла знать, что меня повезут именно сюда, иначе ни за что не дала бы согласия на это.

— Не оставляй меня здесь! — прошептала я, и голос мой сорвался.

Альдобринди, однако, отвесил мне поклон и удалился, а монашка схватила меня за плечо.

— Все кончено! — прошипела она. — Твой дядя, папа римский, трусливо укрылся в своей крепости в Орвието, а волки императора между тем вольно рыщут по Риму. Вот что сотворила гордыня вашей семейки — навлекла на наши головы гнев Божий! Ну да на сей раз от расплаты не уйти! Здесь, в этих стенах, ты искупишь все грехи Медичи.

Я посмотрела в ее бесцветное, искаженное злобой лицо, в поблекшие глаза, не ведающие милосердия, и поняла, что видит она сейчас вовсе не меня. Из-за жгучих слез я почти ничего не различала, а монашка поволокла меня мимо призрачной череды фигур в черных рясах, недвижно взиравших на нас с галереи. Протащив по пыльному коридору, она втолкнула меня в глухую, без окон келью, где уже поджидала другая монашка.

Дверь с грохотом захлопнулась. С бесчувственной сноровкой монашка сорвала с меня одежду, и я осталась стоять перед ней, нагая и дрожащая. Затем она вынула что-то из кармана рясы, и я сжалась, разглядев блеск ножниц.

— Станешь сопротивляться, будет только хуже, — предостерегла она, а потом ухватила мою косу и отрезала одним движением.

Каштановая коса вместе с вплетенной в нее розовой лентой упала к моим ногам. Слезы хлынули у меня из глаз, рыдания стиснули горло. Я прикусила губу, не желая выдавать своих чувств, дрожа всем телом, словно стояла босая в снегу, а монашка между тем состригала мои волосы до корней.

Закончив, она набросила на мое продрогшее, покрытое пупырышками тело грубую шерстяную рясу и сунула мне в руки потертую метлу.

— Прибери за собой! — велела она.

Пока я неловко сметала в груду роскошные каштановые завитки, она пристально наблюдала за мной. Управившись с этим делом, я посмотрела ей в глаза: взгляд ее был холоден и безжизнен, словно поле зимой.

Не сказав больше ни слова, монашка вышла и заперла дверь. Я осталась в полной темноте, где пахло плесенью, в стенах шуршали крысы, а жалкие клочья беспощадно остриженных волос щекотали мне ноги.

Той ночью я плакала, пока не заснула.

Каждый день, неделю за неделей меня водили в стылую монастырскую часовню и заставляли часами выстаивать коленопреклоненной на каменном полу, покуда колени не начинали кровоточить. Я принуждена была соблюдать до мелочей суровый распорядок обители; мне не дозволялось разговаривать, и только раз в день я получала водянистое варево, после чего следовала нескончаемая молитва под гулкий, размеренный звон колокола. Меня ни на минуту не оставляли одну, разве только по ночам, когда я сидела в келье и прислушивалась к отдаленному грохоту пушек. Я не знала, что творится за стенами монастыря, однако с улиц то и дело доносились отзвуки причитаний, а пепел, падавший с дымного неба, засыпал весь скудный монастырский огород.

Как-то ночью неведомая сестра ядовито прошептала в замочную скважину моей двери:

— Французы принесли чуму! Твой дядя, чтобы поставить Флоренцию на колени, нанял зараженных чумой иноземцев, да только ему все равно не победить! Мы все умрем, но не позволим Медичи снова править нашим городом!

Монашки удвоили число ежедневных молитв, однако их старания оказались тщетными: четыре престарелые сестры заболели и испустили дух, захлебнувшись собственной рвотой и покрывшись гнойными язвами. Потеряв всякое подобие гордости, я со слезами умоляла монашек отпустить меня, выгнать, если иначе нельзя, за ворота, словно бездомную собаку. Сестры, однако, лишь молча смотрели на меня — так, словно я была неким животным, предназначенным на заклание.

Я знала, что скоро умру. Очень долго, казалось, целую вечность готовилась я к смерти. Не важно, каким образом это произойдет, твердила я себе, но необходимо сохранять мужество. И никогда, никому не показывать своего страха, потому что я — Медичи.

После долгих девяти месяцев осады, когда великолепные укрепления города превратились в груды камня, а горожане начали умирать с голоду, у синьории не осталось иного выхода, кроме как сдаться. В город вошла армия, состоявшая на жалованье у моего дяди.

Монашки запаниковали. Они переселили меня в просторную комнату, принесли сыру и сушеного мяса из погреба, где хранились их лучшие припасы. И все твердили, что только исполняли указания синьории, а сами, дескать, никогда не желали мне зла. Я смотрела на них отрешенно. Волосы мои кишели вшами, десны кровоточили, я исхудала как тростинка. Ожидание смерти настолько измучило меня, что даже не осталось сил их ненавидеть.

Через несколько дней в обитель прибыл Альдобринди. К тому времени я уже достаточно отъелась, чтобы принять его, не теряя сознания, и была одета в то самое платье, в котором он забрал меня из палаццо. Однако в глазах его отразились ужас и потрясение: должно быть, я больше походила на скелет, наряженный в камчатное детское платье, и Альдобринди повалился передо мной на колени, моля о прощении, но я не слушала.

— Где моя тетя? — негромко спросила я, когда он наконец унялся и стал заверять, что меня непременно освободят и отправят в Рим.

— Госпожа Строцци вынуждена была покинуть город, но даже в изгнании она ни на миг не прекращала бороться за тебя, — ответил Альдобринди после гнетущей паузы. — У нее началась горячка, и… — Он запустил руку под камзол и вручил мне запечатанный конверт. — Она оставила тебе вот это.

Я даже не взглянула на письмо тетушки, только сжала его в руках и сквозь бумагу ощутила невидимое присутствие женщины, которая составляла столь огромную часть моего мира, что невозможно было вообразить, что ее больше нет. Я не плакала, не могла плакать. Горе мое было чересчур глубоко.

В тот же день я покинула обитель Святой Лючии и выехала в Рим. Я не знала, что ждет меня впереди. Знала только, что мне одиннадцать лет, моя тетушка мертва, а моей жизнью распоряжаются другие.

Глава 4

Город, который я покинула, лежал в руинах. Город, в который я вернулась, стал неузнаваем. Свита предупреждала меня, что Рим чрезвычайно пострадал во время осады императорскими войсками, и все равно, когда наш кортеж спустился с холмов в долину Тибра, я не могла поверить собственным глазам. У меня сохранились смутные воспоминания о том кратком времени, которое я провела среди болотных испарений и великолепных палаццо Вечного города, но и этого оказалось достаточно, чтобы я сейчас всем сердцем пожелала вообще ничего не помнить.

Над разоренной округой возвышались дымящиеся груды развалин. Когда мы въехали в город, я увидела мужчин с пустыми глазами, изнуренных женщин, которые сидели, склонив головы, возле выгоревших дотла руин своего прежде уютного крова, жалких остатков разграбленного имущества и поруганных домашних святынь. Стайка ребятишек в лохмотьях стояла молча, словно они заблудились и не знали, куда попали. Сердце мое сжалось, когда я осознала, что ребятишки эти — сироты, точно такие же, как я. Вот только им, в отличие от меня, совершенно некуда податься. Кроме мулов, которых пригнали, чтобы разбирать завалы, я не увидела в городе никаких животных, даже вездесущих кошек. Отводя глаза от раздутых трупов, которые громоздились на улицах, словно кучи хвороста, от луж засохшей крови, я упорно смотрела только перед собой. А кортеж между тем продвигался ко дворцу Латеран, где, по словам свиты, мне и предстояло поселиться.

Уже были приготовлены комнаты, выходившие окнами на вытоптанные сады, и меня ожидали фрейлины — женщины благородного происхождения, готовые исполнить любое мое пожелание.

Среди них была Лукреция Кальваканти, светловолосая гибкая девушка с ясными голубыми глазами; она сообщила, что мой дядя, его святейшество, еще не вернулся из Орвието, но велел позаботиться о моих удобствах.

— Боюсь только, что мы немного можем предложить, — прибавила она, улыбнувшись. — Папские покои подверглись нашествию мародеров, все ценное разграблено. Однако у нас в достатке съестного, так что мы можем считать себя счастливчиками. Для тебя, герцогиня, мы сделаем все возможное, хотя, опасаюсь, на шелковые простыни сейчас рассчитывать не стоит.

Лукреции было пятнадцать лет, и она разговаривала со мной как со взрослой женщиной, которую не нужно оберегать от суровой правды. Я оценила такое обращение по достоинству, ибо не желала, чтобы со мною нянчились и кормили сказками.

Очутившись в спальне, я села на кровать и долго следила за тем, как солнце медленно опускается за поросшие соснами холмы Рима.

Затем достала письмо тетушки — несколько строчек, начертанных дрожащей рукой умирающей.

«Дитя мое, боюсь, в этой жизни мы уже больше не свидимся. Однако я всегда буду любить тебя и знаю, что Господь в милосердии Своем тебя не оставит. Помни, ты — Медичи и тебе суждено достичь величия. Ты моя надежда, Екатерина. Не забывай об этом».

Я прижала письмо к груди, свернулась калачиком в постели и проспала без перерыва одиннадцать часов. А проснувшись, увидела, что на табурете у моей кровати сидит Лукреция.

— Ты перенесла немало горя, — будничным тоном проговорила она, — но теперь тебе следует жить сегодняшним днем, как бессловесные твари Божьи.

— Как это возможно? — тихо спросила я. — Ведь я не животное и слишком хорошо знаю, что может принести завтрашний день.

— Значит, тебе следует этому научиться. Нравится нам это или нет, госпожа моя, но сегодняшний день — это все, что у нас есть.

Лукреция протянула руку и взяла у меня измятое письмо.

— Я положу его куда следует, — сказала она и вышла, забрав других фрейлин, чтобы оставить меня в одиночестве.

Совсем рядом, буквально за стеной, утопал в крови Рим, но здесь, в этой комнате, я впервые за очень долгое время ощутила себя в безопасности.

К прибытию папы Климента я уже совершенно оправилась от пережитого.

В обшарпанном канделябре тускло горели свечи. Я приблизилась к папскому трону и опустилась на колени, но папа Климент жестом велел мне подняться. Повиновавшись, я пристально разглядывала его и силилась вспомнить, каким он был раньше, отыскать в его внешности какие-то перемены. Он бежал из Рима и вынужден был наблюдать издалека за тем, как императорские войска разоряют его город, однако сейчас, мне так казалось, дядя выглядел будто после отдыха в сельской глуши: на высоких скулах играет румянец, тронутая сединой бородка окаймляет полные сочные губы. Белоснежные одеяния, ниспадавшие многочисленными складками, были безукоризненно чисты; преклоняя колени, я мельком заметила на ногах дяди бархатные, шитые золотом туфли. И только встретившись с ним взглядом, я наконец распознала следы недавнего изгнания: яркие, голубые с зеленым отливом глаза его были сужены, смотрели испытующе и остро, и в этот миг я поняла, что прежде вообще не знала его. Дядя, должно быть, испытывал те же чувства. Он глядел на меня так, словно я ему чужая, и объятия его оказались невыразительны, без капли чувства.

— Они за все заплатят, — пробормотал он. — Все они: и монашки Святой Лючии, и мятежники-флорентийцы, и предатель Карл Пятый. Все расплатятся за то, что натворили.

Дядя обращался вовсе не ко мне. Присев в реверансе, я почтительно отступила от трона. Кардиналы курии, выстроившиеся по углам зала, провожали меня хищными взглядами, словно ястребы добычу.

Меня пробрал озноб. Что бы они там ни задумали, я была свято уверена: это не к добру.

После той встречи папа Климент долгое время не виделся со мной, целиком оставив на попечение фрейлин. Еще несколько недель я не могла спать спокойно, вскакивала с криком от кошмарных снов, в которых воскресали месяцы тягостного заточения в обители Святой Лючии. Какое блаженство мне доставило известие, что монашки обложены безжалостным денежным штрафом, а орден их распущен! Куда меньше меня порадовало то, что папа Климент отказался восстановить во Флоренции республику и назначил управлять городом своего вельможу.

Лукреция сказала прямо: «Он сокрушит Флоренцию под своей пятой и позаботится о том, чтобы так же солоно пришлось императору Карлу Пятому».

Я понимала ее правоту. Впрочем, я была еще юна и довольствовалась тем, что держалась подальше от политики, — гуляла в садах, читала, снимала мерки для новых нарядов, ела и спала сколько хотелось.

Лукреция исправно извещала меня обо всех новостях папского двора, который воспрянул к жизни еще прежде, чем со стен отчистили сажу и следы надругательств. Незадолго до моего тринадцатилетия она сообщила, что Франциск, король Франции, отправил в Рим нового посла и папа Климент желает, чтобы я развлекла его.

— И как же я должна его развлекать? — Я воззрилась на нее в изумлении. — Подливать вина?

— Разумеется, нет! — Лукреция от души расхохоталась. — Ты усладишь его взор французским бассдансом;[2] его святейшество уже нанял для тебя учителя. Надо не забыть приготовиться к завтрашним занятиям. До сих пор тебя научили немногому из того, что положено знать и уметь женщине. Настало время сделать из тебя придворную даму.

— Кажется, еще недавно ты советовала мне жить как птице небесной, — проворчала я.

Речи Лукреции мне не слишком понравились, однако моего мнения никто не спрашивал. В последующие дни меня безжалостно школил некий вертлявый щеголь, обильно политый духами: он орал на меня и тыкал своей белой тросточкой, приговаривая, что, дескать, я неуклюжа, как кобыла. Я ненавидела танцы — бесконечные дурацкие реверансы, трепетные взмахи ладонями и жеманные взгляды раздражали меня неимоверно.

Все же я добилась достаточных успехов, дабы «усладить взор» французского посла. Мой дядя, раскрасневшись от выпитого вина, покачивался на троне, а посол с загадочной усмешкой мерил меня взглядом с головы до пят, словно я была куклой, выставленной на продажу.

Пару дней спустя у меня впервые случились месячные. Спазмы внизу живота оказались так сильны, что я стонала от боли, однако Лукреция объявила, что это, дескать, добрый знак: у меня будет много здоровых сыновей. Несмотря на неприятные ощущения, я с восторгом изучала едва уловимые перемены, которые происходили с моим телом: груди потяжелели и стали шелковистыми на ощупь, бедра округлились, на коже появился нежный пушок — все это, казалось, появилось за одну ночь.

— Я буду хорошенькой? — спросила я Лукрецию, когда она причесывала меня.

Волосы мои отросли гуще прежнего и вились, и Лукреции нравилось вплетать в них ленты и украшать шитыми жемчугом шапочками.

— Ты и сейчас хорошенькая. — Она перегнулась через мое плечо и поглядела на отражение в зеркале. — Твои большие черные глаза очаруют любого мужчину, а губы такие пухлые, что завлекут даже епископа… Впрочем, епископа завлечь не так уж трудно, — прибавила она, лукаво подмигнув.

Я засмеялась. Лукреция считалась старшей над прочими девушками, назначенными наставлять меня, но на самом деле она была мне как сестра, и я всякий день радовалась тому, что она рядом. Ее дружба исцелила мои душевные раны, и теперь я смело смотрела в будущее, готовая к новым испытаниям.

Что именно ждет меня, выяснилось довольно скоро. Как-то Лукреция сообщила, что папа Климент желает меня видеть. Цели свидания она не знала, могла только сказать, что ему угодно повидаться со мной наедине. И мы направились в папские покои по коридорам, где стены были завешаны мешковиной и трудились многочисленные ремесленники, восстанавливая поврежденные захватчиками фрески.

У позолоченных дверей покоев я вдруг вновь ощутила пробуждение провидческого дара, но не беспомощное погружение в потусторонний мир, которое я испытала во Флоренции, нет. Скорее это было беззвучное, едва ощутимое предостережение, которое побудило меня беспокойно оглянуться на Лукрецию.

Та ободряюще улыбнулась:

— Что бы он ни сказал, помни: ты для него гораздо важнее, чем он для тебя.

Я вошла в просторную, изукрашенную позолотой комнату и преклонила колени. Дядя, в своем белом облачении, с крестом на шее, усыпанным изумрудами и рубинами, за массивным письменным столом чистил апельсины, и приторный цитрусовый аромат наполнял комнату, заглушая запахи старых духов и расплавленного воска. Он жестом пригласил меня подойти поближе. Я приблизилась и поцеловала его руку с перстнем, на котором красовалась печать святого Петра.

— Мне сообщили, что ты стала девушкой. — Он вздохнул. — Как летит время!

Книга в кожаном переплете, лежавшая перед ним, была усыпана апельсиновой кожурой; он сунул в рот сочную дольку и указал мне на ближайший табурет:

— Присядь. Давненько мы с тобой не видались.

— Я виделась с вами в прошлом месяце, во время визита французского посла, — напомнила я и добавила, помедлив: — С разрешения вашего святейшества, я лучше постою. Это платье новое и неудобное.

— Да, но тебе следует привыкнуть к подобным вещам. Быть одетой согласно правилам этикета чрезвычайно важно. При французском дворе подобные вещи считаются de rigueur.[3]

Дядя взял украшенный драгоценными камнями нож и разрезал апельсин. Аромат хлынул из рассеченной мякоти, словно солнечный свет, и рот мой тотчас наполнился слюной.

— Тебе следовало бы знать об этом, — прибавил дядя. — В конце концов, твоя мать была француженкой.

— Совершенно верно, ваше святейшество, и для меня это великая честь, — пробормотала я, хотя меня так и подмывало напомнить, что мать умерла при моем появлении на свет.

— Воистину так. А что бы ты ответила, если бы я сообщил, что Франция желает принять тебя в свое лоно?

Голос его звучал мягко, напоминая о тех давних днях, когда я была маленькой девочкой, а папа Климент — моим любящим дядюшкой. Впрочем, я нисколько не обманывалась на сей счет, поскольку знала, что дядя пригласил меня сюда неспроста.

— Так что же? — резко спросил он. — Тебе нечего сказать?

— Я ответила бы, что и это почитаю для себя великой честью.

— Вот речь, достойная Медичи! — Дядя разразился грубым хохотом, и я почуяла в нем такую угрозу, что у меня подкосились ноги под тяжелым платьем.

— Ты научилась давать неопределенные ответы. — Климент снова взглянул на меня. — Это изрядно поможет тебе в супружеской жизни.

Кровь моя застыла в жилах. Я решила было, что ослышалась.

— Пришла пора повзрослеть, — продолжал дядя, жуя апельсин и капая светлым соком на рукав. — В сущности, переговоры о браке уже почти завершены. Частью твоего приданого станет герцогство Миланское, я передам его сразу после свадьбы. Как знать! — Он поднял голову. — Быть может, в один прекрасный день ты станешь королевой Франции!

У меня загудело в ушах. Вот она, месть, которую он так долго лелеял! Вот кинжал, который он вонзит в грудь Карла V, — союз с Франциском I, соперником императора! И орудием его мести стану я. Мой брак разрушит замыслы Карла V завладеть Италией и даст Франциску права на герцогство Миланское, которое он давно жаждет заполучить и которое сейчас находится под имперской властью.

— Но ведь король Франциск уже женат, — пролепетала я, — на родной сестре императора.

— Совершенно верно. Зато его второй сын, Генрих Орлеанский, холост и, возможно, когда-нибудь унаследует трон. По крайней мере, у меня имеются достоверные сведения, что дофин, старший сын Франциска, весьма слаб здоровьем.

С этими словами дядя принялся чистить очередной апельсин.

— Надеюсь, твое молчание не означает недовольства, — прибавил он, глубоко вонзая в сочную мякоть длинные костлявые пальцы. — Чтобы обеспечить тебе этот брак, мне пришлось затратить немало усилий, да и денежных средств. Меньше всего на свете мне сейчас нужны препирательства с несговорчивой невестой.

Что я могла сказать? Он был вправе распорядиться мной по своей воле. Ничто, кроме самоубийства, не могло отвратить моей участи, и, осознав это, я ответила без предательской дрожи в голосе:

— Если такова твоя воля, то мне остается лишь весьма охотно ей последовать. Могу ли я взамен попросить о небольшой любезности? Мне бы хотелось вернуться во Флоренцию. Это мой родной город, и я… — тут я все же смешалась, — хочу с ним проститься.

— Что ж, хорошо, — сказал Климент, однако взгляд его похолодел. — Если пребывание в Риме тебя более не устраивает, я обеспечу тебя подобающим эскортом.

Он протянул правую руку, унизанную перстнями. Приложившись к ней губами, я услышала, как он пробормотал:

— Любовь — предательское чувство. Без него живется гораздо проще. Для нас, Медичи, так оно и есть.

Пятясь, я отступила к двери, а дядя между тем принялся чистить очередной апельсин. На губах его играла самодовольная усмешка.

Я вернулась во Флоренцию благоухающим жарким летом, со свитой, которая состояла из охранников, прежних моих подруг, в том числе Лукреции, и одной новой, карлицы по имени Анна-Мария. Это была четырнадцатилетняя крошечная девушка с коротенькими руками и ногами, которые, впрочем, не мешали любоваться ее роскошной пепельно-золотистой гривой, задорным личиком и жизнерадостной улыбкой. Анна-Мария сразу пришлась мне по душе; в поисках ее папа Климент обшарил всю Италию, так как непременно желал, чтобы у меня во Франции была собственная шутиха. Я тем не менее решила, что не стану принижать ее, увешивая обычными для шутов колокольчиками. Вместо этого ей вменялось в обязанность следить за моим постельным бельем, что давало вожделенное право на место в моей опочивальне.

В родовом палаццо мало что изменилось. Лик Флоренции до сих пор хранил следы перенесенных тягот, и пройдет много лет, прежде чем эти раны затянутся. Однако наш дом стоял нетронутым, безмолвным, точно роскошная усыпальница. Я поселилась в прежних покоях моей милой тетушки, где простыни еще хранили тонкий запах духов, а на столе были разложены принадлежности для письма, словно она отлучилась лишь на минуту и вот-вот войдет.

И там, в ящике стола, под недописанными письмами я обнаружила свою шкатулку из слоновой кости и серебра. Я вынула ее с таким трепетом, словно она могла исчезнуть в моих руках, и провела кончиками пальцев по граням крышки. Это тетушка спрятала шкатулку здесь, среди своих вещей. Она знала, что мне понадобится материнское наследство, и предвидела, что я вернусь.

Раздался щелчок, шкатулка открылась. Под отставшим краешком бархатной обивки я отыскала потайное отделение, где лежал, свернувшись, словно змейка, подарок Руджиери. Я надела на шею серебряную цепочку со склянкой, стиснула обеими руками шкатулку и наконец позволила себе предаться горю.

Договор о моей помолвке был подписан весной. Дабы представить меня богатой невестой из рода Медичи, папа Климент собрал внушительное приданое и без колебаний выгреб из своей казны множество драгоценностей, в том числе семь серых жемчужин, которые некогда принадлежали одной византийской императрице, а теперь украшали мою герцогскую корону. Помимо того, он отправил во Францию мой портрет.

В ответ Франциск I прислал мне изображение своего сына. Миниатюру доставили в изящной, выложенной атласом шкатулке, и, когда Лукреция бережно извлекла ее, я впервые увидела лицо своего будущего мужа — тяжелые веки, крепко сжатый рот и длинный нос, как у всех Валуа. Лицо, замкнутое и угрюмое, не пробудило во мне никаких чувств, и в этот миг я невольно задумалась, не такое ли впечатление произвел на него и мой портрет. Что же это будет за брак — между чужими друг другу людьми, у которых нет ничего общего?

— Он хорош собой, — с облегчением проговорила Лукреция, взглянув на меня, закаменевшую в кресле. — Похоже, три года в Испании прошли для него без последствий.

— А как он оказался в Испании? — Анна-Мария озадаченно нахмурилась.

— Он и его брат, дофин, были отправлены заложниками к императору Карлу Пятому, когда король Франциск проиграл войну за Милан, — отозвалась я. — Король также вынужден был жениться на сестре императора Элеоноре.

К моему смятению, на меня вдруг накатило желание по-ребячески затопать ногами, швырнуть портрет через всю комнату, закатить истерику, которая выдала бы мое полнейшее бессилие. Прикусив губу, чтобы сдержать слезы, я махнула рукой:

— Уберите портрет и оставьте меня одну.

Той ночью я сидела без сна и смотрела в окно, за которым стояла душная флорентийская ночь. Я позволила себе оплакать все, чего лишилась, прежде чем окончательно избрать свою судьбу. Моей жизни в Италии пришел конец. Возможно, это не то, чего я хотела, но это моя судьба. Теперь мне надлежит думать о будущем и готовиться к нему.

В конце концов, я — Медичи.

Часть 2

1532–1547

НАГАЯ, КАК ДИТЯ

Глава 5

После двух недель в море наше судно бросило якорь в гавани Марселя. Ужасное, изобиловавшее штормами плавание вынудило меня дать обет никогда более не покидать твердую землю. Будь я склонна в печали размышлять над превратностями судьбы, забросившей меня в чужой край, к чужому человеку, которому предстояло стать моим мужем, грусть мгновенно прогнало бы безмерное ликование оттого, что наконец-то перед глазами у меня не только бушующее море.

Лукреция и Анна-Мария достали из кожаных сундуков новое платье, разгладили измятые складки и облачили меня, затянув корсет, в эту груду бархата. Драгоценные камни усеивали меня в таком изобилии, что я всерьез усомнилась, сумею ли доковылять до трапа, не говоря уж о том, чтобы проехать верхом по улицам Марселя до самого дворца, где ожидал меня французский двор. Помимо платья, я впервые надела герцогскую корону, украшенную семью жемчужинами. Закованная во все это великолепие, я так и стояла, пока не явился Рене Бираго, назначенный Климентом моим казначеем, и не сообщил: на барке прибыл коннетабль Монморанси, чтобы доставить меня на берег.

— Тогда мне следует выйти ему навстречу, — кивнула я.

Бираго, флорентиец двадцати с небольшим лет, одарил меня улыбкой. Несмотря на легкую хромоту — по словам Бираго, последствие приступов подагры, — он обладал непобедимой грацией, что выдавало в нем завсегдатая папского двора. Худощавый, он носил алый камзол, сшитый по итальянской моде, в обтяжку; тонкие светло-каштановые волосы были зачесаны назад над бугристым лбом, отчего еще заметней становились крючковатый нос и умные черные глаза.

— Госпожа, — прошелестел Бираго мне на ухо голосом, созданным для нашептываний, — я бы посоветовал тебе остаться здесь. Хотя Монморанси — коннетабль и главнокомандующий армией его величества, но ты — герцогиня Урбино, а скоро станешь герцогиней Орлеанской. Пускай Франция в кои-то веки засвидетельствует почтение Италии.

Я улыбнулась этой умной мысли, высказанной умным человеком. Как бы то ни было, частица Италии оставалась при мне, оберегала меня и поддерживала. А на груди, под корсажем, скрывалась еще одна частица родины — склянка, подаренная Руджиери.

Фрейлины окружили меня, и вместе мы смотрели, как французы поднимаются на борт судна. Наряды их блистали великолепием, на шапочках и камзолах искрились в солнечном свете драгоценные камни.

— Который из них коннетабль? — прошептала я Лукреции, не отводя взгляда от гостей.

— Наверняка вон тот, рядом с Бираго. Похож на варвара: такой огромный, да еще весь в черном, словно в трауре.

Лукреция оказалась права. Монморанси и в самом деле выглядел сущим исполином: широкие плечи его закрывали солнце, накрахмаленные брыжи, облекавшие бычью шею, смотрелись как легкомысленный воротничок. Бираго еще прежде сообщил мне, что коннетаблю сейчас под сорок, что он выдающийся воин и проявил беспримерную отвагу в войне, которую Франциск вел за Милан. Я была готова увидеть человека, на дух не переносящего ничего итальянского, — и неудивительно, если вспомнить, что меч его в прошлом был обагрен кровью бесчисленного множества моих соотечественников. И тем не менее, когда коннетабль склонился к моей руке, я не обнаружила и тени неприязни ни в его грубом, обветренном лице, ни во взгляде суровых серо-голубых глаз.

— Почту за честь приветствовать ваше высочество от имени его величества Франциска Первого! — напевным тоном провозгласил он.

— Воистину, сударь мой коннетабль, слыша приветствие из твоих уст, я словно вижу перед собой его величество во плоти и чувствую, что земля эта отныне — моя родина, — склонив голову, ответила я по-французски.

Морщинки его у глаз стали глубже. Провожая меня к барке, он не вымолвил больше ни слова, но рука его, уверенно поддерживавшая меня под локоть, была красноречивей слов: я нашла во Франции первого друга.

Путь по улицам Марселя промелькнул, как в тумане. Когда мы достигли дворца, в моем распоряжении оказался лишь краткий миг, чтобы собраться с духом. Затем я вновь оперлась на руку коннетабля, и меня ввели в зал, где сотни знатных французов выстроились рядами вдоль прохода к задрапированному алой тканью помосту.

Раздался громкий хлопок ладоней, и все разговоры стихли.

— Eh, bon![4] А вот и невеста!

Ступая с кошачьей грацией, с помоста сошел человек, разодетый в шитые серебром шелка. Каштаново-рыжеватые волосы ниспадали ему на плечи, подстриженная бородка подчеркивала плотно сжатые губы и крупный орлиный нос. Я замерла. Мне никогда прежде не доводилось видеть такого лица. Казалось, сама жизнь во всем своем многообразии отпечаталась на нем с дерзостью нераскаянного грешника, и каждый штрих, каждая черточка его являлись отметиной души, которая ни в чем не знала удержу. Франциск I, король Франции, давно уже миновал пресловутую пору юности, однако по-прежнему оставался великолепен. Это был король, для которого бремя власти стало повседневным платьем, который испытал в этой жизни все, кроме самоотречения.

Мы неотрывно глядели друг на друга. Зеленые, полуприкрытые тяжелыми веками глаза Франциска вдруг заискрились озорством. Я ужаснулась, сообразив, что совсем позабыла выразить почтение его королевскому величеству. Я присела было в реверансе, но король небрежно махнул унизанной драгоценными кольцами рукой.

— Mais non, ma fille.[5] — И обнял меня, вызвав бурный всплеск аплодисментов.

— Bienvenue en France, petite Catherine,[6] — прошептал мне на ухо король Франциск I, а затем подвел к своему семейству.

Я поцеловала руку королевы Элеоноры, сестры императора, чопорной испанской принцессы, плотно окруженной кольцом фрейлин, а затем обратилась с приветствием к старшему сыну короля, рожденному в его первом браке с покойной королевой Клод. Франциск, которого называли дофином, поскольку он был наследником престола, оказался высоким юношей с мягкими карими глазами и бледным болезненным лицом. Потом едва не столкнулась лбом с дочерьми короля, принцессами Маргаритой и Мадлен, — они так нервничали, что присели в реверансе одновременно со мной. Засмеявшись вместе с ними, я увидела, что обе девушки почти мои ровесницы, и понадеялась, что мы подружимся.

Я повернулась к королю. Губы его дрогнули в едва заметной усмешке, и я поняла, что он прочел мои мысли.

— А разве его высочество принц Генрих не здесь? — спросила я.

— Генрих нелюдим. — Лицо Франциска I потемнело. — И пренебрегает приличиями. К тому же у него, похоже, нет привычки следить за временем. Впрочем, не беспокойся. Венчание состоится завтра, и к тому времени, клянусь Господом, он будет здесь.

Эти слова прозвучали не столько обещанием, сколько неприкрытой угрозой. Я вздернула подбородок.

— Да и как же иначе? — проговорила я достаточно громко, чтобы меня расслышали все в зале. — Не каждый день Франция заключает брачный союз с Италией.

Франциск I замер, затем опустил взгляд и сжал мою руку.

— Сказано истинной принцессой, — прошептал он, а потом вскинул наши сомкнутые руки и прокричал: — Начинаем праздник!

В пиршественном зале король усадил меня на возвышении рядом с собой. Толпа придворных расселась за столами, расставленными перед помостом; слуги принялись разносить блюда с цаплями в меду и жареными лебедями.

— Пускай мой сын и не пожелал выразить радость от встречи со своей невестой, но я, petite[7] Екатерина, очарован ею, — прошептал король, наклонившись ко мне.

— Тогда, вероятно, мне следовало бы сочетаться браком с вашим величеством, — без колебаний ответила я.

— И в придачу к этим обворожительным черным глазам ты еще и обворожительно отважна! — Король расхохотался, потом помолчал, испытующе вглядываясь в меня. — Хотел бы я знать, Екатерина Медичи, понравишься ли ты моему сыну.

Я принудила себя улыбнуться, хотя при этих словах все во мне сжалось. Неужели я проделала такой долгий путь, чтобы стать нелюбимой женой принца?

Мне подносили все новые блюда, а король Франциск один за другим осушал кубки вина с пряностями, будто забыв обо мне. Но вот он легонько тронул меня за руку и сказал:

— Дорогая, тебя хотят поприветствовать племянники Монморанси. Улыбайся. Это дети его покойной сестры, его отрада и гордость.

Я вздрогнула и тотчас собралась с мыслями. Передо мною стоял коннетабль, а с ним трое юношей.

Миловидность их лиц, обрамленных каштановыми волосами, выгодно оттеняли простые белые камзолы. Сразу бросалось в глаза, что они родня и крепко держатся друг за друга.

— Ваше высочество, — проговорил коннетабль, — позвольте представить: мой старший племянник Гаспар де Колиньи, синьор де Шатильон!

Я подалась вперед. У Гаспара де Колиньи были густые, темные, с золотистым отливом волосы и ясные голубые глаза, от худощавого лица веяло меланхолией. Вероятно, он был по крови миланец, привлекательный, но отстраненный, как свойственно миланским аристократам. Я бы дала ему двадцать с небольшим, однако оказалось, что он едва достиг шестнадцатилетия.

— Для меня это большая честь, — негромко проговорил он. — Надеюсь, ваше высочество, вы будете здесь счастливы.

— Благодарю, сударь. — Я ответила ему робкой улыбкой.

Колиньи помедлил, глядя мне в глаза. Я ожидала еще каких-то слов, но он лишь снова поклонился и вместе с братьями вернулся к столу, а мне осталось лишь проводить его взглядом, словно с ним уходило нечто бесконечно дорогое, чего я, возможно, уже никогда не обрету.

— У Гаспара недавно умер отец. — Король Франциск вздохнул. — Вот почему он носит белое, во Франции это цвет траура. Мадам Колиньи скончалась много лет назад, и теперь, после смерти отца, Гаспар сделался главой семьи. Коннетабль в нем души не чает. — Он искоса поглядел на меня. — Надобно сказать, тебе повезло с друзьями. Монморанси один из самых преданных моих слуг, и род их весьма древний. То же относится и к его племянникам, а при дворе, малышка, происхождение решает все.

Стало быть, Гаспар Колиньи — сирота, как и я сама? Быть может, поэтому я с первой минуты ощутила, что он мне так близок?

Приветствия продолжились, аристократы толпой двинулись ко мне, расталкивая друг друга в стремлении показать королю, что они жаждут выразить почтение его новой невестке. После двадцатой перемены блюд и четырех десятков новых знакомств я оставила всякие попытки запомнить имена и титулы и мысленно возликовала, когда король поднялся и объявил, что я, по всей вероятности, устала. И повел меня с помоста на другой, напротив нашего, где весь вечер в каменном молчании восседала королева Элеонора.

Мне было жаль ее. Подобно мне, Элеонора в свое время стала жертвой династического брака и явно не пожелала пускать корни в чужую почву. Я слышала, что для испанцев это в порядке вещей — они весьма ревностно хранят память о своем происхождении, — но понимала, что мне не следует брать пример с Элеоноры. Во что бы то ни стало я должна здесь прижиться, сделаться своей при здешнем дворе. К добру ли, к худу ли, но теперь мой дом тут. Проходя мимо коннетабля, я украдкой глянула на его старшего племянника. Гаспар наклонил голову, и я тщетно искала случая встретиться с ним взглядом.

Пажи, одетые в белые и голубые цвета рода Валуа, распахнули дверь. Король Франциск оставил меня на попечение моих фрейлин; не обменявшись с ними ни единым словом, я позволила снять с себя пышный наряд и, встретившись с понимающим взглядом Лукреции, улеглась в незнакомую кровать.

Оставшись в одиночестве, я лежала без сна и думала о том, что тетушка Кларисса ошибалась.

Пока не похоже, что меня ждет великое будущее.

Глава 6

Проснувшись поутру, я обнаружила, что вокруг кровати собрались все мои фрейлины. Всю минувшую неделю мне не удавалось как следует выспаться, а потому я решительно засунула голову под подушки.

— Госпожа, тебя ожидают его величество и двор. — Лукреция, набравшись смелости, потрясла меня за плечо. — Брачная церемония назначена на сегодня.

Я застонала, но тут же замерла и осторожно выглянула из-под подушек. Ноздри щекотал лавандовый аромат из медной ванны, которую мои спутницы приволокли в спальню и наполнили горячей водой; краем глаза я заметила пышные оборки разложенного на столе подвенечного платья.

— Так он приехал?

Анна-Мария печально покачала головой. От унижения к щекам моим прихлынула жаркая волна.

— Что же, — процедила я, — если принца нет, с кем же я тогда должна сегодня венчаться?

— Его величество говорит, если понадобится, он сам заменит жениха.

Анна-Мария залилась слезами. Судя по бессвязным словам, что срывались с ее губ между всхлипами, она полагала меня несчастнейшей принцессой во всем христианском мире.

— Вот уж чего я не думаю! — заявила я, стараясь сохранять хорошую мину при плохой (даже, скорее, ужасной!) игре. — Впрочем, наверняка есть принцессы и посчастливее меня.

С этими словами я предала себя в заботливые руки фрейлин и два часа спустя вышла из спальни, закованная в тяжелый небесно-голубой бархат. Усыпанные бриллиантами зарукавья сомкнулись на моих запястьях, словно кандалы.

Несмотря на невыносимую жару, во внутреннем дворе теснилась изрядная толпа. Я остановилась. Помоги мне, Господи! Я не хочу становиться женой мальчишки, которому не хватило порядочности явиться на собственную свадьбу!

Тут появился король Франциск в сопровождении своей свиты. Он поклонился мне и поднес мою руку к губам, на которых играла сардоническая усмешка.

— Ты, помнится, говорила, что тебе следовало бы сочетаться браком со мной? Что ж, сейчас есть возможность это устроить.

Против воли я улыбнулась. Этот стареющий сатир оставался совершенно непохожим на всех прочих мужчин.

В соборе меня также поджидала толпа: море придворных, аристократов и мелких чиновников превратилось в настоящий океан. Я вышла из кареты, борясь с соблазном поправить пропотевшие складки платья, которые вмялись в ложбинку между ягодицами, и тут же на меня устремились сотни глаз, сверкающих над напудренными щеками, — словно у хищных птиц. Король Франциск повел меня к алтарю; в чрезмерно пышном наряде я напоминала галеон под всеми парусами. Подойдя ближе, я убедилась, что жениха на месте нет.

Рядом со мной встал король. Епископ, судя его по виду, больше всего на свете желал провалиться сквозь землю.

— Ну? — буркнул король Франциск. — Чего же мы ждем? Невеста здесь, вместо жениха буду я. Приступай, не мешкай!

Мне невольно подумалось, не таким ли было его венчание с королевой Элеонорой? Да и как могло быть иначе? Политический брак по самой природе своей не предназначен вдохновлять на сочинение сонетов. Тем не менее на большинстве подобных церемоний супруги хотя бы брали на себя труд самостоятельно произнести брачные клятвы, не передоверяя это другим.

Епископ лихорадочно рылся в требнике, разыскивая подходящую цитату, хотя у него наверняка было вдоволь времени, чтобы подготовить ее заранее. Меня пробирал нервный смех. Вся предстоящая церемония казалась нелепой — дурацким фарсом, замешенным на лжи.

И в этот миг тишину нарушило клацанье шпор по мраморным плитам. Толпа, наполнявшая собор, в едином порыве обернулась. К нам, на ходу срывая и заталкивая за пояс кожаные перчатки, широким шагом направлялся рослый юноша. За ним торопилось несколько неопрятных и растрепанных типов. Король Франциск окаменел. Без всяких подсказок я поняла, что на венчание наконец-то пожаловал жених.

Впервые в жизни увидев Генриха Орлеанского, я испытала смутное облегчение. По крайней мере, он оказался недурен собой. В свои четырнадцать он был широкоплеч и обладал осанкой прирожденного всадника — из тех, что предпочли бы всю жизнь провести в седле и ценят лишь то, чем можно управлять при помощи уздечки и хлыста. У него был орлиный нос — фамильная черта Валуа, — узкие глаза и черные как вороново крыло волосы; однако лицо его оставалось угрюмо, словно вся радость жизни скисла в нем, как молоко в жару. Генрих даже не переоделся после охоты — на кожаной куртке еще не высохли пятна крови какого-то животного. Позади него я заметила высокого, тощего, словно шпага, человека лет двадцати; лицо у него было острое, худое, и он глядел на меня так, словно я была комком навоза, на который он по неосторожности наступил. Губы его были крепко сжаты. То был, как я позднее узнала, Франсуа де Гиз, ближайший друг Генриха и старший сын наиболее амбициозного семейства Франции. Король Франциск даровал герцогство этим ярым католикам, и они теперь владели обширными землями на северо-востоке Франции.

Я вздернула подбородок. Мой будущий супруг не произнес ни слова.

— Неблагодарный! — прошипел король Франциск.

Я похолодела: Генрих не удосужился даже глянуть на отца. Наше бракосочетание грозило обернуться катастрофой. Требовалось вмешаться. Я — Медичи, племянница папы римского. Более того, я во всех отношениях дитя своей тетушки.

— Святой отец, — обратилась я к епископу, — не соблаговолите ли…

И Франциск шагнул прочь, уступая место Генриху. Запах, который источал мой нареченный, был еще хуже его внешнего вида. И, глядя прямо перед собой, я произнесла те слова, которые сделали меня женой Генриха Орлеанского.

После венчания мы были обречены высидеть еще один пир.

На сей раз Генрих расположился на возвышении рядом со мной. Мы не обменялись ни единым взглядом, но я не сомневалась, что он, как и я, думает только о том, что нам предстоит. Меня эта мысль занимала столь сильно, что я не могла ни отведать кусочка из стремительно менявшихся перед нами блюд, ни изобразить восторга при виде подарков, которые знать складывала к нашим ногам.

С наступлением полночи сотни придворных столпились в коридорах, дабы торжественно сопроводить нас в опочивальню. Я сменила подвенечное платье на ночную сорочку из льняного батиста, затем меня провели в смежную комнату. У громадной, украшенной венками кровати стоял Генрих, беседуя со своим остролицым хищноглазым другом. Мой супруг был облачен в тонкую льняную рубашку, которая облегала его мускулистый торс, словно влажная кожа. Многие женщины — да и некоторые мужчины — возликовали бы, заполучив на свое ложе такого красавца. Возможно, в глубине души я отчасти разделяла это чувство, потому что сердце мое гулко, неистово забилось, хотя мне и без того было не по себе. Подчеркнуто не заметив издевательской ухмылки Франсуа де Гиза, я позволила Лукреции уложить себя в постель и укрыть одеялами. Епископ благословил супружеское ложе; придворные подняли последний тост за наше семейное счастье. Свечи погасли, посторонние удалились, чтобы продолжить веселье.

Наступила тишина. Я лежала, не смея шелохнуться.

Мне прекрасно было известно, чем занимаются в первую брачную ночь. Лукреция вкратце просветила меня на сей счет, к тому же мне доводилось видеть, как спариваются собаки; однако мысль об этом действе не слишком меня прельщала.

Генрих поднялся с кровати. Я сквозь зубы втянула воздух. Он не посмеет бросить меня одну! Затем вспыхнуло пламя, и Генрих выступил из темноты со свечой в руке. Он поставил свечу у изголовья, присел на кровать и откашлялся.

— Я хочу извиниться, если чем-то тебя обидел.

При этих словах — первых его словах, обращенных ко мне, — я села, откинувшись на подушки.

— При первой нашей встрече я не поздоровался с тобой, — продолжал Генрих. — Мое поведение было непростительно.

Извинения прозвучали натянуто, и я заподозрила, что мой супруг получил выволочку от короля.

— Так и есть, — отозвалась я. — Уж верно, я ничем не заслужила подобного обхождения.

Генрих отвел глаза. Тень от зыбкого пламени свечи плясала на его подбородке. Наверное, так он будет выглядеть через несколько лет, когда отрастит бороду. От него по-прежнему воняло, как от пастуха. Он был очень хорош собой, однако мне не хотелось потерять голову от его красоты. Правду говоря, я в глубине души чувствовала, что будет гораздо лучше, если ничего подобного не произойдет.

— Нет, не заслужила, — наконец согласился он. — Хотя кое-кто считает…

С этими словами Генрих снова поглядел на меня. Взгляд его был равнодушен и холоден.

— Кое-кто считает этот брак неподобающим.

— Неподобающим? — опешила я. — Отчего же?

Настала его очередь прийти в замешательство. Он явно не ожидал, что я начну задавать вопросы. Неужели во Франции у жен принято помалкивать?

— Мне казалось, что это очевидно, — наконец заявил Генрих, чопорно вздернув подбородок. — Я — французский принц, сын короля, а ты… дочь торговцев шерстью.

Я так и застыла, привалившись спиной к подушкам. Никогда прежде обо мне не говорили такого, и прозвучало это так нелепо, что я едва не расхохоталась. Веселье, однако, тотчас увяло, когда я осознала, что Генрих ничуть не шутит. Он и вправду считает, что я ниже его происхождением.

— Да, наш род ведет начало от непритязательных истоков, зато теперь он насчитывает двоих пап римских и некоторое количество вельмож. В Италии такие роды полагают аристократическими, поскольку мы…

— Мне все это известно, — перебил Генрих.

Он явно ожидал от меня слез и жалоб, но не прямого ответа по существу дела. А я с каждой минутой ощущала к нему все более сильное презрение. Генрих вел себя как всякий мальчишка, вынужденный что-то делать помимо своей воли, жаждущий охаять причину неприятностей и даже не помышляющий о последствиях.

— И все равно тебе повезло, что ты заполучила на свое ложе принца, — продолжал он, и я сразу поняла, что это не его слова.

Конечно, Генрих верил в то, что говорил, но мысль эта родилась не в его голове. Ее вложил туда кто-то другой, тот, кому он целиком и полностью доверяет. Кто же?

Я не намерена была произносить речи в свою защиту. Хотя могла бы сказать, что мое происхождение вполне устроило отца Генриха, который годами зарился на наши земли и с радостью ухватился за мое приданое и щедрые посулы дяди, папы римского.

— Воистину так, — сказала я вместо этого. — Это великая честь.

Он помолчал, воинственно выпятив грудь и выставив челюсть, напоминая при этом бойцового петушка.

— Разумеется, я не ставлю тебе в вину скромность твоего происхождения. Уверен, что ты предпочла бы остаться в Италии, среди родных и соотечественников.

Я промолчала, ни за что на свете не желая признаться, сколь мало родного осталось у меня на родине.

— К тому же мне сказали, что из-за этого не стоит спорить, — продолжал Генрих, явно сочтя мое молчание признаком согласия. — Если мы сделаем все, как должно, то в надлежащее время научимся жить как муж и жена.

Воистину, это была ночь откровений. Мне еще не исполнилось пятнадцати, но даже я знала, что успех брака ничуть не зависит от личных предпочтений. Брак между людьми, чужими друг другу, — совершенно обычное явление. Уж если прочие женщины способны пережить расхождение во взглядах, стало быть, смогу и я.

Я молча кивнула. Удовлетворенный Генрих задул свечу и забрался под одеяла.

— Доброй ночи, — пробормотал он, повернувшись ко мне спиной.

И почти сразу же задышал глубоко и ровно, размеренно похрапывая. Так засыпают изрядно потрудившиеся люди; можно сказать, что в некотором отношении Генриху тоже пришлось изрядно потрудиться.

Я же долго лежала без сна, неотрывно глядя в безжизненную темноту полога.

Глава 7

Из Марселя мы отправились в долину Луары, в самое сердце Франции.

Окруженная смеющимися мужчинами в облегающих бархатных нарядах и дерзкими дамами с щедро разукрашенными лицами, в сопровождении сотен повозок с грудами мебели, посуды, ковров и гобеленов — всего, что могло понадобиться двору, — я пребывала в священном трепете. В Италии я не видела ничего подобного этому экстравагантному двору, который передвигался по дорогам, словно гигантская многоцветная змея, обрамленная несуразным множеством прислуги и лающих собак. В самом центре этой «змеи» неизменно пребывал король в окружении свиты. Частенько я замечала рядом с ним поразительно красивую даму в зеленом атласе; ее точеную шею обвивали сверкающие бриллиантовые нити, а рука ее касалась руки Франциска с небрежностью, выдававшей интимную близость. Эту даму мне не представляли, но я догадалась, что она фаворитка короля. И тут же вспомнила невозмутимую испанку Элеонору, которая чопорно распрощалась со мной в Марселе и убыла в другом направлении вместе с собственной свитой.

Земли, по которым путешествовал двор, также поразили мое воображение своей обширностью — по сравнению с ними Италия смахивала на высохший рыбий хребет. Взору моему представали изобильные равнины, осененные лазурным куполом ясного неба; величественные леса, простиравшиеся до самого горизонта; многолюдные города и деревни в окружении плодородных полей, где в просторных загонах пасся скот и под каменными мостами текли, прихотливо извиваясь, реки. Лукреция ехала рядом с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, как и я. Анна-Мария, с восхитительной беззаботностью переносившая наши путешествия, шептала:

— Клянусь, все это точно в сказке! Совсем как в сказке!

Я не могла бы выразиться лучше. Франция и впрямь была сказочным королевством, и мне подумалось, что здесь я сумею, быть может, найти счастье, которого не искала: сотворить себя заново, избавившись от тяжкого гнета прошлого. Все казалось возможным в этом прекрасном краю. Встретившись со мной взглядом, король подмигнул, будто прочел мои мысли, а затем наклонился ко мне и прошептал:

— Погоди, вот увидишь мой замок Фонтенбло! Я не пожалел средств, дабы создать дворец, равный по красоте чертогам, возведенным Медичи!

Он был прав. Фонтенбло возник из белоснежного марева долины Луары, словно фантастический сон, — первое место во Франции, которое мне захотелось назвать своим домом. Во всем, от алебастровых нимф, изгибавшихся, словно живые, на панелях громадной вызолоченной галереи, до роскошных коридоров, щедро увешанных ценными картинами из собрания короля (в том числе совершенным творением Леонардо да Винчи «Мадонна в гроте» и его же удивительной «Джокондой»), — повсюду я видела проявления страсти Франциска ко всему итальянскому. Он стремился воссоздать облик родины, с которой я рассталась навеки, ее бурное изобилие и непревзойденный художественный гений. И он так возрадовался моему интересу, что лично провел меня по замку, особо похвалившись сбрызнутыми олеандром гротами, которые вторили замковым дворикам Тосканы, и купальнями, чьи мозаики и полы с подогревом живо напоминали о Древнем Риме.

Вскоре я обнаружила, что от нас с Генрихом вовсе и не требуется жить совместно. Супружество в королевских семьях выглядит не как у обычных людей. Королева Элеонора никогда не бывала при дворе, предпочитая жить в специально обустроенных для нее домах, и я могла следовать ее примеру. Поручив Бираго управление моими делами, я с головой окунулась в новую жизнь, которая, в том числе, включала и занятия с принцессами Мадлен и Маргаритой.

Как я и надеялась, мы очень скоро подружились.

Тринадцатилетняя Мадлен была хрупким созданием с фарфорово-бледным личиком и слабыми легкими. Она обожала стихи и зачитывалась ими, даже когда хворала. Не единожды после полудня я сиживала у ее кровати и читала вслух. В противоположность ей десятилетняя Маргарита отличалась высоким ростом и пышущим здоровьем — точь-в-точь как ее отец. Рыжеволосая, веснушчатая, она обладала неукротимым духом, который не могли сдержать установленные для нас ограничения. Вначале она довольствовалась тем, что испытывала мою выносливость в цитировании Платона и Цицерона; когда же классная комната стала для нас слишком тесной, Маргарита увлекла меня в потаенные уголки Фонтенбло. Первое время нас непременно кто-то сопровождал; фрейлины следовали за нами как тени и выговаривали за непослушание. Но однажды Маргарита, буйно расхохотавшись, схватила меня за руку, и мы что есть духу помчались прочь от своих смятенных спутниц, которые лишь испуганно кричали вслед, поскольку придворные наряды мешали им нас нагнать.

— Ты только погляди на них! — усмехнулась Маргарита, когда мы достигли намеченной цели и я согнулась пополам, силясь перевести дыхание. — Ни дать ни взять наседки, только квохчут да хлопают крыльями! Когда я вырасту и смогу сама решать свою судьбу, ни за что не стану такой. Уж я-то не буду никчемной!

— Безусловно, не станешь! — согласилась я с откровенным восхищением. В моих глазах Маргарита была уже вполне взрослой и воплощала идеал, к которому я стремилась. — Ты же принцесса. Сможешь делать все, что захочется.

— Это правда. — Взгляд ее зеленых глаз встретился с моим. — Я принцесса. Однако даже принцесса не вольна поступать, как ей пожелается, если у нее недостает воли бороться за свои желания. Вот скажи, разве тебя не выдали за моего брата, даже не соизволив спросить, хочешь ты этого или нет?

Маргарита не стремилась меня задеть, просто высказала то, что думала. Однако упоминание о Генрихе все равно уязвило меня. Я хорошо помнила, что он говорил обо мне, и подозревала, что и все прочие при дворе считают меня чужеземной выскочкой, которой на самом деле нечем похвалиться.

— Воля у меня есть, — отрезала я. — Моей руки искали многие принцы. Твой отец предложил наилучшую партию, но сам Генрих для меня ничего не значит.

— Разумеется! — Глаза ее заискрились. — Он ведь твой муж. Ты всегда можешь, родив ему сыновей, обзавестись любовником. Взгляни на папочку: он вынужден был жениться на сестре Карла Пятого, но это не помешало ему искать удовольствий на стороне. Его услаждает кружок дам, которых он называет «мои маленькие разбойницы». Когда-нибудь его примеру последуем и мы.

Я подумала о рыжекудрой женщине, которую видела с королем, и предпочла пропустить мимо ушей намеки на деторождение. По крайней мере сейчас, на нынешней ступени нашего брака, говорить об этом неуместно.

— Обзаведемся дамами? — лукаво предположила я, и Маргарита радостно захихикала.

— Что ж, бывают женщины именно с такими склонностями, но я все же предпочту десяток мужчин. Сестра моего отца, тетя Маргарита, именно так жила до того, как сочеталась браком с королем Наваррским. Мужчины, которые вились вокруг, ловили каждое ее слово, читали ей вслух стихи и клялись в вечной любви.

До чего же она была отважна! Я всецело покорялась ее вольному, не скованному никакими условностями духу. Благодаря Маргарите я узнала о мире больше, чем за всю свою прежнюю жизнь. Она таскала из библиотеки короля книги с откровенными иллюстрациями, на которых изображались сцены блуда, а также водила меня к павильону возле искусственного озера Фонтенбло, где обыкновенно встречались любовники.

Скрючившись в зарослях крыжовника, мы в щелочку между ветвями наблюдали за тем, как оживали картинки из тайно просмотренных книг. Глядя на действо, которым наслаждались дама, раскинувшая ноги, и кавалер, размеренно двигавшийся над ней, я понимала, что нечто подобное в первую брачную ночь должно было произойти и со мной. И утешала себя тем, что когда-нибудь и впрямь, как утверждает Маргарита, заведу любовника и на собственном опыте познаю таинственные желания плоти.

Впрочем, наша жизнь состояла не только из игр и развлечений. Как бы я ни восхищалась независимостью, которая дозволяла мне бродить где угодно и сколь угодно предаваться своей новой страсти к искусству и книгам, я понимала, что быть принцессой Франции почти то же самое, что быть Медичи. Дочери короля ни на миг не освобождались от обязательств, которые налагало на них высокое положение. Когда-нибудь они точно так же выйдут замуж, уедут в чужие страны и станут при тамошних дворах чужеземками, представляющими родину. И классная комната для них — то же, что учебное поле для солдат. Здесь мы ежедневно проводили по шесть часов, строго по расписанию изучая математику, историю, языки и музыку.

— Вчера у нас был урок мифологии, — сообщила как-то утром Мадлен, открывая свою тетрадку.

— И вел его старина Котомоль, — прибавила Маргарита, — но сегодня я пожаловалась ему, что у нас озноб. Ты ведь знаешь, как он боится всяческих болезней — почти так же сильно, как воды и мыла.

— Ко-то-молль, — старательно повторила я незнакомое французское имя.

— Да нет же, Ко-то-моль, — отчетливо повторила Маргарита. — Мы прозвали так учителя, потому что его одежда была вечно попорчена молью, а к тому же он сопел, точно старый кот.

— Но он очень добрый, — добавила Мадлен. — Всегда ставит нам высокие отметки.

— Попробовал бы он поставить другие! — смеясь, заметила Маргарита. — Папочка привез его из Фландрии, чтобы он нас учил. Он — гуманист; все наши учителя — гуманисты. Папочка говорит, они наилучшие наставники, поскольку высвобождают разум, не порабощая дух.

— А ваши братья тоже учатся с вами? — спросила я.

Я не видела Генриха уже месяц с лишним и начала подозревать, что наш брак останется чисто формальным, как у Франциска с его королевой. Тайные вылазки к павильону у озера и слежка за любовниками вновь пробудили во мне потаенное ощущение: с нашим супружеством что-то неладно.

— О нет! — отозвалась Маргарита. — У Франциска, нашего старшего брата, собственный дом, да вдобавок обязанности, которые связаны с титулом дофина. Впрочем, иногда он нас навещает.

Спросить о Генрихе я не посмела. До сих пор я сумела разузнать о своем супруге лишь то, что он обожает охоту и неразлучен со своим другом Франсуа де Гизом. Хотя, может быть, я не слишком себя выдам, если спрошу, посещает ли он эти уроки…

В этот миг дверь классной комнаты распахнулась, и принцессы с восторженными криками бросились к отцу, который заключил их в объятия. Уже не впервые я ощутила внутри ноющую пустоту; хотя Франциск принял меня, словно родную дочь, только теперь я поняла, каково это — иметь отца. Никогда прежде я не ощущала себя сиротой, покуда не увидела, как король Франции обращается со своими дочерьми; и сейчас стесненно стояла поодаль, остро чувствуя себя чужой.

Франциск обвил рукой талию Маргариты и легонько ущипнул Мадлен за щечку, а затем одарил меня улыбкой.

— Как?! — воскликнул он с притворной суровостью. — Неужели сегодня нет уроков?

— Мы отослали Котомоля, — пояснила Маргарита. — Нам хотелось побыть с Екатериной.

— Котомоля, хм? И вы полагаете, что это прозвище достойно слуха вашей новой сестры?

— Уж сейчас-то она его все равно узнает, — отвечала Маргарита. — Зато потом сможет посвятить себя изучению Аристотеля и Плутарха, не удивляясь, почему от ее наставника пахнет затхлостью.

— Анна, любовь моя, ты это слышала? — Франциск расхохотался. — Она говорит, что от ее учителя дурно пахнет! Боже мой, ну и язычок у этой девчонки! Острей меча!

— Воистину так, — отозвался женский голос. — Сдается мне, что ее высочество — подлинная копия своего отца.

С этими словами из стайки женщин, которые впорхнули вслед за королем в классную комнату, шурша шлейфами и распространяя ароматы духов, выступила та самая дама в зеленом платье. Глаза у нее тоже были зеленые, как у кошки, пышные рыжие кудри перевиты жемчугами. Маргарита уже рассказала мне, кто она такая — Анна д'Эйли, герцогиня д'Этамп, фаворитка короля Франциска и в куда большей степени королева, нежели его законная супруга. Подойдя к королю, она приветствовала наклоном головы принцесс и лишь тогда устремила всю мощь своего взгляда на меня.

— И как поживает наша маленькая итальянка? Привыкает ли она к нашему образу жизни?

Я покосилась на короля. Он изогнул бровь, как бы говоря: «Смелей!»

— Мадам, я чувствую себя здесь как дома с самой первой минуты. — Судорожно сглотнув, я прямо взглянула в глаза его фаворитки. — Я люблю Францию.

— Вот как? — Пунцовые губы герцогини сложились в холодную улыбку. — Очаровательно. Нечасто Франции выпадает случай отвоевать кусочек Италии!

Я не знала, что на это ответить, и поспешно ретировалась к своему стулу, а король уселся вместе с дочерьми. Герцогиня направилась к своим спутницам и, проплывая мимо, пышными юбками задела мои ноги. От ее близости меня пробирала дрожь и теснило в груди. Она устроилась на банкетке, и женщины тотчас окружили ее. Их утомленные лица выражали гордость своей близостью к столь высокой особе. Взгляд герцогини праздно проскользил по комнате, затем остановился на мне, однако я не посмела вновь посмотреть ей в глаза.

— Анна, ты слышала? — внезапно воскликнул Франциск. — Мадлен говорит, Екатерина уже одолела Плутарха.

— В самом деле? — промурлыкала герцогиня. Ее манера превращать все сказанное в вопрос уже изрядно действовала мне на нервы. — Она, право же, весьма развитая особа. Надеюсь, ей не покажется, что здесь она тратит время зря.

— О нет, мадам! — вскричала я, удивив всех своей горячностью. — Вовсе нет!

Быть может, я испугалась, что герцогиня как-то воспрепятствует моим занятиям с принцессами, или же меня просто нервировал ее немигающий взгляд. Как бы то ни было, я задрожала с головы до ног; герцогиня окинула меня долгим испытующим взором и вдруг с пугающей решительностью поднялась с банкетки.

— Ваше величество, — сказала она, — полагаю, нам с герцогиней Орлеанской настала пора познакомиться поближе. Надеюсь, принцессам придется по душе прогулка по саду?

Герцогиней Орлеанской? Она, верно, хочет поговорить с одной из своих спутниц. Я поспешно встала, собираясь обратиться в бегство.

— Дорогая моя, куда же ты? — остановила меня зеленоглазая красотка. — Неужели забыла, что ты и есть герцогиня Орлеанская?

Я застыла. Все, кто был в комнате, гуськом вышли, оставив меня наедине с любовницей короля.

Она указала на банкетку, и я послушно села. Боже милостивый, что же я натворила? Чем я могла оскорбить ее?

— Их высочества от тебя в восторге, — начала герцогиня. — Похоже, ты мастерица заводить друзей.

— Их высочества просто… очень добры. Я… мне приятно их общество.

— И это естественно. Однако же, будучи замужней особой, ты должна также быть образцом нравственности. — Герцогиня оперлась о спинку стула, сверкнув великолепным изумрудным браслетом. — Понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, мадам. — У меня пересохло во рту. — Неужели я чем-то вызвала неудовольствие его величества?

Герцогиня коротко рассмеялась. У нее был чарующий переливчатый смех.

— О нет, напротив! Король также от тебя в восторге. Можно сказать, ты его очаровала. Я же, с другой стороны… — Она вдруг резко встала и, шагнув ко мне вплотную, поддела ногтем мой подбородок. — Я не люблю соперниц, малютка.

— Но я… я вам не соперница, мадам! — Я недоуменно воззрилась на нее. — Разве такое возможно?

— Тебе почти пятнадцать. — Герцогиня махнула рукой. — В твоем возрасте меня уже считали опасной соблазнительницей.

— Но я не такая! Мне с вами никогда не сравниться.

Она поколебалась. Губы ее дрогнули в невольной улыбке, согревшей холодное лицо.

— Ты не понимаешь?

— Боюсь, что нет. — Я внутренне похолодела.

Герцогиня присела на банкетку рядом со мной, так близко, что я почуяла запах амбры, исходивший от ее шеи.

— Не понимаю, каким образом до тебя не дошли слухи, ведь сейчас при дворе только об этом и говорят. Болтают, что, поскольку муж тобой пренебрегает, ты стремишься завлечь в свою постель Франциска, дабы доказать, что он не зря выписал тебя во Францию.

— Да ведь он мой свекор! — Я задохнулась. — Я, конечно, люблю его, но… совсем не так. Это же… это было бы кровосмешение!

— Только если бы вы были в кровном родстве, — промурлыкала герцогиня и вдруг разительно переменилась.

Минуту назад она была пугающе холодна, теперь же на меня смотрела проказливая милая девочка с улыбкой на губах, в ореоле рыжих волос. Я поняла, почему король Франциск обожает ее.

Теперь она взирала на меня с неприкрытым любопытством.

— Я и вправду верю, что ты обладаешь тем, в чем тебе все отказывают, — невинностью. А меня, похоже, обманули. Я считала, ты хочешь отнять у меня Франциска. Заметь, это была бы не первая такая попытка.

Я не могла шелохнуться. Двор смеялся надо мной. Меня полагали заброшенной женой и вероломной распутницей. Обо мне сплетничали за моей спиной.

— О чем ты думаешь? — мягко спросила герцогиня.

Я отвела глаза. Голос не желал повиноваться. Я чувствовала себя простушкой перед этой искушенной дамой, хотя изнывала от желания излить ей свои горести.

— Понимаю, — вздохнула она. — Немного правды в этих слухах есть.

Она говорила с такой уверенностью, словно эта тайна была начертана у меня на лице, а потому я не решилась притворяться.

— Да, — прошептала я. — Генрих… пренебрегает мной.

— Ах, дорогая моя, но неужели тебя так уязвляет его равнодушие? Ты хочешь, чтобы он любил тебя, и обижаешься, что он так предан своему приятелю Гизу и этой своей ужасной любовнице?

— У него есть… любовница? — Внутри меня точно разверзлась бездна.

— Разумеется! — махнула рукой герцогиня. — Об этом все знают. Или, по крайней мере, мы так думаем, хотя в точности никому не известно, что за отношения их связывают. Какое-то время она была гувернанткой Генриха — после его возвращения из Испании ее пригласили ко двору обучать принца этикету. Какой ужасный скандал он устроил тогда Франциску! Корил отца за то, что тот отослал его в Испанию, да и сейчас не может этого простить, а Франциска это бесит. Итак, Франциск приставил ее к Генриху, чтобы тот научился как следует вести себя. Впрочем, когда Генриху исполнилось тринадцать, она сложила с себя эти обязанности и вернулась в свой замок Ане. Все считают, что Генрих до сих пор бывает там. Говорит, будто отправляется на охоту, но сколько же можно охотиться?

Меня бросило в жар. У Генриха есть любовница! Он меня одурачил. «В надлежащее время», — сказал он тогда в Марселе. В надлежащее время мы научимся жить как муж и жена. Неужели вот это он и имел в виду? Что я буду смиренно взирать на то, как он блудит со своей бывшей гувернанткой? Что я стану предметом омерзительных сплетен из-за того, что он превратил наш брак в посмешище?

— Я думала, что ты об этом знаешь, — прибавила герцогиня. — Юноши в возрасте Генриха нередко увлекаются женщинами много их старше, однако со временем подобная страсть угасает. Поверь, как только ты понесешь от него ребенка, он позабудет о своей зазнобе. Впрочем, — в голосе герцогини промелькнули злобные нотки, — к тому времени она в любом случае превратится в дряхлую каргу.

— Насколько же она старше Генриха? — Я оцепенела.

— О, ей не меньше сорока пяти. Надобно отдать ей должное, возраст она скрывает довольно искусно, но все же она вдова с двумя взрослыми дочерьми. Многие утверждают, будто она привлекательна; я же, хоть убей, не могу понять, что в ней привлекательного. Вечно одевается в черное, да еще носит этот уродливый чепец — статуя, бездушная мраморная статуя! Франциск говорит, что у нее вместо глаз монеты. Он не одобряет ее влияние на Генриха.

— Как ее зовут? — спросила я шепотом, боясь услышать ответ, как будто при звуке имени его хозяйка возникнет перед нами во плоти.

— Диана де Пуатье, вдова сенешаля Нормандии. Мы зовем ее Мадам Сенешаль. — Герцогиня выразительно изогнула бровь. — Полагаю, ты также не одобряешь этой связи?

— Не одобряю?! — вскричала я, не в силах сдержаться. — Еще бы! Он не имеет права так со мной поступать! Как могу я понести от него, если он все время проводит в постели своей любовницы?

Едва у меня вырвались эти слова, я тут же пожалела, что не могу взять их назад. Я оскорбила герцогиню. В конце концов, она тоже была любовницей короля.

Герцогиня долгое время задумчиво рассматривала меня, затем отрывисто и четко проговорила:

— Мужчины предаются распутству, а нам, женщинам, надлежит с этим смириться. Однако же никакому мужчине не следует распутствовать в ущерб супружескому долгу. Я, в отличие от нашей Мадам Сенешаль, всегда знала свое место. У короля есть дети, и больше ему не нужно; его брак с королевой Элеонорой заключен по чисто политическим мотивам. Однако же твой брак — иной случай. Будучи вторым наследником Франциска, Генрих обязан произвести на свет сыновей. Дольше так продолжаться не может. Боюсь, нам придется поговорить с его величеством.

— О нет, не надо! Умоляю! — Меня охватила паника. Казалось, все мое будущее зависит сейчас от того, сохраню ли я в тайне свою девственность. — Я не хочу, чтобы еще кто-то узнал… Это… это так унизительно!

— Почему же? Никто тебя в этом не винит.

Я постаралась взять себя в руки. В глубине души я подозревала, что у герцогини есть и свои причины не любить Мадам Сенешаль; возможно, она опасалась за собственное будущее, когда постареет и потеряет расположение короля. В любом случае я не намерена мириться с ролью беспомощной девственницы. Тем более что герцогиня, при ее влиятельности, могла бы оказать мне действенную поддержку.

— Не могли бы вы помочь мне каким-то иным образом? — расхрабрившись, спросила я. — Уверена, что, если нам с Генрихом выдастся возможность проводить какое-то время вместе, он постепенно поймет, что поступал неправильно.

Герцогиня помолчала, пристально разглядывая меня.

— Что ж, — сказала она наконец, — вполне вероятно, и поймет. А нам, женщинам, надлежит помогать друг дружке. — Герцогиня улыбнулась. — Начнем с того, что пошьем тебе новые наряды. Твое итальянское платье, безусловно, весьма оригинально, однако теперь ты должна выглядеть настоящей француженкой. Кроме того, я возьму тебя с собой на охоту, ты будешь почетным членом «маленьких разбойниц». Ты ведь умеешь ездить верхом?

— Да, конечно! — выпалила я. — Обожаю верховую езду!

Правду говоря, мне никогда еще не доводилось участвовать в охоте, однако я привезла с собой из Флоренции великолепное седло, кожаное, с позолотой, и полагала, что буду смотреться в нем весьма выгодно.

— Превосходно. Участие в охоте наверняка привлечет к тебе всеобщее внимание.

— А это хорошо? — робко спросила я, не уверенная, что мне следует стремиться именно к такому результату.

— Лучше и быть не может! — Герцогиня расхохоталась, тряхнув головой. — С тобой, дорогая моя, будет мадам д'Этамп, а уж она знает толк в том, как завлечь мужчину.

Таким образом я проникла в ближайшее окружение короля. На подготовку моих новых нарядов ушло несколько недель, а я тем временем ежедневно практиковалась в верховой езде — на смирной кобылке под флорентийским седлом. Кромка у него была выше, а стремена короче, чем у обычных французских седел, и это, по словам мадам д'Этамп, давало мне дополнительное преимущество: садясь на лошадь, нужно было подобрать юбки так, чтобы стали видны лодыжки.

— У тебя, дорогая моя, красивые ноги, — заметила она и мелодично рассмеялась, — а мужчины ценят возможность хотя бы мельком увидеть женскую ножку.

Думаю, ей доставляло удовольствие школить меня, заботясь таким образом о благе короля.

И вот настал день, когда я вместе с «маленькими разбойницами» отправилась на охоту.

Само это предприятие мне не понравилось. Собаки непрерывно лаяли, мужчины слишком много пили и слишком быстро пьянели, женщины наперебой старались привлечь их внимание. Не порадовал меня и забой дичи, ибо пресловутая «королевская охота» на деле была всего лишь организованной бойней: конюхи растягивали сети кольцом, а загонщики принимались молотить длинными палками по кустам. Вспугнутая дичь — перепелки, фазаны, кролики — попадала прямиком в сети, где их осыпала копьями и стрелами толпа ликующих дам. Предсмертные крики животных, кровь, обильно лившаяся на землю, вызывали у меня тошноту; я не понимала, как такие утонченные во всех прочих отношениях люди могут находить удовольствие в подобном зверстве. Сама я предпочла бы бок о бок с королем честно гнать оленя или вепря, но женщинам такое не позволялось, хотя во флорентийском седле я могла скакать так же долго и быстро, как всякий мужчина. Обыкновенно охота длилась по многу часов, так что мои руки и ягодицы бывали стерты в кровь; однако я, не обращая на это внимания, усердно совершенствовалась в верховой езде, пока прочие женщины тешили свою кровожадность.

И вот как-то утром я дала шпоры кобылке и поскакала вдогонку за королем. Наградой мне, когда я нагнала мужчин, стало безмерное удивление Франциска и неодобрительные взгляды его спутников.

— Позвольте мне сегодня поехать с вами, — сказала я.

— Надеюсь, ты умеешь обращаться с луком и стрелами. — Пристально посмотрев на меня, король кивнул и пришпорил жеребца.

Под заливистый лай гончих, которые почуяли добычу, я поскакала за Франциском, наслаждаясь видом мелькающих мимо деревьев. Низко растущая ветка зацепилась за мою шапочку и сорвала с ее головы, я громко рассмеялась. Пригнувшись к мускулистой шее кобылки, я подгоняла ее, исполненная решимости ни на шаг не отстать от прочих. И вот на краю прогалины я увидела молодую лань, которую загнали собаки. Прижав уши к точеной головке, округлив от ужаса выразительные глаза, она отбивалась копытами от кружащих вокруг нее псов.

Франциск поманил меня. Спутники его, удерживая взмыленных скакунов, глазели с откровенным презрением.

— Она твоя, — промолвил король. — Даруй ей достойную смерть.

Я встретилась с ним взглядом. Мне не хотелось убивать это животное, которое так отчаянно сражалось за жизнь, и все внутри меня противилось этому, однако я подняла лук и наложила стрелу. Дождалась, покуда лань вскинется на дыбы, стремясь увернуться от прыгнувшего пса, зажмурилась и пустила стрелу. Мужчины ахнули в один голос. Напряженную тишину нарушили крики псарей, которые осаживали разгоряченных собак. Открыв глаза, я увидела, что лань лежит мертвая и в груди у нее торчит моя стрела.

Я обернулась к Франциску, и тот жестом велел мне спешиться. Отрезав правое ухо лани, он провел кровоточащим краем по моей щеке, измазав ее теплой еще кровью, а затем вручил мне этот трофей.

— Хоть ты и жалела ее, — проговорил он, — но колебаться не стала. Такова жизнь, малышка. Порой приходится первым нанести удар, не дожидаясь, пока ударят тебя.

И, буйно расхохотавшись, повернулся к своим спутникам:

— Нынче моя невестка доказала, что я могу ею гордиться! Она охотница не хуже мужчины и, думаю, лучше, чем некоторые из вас.

Те поддержали его неискренним смехом, а я сияла от счастья. В тот день я вернулась в замок бок о бок с королем, на щеке моей красовалась подсохшая кровь убитой лани, а в кошеле у пояса лежало ее ухо. К тому времени уже все придворные собрались во внутреннем дворе. Я улыбнулась, заметив изумление на лицах дам, когда они увидели меня скачущей рядом с королем Франциском и разглядели на моем лице кровавую отметину охотничьей удачи. Теперь им действительно было о чем посплетничать, хотя я была не настолько наивна, чтобы отныне уверовать в свою безопасность. Пускай я получила право охотиться вместе с королем, но все же оставалась бездетной супругой, а Генрих был вторым после дофина наследником трона.

Я должна была родить сыновей, дабы обеспечить продолжение династии Валуа. Если я потерплю неудачу, то буду обречена на гибель, как та лань, чью жизнь отняла на сегодняшней охоте.

А потому я стремилась как можно чаще быть на виду, надеясь, что, если и впредь буду привлекать внимание двора, кто-нибудь из вездесущих сплетников уведомит Генриха, что его супруга герцогиня становится популярной особой. Я заманивала Маргариту в галереи, залы, сады, и в их изобильной роскоши мы просиживали часами, окруженные стайкой фрейлин.

Миновала неделя, другая, а от Генриха не было вестей. Я начинала чувствовать себя дурой, разряженной в пух и прах, но так и не добившейся желаемого. Мне было бы легче убить еще тысячу ланей, нежели сносить внимание дам, которые приветствовали меня с хищной улыбочкой, и учтивые поклоны кавалеров. Все они, без сомнения, за моей спиной шептались, что эта Медичи лезет вон из кожи, лишь бы доказать, что она здесь своя. Пускай я и заняла почетное место среди «маленьких разбойниц», но все же оставалась чужеземкой, которой посчастливилось залучить в сети принца, да и тот предпочитает общество своей любовницы.

Именно тогда в моем сердце зародилась ненависть к Диане де Пуатье. Я еще даже в глаза ее не видела, но если б увидела, то непременно подлила бы в ее кубок снадобья из склянки Руджиери. Эта женщина осквернила мою новую жизнь, превратила ее в нечто ужасное, а у меня не было никакого способа разрушить ее козни.

Как-то днем, после обеда я, как обычно, сидела в своем громоздком пышном наряде, держа в руках книгу, присланную из Флоренции, и притворяясь под колкими взглядами придворных, что всецело поглощена чтением. И вдруг осознала, что больше этого не вынесу. Я резко встала.

Маргарита тут же повернулась ко мне.

— Екатерина, тебе дурно? — участливо спросила она, хотя косилась на подходивших к нам придворных — из той породы людей, которых она обожала вовлекать в светский разговор, чтобы блеснуть превосходством своего ума.

— Просто не сидится, вот и все. Пойду, пожалуй, прогуляюсь.

Она привстала было, но я ее остановила:

— Нельзя разочаровывать твоих друзей. Они будут безутешны, если ты сейчас уйдешь, так и не подавив их величием своей учености.

— Ты уверена, что… — Маргарита улыбнулась с довольным видом.

— Безусловно! — перебила я и направилась к дальним дверям галереи настолько быстро, насколько позволял жесткий бархат тяжелых юбок.

Едва скрывшись из виду, я сдернула двурогий чепец, расшитый крупным жемчугом, сорвала накрахмаленные брыжи и отшвырнула их прочь, не заботясь о том, что все это стоило изрядных денег. Затем расстегнула кружевной воротник с серебряной каймой, освободила волосы из плена тончайшей сеточки и тряхнула головой, позволяя им рассыпаться по плечам. Сунув книгу в карман, я решительно направилась к террасе.

Покой и тишина — вот и все, что мне сейчас было нужно, черти бы побрали мое неверное будущее!

Обогнув искусственное озеро, я углубилась в неухоженную часть дворцовых угодий. Аккуратно подстриженные клумбы сменились беспорядочной вольницей каштанов, ив и папоротника. Тропинки, причудливо извивавшиеся в буйной зелени, пестрели пятнами солнечного света. Слышалось пение птиц, шорох листьев; один раз огненной молнией мимо пролетела спугнутая лисица. Я и позабыла, как прекрасна французская земля за пределами вычурного великолепия двора.

Когда-то мы с Маргаритой уже бродили здесь, и теперь я стала искать полянку, которую мы обнаружили во время своей вылазки, заросшую сочной густой травой. Мне подумалось, что я могла бы полежать там немного и почитать; однако, судя по всему, я где-то свернула не туда, потому что оказалась в буковой рощице. Фонтенбло не был обнесен стенами, и ничто не мешало мне заблудиться, поэтому я остановилась.

И тут заметила, что впереди между деревьев идет человек.

Он был одет в кремовый камзол, кожаные штаны и сапоги для верховой езды, доходившие до бедер. Он был без шляпы, и ветерок ерошил густые каштаново-рыжие волосы. Опустив голову и сцепив руки за спиной, он был так погружен в собственные мысли, что я сделала было шаг назад, не желая беспокоить его. Под моей ногой хрустнула сухая ветка, и в лесной тишине этот звук раздался неестественно громко.

Человек замер, потом обернулся. С минуту мы молча смотрели друг на друга, а затем он поклонился. Сердце мое дрогнуло от радости: это был старший племянник коннетабля, Гаспар де Колиньи.

Мы двинулись навстречу друг другу. Я не видела Гаспара де Колиньи со дня своей свадьбы, но хорошо помнила его, и мне пришло на ум, что наша случайная встреча, найдись у нее нежеланный свидетель, может быть дурно истолкована привычным к разнузданности нравов двором. Я пожала плечами. Кто нас тут увидит? А если и увидит — быть может, сплетни дойдут до ушей Генриха и заденут его за живое. При всем своем пренебрежении мной вряд ли он захочет, чтобы двор болтал, будто его супруга завела привычку гулять наедине с мужчинами.

— Простите, ваше высочество, если я вас побеспокоил, — проговорил Колиньи.

Голос у него был низкий, но негромкий; безыскусный наряд и едва пробивающаяся бородка приятно поразили меня отсутствием вычурности, что столько редко при дворе.

— О, вы меня вовсе не побеспокоили, — отозвалась я, и собственный голос показался мне слегка неестественным. — Напротив, я рада вас видеть. Я думала, что сбилась с пути.

И под проницательным взглядом голубых глаз Колиньи я внезапно вспомнила, что волосы у меня распущены, а воротничок расстегнут. Жаркая волна прилила к моим щекам.

— Я уже опасалась заблудиться в лесу, — прибавила я, рассмеявшись. — Наверное, повернула не в ту сторону.

— Вы в нескольких шагах от замковых садов. — Колиньи мягко улыбнулся. — С этой стороны Фонтенбло леса почти не осталось. Его едва ли не весь вырубили, когда строили большую галерею его величества.

— Ту, в которой висят итальянские полотна? О, как жаль… хотя галерея очень красивая.

Он согласился с этим, но я поняла, что племянник коннетабля не разделяет пристрастия короля к живописи. После этих слов воцарилось молчание, но я не чувствовала неловкости. Скорее общество Колиньи было мне приятно, как будто мы знали друг друга целую вечность, а потому не нуждались в пустой болтовне.

— Всякий раз, бывая при дворе, я стараюсь прийти сюда, чтобы подумать на досуге, — проговорил он наконец. — Я только что прибыл, но уже устал от многолюдья и шума. Мне это непривычно.

В самом деле, до сих пор я ни разу не видела его при дворе.

— Так вы нечасто появляетесь здесь?

— После смерти отца на мои плечи легли обязанности синьора де Шатильона, а их немало. — Колиньи кивнул. — Правда, мой дядя, коннетабль, мечтает, чтобы я обосновался здесь и приумножал славу нашего рода, как надлежит сыновьям благородных семейств.

— Я сожалею, что вы потеряли отца.

— Благодарю, ваше высочество. — Гаспар склонил голову. — Он был хорошим отцом. Я и поныне оплакиваю его.

— Но вам посчастливилось его знать! Мои родители умерли почти в то же время, как я появилась на свет, и мне так и не довелось почувствовать их любовь.

Наступило молчание, и я поспешно отвела взгляд. Что толкнуло меня так откровенничать с человеком едва знакомым, пускай даже он и был добр ко мне?

— Я слыхал об испытаниях, которые вам довелось перенести в Италии, — негромко проговорил Колиньи. — Вы воистину отважны, ваше высочество, если сумели столько выдержать в таком юном возрасте. Наверняка нелегко было после всего пережитого покинуть родной край и отправиться на чужбину.

— Неужели это так заметно? — Я обернулась к нему.

— Для тех, кто умеет видеть. — Колиньи улыбнулся. — Не тревожьтесь, ваше высочество. Полагаю, при дворе весьма немногие способны заметить хоть что-то, кроме собственных эгоистических интересов.

— Екатерина, — сказала я. — Пожалуйста, называйте меня Екатериной.

— Для меня это большая честь. — Колиньи предложил мне руку. — Вы позволите сопроводить вас в сады?

Я взяла его под руку. Пальцы мои ощутили под рукавом камзола тугое переплетение мускулов, и безмерная благодарность охватила меня. Мы вместе двинулись к замку. Под ногами шуршала опавшая листва, устилавшая глинистую землю; на ходу Колиньи указал мне на ярко-алую птичку-кардинала, и в его внимательном взгляде я прочла искреннее восхищение природой. Мне захотелось чем-нибудь поделиться с этим человеком, и я достала из кармана книгу.

— Мне привезли ее на прошлой неделе из Флоренции. Не правда ли, переплет великолепен? Нигде больше не умеют так изысканно переплетать книги, как в моем родном городе. Этот экземпляр изготовлен специально для нашей семьи.

Колиньи взял изящный томик с золотым обрезом, переплетенный в красную телячью кожу. То, как бережно он открывал книгу, само по себе говорило о его образованности. И тем не менее я была поражена, когда он произнес:

— Эта книга мне знакома. Она была написана для вашего прадеда, Лоренцо Великолепного.

— Верно! Макиавелли посвятил свой трактат ему. Флорентийская гильдия печатников переплела этот том, а затем преподнесла в дар моему прадеду. Откуда вы это знаете?

— «Государь» пользуется известностью даже здесь, во Франции. Я перечел эту книгу несколько раз. — Колиньи встретился со мной взглядом. — «По этому поводу может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любили или чтобы его боялись. Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх».[8]

— Вы знаете все на память! — восхитилась я.

— Трактат Макиавелли почитается одним из наиболее поучительных трудов о том, как должно держать себя человеку, стоящему у власти. — Колиньи вернул мне книгу. — Вы понимаете, о чем он ведет речь?

— Думаю, да. — Я кивнула. — Нечто подобное я услышала недавно от его величества. Он сказал: «Такова жизнь. Порой приходится первым нанести удар, не дожидаясь, пока ударят тебя». Однако я думаю, лучше все же отыскать компромисс или же, как сказал бы Макиавелли, «чтобы государя любили».

— Воистину так. — Голос Колиньи посуровел. — Вот она, мудрость. Хотел бы я, чтобы его величество был того же мнения о тех своих подданных, кто наиболее заслуживает его уважения.

Повеяло прохладой. Деревья вокруг поредели, уступая место ухоженным дорожкам и декоративным лужайкам.

— Боюсь, я не слишком хорошо понимаю, что вы имеете в виду, — проговорила я, не зная, пристало ли мне обсуждать с этим человеком поведение короля, моего свекра.

— Вы слыхали о выступлениях в Париже? — Колиньи нахмурился.

— Нет. Двор пока еще не был в Париже. Мне говорили, что король не хочет туда перебираться.

— Ничего удивительного. Понимаете ли, его подданные-гугеноты требуют права быть выслушанными перед королевским советом, так как власти в последнее время нередко арестовывали их за ввоз в страну запрещенных книг.

— Гугеноты? — эхом повторила я.

До сих пор мне доводилось лишь мельком слышать при дворе это слово.

— Да. Протестанты, последователи Жана Кальвина. До недавнего времени его величество предпочитал не замечать их существования. Опасаюсь, однако, что стремительно приближается время, когда он уже будет вынужден брать их в расчет.

— Вы говорите о еретиках. — Я остановилась, крепче сжав в руках книгу.

Меня охватила тревога. Я не ожидала, что наш разговор примет такое направление. До сих пор самым скандальным явлением, с которым я сталкивалась, была привязанность моего мужа к любовнице; и внезапно я осознала, что пребывала в блаженном неведении, какие темные воды бурлят под самыми моими ногами.

— Не все во Франции считают их таковыми, — заметил Колиньи. И, сделав паузу, прибавил с невеселым смешком: — Если бы сейчас меня слышал мой дядя, он бы содрал с меня кожу заживо.

— Неужели вы…

Я не представляла, что сделаю, если Колиньи признается, что он — гугенот. Никогда прежде мне не приходилось видеть живого еретика. Мне доводилось слышать, что это, дескать, бесноватые фанатики, которые плюют на наши статуи святых, оскверняют церкви и причиняют нескончаемые неприятности Риму. Я всю жизнь была католичкой, но все же не могла с уверенностью сказать, что мне следует ненавидеть этих так называемых еретиков с такой истовостью, как велит Церковь. Уж кому, как не мне, знать, что наша Церковь тоже не без греха!

— Нет, вовсе нет! — проговорил Колиньи с искренним пылом, который отличал его от придворных кавалеров даже сильнее, нежели безыскусный наряд. — Однако же все мы созданы по образу и подобию Божию, и всякому должно быть дозволено на свой лад искать пути к Нему.

— Церковь говорит, что есть только один путь к Господу, — возразила я. — Неужели вы станете прекословить самому Риму?

— Рим не понимает нынешнего мира и цепляется за отмирающие традиции. — Колиньи напряженно взглянул на меня. — Вы считаете, у этих людей нет души? Считаете, мы вправе подвергать их гонениям только потому, что они иначе молятся Господу?

Слова его что-то пробудили во мне. Правду говоря, я обо всем этом никогда прежде не задумывалась.

— Церковь утверждает, что животные не обладают душой, — осторожно проговорила я. — И то же самое говорится о еретиках.

— Стало быть, вам не довелось видеть, как человек горит на костре. Видели бы, уж, верно, не усомнились бы, что у него есть душа! — Колиньи осекся и помолчал. — Надеюсь, я не оскорбил вас. Я сердцем почувствовал, что должен быть с вами искренен.

— Нет, напротив, я вам благодарна. Это был в высшей степени поучительный разговор.

— И, смею надеяться, не последний. — Он улыбнулся. — Впрочем, я бы предложил сохранить его в тайне. Большинство тех, кто состоит при дворе, не отнеслось бы с пониманием к теме нашей беседы.

— О да, разумеется! — отозвалась я и вновь взяла его под руку, наслаждаясь тем, что нас теперь связывает тайна.

Мы вошли в замковые сады: у фонтанов мелькали во множестве красочные пятна, сверкали бесчисленные драгоценности, а это означало, что двор выбрался на вечернюю прогулку. Маргарита, окруженная блестящими кавалерами и дамами, тотчас заметила меня и поспешила к нам.

— Я встретился с ее высочеством, и она попросила сопровождать ее. — Колиньи поклонился. — Прошу прощения, если мы дали повод для беспокойства.

Маргарита одарила его пронзительным взглядом.

— В таком случае мы должны быть вам весьма признательны.

Она была не на шутку обеспокоена, что для нее было крайне необычно.

— Благодарю, сударь. — Я протянула руку Колиньи. — Надеюсь, мы вскоре еще увидимся.

Колиньи поднес мою руку к губам. Его учтивый поцелуй был холоден, едва отросшая бородка щекотнула мою кожу.

— Ты провела наедине с ним больше часа! — Маргарита торопливо повела меня прочь. — Я тебя повсюду искала! Сегодня вечером пир. Пойдем, нам нельзя опаздывать!

Впервые я почти не слушала ее. Колиньи заставил меня позабыть о горестях, пробудил интерес к иным, более серьезным проблемам. Мне отчаянно хотелось продолжить наш разговор, целиком погрузиться в глубину его мыслей, и я невольно оглянулась. Он стоял недвижно, одинокий и чужой в толпе придворных. Внезапно я ощутила в груди пустоту, словно потеряла нечто очень важное, и невольно задумалась: суждено ли нам свидеться когда-нибудь еще?

Вечером, покуда мы подчищали одно блюдо за другим, я тайком поглядывала на Франциска, сидевшего на троне и погруженного в невеселые размышления. Придворные веселились от души, пили, плясали и сплетничали, разодетые в пух и прах, равнодушные ко всему, кроме собственных удовольствий.

Обыкновенно король, сопровождаемый герцогиней, предавался веселью вместе с ними, щедро рассыпал остроты и заигрывал с дамами, однако сегодня он словно не замечал своих придворных, и мне поневоле припомнились слова Колиньи. Гадая, уж не ухудшилось ли положение в Париже, я обшаривала взглядом толпу, словно выискивала гугенота. На кого похожи эти люди? Можно ли распознать их по одежде или манерам? Мне представлялось, что гугеноты носят только черное и, выставляя свои требования королю, угрожающе размахивают своими запрещенными книгами. Если в Париже этих еретиков так много, наверняка они должны быть и здесь, среди нас. Завороженная этой мыслью, я страстно желала увидеть наконец этих диковинных людей, само существование которых открыло мне, что в краю, который я назвала своим домом, существуют не только богатство и праздность.

И тут я увидала своего супруга. В сапогах, в заляпанном грязью камзоле он шагал к помосту, где неподалеку от меня сидел король.

— Вы желали меня видеть, ваше величество? — услышала я его голос.

Лицо Франциска исказилось яростью.

— Как ты смеешь являться ко мне, воняя конским потом? — проревел он. — Убирайся! Вымойся, а потом посети свою жену. Пойди к ней сегодня же, или я не знаю, что сделаю! Богом клянусь!

Все мысли о еретиках тотчас вылетели из головы. Генрих метнул обвиняющий взгляд в мою сторону и стремительно зашагал прочь; я чувствовала себя так, будто на меня рухнул потолок. Герцогиня поцокала языком. Я перехватила ее взгляд, и она пожала плечами, как бы извиняясь. Придворные начали шептаться; по залу волнами раскатились скабрезные смешки, все взгляды устремились на меня. При первой же возможности я испросила разрешения удалиться.

Той ночью, впервые после свадебной, Генрих пришел в мои покои. Сколько сил было мной истрачено, чтобы этого добиться, но когда мой супруг появился в спальне — в белой просторной сорочке, оттенявшей бледность его лица, с черными волосами, жесткой волной ниспадавшими на воротник, — я не сумела произнести ни слова.

— Это ты ему рассказала? — Генрих в упор взглянул на меня.

— Нет. — Я помотала головой. — Его величество…

— Его величество может отправляться ко всем чертям. Ложись. Пора покончить с этим унизительным делом.

Я отошла к кровати и легла. Мне было страшно. Наконец-то Генрих пришел ко мне, чтобы исполнить супружеский долг. Я столько ждала этого, столько работала над собой, но едва подавила желание отвести взгляд, когда он расстегнул сорочку, выставив на обозрение напряженный мужской орган.

— Подними ее, — велел Генрих, ткнув пальцем в мою ночную сорочку.

Я повиновалась, холодея от страха. Он опустился на колени между моих ног и грубо раздвинул их. Потом вошел в меня, не говоря ни слова.

Я стиснула губы, едва не закричав от жгучей боли, и пошире расставила ноги. При этом я старалась вспомнить виденное у озера, где любовники наслаждались друг другом, отыскать хотя бы подобие удовольствия в этом вынужденном, бездушном совокуплении, в размеренных движениях его органа, безжалостно молотившего мою плоть.

Боль была почти нестерпима. Мне не верилось, что кто-то в здравом уме добровольно станет подвергаться таким пыткам… Но тут Генрих задвигался резче и чаще, а затем шумно выдохнул и замер. Я еще лежала, оглушенная, распятая на кровати, чувствуя, как что-то теплое и липкое вытекает между ног, а он уже застегнул сорочку и вышел. С грохотом захлопнулась дверь.

Я села на кровати и вынудила себя взглянуть на простыни. Белое семя Генриха перемешалось на них с моей кровью. Отвращение охватило меня; я почувствовала себя изнасилованной. Ни за что на свете я не хотела пережить подобное еще раз.

И все же, с трудом поднявшись на ноги и бредя к умывальному тазу, я отчетливо понимала, что выбора у меня нет. Семя Генриха должно попасть внутрь меня, так сказала Лукреция. Это единственный способ понести дитя.

Несмотря на страдания и боль, я все же сумела отдать законному супругу свою девственность.

Но не более.

Глава 8

С наступлением осени мы отправились в Сен-Жерменский дворец, располагавшийся в предместье Парижа. Выстроенный из красного кирпича, украшенный по фасаду каменными панелями с эмблемой короля — саламандрой среди пламени, — дворец этот был гораздо меньше Фонтенбло и куда суровее с виду, так что я понимала, почему Франциск предпочитает изящный замок в долине Луары. Я с нетерпением ждала, когда наконец окажусь в Париже. Мне многое доводилось слышать о чудесах этого города, знаменитого предметами роскоши, которые купцы доставляли туда со всего света. Надеясь отыскать там клинок толедской стали, чтобы подарить его Франциску на Рождество, я поделилась с принцессами идеей выбраться на парижский рынок.

— Папочка запретил нам покидать дворец. — Мадлен только вздохнула. — Он говорит, в городе небезопасно.

— Подумаешь! — фыркнула Маргарита. — Папочка просто злится, потому что ему приходится целыми днями просиживать в Совете, вместо того чтобы выезжать на охоту или заниматься строительством. Я считаю, что это прекрасная мысль. Переоденемся, чтобы нас не узнали, и никто даже не заметит нашего отсутствия.

— Лучше попросить купцов, чтобы сами явились во дворец, — возразила Мадлен. — Они доставят сюда наилучшие товары, а нам не придется толкаться в пыли и грязи, словно простолюдинкам.

— Да здесь все будет втрое дороже! — Маргарита выразительно закатила глаза. — А к тому же весь двор узнает, что Екатерина купила для папочки меч, еще прежде, чем она заплатит за покупку.

— Не знаю, право, — пробормотала Мадлен, поежившись. — Мало ли что может случиться.

— Ну так оставайся, но только не вздумай нас выдать!

Вдвоем с Маргаритой мы составили план и решили ускользнуть после занятий, в тот час, когда обычно играли на музыкальных инструментах либо развлекались настольными играми. Утром я никак не могла заставить себя слушать наставника, и Маргарита, следившая за мной поверх книги, едва сдерживала смех. Плащи, уличные башмаки и кошелек мы запрятали в банкетке. Наше приключение было подготовлено на славу.

Вдруг дверь распахнулась, и в классную комнату вошла герцогиня д'Этамп. Наставник поперхнулся на полуслове. Принцессы и я встали.

— Его величество приказал всем удалиться в свои комнаты, — заявила герцогиня. — Дворец окружен стражей. Никто не может ни войти, ни выйти до последующих распоряжений.

Говорила она вполне спокойно, однако я никогда прежде не видела ее такой бледной. Мы собрали учебные принадлежности и двинулись к выходу, но у самой двери герцогиня остановила меня:

— Нет, Екатерина, подожди. Король желает видеть тебя сию минуту.

Мадлен и Маргарита опасливо глянули на меня, и в этот миг мне стало по-настоящему страшно. Что же произошло, если король окружил дворец стражей и потребовал меня немедленно к себе?

По пути к королевским покоям мы миновали придворных, которые, жарко перешептываясь, теснились в нишах коридоров. Все старательно избегали моего взгляда, и страх, охвативший меня, нарастал с каждым шагом.

— Мадам, — пролепетала я, — что я натворила?

Неужели дело в моем браке? А вдруг Франциску надоело, что Генрих пренебрегает мной, и он решил отослать меня прочь? Такого исхода я страшилась уже несколько месяцев и теперь затаила дыхание, когда герцогиня запустила руку в складки платья и извлекла измятый, пахнущий дешевыми чернилами листок.

«Кощунства папской мессы, — прочла я, — сотворенные во искажение святой Тайной вечери Христовой: Римская церковь и священники ее суть идолопоклонники, отрицающие вероучение Спасителя. Сожигайте же своих языческих идолов, а не почитающих истину Господа нашего Иисуса Христа».

Я подняла взгляд на герцогиню.

— Это гугенотский памфлет, — поморщившись, пояснила та. — Прошлой ночью, пока все спали, эти еретики дерзнули разбросать свои листовки по всему дворцу. Должно быть, они подкупили тех слуг, которые разделяют их ложную веру; эти памфлеты Франциск обнаружил даже в своей спальне. Он в ярости. На прошлой неделе он вынужден был отдать приказ об аресте двадцати четырех гугенотов, которых застигли за печатанием «Установлений» Жана Кальвина. Вот почему нам пришлось перебраться в это чумное гнездо под названием Париж: Франциск должен наглядным примером показать, что во Франции не потерпят ереси.

Итак, все вышло, как предсказывал Колиньи: короля вынудили признать существование того, чего он так долго старался не замечать. Очевидно, при дворе есть гугеноты. Наивны были мои надежды распознать их по внешнему виду: они, должно быть, стараются не бросаться в глаза, держат свою веру в тайне, но их здесь немало — вполне достаточно, чтобы распространить эти памфлеты. Я по-прежнему не знала, как относиться к этим людям, но совершенно точно не хотела, чтобы их поступки выводили короля из равновесия или чтобы их вера нарушала покой страны.

— Его заставили действовать вопреки желанию, — продолжала герцогиня. — Бедняга, он всегда предпочитал перед Римом делать вид, будто страна едина и протестантов не существует. — Она вздохнула. — Все это так неприятно! Не понимаю, право, чего они думают добиться такими вызывающими действиями. Впрочем, их собратья-лютеране ничем не лучше. Во всех владениях Габсбургов, от Нидерландов до Германии, царит хаос — и все из-за этой так называемой «новой веры».

— Но ведь это всего лишь памфлет! — вырвалось у меня. — Бумага, чернила и ничего более. Его величество должен понять, что такой пустяк не может быть опасен, и…

— Екатерина, только не вздумай вмешиваться! — прервала меня герцогиня, подавшись ближе. — Франциску нужно остыть, а у тебя есть куда более важные причины для беспокойства. — Она помолчала, стараясь заглянуть мне в глаза. — Пришли известия, что умер его святейшество, твой дядя.

Я выслушала эту новость в молчании. Итак, папа Климент мертв. Мне надлежало испытывать скорбь, ведь он, как-никак, был последней нитью, которая связывала меня с прошлым. Но единственное, что я на самом деле ощущала, — облегчение. Теперь я свободна. Никогда больше мне не придется быть орудием его хитроумных замыслов, куклой в его руках. Теперь я смогу стать настоящей француженкой, принять всей душой и сердцем судьбу, которую сама для себя уготовила.

— Я знаю, дорогая моя, как тебе сейчас нелегко, — услышала я голос герцогини. — Твой дядя скончался, оставив тебя нищей, без приданого.

— Приданого? — ошеломленно повторила я. — Разве король не получил его после моей свадьбы?

— Нет, твой дядя обещал многое, однако так и не подписал документов, которые давали бы Франциску исключительные права на Милан. — Герцогиня вздохнула. — Я бы и хотела помочь тебе, но боюсь, что с этой бедой ты должна справиться сама. Только ты теперь сможешь спасти себя.

Я подняла глаза и встретилась с ней взглядом. Час, которого я так страшилась, настал, и мне надлежит быть мужественной. Я вспомнила осаду Флоренции, вспомнила, как боролась за жизнь после того, как меня разлучили с тетушкой, и вопреки всему выжила. Я выстояла тогда, смогу выстоять и теперь. И все же я дрожала всем телом, когда герцогиня молча вела меня по коридорам к дубовой двустворчатой двери в личные покои Франциска.

Я вошла в кабинет. Занавеси были задернуты, и оттого в комнате было сумеречно; но даже в этом полумраке я различила, что король выглядит осунувшимся. Неприятности и тяготы минувших недель оставили на нем неизгладимый отпечаток.

— Сядь, дитя мое. — Он указал на кресло.

— Ваше величество, я знаю, что мой дядя вас обманул, — повинуясь внезапному порыву, тихо проговорила я. — Мне нечем оправдать его поступок и нечем возместить ущерб, им причиненный. Ваше величество, я молю о прощении за то, что вероломство моего кровного родича осквернило то безмерное доверие, которым вы одарили меня.

Король молчал, глядя на меня. Затем решительным шагом пересек комнату, обхватил ладонью мой подбородок и, приподняв лицо, пристально взглянул мне в глаза.

— Многие при дворе говорят, что я взял тебя нагой, как дитя, что в обмен на пустые обещания лжеца Медичи я обременил своего сына нежеребой кобылкой.

Франциск произнес эти слова без тени яда или злобы, просто подтверждая очевидное, однако они вонзились в мое сердце, словно острые шипы. Но я не дрогнула.

— Они ошибаются. — Я ответила таким же прямым взглядом. — Быть может, вы и вправду взяли меня нагой, как в час рождения, однако любовь, которую я к вам питаю, дороже каких угодно сокровищ. Я предпочла бы умереть, нежели увидеть вас или Францию в беде.

С минуту король не шевелился, а затем издал негромкий горловой смешок.

— Да, я знаю, что, если бы это зависело от тебя, ты преподнесла бы мне на блюде всю Италию.

— Так и есть. Но поскольку я не могу этого сделать, то не стану обманывать ваши надежды. Что бы ни случилось, я рожу вам внуков!

Бледные губы короля тронула слабая улыбка. Он погладил меня по щеке, и в его близости, в нежности, с которой его пальцы касались моего лица, во внезапно увлажнившихся глазах — во всем этом было нечто, пронзившее меня, точно удар молнии.

— Ах, дитя мое, — прошептал он, — какую радость мы могли бы подарить друг другу! Как жестоко подшутила судьба, сведя нас вместе лишь сейчас, когда мою голову вот-вот убелит зимняя седина, а ты едва вступаешь в расцвет своей весны.

Я не отвела глаз. Я посмотрела на его увядшее лицо, седые волосы, белевшие в бороде, а затем сама протянула руку и коснулась его щеки.

— Подшутила ли, нет ли, — мягко проговорила я, — но даже судьбе не под силу удержать нас вдали друг от друга. Я здесь, мой король… и здесь я желаю остаться.

— Ах, милая моя Екатерина! — Франциск заключил меня в объятия. — Твой дядя бессовестно обошелся с нами обоими, однако ты права: он, по крайней мере, свел нас вместе. Я бы тебя ни на что не променял, даже на Милан… Упаси меня боже от подобного выбора! — добавил он, опять едва слышно рассмеявшись, и отступил. — Не бойся. Покуда я жив, для тебя в этом краю всегда найдется место.

Ослабев от облегчения, я припала к его груди и прошептала:

— Я не забуду своего обещания!

— Знаю. Есть много способов достичь желанной цели. Помни об этом, малышка, и добьешься своего.

Вскоре после Великого поста меня ожидала несказанная радость — прибыли братья Руджиери, которые ранее прислали мне письмо со слезной просьбой помочь им бежать из Флоренции. Я отправила им деньги и надежную охрану и радушно приняла гостей в своих покоях, в окружении дам-итальянок. Радостные восклицания, слезы, объятия и жадные расспросы лучше любых слов говорили о том, как я и мои подруги истосковались по родине, — прибытие соотечественников обернулось настоящим праздником.

Восемнадцатилетний Карло стал крепким юношей, закаленным испытаниями. Он выглядел более здоровым, чем Козимо, которому никак нельзя было дать его тринадцати. Он был так измучен путешествием, что, едва выпив чашку бульона, свернулся калачиком на моей кровати и заснул крепким сном.

Мои фрейлины состряпали ужин из тосканского сыра, сиенских оливок и вина, которые братья Руджиери привезли в подарок. За едой я спросила Карло, что творится сейчас во Флоренции.

— Флорентийцы весьма благосклонно отзываются о вас, госпожа. Они говорят, что своим величием и высоким положением во Франции вы вернули былую славу имени Медичи.

Слова эти согрели мое сердце. В Италии я не оставила никого и ничего, но приятно было знать, что итальянцы меня не забыли.

— Ты чего-то недоговариваешь, — мягко проговорила я, заметив, что Карло опустил глаза. — В чем дело? Можешь мне довериться.

— Дело в Козимо. Ему слишком много довелось пережить. Когда отец во время осады заболел и умер, Козимо был вне себя от горя. Я опасался, что он так и не оправится.

Я печально кивнула, припомнив старого Маэстро, каким видела его в последний раз в мансарде, служившей ему кабинетом, окруженного всем необходимым для близких его сердцу занятий. Смерть его оборвала еще одну ниточку, соединявшую меня с прошлым, и сейчас рука моя помимо воли потянулась к груди, где под сорочкой скрывалась небольшая склянка, подарок Маэстро.

— Власти конфисковали наш дом, забрали все, что у нас было, — продолжал Карло. — Нам пришлось просить милостыню на улицах, покуда над нами не сжалились монахини одной обители. Сестры дозволили нам ухаживать за их садом, а также помогли отправить письмо вашему высочеству. — Он вздохнул. — Все, что у нас осталось, — одежда, которая на нас, и отцовские свитки. Козимо с ними не расстается. Сам я никогда такими вещами не интересовался. Я мечтаю плавать по морю, а не торговать вразнос всякой ерундой. А вот Козимо хочет учиться. Сейчас, правда, он вряд ли пригодится вашему высочеству…

— Карло!

Мы подняли головы. Козимо стоял в дверном проеме, кутаясь в мое домашнее платье. Каштановые волосы мальчика торчали во все стороны, глаза сверкали гневом.

— Нет, я ей пригожусь! Моих знаний уже достаточно, чтобы заработать на жизнь.

— Козимо, но ведь она же теперь французская принцесса. У нее под рукой толпы лекарей и травников!

— Погоди, — остановила я Карло и поманила Козимо.

Он подошел, шаркая ногами по ковру, надувшись, словно тот чумазый малыш, каким я видела его в прошлый раз. Я налила ему вина, положила на тарелку еды. Усевшись на ковер, он принялся есть с жадностью человека, который уже никогда не забудет, что значит голодать.

— Расскажи, что ты задумал, — предложила я, когда он покончил с трапезой.

— Я могу служить вам лекарем. — Козимо снова бросил сердитый взгляд на брата. — Могу готовить духи, притирания и лечебные снадобья. Я хорошо разбираюсь в травах, а чего еще не знаю, тому научусь.

— Вот как? — Меня забавляла его серьезность. — Так уж вышло, что мне недостает умелого лекаря, однако при дворе нет никого, к кому я могла бы приставить тебя учеником.

Козимо без единого слова встал и ушел в спальню. Вернулся он с чем-то завернутым в потертую кожу, завязанную с двух сторон. Оттолкнув ногой тарелку, он положил сверток передо мной, и взору моему предстала груда пергаментов, покрытых загадочными письменами и символами.

— Все эти пергамента принадлежали отцу. — Козимо поднял на меня глаза. — Я изучал их месяцами, в каждую свободную минуту. В этих письменах сокрыты тайны, оккультные и пророческие знания. По ним я могу научиться всему, что мне нужно, а иных наставников мне и не надобно.

В комнате воцарилась такая напряженная тишина, что я слышала лишь учащенный стук собственного сердца. Мне припомнились слова Маэстро: «Ты исполнишь свою судьбу. Возможно, Екатерина Медичи, это будет совсем не та судьба, которой ты желаешь, однако ты ее исполнишь». Карло, ни о чем не подозревавший, глядел на меня, иронически изогнув бровь. Посмотрев на Козимо, я поняла, что ему все обо мне известно. Его могущество облекало нас незримой пеленой, ощутить которую не мог никто, кроме нас двоих.

«Я могу помочь тебе, — услышала я голос Козимо, хотя губы его не шевелились. — Я могу сделать так, что твой муж тебя полюбит».

И тут же чары рассеялись. У меня побежали мурашки по коже, я едва подавила желание потереть руки — это пробудился мой собственный дар. Козимо тоже обладал им; я от своего дара отреклась, а он, напротив, употребил все силы, чтобы овладеть им. Чего я могла бы достигнуть с помощью Козимо? Если бы мы объединились, помогло бы это завлечь Генриха на мое ложе, дабы я могла понести наследника? У меня не было ни малейшего желания вновь переживать то унизительное действо, однако же я должна забеременеть, иначе двор окончательно сочтет меня бесплодной.

Козимо отвел взгляд и снова стал обыкновенным подростком, изнуренным невзгодами.

— Он опять за свое? — спросил Карло, когда его брат принялся собирать пергамента. — Пытался овладеть вашим разумом, госпожа моя?

— Да, — ответила я, удивляясь тому, что Карло это все-таки заметил. — Откуда ты знаешь?

— Он все время проделывает такие штуки. Ему бы не травником быть, а актером.

— У него незаурядный дар. Я сделаю его своим личным астрологом и куплю ему дом в Париже, где он мог бы посвятить себя учебе.

С этими словами я взглянула на Козимо. Он не дрогнув встретил мой взгляд. Изможденное лицо его было темным от въевшейся пыли и грязи.

— Что до тебя, друг мой, — продолжала я, обращаясь к Карло, — ты станешь служить в морском флоте под знаменами его величества. Завтра же, — повысила я голос, глядя на Карло, который схватил мою руку и принялся осыпать ее поцелуями, — завтра же я лично поговорю с королем и испрошу для тебя место на флоте.

А затем я отправилась спать, но даже под защитой стен и запертых дверей чувствовала, как мысли Козимо проникают в мой разум. В этом проникновении было нечто зловещее, опасное, но, Боже милосердный, какие возможности это сулило!

Я обеспечила Карло место на королевском флоте и велела Бираго тайно приобрести для Козимо дом на набережной Сены, с частной пристанью.

Мне было уже семнадцать, и я выдержала первое испытание из числа тех, что ожидали меня во Франции. Никто, кроме Бираго и Лукреции, не знал, что я тайно посещаю Козимо. Я пользовалась духами и притираниями, которые, по его уверениям, должны были привлечь ко мне мужа, а еще читала книги о травах, дабы научиться самой растирать лепестки и листья в пахучую кашицу, которую затем варила в ароматическом масле над жаровней.

Маргарита вызвалась быть моей помощницей. Часами мы с ней испытывали комковатые притирания и вонючие духи, держа окна распахнутыми, чтоб выветривать дым жаровни, и глаза наши слезились, когда мы бок о бок склонялись над тиглем. Невозможно сосчитать, сколько раз мы обжигались, ошпаривали лицо и горло. Получившейся смесью Маргарита обмазывала меня, а потом, когда снадобье начинало щипать кожу, бежала за мокрыми лоскутами, дабы стереть эту пакость, пока она не сожгла мне лицо. Маргарита не знала, что всякий раз при неудаче мне хотелось кричать от разочарования. Она держала меня за руки, когда кожа моя покрывалась волдырями, и я шепотом причитала, что опять-де придется всю неделю носить платье с высоким воротом. Затем она говорила: «Попробуем сызнова, только на сей раз добавим побольше лаванды». И мы вновь склонялись над тиглем.

Откуда мне было знать, что даже море настойки розовых лепестков не породит той любви, о которой я так страстно мечтала?

Миновала еще одна неделя напрасных усилий. На вечернем пиру я хранила угрюмое молчание, и плоеный воротник прикрывал свежий волдырь. Придворные веселились, и разудалый хохот звоном отдавался в моих ушах. Как я завидовала их самовлюбленности, нелепому соперничеству и тщеславным выходкам! Мне самой, как я тогда думала, нечего было и мечтать о покое и радости. Ах, скорее бы закончился пир, чтобы я могла удалиться к себе и там, в четырех стенах, наконец накричаться и выплакаться!

И тут в зале воцарилась тишина. Потом все стали перешептываться, склоняя головы друг к другу, слитный вздох сорвался с множества уст и стих. Я замерла.

Наверху лестницы, ведущей в зал, появился Генрих в броском, черном с серебром наряде. Я воззрилась на подвязки, которые обвивали его мускулистые бедра, затем взгляд мой, скользнув по гульфику, поднялся выше, к груди, на которой сверкала усыпанная драгоценными камнями брошь — полумесяц, соединенный с охотничьим луком.

Король и герцогиня как раз совершали обход зала. При виде сына Франциск остановился, на лице его отразилось неподдельное удивление — в кои-то веки Генрих был одет как подобало. Сердце мое гулко заколотилось; предчувствие беды охватило меня, словно над головой нависла грозовая туча. Я неловко потянулась за кубком, опрокинула его и вскочила, подхватив юбки, дабы спасти их от винных капель.

В этот самый миг из полумрака за спиной Генриха выступила женщина. Вместе, бок о бок спустились они по лестнице в зал, не касаясь друг друга, однако же двигаясь настолько в лад, что казались единым целым.

Женщина не шла, а плыла, словно ее ноги вовсе не касались пола; пепельно-серебристые волосы, зачесанные назад, обрамляли высокий лоб. Стройную фигуру подчеркивало, доводя до совершенства, великолепное платье — черное с серебром, в тон наряду Генриха. Единственной драгоценностью, которой она себя украсила, был точно такой же полумесяц, красовавшийся на груди. Женщина остановилась рядом с моим мужем, и все придворные, сколько их было в зале, уставились во все глаза на это украшение.

В ужасе я глядела на нее и не могла отвести глаз. Она была словно ожившая мраморная статуя — зрелая женщина в зените своих чар, превосходно знающая, какое впечатление производит на окружающих. Я воображала себе пухленькую любвеобильную гувернантку, распутницу с напомаженными губами и крашеными волосами. Словно услышав мои мысли, она подняла на меня взгляд и улыбнулась. Я не видела прежде подобной улыбки — насмешливая и торжествующая, она разом обнажила тот мрачный уголок моей души, в котором властвовали страх и ревность.

Подхватив юбки, я опрометью ринулась вон из зала и бурей ворвалась в свои покои, всполошив фрейлин, которые повскакали со стульев.

— Госпожа моя, что случилось? — Лукреция бросилась ко мне. — Ты словно увидела призрака!

— Та… та женщина… Диана де Пуатье… Она там, в зале!

Когда я произнесла это имя, мне почудилось, что его вкус навеки останется на моих губах.

— Dio Mio,[9] она вовсе не стара! И не уродлива!

Я оперлась на туалетный столик и увидела свои длинные, унизанные кольцами пальцы с накрашенными ногтями. Подняла взгляд — из блестящей глади зеркала на меня смотрело чужое лицо: щекастое лицо итальянки, на французский манер разрисованное румянами и помадой. Лицо женщины, живущей при дворе с молчаливого попустительства короля.

— Уходите, — прошептала я. — Все уходите. Оставьте меня одну.

Малютка Анна-Мария поспешно вышла, но Лукреция не тронулась с места.

— Не позволяй, чтобы она доводила тебя до такого состояния. Ты — Екатерина Медичи, герцогиня Орлеанская, а она кто такая? Всего лишь любовница твоего мужа.

Я судорожно втянула воздух, силясь совладать со своей яростью.

— Верно, — услышала я собственный голос, который показался мне чужим. — Кто она? Да никто! Вдова королевского чиновника, бывшая гувернантка. Мой прадед — Лоренцо Медичи, повелитель Флоренции, моя родня восседала на троне Святого Петра. — Я резко повернулась к Лукреции. — И однако она смеет показываться при дворе! Смеет входить в зал бок о бок с моим супругом и смотреть на меня так, словно я ее служанка!

— Быть может, ей страшно. Она понимает, сколь много может потерять.

— Страшно? — У меня вырвался ядовитый смешок. — И кого же она боится? Меня?

— Именно. Ты — законная жена Генриха. Когда-нибудь ты родишь сыновей. Она ничего не может ему дать, кроме собственного тела. Но привлекательность ее не вечна, и она это понимает. Пускай она выглядит хорошо, но на самом-то деле вовсе не молода и целиком зависит от его верности. Подобных женщин часто бросают.

Я помолчала, обдумывая эти слова. Такое мне прежде в голову не приходило. Женщине, которую я увидела в зале, уже сейчас наверняка за сорок; в конце концов, у нее взрослые дети, она давно овдовела. Притом она, уж верно, знает, что король мне благоволит, раз не пожелал отослать, несмотря на отсутствие приданого. Не потому ли она решила появиться открыто, одетая в те же цвета, что и Генрих, будто дама со своим верным рыцарем? Неужели она поняла, что может потерять все?

— Вот оно! — выдохнула я. — Король призвал Генриха, и она явилась вместе с ним. Она знает, что Генрих более не может уклоняться от исполнения супружеского долга, даже ради нее. У нее просто не осталось другого выхода. — Я махнула рукой. — Быстро, помоги мне переодеться. Он скоро придет.

Лукреция сняла с меня платье и помогла облачиться в ночную сорочку. Покуда она несла стражу в смежной комнате, я принялась орудовать расческой, и вскоре замысловатая прическа превратилась в волну густых кудрявых волос, привольно ниспадавших ниже бедер. Распахнув сорочку, я обхватила ладонями груди, оценила их округлость и тяжесть, потеребила коричневые, быстро отвердевшие соски. Я разглядывала свое тело, словно ценный товар, отмечая длинные ноги, укрепившиеся от верховой езды икры, сильные, хотя и толстоватые лодыжки, соблазнительный изгиб широких бедер.

И улыбнулась своему отражению. Пусть я не похожа на эту атласно-мраморную статую, зато здорова и молода. Та женщина лишь цепляется за свою ушедшую юность, а мои молодые годы простираются вдаль, как обширное плодородное поле.

В дверь постучали. Я проворно завязала тесемки сорочки и встретила вошедшего в комнату Генриха улыбкой, полной ожидания. Он остановился на пороге, словно не был уверен, что здесь его ждет теплая встреча.

— Муж мой, вот нежданная радость!

С этими словами я неторопливо отошла к буфету, на котором стоял кувшин с вином. Генрих принял из моих рук кубок с такой видимой неловкостью, что меня так и подмывало рассмеяться.

— Нам нужно поговорить, — начал он, откашлявшись, и я согласно кивнула.

Потом я села в кресло. Генрих долго молчал, глядя на меня, и наконец выпалил:

— Отец послал за мной. Он требует, чтобы мы зачали ребенка. Он сказал, что это настоятельная необходимость, ведь у моего брата-дофина слабое здоровье.

Я ничем не выдала своего удивления. Мне мало что было известно о дофине, который, подобно Мадлен, от рождения обладал слабыми легкими. Франциск-младший так редко появлялся при дворе, предпочитая проводить время в своих владениях, что я порой забывала о его существовании.

Генрих принялся шагать по комнате, не выпуская кубка.

— Врачи отца полагают, что мой брат долго не проживет, а стало быть, нам с тобой надлежит обеспечить продолжение рода.

Он надолго припал к вину, а затем протянул руку к кувшину, чтобы вновь наполнить кубок. Рука его дрожала.

Сама я сидела не шевелясь, старательно пряча свое потрясение. Если дофин умрет, Генрих станет наследником трона… и когда-нибудь мы с ним будем королем и королевой Франции. От этой мысли голова у меня пошла кругом. Так далеко я еще никогда не заглядывала. Целиком поглощенная тем, чтобы укрепить свое нынешнее положение, я даже не задумывалась над тем, почему Франциск так непоколебимо защищает меня. Неужели он видит во мне будущую королеву Франции?

В этот миг я перескочила из крошечного, обособленного настоящего в безграничное и неведомое будущее.

До меня вновь донесся голос Генриха. Принудив себя слушать, я обнаружила, что муж стоит передо мной.

— Обещаю, на сей раз я буду нежен, — сказал он, и взгляды наши встретились.

Он попытался улыбнуться, и я поняла, что ему стыдно. В прошлый раз он нарочно обошелся со мной так безжалостно, желая наказать.

Я поднялась с кресла и направилась в спальню. Даже если снова будет больно, говорила я себе, то по крайней мере ненадолго. И на сей раз я непременно понесу дитя, а стало быть, исполню свое предназначение. И все же, когда я откинула покрывала, меня охватил страх. Но я боялась не Генриха. А вдруг он вовсе ни при чем? Вдруг то, о чем шептался двор за моей спиной, правда?

Что, если я бесплодна?

Лукреция во время нашего разговора успела незаметно проскользнуть в спальню и все подготовить. У изголовья кровати горела свеча; полог был раздернут. На потолке плясали невесомые тени. Когда я услышала за спиной шорох сбрасываемой одежды, руки мои затряслись и я не сразу сумела справиться с завязками сорочки.

— Екатерина, — прошептал Генрих, касаясь губами моего уха.

И, взяв меня за плечи, повернул лицом к себе. Он был гораздо выше меня, широкая грудь поросла темными волосами, на руках и ногах бугрились мускулы. На нем были только брэ, и я видела, как вздымается под тонким полотном его напряженная мужская плоть.

Внезапно во мне вспыхнул жар желания, но я попыталась подавить его. Я не хотела желать мужчину, который видел во мне лишь сосуд для своего семени, не хотела любить его. Я силилась снова пробудить в себе ярость и ненависть, которые испытала, увидев Генриха бок о бок с любовницей, силилась укрепить презрение, которое до сих пор защищало меня от нанесенных им обид. Все это, однако, перестало иметь всякое значение, когда Генрих уложил меня на кровать и я, трепеща всем телом, смотрела, как он подымает мою сорочку, открывая груди, постепенно обнажая меня всю.

— Ты прекрасна, — прошептал он так, словно вовсе не ожидал этого, и вновь наши взгляды встретились.

Лишь сейчас Генрих увидел меня такой, какова я на самом деле, а не супругой, навязанной ему против воли… Пальцы его проворно скользнули к завязкам брэ, точно ему не терпелось поскорей освободиться и от этого клочка одежды.

Мне казалось, что его возбужденный орган невероятно огромен, однако он вошел в меня так бережно, что слезы навернулись мне на глаза, и я втайне порадовалась, что в пляшущих отсветах свечи невозможно разглядеть мое лицо.

На сей раз я едва не закричала от боли и одновременно наслаждения, которые породило это действо; распаленная мужская плоть проникала в меня все глубже. Наконец все мое существо, весь мир сосредоточились лишь на том, как Генрих размеренно движется внутри меня, ускоряясь с каждым мгновением, его хриплое дыхание, участившись, обжигает мне лицо, и я выгибаюсь навстречу этому неудержимому натиску, и пальцы мои ласкают его грудь, путаясь в густых жестких волосах.

Дрожь прошла по его телу. Я ощутила, как его плоть растет, заполняя меня целиком, и прошептала его имя. Он замер на миг, напрягшись, словно силился что-то удержать, а затем сдавленно вскрикнул и вонзился в меня еще глубже, породив обжигающий жар, который разошелся кругами по всему моему телу, и тогда я тоже закричала, обхватив его руками и тесно обвив ногами его талию.

Генрих обмяк и, задыхаясь, соскользнул на простыни рядом со мной. Я сжала мышцы, дабы его семя осталось внутри меня. Сладостно содрогаясь всем телом, я повернулась к нему, но он уже поднялся с кровати. Я услышала, как он ощупью нашаривает одежду, как натягивает камзол и штаны — с такой поспешностью, что меня охватил стыд.

— Останься со мной, — прошептала я.

— Не могу, — также шепотом ответил Генрих.

— Почему? — Я приподнялась на кровати. — Разве тебе было плохо со мной?

— Хорошо… очень хорошо. — Он отвел глаза. — Правда. Но… меня ждут.

— Ты идешь к ней? — Я не сумела скрыть всколыхнувшийся во мне гнев. — Ты бросаешь меня ради нее? Неужели она так много значит для тебя, что ты готов унизить меня перед всем двором?

— Она для меня — все. — Генрих наконец встретил мой взгляд, и лицо его стало замкнуто, почти печально. — Я не хочу причинить тебе боль, но… ты должна смириться с тем, что я могу и что не могу тебе дать. Когда ты родишь дитя, тебя это больше не будет так задевать. Ты сможешь отдать всю любовь нашему сыну.

Я уронила руки. Слова его были точно пощечина. Мне хотелось закричать, что этого не будет, что я всегда буду нуждаться в его любви. Что его любовь по праву принадлежит мне, а не ожившей статуе, которая оплела его чарами. Тем не менее я сдержалась, ибо лишь сейчас поняла то, что прежде скрывала даже от себя самой. Я обманывала себя, надеясь, что мне под силу изменить чувства Генриха и завладеть его сердцем.

Не будь ее, была бы другая женщина. Кто угодно… только не я.

— Что ж, тогда иди к ней. — Я повернулась к мужу спиной. — Уходи.

Не сказав больше ни слова, он вышел и тихонько притворил за собой дверь.

Три месяца спустя меня разбудили болезненные спазмы внизу живота. Я кое-как выбралась из постели и побрела в отхожее место, горюя оттого, что эта боль, по всей вероятности, предвестник месячных кровей. В последнее время аппетит у меня стал зверским, и я начала втайне надеяться, что забеременела, так как предыдущие месячные были нерегулярны и не так обильны, как обычно. Однако в тот самый миг, когда Лукреция бросилась мне на помощь, живот мой скрутило судорогой боли и из-под сорочки хлынула вязкая струя крови. Я оцепенела, со страхом взирая на кровавое месиво на полу. Затем ноги мои ослабели, и я со сдавленным криком рухнула на колени.

Лукреция помогла мне сменить испачканную сорочку на домашнее платье, а затем под руку отвела к креслу.

— Боже милостивый, нет, только не это! — стонала я, обхватив руками живот и в отчаянии раскачиваясь.

И смотрела, вне себя от ужаса, как Лукреция проворно вытерла пол, а затем бросила окровавленное тряпье в камин. Лишь тогда я прошептала:

— Об этом никто не должен узнать, иначе мне конец!

— Я все сожгу, и сорочку тоже. — Лукреция кивнула. — А теперь отдохни, успокойся.

— Успокоиться?! — Меня затрясло. — Мне уже никогда не знать покоя! Я потеряла ребенка! Что мне теперь делать? Как я смогу это пережить?

— Как-нибудь сможешь. — Лукреция не отрываясь смотрела мне в глаза. — Ты еще молода. Многим женщинам случается потерять первого ребенка. Муж приходил к тебе прежде и придет сызнова. Ему нужен сын, и ничуть не меньше, чем тебе.

Глаза мои наполнились слезами. А она разгребла угли и подбросила дров в камин, чтобы развести огонь, который изничтожит следы позора моей злосчастной утробы.

Через два дня умер дофин.

Глава 9

Двор оделся в белое.

Сидя вместе с принцессами в королевской усыпальнице базилики Сен-Дени, я наблюдала, как опускают в склеп узкий гроб дофина. Не отличавшийся крепким здоровьем, старший сын короля не дожил даже до двадцати лет, и его смерть нанесла Франциску тяжелейший урон. Бледный и изнуренный, король опустился на колени, чтобы приложиться губами к мрамору, на котором было начертано имя ушедшего сына, а затем двинулся по боковому приделу прочь. За ним последовал Генрих. На ходу муж украдкой глянул в мою сторону, и в этом взгляде ясно читалось потрясение. Он был ошеломлен своим возвышением, сделавшись наследником престола; я же похолодела при мысли о том, что сейчас более, чем когда-либо, весь двор будет жадно разглядывать меня, выискивая признаки беременности.

Принцессы встали. Я хотела было двинуться вслед за Мадлен, но та быстро прошептала:

— Нет, тебе надлежит идти первой. Ты ведь теперь жена нашего дофина.

Я глянула на Маргариту, и та печально кивнула. Склонив голову, я пошла вперед.

Проходя боковым приделом, я услышала, как придворные зашептались.

Траур был продлен сверх обычного сорокадневного срока. Король не появлялся на людях; его затворничество, а также отсутствие каких бы то ни было развлечений пробудили все мои прежние страхи. Ночами я едва могла сомкнуть глаза, терзаемая ужасным призраком возможного изгнания. Генрих не приходил ко мне, поскольку соблюдал траур по брату; и на первом нашем официальном выходе после окончания траура мы с ним сидели рядом чопорно и недвижно, словно восковые фигуры. Прием состоялся по случаю визита во Францию шотландского короля Иакова V — он прибыл, дабы укрепить союз между странами посредством брака.

Никто не мог предвидеть, что среди множества знатных дам, представленных Иакову на выбор, он отдаст свое сердце застенчивой Мадлен. То была, безусловно, великолепная пара. Мне оставалось гадать, не мог ли Франциск, даже поглощенный горем, втихомолку замыслить этот брак, прекрасно сознавая, как взбеленится воинственный Генрих VIII, король Англии, узнав, что его сосед-шотландец заполучил на супружеское ложе королеву-француженку.

Не прошло и месяца после прибытия Иакова, как мы уже стояли в покоях Мадлен и дамы из ее свиты суетились вокруг, внося завершающие штрихи в подвенечный наряд. Я своими руками прикрепила к венцу Мадлен плавно ниспадающую вуаль, а затем повернула ее к зеркалу. Девушка жадно впилась взглядом в свое отражение.

— Послушай, Екатерина, я так бледна! Может, стоит наложить румяна, те самые, что ты для меня приготовила?

— Только не сегодня, — покачала я головой. — Невесте пристала бледность.

— Не странно ли, как может перемениться жизнь? — Мадлен крепко стиснула мои руки. — Взять хотя бы нас с тобой: кажется, еще вчера мы сидели вместе в классной комнате, а теперь ты супруга дофина, а я скоро стану королевой Шотландии. — Она снова бросила взгляд на свое отражение. — Я всем сердцем надеюсь, что буду Иакову хорошей женой. Доктора говорят, что мое здоровье значительно улучшилось.

Мадлен рассеянно потеребила рукав платья, под которым виднелись кровоподтеки — следы недели кровопусканий, которые предписали ей доктора.

— Однако, — прибавила Мадлен, — говорят, суровые зимы Шотландии пагубны для легких, а ведь у меня всегда были слабые легкие.

— У Иакова довольно замков, тебе там будет тепло. — Я решительно отвела ее пальцы от шрамиков на руке. — А теперь, будь добра, успокойся! Сегодня твоя свадьба.

Ближние дамы дружно взвизгнули — в покои широким шагом вошел Франциск, сверкая великолепием наряда из золотой парчи.

— Стыдно, папочка! — попеняла ему Маргарита. — Мужчине негоже видеть невесту до венчания, это дурная примета.

— Чушь! Для жениха, может, и дурная, но отец — другое дело. — Франциск подошел к Мадлен. — Твой нареченный ждет. Ты готова, моя дорогая?

Мадлен взяла его под руку, и он украдкой бросил на меня обеспокоенный взгляд. Тяжесть недавней утраты до сих пор не изгладилась с его лица, и я знала, что он встревожен. Шотландия славилась суровостью климата и неукротимостью знати; каково придется нашей милой Мадлен вдалеке от родной Франции?

— Ее высочество, — сказала я вслух, — только что говорила нам о том, как она счастлива. Воистину, ваше величество, нынешнее событие — большая радость для Франции.

— Верно, — пробормотал он, — такая же, как твое прибытие, моя малышка. — И, сияя улыбкой, повернулся к Мадлен. — Поспешим же в Нотр-Дам!

После праздничных торжеств мы сопроводили новобрачных в Кале, откуда им предстояло отплыть в Шотландию. И вернулись в Фонтенбло, где Франциск внезапно рухнул без чувств.

Болезнь его ввергла двор в нешуточную панику. Придворные шептались, что участие в свадебных торжествах истощило силы короля и что у него вновь открылась язва в интимном месте, которая препятствовала нормальному мочеиспусканию. Несколько недель он провел в затворничестве, подвергаясь усиленному лечению разными снадобьями и страдая под их воздействием головокружением и слабостью.

Вместе с «маленькими разбойницами» я несла неусыпную стражу у дверей в королевские покои. Внутрь нас не допускали, и мадам д'Этамп оставалось лишь метаться по коридорам дворца, не будучи в силах помочь человеку, от которого зависело все ее существование. Когда наконец объявили, что его величество идет на поправку, она облачилась в самое роскошное свое шелковое платье, украсилась драгоценностями и стала ждать, когда король призовет ее.

Однако, к нашему общему большому удивлению, первой Франциск пожелал видеть меня.

Он лежал в постели и, когда я вошла, открыл остекленевшие от жара глаза.

— Малышка, ты сменила духи.

— Я изготовила их сама, — пояснила я, поднеся к его лицу запястье. — Экстракт жасмина, амбры и розы.

— В высшей степени французская смесь. — Франциск слабо улыбнулся. — Уж если ты берешься за что-то, то всегда доводишь дело до конца. Меня восхищает твоя настойчивость. Быть может, вскоре ты добьешься успеха и в том, чтобы подарить мне внука?

— Да, — прошептала я.

И ничем не выдала страха, хотя понимала, что в этих словах короля заключено предостережение. Рано или поздно он умрет, и я останусь одна в окружении враждебного двора. Мне надлежит обеспечить продолжение рода Валуа и доказать, что я достойна быть королевой.

Я держала его за руку, глядя, как он понемногу погружается в сон. Мне бы следовало ужаснуться при мысли, что блистательный властелин, который наперекор всему приютил меня под своим кровом, теперь неумолимо приближается к концу жизни.

И все же я была способна думать только об одном — о преграде, которую мне предстоит преодолеть.

К середине лета Франциск окончательно поправился, и началась война с императором Карлом V Габсбургом за Миланское герцогство. На сей раз во главе армии встали коннетабль, его племянник Колиньи и мой муж, а королевский двор разместился в Сен-Жермене, поближе к надежным стенам Парижа.

При первой же возможности я в одиночку тайно выбралась в город и посетила Козимо. Он был безмерно рад меня видеть и тут же провел в комнату на верхнем этаже дома, тесно заставленную шкафами с множеством склянок, колб и книг, точь-в-точь как во флорентийском кабинете его отца. На потолочных балках комнаты были развешаны клетки с птицами.

— Госпожа моя! — Козимо поклонился с преувеличенной услужливостью. — Своим посещением ты оказываешь мне великую честь.

— Козимо, ты выглядишь так, словно целый месяц не ел и не выходил на свежий воздух. — Я окинула его взглядом. — Искренне надеюсь, ты не сидишь, затворившись в этой комнате, днями напролет. Одной магией, знаешь ли, сыт не будешь.

Слушая, как он бормочет оправдания, глядя на его худое лицо, светящееся пылким желанием угодить мне, я невольно задавалась вопросом, правильно ли поступила, придя к этому человеку. Он, в конце концов, всего лишь слуга, живущий у меня на содержании. Как может он понять те муки, которые я испытываю? С того ужасного дня, когда у меня случился выкидыш, я жила в постоянном страхе. Вопреки утверждениям Лукреции, что женщины часто теряют первого ребенка, я терзалась мыслью о грозящем мне изгнании за то, что не сумела подарить мужу наследника.

— Госпожа моя, — Козимо смотрел так, словно мог прочесть мои мысли, — ты встревожена. Ты пришла ко мне потому, что тебя обуревает страх. Можешь довериться мне. Я скорей бы умер, нежели предал тебя.

Я вздрогнула, встретив его пронизывающий взгляд. Мне вспомнилась кровь, текущая между ног, комок тряпья и ночная сорочка, догорающие в камине. Сердце мое словно сжала в кулак невидимая рука.

— Мне необходимо родить сына, — прошептала я наконец. — Иначе я погибла.

— Исследуем знамения вместе. — Козимо серьезно кивнул.

С этими словами он извлек голубя из клетки на балке и уверенным движением свернул ему шею. Положив на стол трепещущее белоперое тельце, он взял кинжал и выпотрошил убитую птицу. Меня передернуло от вони вывалившихся наружу кишок, от вида крови, забрызгавшей руки Козимо, а тот внимательно разглядывал внутренности голубя. Потом поднял голову и, с улыбкой глядя на меня, объявил:

— Я не вижу никаких помех твоей способности к деторождению.

От нахлынувшего облегчения у меня ослабли колени. Я глубоко вздохнула, опершись ладонями о стол.

— Если ты потеряла одного ребенка, это не означает, что не будет других, — добавил Козимо.

Я застыла. Медленно подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Ты… ты знаешь об этом? Ты это видел?

— Таков мой дар. — Козимо пожал плечами. — Я вижу то, чего не дано увидеть другим. И еще я должен сказать: госпожа моя, будь терпелива, ибо время твое еще не пришло.

— Сколько же мне еще терпеть? — У меня вырвался горький смешок. — Семь лет прожила я во Франции, но так ничего и не достигла. А всему виной эта женщина; она знает, как я страдаю, и упивается моими страданиями! Господь свидетель, она заслужила смерть! — Я выдернула из-под воротника цепочку с сокровенной склянкой. — Здесь снадобье, которое много лет назад подарил мне твой отец. Нужно только одно — подходящий случай…

— Нельзя, госпожа моя. — Козимо выразительно выгнул бровь. — Подозрение сразу падет на тебя.

— Ну и пусть! Генрих погорюет немного, да и смирится. На этом все и закончится.

— Или поверит слухам и никогда больше не коснется тебя. Французы и так уже полагают, будто все итальянцы — отравители. И что бы там ни хранилось в этой склянке, зелье наверняка оставит следы. Нет, госпожа моя. Как бы сильно ты ни желала смерти этой женщины, так поступать не стоит.

Мне хотелось закричать на него в бессильной ярости, и не потому, что я впрямь намеревалась отравить Диану, но потому, что он посмел указать на последствия этого поступка. А мне так нужно было верить, что я смогу его совершить! Горюя о потере ребенка, в коей никогда не посмела бы признаться, я обвиняла именно ее. Я верила, что она намеренно удерживала Генриха вдали от моего ложа; в самые мрачные минуты своей жизни я почти не сомневалась, что она заключила договор с нечистым, дабы исторгнуть из моего чрева это злосчастное существо и таким образом оставить меня в своей власти.

— Что ж, ладно, — процедила я наконец. — Найди другой способ, но только поторопись. Времени у меня немного.

Козимо уже направился к своим шкафам и теперь протянул руку к небольшому деревянному сундучку.

— Пускай она тебя не беспокоит, — промолвил он, открывая сундучок. — Я дам тебе шесть защитных амулетов, носи их под одеждой, дабы отразить ее зло. Еще дам притирание для тела, чтобы привлечь мужа. Когда он в следующий раз придет навестить тебя, я заготовлю эликсир: половину должна выпить ты, половину он. И самое главное, не теряй надежды.

— Если бы надежда была семенем, — отозвалась я, принимая у него амулеты, — я бы стала уже матерью целого народа.

— Когда-нибудь ты ею и впрямь станешь, — улыбнулся Козимо.

Я умастилась притиранием, прикрепила к нижней юбке железные амулеты. При помощи раскаленных щипцов я распрямляла свои кудрявые волосы и десятками заказывала новые наряды, с нетерпением дожидаясь известия о возвращении Генриха и засыпая герцогиню вопросами о ходе военных действий. Судя по ее словам, нынешняя война мало чем отличалась от предыдущих: императорские войска окопались, а наши бравые молодцы обстреливали их из пушек. А я изнывала от нетерпения, потому что испробовать эликсир можно было, лишь когда Генрих вернется наконец ко двору.

И тут судьба нанесла очередной удар.

Милая Мадлен умерла, пав жертвой сурового шотландского климата и своих слабых легких. Франциск затворился в покоях и никого не желал видеть. Дни напролет я неотлучно была с Маргаритой, утешала ее в горе, как могла. Мы вновь надели траур, однако у Франциска не было иного выхода, кроме как удовлетворить требование Иакова V предоставить ему другую невесту. Союз с шотландцами был необыкновенно важен для Франции, и Гизы, не тратя времени попусту, предложили в жены Иакову свою дочь Марию. То, что она точно так же могла умереть в Шотландии, никого не волновало: Гизы не могли упустить случай возвыситься. Венчание состоялось через подставных лиц. А вскоре после того Франциск и Карл V, уставшие от войны, которую ни один из них не мог выиграть, подписали мирный договор.

Генрих был отозван домой.

Я готовилась встретиться с ним в Фонтенбло. Неделями я регулярно принимала снадобья и занималась обстановкой своих покоев, и вот теперь, в алого цвета наряде, украшенная рубинами, с нетерпением расхаживала у двери. Я отправила Анну-Марию следить за передвижениями Генриха, а сама предпочла не выходить к ожидающему торжественной встречи двору. Менее всего мне хотелось выглядеть этакой соскучившейся женушкой, которая первой бросится на шею супругу, едва он покажется на глаза.

Чувствуя, что фрейлины не сводят с меня глаз, как было всегда, когда они чуяли мое волнение, я незаметно сунула руку в карман и улыбнулась, нащупав крохотную склянку, которую прислал мне Козимо. Он обещал, что эта смесь вынудит Генриха думать только обо мне. Сама я выпила свою долю эликсира еще утром. Теперь требовалось лишь незаметно подлить оставшееся в вино мужу, а пробужденная природа довершит остальное.

Фрейлины вышивали. Я же с тех самых пор, как пришло известие о возвращении Генриха, была сама не своя и уже собиралась удалиться, когда вдруг услышала стремительный цокот каблуков. Я резко выпрямилась в кресле.

В комнату ворвалась Анна-Мария.

— Его высочество идет сюда! — выпалила она. — Только я слыхала в галерее, что…

— Сплетни я выслушаю потом. — Я пропустила ее слова мимо ушей. — Сядь. Генрих должен подумать, что мы его не ждали.

— Но вашему высочеству нужно знать, что…

— Потом. — Я указала ей на стул.

Анна-Мария с отчаянием глянула на подруг, но села.

Волнение с новой силой охватило меня. С тех пор как мы с Генрихом виделись в последний раз, миновало восемь долгих месяцев. Какое впечатление я произведу на него? Подействует ли эликсир? Смогу ли я вновь забеременеть?

Из коридора донесся буйный взрыв смеха, и в комнату вошли несколько мужчин. Среди них я увидела близкого друга и соратника Генриха — Франсуа де Гиза. Он был все так же худ и долговяз, однако теперь его лицо с резкими чертами, которое могло бы считаться красивым, если бы не выражение холодной чопорности, украшал свежий шрам. Он наискось пересекал щеку, отчего левый уголок рта приподымался в застывшем подобии улыбки.

— Господа, — тепло проговорила я, — до чего приятно вновь вас видеть. С возвращением!

Они низко склонились передо мной, и тут из-за их спин выступил Генрих. Я с трудом узнала его. На нем был неброский коричневый камзол, худощавое лицо наполовину скрывала густая борода, запавшие глаза блестели в тени глубоких глазниц. В этом угрюмом лице я обнаружила зрелость, привитую месяцами войны, когда Генрих принужден был смотреть, как его соратники гибнут за Францию. Мой муж ушел на войну и вернулся, навеки отмеченный ее печатью.

— Не хочешь ли вина? — спросила я, когда он мимолетно коснулся губами моей щеки.

— Я больше не пью вина.

Я опешила. Если Генрих теперь не пьет вина, как же я дам ему эликсир? У снадобья горький привкус, вода его не скроет. Я лихорадочно подыскивала причину настоять, чтобы Генрих принял из моих рук кубок, и тут заметила, что он быстро переглянулся с Гизом. Генрих вновь обратил свой непроницаемый взор на меня, и сердце мое упало.

— Как я рада, что ты вернулся, — проговорила я, взяв его за руку. — Мне тебя не хватало. Если хочешь, мы бы сегодня могли поужинать вместе. Мне так много нужно тебе рассказать.

— Боюсь, это невозможно.

Он отнял руку и направился к своим спутникам. И все же он не ответил категорическим отказом, не отрицал, что может зайти позже. С эликсиром ничего не станется. Я подожду.

И лишь когда Генрих и его спутники ушли, я вспомнила: Анна-Мария хотела мне что-то сказать.

— И какую же новость тебе так не терпелось мне сообщить? — осведомилась я, направляясь к креслу.

— Это всего лишь слухи, — вмешалась Лукреция, из чего стало ясно, что Анна-Мария успела с ней поделиться.

Я остановилась, окинула взглядом женщин и жестом выслала прочь всех, кроме Лукреции.

— Речь о Генрихе? Выкладывай. Что он натворил на этот раз?

Я собралась с духом, приготовясь услышать про очередную уступку Диане.

— Будучи на войне, его высочество однажды… мм… повел себя не слишком скромно, — вместо этого сказала Лукреция. — Затяжные бои так тягостны… подобно любому мужчине, он искал хоть какого-то способа утешиться. Говорят, то была молодая крестьянка, и посещал он ее всего лишь раз или два. На том бы дело и закончилось, вот только теперь она в тягости. И утверждает, что это дитя его высочества.

Пальцы мои стиснули складки платья; я услышала едва различимый хруст и ощутила у бедра нечто влажное — это лопнула хранившаяся в кармане склянка с эликсиром.

— А он… он признал ее притязания? — запинаясь, спросила я.

— Признал. — Лукреция помолчала. — Боюсь, это еще не все. — Она прямо взглянула мне в глаза. — Мадам Сенешаль потребовала, если родится мальчик, отдать его ей на воспитание.

К горлу подступила тошнота. Взмахом руки велев Лукреции уйти, я согнулась пополам в кресле. Меня замутило, однако приступа рвоты не случилось. Лишь во рту остался мерзкий привкус — точно ужас и потрясение, испытанные мной, проникли внутрь, в мою плоть.

Теперь я должна пожертвовать чем угодно, лишь бы выжить.

В августе 1538 года молодая крестьянка родила дочь. Ей назначили содержание и позволили оставить ребенка при себе, поскольку Диане было совершенно ни к чему брать на воспитание девочку. Тем не менее, хотя любовница моего мужа не сумела заполучить его ребенка, мне это облегчения не принесло. Одно то, что Генрих зачал бастарда, дало новую пищу придворным сплетням о моем бесплодии, поскольку теперь можно было не сомневаться, кто из нас двоих повинен в отсутствии наследника.

Каждый проходящий день неумолимо подталкивал меня к неизбежному. Генрих не посещал мою спальню, ни разу даже не пришел повидаться со мной днем, и я начала подозревать, что это Диана интригует против меня, стремясь уничтожить и ту жалкую толику радости, которую мы с Генрихом могли обнаружить в нашем браке. Единственным моим утешением и защитой был король, который все так же неизменно выказывал мне свою благосклонность.

В год, когда мне исполнилось двадцать три, — восьмой год моего пребывания во Франции, — Франциск перебрался в замок Амбуаз. Замок этот, возвышавшийся над Луарой, славился обширными садами и ажурными чугунными решетками; Франциск, более всего благоволивший этой резиденции, годами улучшал и украшал ее, и именно здесь он предал гласности свой новый замысел касательно того, как перехватить у Карла V Милан.

— Коннетабль считает, что мне следует предложить в жены Филиппу Испанскому, наследнику Карла Пятого, мою двенадцатилетнюю племянницу Жанну д'Альбре, дочь короля Наварры и моей сестры Маргариты, — рассказывал король, когда мы с ним прогуливались в садах Амбуаза.

Из дальнего конца сада доносились приглушенный рык и острый звериный запах — там содержались в клетках три льва, подарок турецкого султана, которому Франциск пока так и не нашел применения.

— Взамен, — продолжал он, — Карл сможет передать мне Милан, а Жанна, унаследовав Наварру, передаст ее во владение своему супругу Филиппу. Карл, безусловно, ухватится за такую возможность; он убежден, что Габсбурги имеют исключительные права на Наваррское королевство, в то время как д'Альбре, нынешние правители Наварры, — самые обыкновенные узурпаторы. Маргарита, моя сестра, — вдова наваррского короля; ее вряд ли обрадует предложение отдать дочь Испании. Однако на самом деле я вовсе не намерен дарить Карлу Наварру. Я лишь хочу, чтобы он поверил в эту возможность, и тогда Милан достанется мне. — Франциск игриво ткнул меня локтем в бок. — Что скажешь, малышка? Сумеем мы обвести вокруг пальца габсбургскую змею?

— Отчего бы и нет? План превосходен, и я уверена, что сестра вашего величества это поймет.

— Ты не знаешь Маргариту. — Король вздохнул. — Когда-то мы с ней были близки, но после того, как она вышла замуж и переселилась в Наварру, с ней произошли разительные перемены. Король Наваррский, ее покойный супруг, симпатизировал гугенотам, и сама она стала сторонницей их так называемого дела. — Уголки его рта дернулись; то был первый случай, когда он в моем присутствии открыто упомянул злосчастных протестантов. — Какое-то время она покровительствовала Кальвину, этому антихристу, и ходят слухи, что она даже, помоги нам Господь, воспитала свою дочь в гугенотской вере. — Франциск помедлил. — Здесь, малышка, мне, вполне возможно, пригодится твоя помощь. Я пригласил Жанну погостить у нас; быть может, ты сумеешь убедить ее принять католичество. Вряд ли двенадцатилетней девочке так уж важны различия в вероисповеданиях.

— Почту за честь.

Пожалуй, это поручение, помимо всего прочего, поможет мне самой не оказаться игрушкой политических сил.

Жанна прибыла в Амбуаз месяцем позже — невысокая, худенькая, с типичным для Валуа длинноватым носом и узкими миндалевидными зелеными глазами. Лишь копна рыжих волос да веснушки, брызгами рассеянные по лицу, говорили о том, что в ее жилах течет и отцовская кровь. Она стояла на пороге моих покоев, воинственно вздернув острый подбородок, одетая с ног до головы в черное, что было ей совершенно не к лицу.

— Входи же, дорогая моя. — Я подошла к ней. — Мы безмерно рады тебя видеть.

Жанна в упор воззрилась на мой аналой.

— Не могу, — заявила она высоким, чуть гнусавым голосом, и возмущенно ткнула пальцем в статуэтку, стоявшую на небольшом алтаре. — Это идолопоклонничество.

— Я католичка, — усмехнулась я. — Так предписывает нам молиться наша вера.

— А я реформатка, и наша вера воспрещает нам взирать на языческих кумиров.

— Это не кумир, — живо возразила я, заметив, как напряглась моя золовка Маргарита. — Это Мадонна Ассизская, милосердная покровительница калек и страдающих иными уродствами.

— Это всего лишь статуя. Кальвин говорит, что культ святых и почитание статуй должны быть низвергнуты, ибо не то и не так проповедовал наш Спаситель.

Господи помилуй, да ведь это дитя — закоренелая еретичка! Я вновь усмехнулась, чтобы скрыть охвативший меня ужас — не столько от речей Жанны (я и ожидала услышать нечто подобное), сколько от ее фанатичной убежденности. Чему, во имя Господа, учила Маргарита Наваррская свою дочь? И как мне теперь с этим справиться?

— Мать Христа была простой женщиной из плоти и крови, — продолжала Жанна. — Поклонение ей — не что иное, как наследие старинных языческих обрядов.

— Да как ты смеешь изрыгать такую хулу?! — Маргарита стремительно вскочила.

Жанна прикусила нижнюю губу. Я позволила себе издать неловкий смешок.

— Она лишь повторяет то, чему ее научили, примерно так же, как мы цитируем Брангома, притом сама не понимает и половины сказанного.

— Нет, понимаю! — Жанна недобро прищурилась. — И к тому же мне хорошо известно, зачем меня сюда пригласили. Меня хотят выдать замуж за испанца-паписта, да только я скорее умру! Я — дитя Божие, а вы все — глупцы, преклоняющие колена перед распятием.

Мои фрейлины в один голос ахнули от возмущения, а я стиснула пальцами ее худенькое плечо.

— Довольно! Не будем больше спорить о вере.

С этими словами я подтолкнула Жанну к пустому креслу около моего. Женщины отпрянули, словно опасаясь заразиться ересью. Маргарита метнула на Жанну уничижительный взгляд и вышла.

Я не ожидала от золовки такой набожности; впрочем, Маргарита никогда и не была склонна снисходительно относиться к кальвинистам. Меня саму речи Жанны возмутили гораздо меньше, поскольку я видела, как это дитя упивается произведенным на собеседников эффектом. Тем не менее, терпеливо стараясь склонить Жанну к уступчивости, я получила весьма ценные представления о новой религии, которую большинство католиков ненавидело и страшилось.

К моему изумлению, разобравшись в отклонениях от церковной доктрины, которые позволяли себе гугеноты, я обнаружила, что принципы их веры немногим отличаются от моих собственных. Жанна, однако, фанатично держалась за свое вероисповедание, и я ни на йоту не преуспела в том, чтобы обратить ее в католичество. Впрочем, это было уже не важно: Карл V, получив от своего посла подробное описание Жанны, наотрез отказался даже обсуждать возможность этого брака.

Взбешенный Франциск отослал Жанну в Наварру и погрузился в пучину дурного настроения, которое срывал на всех подряд. Я оказалась на краю пропасти. Помня о нынешнем состоянии Франциска, долго ли придется ждать, пока какой-нибудь вероломный царедворец предложит королю расчистить путь в Милане с помощью нового брака Генриха?

Отсрочка, данная мне, была на исходе. Ничего не оставалось, как только заключить договор с моим личным демоном.

Встреча должна была состояться поздно вечером в моих покоях. Я опасалась, что Диана отклонит мое приглашение или же обставит свой визит с утонченной пышностью, однако она явилась без лишнего шума. Я в нетерпении расхаживала по комнате, репетируя в уме фразы, которые оставляли на языке привкус пепла. И вот дверь распахнулась. На пороге, кутаясь в плащ, стояла Диана. Подняв белую руку, она откинула капюшон и явила моему взору непроницаемое лицо. На ней было темно-синее платье, а белоснежную шею обвивала нитка редчайшего черного жемчуга.

— Признаться, приглашение вашего высочества застало меня врасплох, — промолвила она безупречным тоном искушенной придворной дамы.

— Да неужели? — Улыбка, тронувшая мои губы, походила на блеск клинка. — Не думаю, мадам, что до сих пор вы даже не подозревали о моем существовании.

— Вы правы. — Диана склонила голову. — Приятно для разнообразия столкнуться с такой прямотой.

— Рада это слышать. В таком случае позвольте мне высказаться еще более прямо: я считаю, что нам пора познакомиться поближе, коли уж вы так близки с моим мужем.

Глаза ее блеснули, и на долю секунды в их глубине проступило нечто темное и бездушное. Оказавшись лицом к лицу с этой ожившей статуей, глядя в ее бесстрастные голубые глаза, я невольно задавалась вопросом: чем могло приворожить Генриха такое холоднокровное существо?

— Боюсь, ваше высочество ошибается, — проговорила она, тщательно взвешивая каждое слово. — Хотя мне и дарована честь называть его высочество своим другом, заверяю вас, в нашей близости нет ничего, что выходило бы за рамки приличий.

Я внутренне затрепетала от удовлетворения. Чем они с Генрихом ни тешились с глазу на глаз, она явно не стремилась предавать это огласке. Видимо, я переоценила эту женщину. Она далеко не так уверена в своем положении, как пытается показать. Подобно мне, она угодила в ловушку. Она понимала, что, едва только Генрих станет королем, ей придется либо уйти в тень, либо открыто бросить мне вызов.

Я помедлила, но решила пропустить мимо ушей эту уклончивую фразу и приступить прямо к делу.

— Я призвала вас, мадам, поскольку полагаю, что вы способны понять мое беспокойство. Видите ли, я подозреваю, что его величеству вскоре, быть может, не останется иного выхода, как только объявить мой брак недействительным.

— Вы уверены, ваше высочество? — На мраморном виске Дианы запульсировала жилка. — Я слышала, что король относится к вам с величайшей любовью.

— В его любви я не сомневаюсь, — отпарировала я резче, чем намеревалась. — Однако даже королевская благосклонность неспособна излечить меня от проклятия, которое, по мнению многих, меня отягчает. — Я прервалась, припомнив тайну, сгоревшую в том самом камине, возле которого мы сейчас сидели. — Я говорю, мадам, о своей бездетности. Как бы сильно его величество ни любил меня, даже он не сможет заступаться за меня вечно. В конце концов, от меня ждут, что я подарю трону наследника. Если же я так и не сумею это сделать, то для всех заинтересованных лиц, вероятно, будет лучше, если я удалюсь в монастырь, где и надлежит пребывать женщине, обремененной подобным злосчастьем.

Глаза Дианы сузились. Я попала в точку, обнаружив, быть может, единственное уязвимое место этой статуи. Она не может бесконечно долго оттягивать неизбежное наступление старости, а стало быть, у нее в запасе не так уж много времени, чтобы воплотить в жизнь свои честолюбивые стремления. И для этой цели ей нужна я — покорная и уступчивая супруга ее любовника. Новая жена Генриха, вполне вероятно, не согласится отойти в сторону и предоставить ей свободу действий.

— Сожалею, что этот вопрос доставляет такие огорчения вашему высочеству.

Грациозно поднявшись, Диана прошествовала к оконной нише и, усевшись на банкетку, похлопала по подушкам рядом с собой — с таким видом, точно призывала комнатную собачонку. Я покорно уселась рядом; удивительно, но от этой женщины не исходило никакого запаха, словно она и впрямь была из мрамора.

— Уверяю вас, — сказала она, — подобные случаи отнюдь не редки. Я сама обвенчалась с покойным супругом еще в отрочестве, но первое наше дитя сумела выносить только в двадцать с лишним. Иногда женщина созревает для материнства не сразу, а лишь со временем.

Я молчала, сцепив пальцы на коленях.

— Тем не менее, — продолжала Диана, — раз уж речь идет о таком деликатном деле, быть может, ваше высочество окажет мне честь и позволит уладить ваши затруднения?

Мне до смерти захотелось сдавить обеими руками ее белоснежное горло… но, по крайней мере, она избавила меня от худшего. От необходимости и дальше унижаться.

— Была бы вам крайне признательна, — выдавила я.

Диана похлопала меня по руке, встала и поплыла к двери. На пороге она остановилась и оглянулась.

— До меня дошли слухи, что ваше высочество прибегает к амулетам, снадобьям и тому подобному. В этом более не будет нужды. Предоставьте дело мне, и я обещаю: в самом скором времени вы подарите Генриху ребенка. Думаю, то будет чудесный день для всех нас.

И она величаво удалилась, оставив меня кипящей от бессильного бешенства, но в то же время охваченной пугающим облегчением.

— Госпожа дофина в тягости!

Весть эта вихрем пронеслась по всему Фонтенбло, и почтенные матроны и вдовы с резвостью, которой не выказывали уже много лет, бросились нашептать о ней дочерям и невесткам, а те сломя голову побежали в сады, дабы поделиться новостью с мужьями и любовниками.

— Госпожа дофина беременна! Медичи наконец понесла!

Я наблюдала за этой суматохой из окна своей комнаты. Двор уже не первую неделю ликовал оттого, что Генрих еженощно посещает меня в спальне; никто, правда, не знал, что все это организовала Диана. Она заказала особые напитки для укрепления моей крови и его сил и снабдила нас инструкцией с подробным описанием наилучших поз для зачатия. Я забиралась на Генриха верхом и, размеренно двигаясь, доводила его до экстаза; ложилась на спину, задрав ноги, и он проникал в меня. Он овладевал мною сбоку и сзади, стоящей на коленях; мы перепробовали все, что я видела когда-то в запретной книге, украденной Маргаритой из библиотеки отца, и я упивалась всем наслаждением, какое только могла от этого получить, усердствуя в разнузданности ради мужа и его любовницы, ибо она заявила, что только пылкость наших плотских утех может оплодотворить мою утробу.

И всякий раз, когда Генрих глубоко входил в меня и вызывал сладостный крик, я старалась не смотреть в темноту около кровати, где стояла Диана, не сводя с нас глаз, управляя нами с помощью точных, беспощадных, как взмахи косы, движений своих пальцев…

Заподозрив, что наши усилия наконец-то увенчались успехом, я выждала, покуда не миновали первые недели тошноты и дурного самочувствия, а уж потом сообщила о свершившемся. Диана прислала повивальную бабку; та ощупала меня снаружи и изнутри, а затем объявила, что я в тягости и беременность протекает как должно.

Король поспешил ко мне.

— Это правда, дочь моя? — срывающимся голосом спросил он, и я улыбнулась, скрывая отвращение при мысли о том, на что пошла ради этой минуты.

— Да, правда. Я жду ребенка.

— Я знал, что ты оправдаешь мои ожидания! Тебе ни в чем не будет отказа. Только попроси, и получишь все желаемое.

Едва он ушел, явились Генрих и Диана. Я не сводила с нее глаз, а он, неловко поцеловав меня, отступил в сторону и пропустил ее вперед. Диана улыбалась. На корсаже ее красовалась подвеска с огромным бриллиантом, которого я прежде у нее не видела.

— Мы так рады, — проговорила она, и на шею мне опустилось нечто холодное.

Я протянула руку и коснулась нитки черного жемчуга.

Глава 10

Сады за стенами Фонтенбло сковал январский лед и засыпал снег, но здесь, в моих покоях, царил нестерпимый жар, волнами шедший от каминов и раскаленных жаровен.

Схватки начались рано утром, и родильная комната, отделенная от покоев тяжелым занавесом, превратилась в особый мир, где безраздельно властвовали женщины. Скорчившись на стуле с большой дырой в сиденье, я извивалась в приступах боли, не замечая густого запаха собственной крови и мочи.

— Тужьтесь, ваше высочество! — шипела мне на ухо Диана. — Тужьтесь!

Сейчас подам голос, велю ей убираться прочь… но боль обрушилась на меня с такой силой, что, казалось, сейчас расколет пополам.

Я взвыла… и внезапно меня охватило ощущение безмерной пустоты. Вязкие потоки вод хлынули из меня, и между бедер появился таз, в который упал послед.

Залитыми липким потом глазами я смотрела на Диану. Она вполголоса совещалась с повитухами. Затем воцарилась напряженная тишина.

Из последних сил я приподнялась, превозмогая боль во всем теле.

— Ребенок… мой ребенок… что с ним?

Диана обернулась. Она держала плачущего младенца, запеленатого в белый бархат.

— Это мальчик, — промурлыкала она и вынырнула из родильной, прижимая к груди моего новорожденного сына, наследника Генриха.

Враз обессилев, я рухнула на подушки. Свершилось. Наконец-то я произвела на свет своего спасителя.

Следующие два года выдались нелегкими. Истощая казну и вызывая народное негодование, мы вели войну, в которой невозможно было победить. Каждый новый налог, шедший на содержание армии, порождал бунты, и отовсюду Франциск получал донесения, что лютеранские проповедники проникают в страну из Нидерландов, подстрекая его подданных искать утешения в протестантской вере. Разоренный, полубольной, он в конце концов подписал мирный договор с Карлом V.

Я между тем ожидала исхода своей второй беременности. После рождения сына, крещенного в честь деда Франциском, Генрих по наущению Дианы так же регулярно посещал мою опочивальню. Наши плотские утехи по-прежнему были лишены истинной любви, но словно открылись створки невидимой плотины — времени, которое мы провели в одной постели, оказалось достаточно, чтобы зачать второе дитя.

Я понимала, что заключила сделку с нечистым, но зато мое будущее теперь не вызывало опасений.

В апреле 1545 года, претерпев всего каких-то три часа схваток, я дала жизнь своей дочери Елизавете. Ее появление на свет разочаровало тех, кто ожидал второго сына, однако сама я ликовала сверх меры и настояла на том, чтобы самой заботиться о дочери в первые месяцы ее жизни.

Елизавета была само совершенство — гладкая кожа Валуа, влажно-черные глаза. Я часами ворковала над ней, суля ей все, чего никогда не знала сама, — уют, безопасность, родителей, которые всегда будут любить ее. И когда она засыпала у меня на руках, я находила в эти минуты подлинное утешение от невзгод, бушевавших во внешнем мире.

Весна вопреки природе выдалась снежной — мело так, что снег погребал под собой целые деревни. Притом же язва, мучившая Франциска еще со времен венчания Мадлен, вновь открылась. Он проводил дни в постели, а я между тем утеплила комнатку в своих покоях и там устроила обоих малышей.

Впервые за все время мой двухлетний сын оказался в полном моем распоряжении. Маленький Франциск страдал тяжелым воспалением уха и целыми днями кричал от боли, так что нашим врачам пришлось дать ему опий. Диана пользовалась его слабым здоровьем как предлогом, дабы безраздельно заниматься его воспитанием, однако зиму она неизменно проводила в Ане, не желая подвергать свою нежную кожу пагубному воздействию ветра или мороза, и я надеялась за время ее отсутствия привязать сына к себе. Первоначальный мой восторг при виде его каштаново-рыжих кудрей и грациозности маленького фавна омрачило неприятное открытие: сын не знал, кто я такая. Он взирал на меня как на некое недоразумение.

— Я твоя мама, — сказала я, взяв его за подбородок, потом указала на Елизавету, которую держала на руках Лукреция: — А это твоя сестра. Елизавета.

— Дияна! — Франциск сперва вздрогнул, затем недовольно поджал губы. — Хочу к Дияне!

Я не стала слушать его воплей и терпеливо сносила приступы раздражения, потому что он был мой ребенок, мой сын.

Однажды, морозным вечером, когда я сидела с Елизаветой на руках и наблюдала за тем, как Франциск доламывает одну из моих лютен, пришло известие, что король желает меня видеть. Я тотчас пошла в покои свекра. Огонь в большом камине едва теплился, а буфет весь был заставлен тарелками с едой и кубками. Что-то было не так: Франциск никогда прежде не прощал своим слугам расхлябанности.

Затем я учуяла запах.

Король сидел у окна. Черный бархат подчеркивал худобу изможденного лица.

— Генрих Тюдор мертв. — Король поднял на меня глаза, хрустнули печати на документе в его руках, а потом он выронил пергамент на пол. — Скончался три дня назад, сожранный заживо язвой на ноге. Растолстел, как слон, поднимал руку на священников и не моргнув глазом избавлялся от своих жен. Его последней, шестой по счету супруге повезло пережить мужа. — Губы Франциска дрогнули в невеселой усмешке. — Десятилетний сын Генриха был коронован под именем Эдварда Шестого. Англию ждут нелегкие времена: я слыхал, что дяди Эдварда по материнской линии уже грызутся между собой за право регентства.

Я преклонила колени, почтя память усопшего монарха, хотя в глубине души полагала, что мир станет гораздо лучше без Генриха VIII, чьи омерзительные выходки уже десять с лишним лет внушали всем отвращение.

— Генриху было пятьдесят пять, — продолжал Франциск. — Он старше меня на три года. Помню, как мы повстречались впервые много лет назад. Он был высок, золотоволос и богат как Крез; перед его обаянием не смогли бы устоять и дьяволы из преисподней. — Он хохотнул. — Старый змей Карл мудрее нас. Он решительно не желает, подобно нам, догнивать на троне. Говорит, что когда станет чересчур слаб и болен, чтобы править, то уйдет в монастырь, а империю разделит между своим братом Фердинандом и сыном Филиппом. Австрию и германские княжества получит Фердинанд, Испания, Новый Свет и Нидерланды достанутся Филиппу. Все спланировано так, чтобы причинить мне как можно больше неприятностей… А впрочем, он наверняка уже слышал, что я тоже долго не заживусь на свете.

— Не говорите так! — Я порывисто шагнула к нему. — Вам нужно отдохнуть и набраться сил, только и всего.

— Ты никогда прежде мне не лгала, к чему же кривить душой сейчас? — Король предостерегающе вскинул руку. — Я умираю. Я это знаю, и ты знаешь. От тебя такое не укроется.

Я отвела взгляд. Теперь, когда я подошла ближе к нему, запах усилился — чудовищное, невыносимое напоминание о неизбежном. Как смогу я жить в мире, где больше не будет этого человека?

— Дочь моя, — проговорил он мягко, — отчего ты отводишь глаза?

— Потому что… потому что мне нестерпимо слышать такое. — Голос мой сорвался. — Вы не умрете.

— Да нет же, умру, причем довольно скоро. — Франциск поцокал языком. — Ну же, перестань плакать. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Я утерла слезы и села с ним рядом.

— Генрих станет королем, — начал он, — а ты королевой. Таков закон жизни: когда солнце заходит, восходит луна. Вот только что за луну я оставлю после себя Франции! Подумать только, что из моих сыновей именно тот, кто меньше всего похож на меня, тот, которого я никогда не понимал, унаследует мою корону! Просто не верится!

— Я уверена, что Генрих любит вас. Вы же его отец. Как может он вас не любить?

— Верная Екатерина, неужели ты всегда будешь защищать его? — Франциск тяжело вздохнул. — Понимаю: это твой долг, твоя обязанность как супруги. Однако мне нет никакой нужды изображать то, чего я на самом деле не чувствую. — Он помолчал. — И все же вполне вероятно, что Генрих станет хорошим королем, если рядом будешь ты. Все минувшие годы я наблюдал за тобой: ты никогда не сдаешься и не признаешь поражения. Ты, Екатерина Медичи, обладаешь душой подлинного правителя, и я стыжусь того, что некогда едва не поддался настояниям своего Совета отослать тебя.

— Ваше величество поступили так, как считали наилучшим, — пробормотала я, думая о том, насколько была близка к такому катастрофическому исходу и что совершила, дабы защититься от него. — Если бы вы решили отослать меня, я приняла бы и это.

— Знаю. И еще знаю, что мой сын не заслуживает твоей привязанности. Надеюсь, когда-нибудь он все же докажет, что достоин ее. — Франциск вперил в меня прямой взгляд. — Не допусти, однако, чтобы эта привязанность затуманила твой разум. Берегись его любовницы, этой Мадам Сенешаль. Если ты дашь ей волю, она отберет у тебя все. Она отведет тебе роль породистой кобылицы, а сама будет править Генрихом и всем двором.

То был первый случай, когда Франциск напрямую заговорил о Диане. В его устах ее прозвище прозвучало как грязное ругательство.

— А еще не спускай глаз с его друзей Гизов. Они непременно захотят посредством Генриха заполучить власть. Гизы метят высоко; я бы не удивился, если бы когда-нибудь они пожелали править всей Францией.

С этими словами король повернулся к письменному столу, взял какой-то свиток и вручил мне:

— Вот, это тебе.

Я развернула свиток… и подняла на Франциска безмерно изумленный взгляд.

— Я конфисковал его много лет назад у одного должника. Теперь даже не припомню имени того бедолаги. У меня так и не дошли руки отстроить его, хотя местечко, надо признать, чудесное. Замок стоит на реке Шер, по соседству с садами и старым виноградником. Зовется он Шенонсо. Теперь он принадлежит тебе, поступай с ним как заблагорассудится.

Замок, мой собственный замок, подаренный человеком, которого я полюбила, как родного отца! То, что страшило меня, в этот миг стало ужасной явью. Франциск умирает. Скоро его не станет, и я никогда больше его не увижу. Никогда больше мы не будем смеяться вместе, не поскачем бок о бок на охоту, не разделим наслаждение живописью, музыкой, архитектурой. Он умрет, а я останусь одна, лишенная его защиты.

Думать об этом было так больно, что у меня перехватило дыхание.

— Я этого недостойна, — с трудом прошептала я.

— Нет, достойна. — Франциск обхватил ладонями мое лицо. — Не забывай об этом. Помни меня, Екатерина Медичи, помни вечно. Я не умру, покуда буду жить в твоей памяти.

Невозможно было скрыть близость его неизбежной кончины, воспаленные глаза, пугающую худобу. Послали за Генрихом, который как раз отправился на охоту. Я подозревала, что вновь беременна, однако сказать об этом мужу случая не представилось — едва он прибыл, мы вместе отправились в покои Франциска.

Полуживой скелет, лежавший на постели под алым пологом, был неузнаваем, сквозь натянутую кожу явственно проступали кости. Амбруаз Паре, наш придворный врач, знаком велел Генриху подойти. Я осталась стоять у алькова, крепко сжимая руку Маргариты.

Франциск потянулся к сыну, и Генрих замер в нерешительности. Он смотрел на умирающего отца, не в силах сохранять обычную невозмутимость. Они говорили вполголоса, и наконец Генрих, шатаясь, отошел от кровати. Когда он проходил мимо меня, я впервые увидела, какое страшное бремя нес он все эти годы — бремя ненависти к отцу, ненависти, которую он уже никогда не сможет искупить.

— Дочь моя… — Франциск улыбнулся Маргарите.

Глотая слезы, Маргарита взяла его за руку и поцеловала в лоб, а затем вышла из спальни — так стремительно, словно в спину ей дул невидимый ветер. Я осталась одна.

— Малышка, — невнятно прошептал Франциск, — присядь рядом со мной.

Я присела на край кровати, сжала его холодную руку. Глаза его закрылись.

— Ах, как хорошо…

К полуночи он впал в забытье, и мое место у ложа заняли доктор Паре и ближние дворяне короля. Я осталась ждать в смежной комнате; в два часа пополуночи меня вырвали из зыбкого полусна их рыдания.

Я медленно вышла в пустынную галерею. Из темноты выступила навстречу знакомая фигура, горестное лицо ее обрамляли растрепанные рыжие волосы. За нею следовали две бледные женщины в черном — последние, кто еще остался из «маленьких разбойниц».

— Он… уже? — Голос мадам д'Этамп дрогнул.

Я кивнула. Она прижала ладони к вискам, и с уст ее сорвался душераздирающий крик. Спутницы повели было ее прочь, но тут она повернулась ко мне и холодными как лед пальцами стиснула мою руку.

— Теперь твоя очередь. Помни все, чему научилась; помни, что, если мужчины могут сражаться друг с другом в открытую, нам надлежит вести свои войны приватно. Твои сражения еще только начинаются, но ты — королева. Без тебя она — ничто.

Я смотрела, как Анна д'Этамп навсегда уходит из моей жизни. Ее блистательная карьера подошла к концу; много лет она властвовала над двором, так безраздельно присвоив любовь короля, что даже его законная супруга, королева Элеонора, не смела и близко подойти к нему. Много лет ее обожали, ненавидели, боялись. Теперь ей предстоит доживать век одной, всецело во власти женщины, которая вскоре займет ее место при дворе. И мне было страшно за нее. Страшно при мысли о том, что может сделать с ней Диана.

Я вернулась к себе, задернула занавески на окнах и села на постели. И ждала, что вот-вот меня накроет с головой волна безутешного горя. Я любила Франциска, любила как никакого другого мужчину в мире — за все его недостатки и слабости, за величие и уязвимость, но более всего за то, что он любил меня.

И все же я не заплакала, не проронила ни слезинки. В моей жизни появилась цель, пусть даже и зыбкая, — стать настоящей королевой. Я почти слышала смех Франциска — то дух его, вечно живой, веселился при мысли о том, чего мы вместе задумали достичь. И в этот миг я поняла, что на самом деле Франциск не умрет никогда. Таков его прощальный дар, дар, который я сохраню до последних минут своей жизни.

Он передал мне свою бессмертную любовь к Франции.

Часть 3

1547–1559

СВЕТ И ПОКОЙ

Глава 11

По истечении сорока дней траура мы с Генрихом впервые появились на людях как король и королева.

Мне по-прежнему нелегко было поверить, что мой свекор умер, что мир переменился и теперь я королева. Я надела белое платье, белый монашеский нагрудник, траурную вуаль и, как это часто бывает в минуты скорби, нервничала по пустяковому поводу, опасаясь, что белое придаст моей коже желтоватый оттенок. Беременность уже стала заметна, и я чувствовала, что взгляды всего двора устремляются на меня, оценивая и взвешивая мою пригодность к тому, чтобы восседать на троне вместе с королем из династии Валуа.

Генрих, в отличие от меня, был совершенно спокоен. Белый цвет необыкновенно шел ему, оттеняя черные волосы и янтарно-карий огонек в глазах. Проблески ранней седины в бородке придавали тридцатилетнему королю солидности, и бесконечную череду придворных, которые спешили нас приветствовать, он принимал с бесконечно терпеливой благосклонностью. Мне тоже надлежало одарять каждого хотя бы двумя-тремя словами, и шея у меня ныла от кивков, которыми я благодарила за неискренние любезности. Когда последний придворный склонился перед нами и отошел, я уже готова была вздохнуть с облегчением, но вдруг взгляд мой упал на вход в зал — и кровь бросилась мне в лицо.

Рассекая надвое толпу придворных, к нам шествовал клан Гизов. Возглавлял его Франсуа, ставший после смерти отца герцогом де Гизом и носивший теперь прозвище Le Ваlafre, то есть Меченый, — из-за шрама на лице. Едва увидев Гизов, Генрих встал и спустился в зал. Не веря собственным глазам, я смотрела, как мой супруг и наш новый король приветствует выводок Гизов, словно равных себе. Дружески похлопав по спине Меченого, Генрих поцеловал руку его брата, кардинала Гиза, которого я всегда терпеть не могла.

Монсеньору еще не исполнилось тридцати, но он уже был искушенным дипломатом, представлявшим церковные интересы Франции в Ватикане. Подобно своим братьям, он должен был унаследовать изрядное состояние и держался так, словно ничего иного и не ожидал. Развевающиеся полы алой мантии, кардинальская шапочка, мягкие, с поволокой глаза, пухлые губы и холеные руки монсеньора живо напоминали мне моего покойного дядю — его святейшество папу римского. Кардинал Гиз вырос в роскоши, и за его утонченной внешностью скрывалось ненасытное честолюбие, так что я почти предпочитала его угрюмого братца Меченого, который даже не трудился скрывать неприязнь ко всякому, кто не француз, не аристократ и не католик.

— Ты только погляди на них, — прошептала я Маргарите. — Ведут себя так, словно Генрих принадлежит им безраздельно.

— Мой брат, — со злостью и также шепотом ответила Маргарита, — становится совершенно слеп, когда дело касается этой семейки, а уж они точно знают, как заставить его плясать под свою дудку. Ты правильно делаешь, что не доверяешь им. Гизы мечтают о том, чтобы перед ними склонялась вся Франция, хотя они и герцогами стали лишь потому, что этот титул подарил им мой отец.

Слова ее пробудили в памяти предостережения покойного свекра. Я выше вздернула подбородок и, пряча беспокойство, наблюдала за тем, как Генрих, окруженный Гизами, обращается ко двору:

— Франциск Первый, мой отец, скончался. Как бы я ни оплакивал его кончину, отныне мне надлежит стать полноправным монархом. Мое правление явится началом новой эпохи и воскресит былую славу Франции, дабы мы жили в мире, неуязвимые для своих врагов и осененные благодатью истинной веры.

Грянули бурные аплодисменты. Я не знала, отчего меня обуревает такая тревога, покуда Генрих не продолжил:

— Вы видите перед собою государя, который уверен в своем праве восседать на троне, однако же неискушен в науке править. Исходя из того, я намерен внести изменения в свой Совет, назначив, — тут он указал на кардинала, — монсеньора главой Совета, а его брата Франсуа Меченого, герцога де Гиза, своим главным советником.

На сей раз его слова были встречены изумленным шепотом.

— Коннетабль Монморанси, — добавил Генрих, — который так верно служил моему отцу, займет в Совете почетное место, а его племянник Гаспар де Колиньи получит звание адмирала и станет надзирать за обороной наших портов.

Я несколько приободрилась при упоминании Колиньи и коннетабля, его дяди. С Гаспаром я не встречалась уже много лет, поскольку он был нечастым гостем при дворе, однако всегда полагала его другом, который в один прекрасный день мог бы мне пригодиться. Что до коннетабля, он славился неутомимой ненавистью к Диане и Гизам. Возможно, подумалось мне, Монморанси станет в Совете помехой Гизам… Но тут я заметила, как по полным губам кардинала скользнула едва различимая усмешка. Можно было не сомневаться, что назначение коннетабля — его рук дело, поскольку возможного врага лучше держать при дворе, под присмотром, нежели позволить ему тайно сеять смуту.

Генрих пошел навстречу всем желаниям Гизов.

И в этот миг появилась она, ослепительная в наряде из сиреневой парчи с горностаевой отделкой по рукавам. На корсаже ее сверкал огромный сапфир. Меня словно громом поразило: камень этот входил в число драгоценностей королевы, и в последний раз, когда я его видела, он украшал герцогиню д'Этамп. Элеонора, сейчас уже находившаяся на пути в родную Австрию, никогда не имела к нему доступа. Явившись сегодня с этим украшением, Диана прилюдно заявляла о своем положении, и с этим всем приходилось считаться. Особенно мне.

Она проплыла к возвышению мимо шепчущихся придворных, словно одним своим безразличием способна была лишить их дара речи. Опустившись передо мной в реверансе, она подняла глаза, и в этом взгляде я тотчас прочитала предостережение. Ужасная месть постигла мадам д'Этамп, и Диана, в отличие от своей предшественницы, не намеревалась помнить о том, где ее место.

— Госпожа де Пуатье, вдова сенешаля Нормандии! — провозгласил Генрих. — Ныне я дарую ей титул герцогини де Валентинуа в знак признания бесценных услуг, которые она оказала моей супруге королеве.

Мне вспомнились ночи, когда Диана стояла у нашего ложа, управляя нашим соитием, словно мы были ее послушными марионетками. Теперь, когда моя утроба была распечатана, она более не участвовала в наших ночных встречах, однако я предпочла бы вернуться в то время, нежели пережить нынешнее прилюдное унижение. Я вскочила бы и вышла из зала, вопреки всем требованиям этикета, если бы рука Маргариты не сжала мое плечо. И в тот миг, когда гнев затуманил мой разум, а во рту появился железистый привкус ненависти, я услышала как наяву голос папы Климента: «Любовь — предательское чувство. Без него живется гораздо проще. Для нас, Медичи, так оно и есть».

Я была королевой, однако жила в мире, которым правила Диана. Как я и страшилась, она обрушила свою месть на герцогиню д'Этамп, отобрав поместья и ввергнув ее в нищету. Устроившись в своих великолепных новых покоях, Диана также взяла в свои руки заботу о моем сыне Франциске, официально объявила себя его гувернанткой и лично подбирала нянек.

На то ей было дано разрешение моего мужа, и кого заботило, что при этом чувствую я? Все считали, что я гожусь лишь для продолжения королевского рода. От меня, как от многих других королев, моих предшественниц, ожидали, что я каждый год буду производить на свет по ребенку и безропотно сносить неверность своего мужа.

Короче говоря, избавиться от Дианы я могла только одним способом — умертвив ее.

Возможность это сделать глодала мою душу, точно клещ. К тому же по причине беременности меня преследовали усталость, дурное настроение и досада на то, что меня низвели до вторых ролей. Всякий раз, когда я слышала об очередной пирушке, которую устроили Генрих и Диана, или об их совместном выезде на охоту, бешенство вспыхивало во мне с такой силой, что приходилось пускать в ход все свое самообладание, чтобы не откупорить склянку с ядом и, наплевав на последствия, не избавиться от этой женщины раз и навсегда. Прошло меньше года после смерти Франциска, а я не могла выйти из своих покоев без того, чтобы не наткнуться на переплетенные инициалы Дианы и Генриха, которые красовались повсюду, разрастаясь на гобеленах и подоконниках, словно грибы после дождя. Не дай бог, Диана когда-нибудь пожелает получить то, что принадлежит мне, ибо защитить свое имущество мне было бы нелегко.

Ничто не показало этого более наглядно, нежели история с замком Шенонсо.

Это произошло осенью, спустя пару месяцев после коронации Генриха. Погода стояла теплая, поля обещали изобильный урожай, а деревья так и пылали золотым и багряным огнем. Покойный Франциск всегда говорил, что долина Луары более всего прекрасна осенью, и я решила посетить свой замок до наступления зимних холодов. К несчастью, я неосторожно высказала свои намерения за ужином, и на следующее утро, точно по заказу, в мои покои величаво вплыла Диана, блистая великолепием дамаста, отделанного норкой. Гладкие волосы ее были уложены в прическу на древнегреческий манер, что отражало ее решение наряжаться по классической моде.

Если она была легконогой Дианой, то я — прикованной к земле Юноной: шел седьмой месяц беременности, ноги и руки мои отекли, спина ныла, да и лицезрение богини в столь ранний час не усладило моего взора. Диана склонила голову, уступая необходимости выражать почтение королеве.

— Насколько мне известно, ваше величество намерены отправиться в долину Луары. Его величество попросил меня сопровождать вас на тот случай, если возникнут осложнения.

— В этом нет необходимости. Я уже пригласила архитектора Филибера де Л'Орме составить мне компанию, а заодно и помочь привести в порядок замок. К тому же у меня достаточно большая свита, так что бояться нечего.

— Да, но никто из этих людей не послужил вам так верно, как я. — Диана с намеком глянула на мою изрядно округлившуюся талию.

Мне до смерти захотелось отвесить ей пощечину. Все было решено, и вскоре мы отправились в долину Луары.

Даже в нынешнем запущенном состоянии Шенонсо был очень красив. Лесная живность разорила сады, виноградники остались без должного ухода, но сам замок с его острыми башенками и балконами все так же сиял над излучиной Шер — чертог, сотворенный из тумана и жемчужной дымки, воплощенная женская мечта.

Я влюбилась в него с первого взгляда. Диана тоже. Она с царственным видом шествовала по пустым комнатам, и этот кретин Л'Орме (прекрасно знавший, которая из нас лучше послужит укреплению его репутации) семенил за ней, прилежно записывая в книжечку все ее замечания. Брошенная ими, я сидела в кресле посреди зала и мрачно разглядывала очаровательно перекошенные своды.

Вечером, через пару дней после нашего возвращения, ко мне явился Генрих. Когда он сообщил, что Диана желает получить мой замок, я воззрилась на него так, точно он потребовал ради ее потехи пробежаться по дворцу голой.

— Но ведь Шенонсо принадлежит мне. Мне подарил его твой отец.

Генрих топнул ногой. В черном парчовом наряде с вышитыми серебром полумесяцами на рукавах (эмблемой Дианы) он смотрелся настоящим королем. Борода его была ухожена и тщательно расчесана — именно так, подумалось мне, он должен был позаботиться о своей внешности в нашу первую брачную ночь. Мы более не нуждались в понуканиях Дианы, чтобы исполнять свой супружеский долг, и я, сидя сейчас перед Генрихом, без труда могла вообразить, как его руки ласкают мое тело. Я отбросила эту мысль, презирая себя за слабость и подспудное стремление к тому, чем мы занимались единственно ради зачатия детей.

— Она отдаст тебе Шомон, — сказал Генрих. — Это справедливый обмен.

— С тем же успехом ты мог бы сравнить крестьянскую лачугу с пирамидами! Разве ей не достаточно дворца в Ане?

Напрасно я это сказала. Ане служил Диане и Генриху убежищем; там они прятались от двора, в том числе от меня.

— Ане — ее собственность. — Голос Генриха отвердел. — Она вольна поступать с ним так, как сочтет нужным.

— Разумеется. При условии, что позволит мне делать то же самое. — Я в упор взглянула на мужа, давая понять, что готова, если понадобится, принять и выдержать бой. — Скажи ей, что я не расстанусь с Шенонсо даже ради самого Лувра.

Генрих стиснул зубы.

— Есть сомнения в том, законно ли мой отец получил во владение этот замок.

— Что из того? Конфискация имущества в уплату долга — это королевский обычай, освященный временем.

— И тем не менее, — сказал он, к моему безмерному потрясению, — я назначу суд, который рассмотрит это дело.

С этими словами он вышел, взбешенный моим упорством, но выдал свои чувства лишь тем, что оглушительно хлопнул дверью.

Вердикт гласил, что Франциск действовал противозаконно. Шенонсо был выставлен на торги, что исключало мое участие в них. Покупатель нашелся лишь один: за смехотворную сумму в пятьдесят тысяч ливров Диана купила мой замок со всем содержимым.

В качестве возмещения она «подарила» мне Шомон. Оскорбленная тем, что меня втянули в эту историю, я настояла на том, чтобы заплатить за него: пускай никто не посмеет сказать, что я приняла от Дианы хоть что-то в подарок. А затем в расстроенных чувствах отправилась осмотреть свое приобретение.

Замок оказался лишен каких бы то ни было современных удобств и вдобавок окружен густым хвойным лесом, отчего каменные стены вечно лоснились от сырости. Единственным достоинством Шомона можно было счесть обширный вид на долину Луары. Поглядев на это все, я разрыдалась, велела тотчас везти меня обратно, а там заперлась в своих покоях и принялась швырять о стену все, что попадалось под руку.

Я дала себе клятву никогда больше не возвращаться в Шомон. И все же вернулась — уже после рождения моего третьего ребенка, дочери Клод. На сей раз я взяла с собой Козимо Руджиери. Он бродил по замку как во сне и был так воодушевлен мыслями о том, какую чудную обсерваторию можно было бы здесь устроить, что я вручила ему ключи от замка. Козимо закрыл свой дом в Париже и переехал в Шомон. Что до меня, я не желала больше иметь ничего общего с этим местом.

Гордость была единственной роскошью, которую я пока еще могла себе позволить.

Глава 12

Приняв на себя заботу о моем сыне, Диана добилась также и другого назначения — попечительницы детской, где по сути единолично следила за воспитанием моих детей. Однако же мне удалось ослабить ее влияние, назначив официальными гувернерами супругов д'Юмери — высокородную и весьма опытную в таких делах пару. Благодаря этому и у меня была возможность хотя бы отчасти внести свою лепту в воспитание собственных детей.

С присущим ей лицемерием Диана настояла на том, чтобы в этой области мы с ней трудились, так сказать, сообща, и завела обычай по утрам встречаться со мной, дабы обсуждать проблемы и потребности детской. Месяца два спустя после истории с Шенонсо она явилась осведомить меня о деле чрезвычайной важности.

— Мы с монсеньором кардиналом обсуждали брак его высочества. — Она рассеянно провела ладонью по столам в моей комнате, точно проверяла, хорошо ли вытерта пыль.

— Вот как? — Я подняла глаза от вышивки, всем сердцем мечтая о том, чтобы пол под ногами Дианы вдруг разверзся и поглотил ее целиком. — Не рановато ли? Франциску еще не исполнилось и шести.

— Он — наш дофин, наследник трона. Никогда не будет слишком рано задуматься о том, кто родит ему сыновей. Кардинал считает, и я полагаю, ваше величество с ним согласится, что для его высочества принца не может быть лучшей пары, нежели Мария Стюарт, королева Шотландии.

У меня вырвался смешок.

— Да ведь она сама еще ребенок и правит под опекой своей матери-вдовы…

Я осеклась. После смерти Иакова V регентом Шотландии стала Мария де Гиз; сама Мария Стюарт наполовину принадлежит к клану Гизов. Эти стервятники уже строят далеко идущие планы, стремясь сделать будущей королевой одну из своих. Я была бы польщена, что Гизы считают меня настолько опасной, если бы не возмущало то, как они используют моего сына ради утоления своих амбиций.

— Это будет помолвка, — добавила Диана, — и соглашение будет подписано, когда оба достигнут надлежащего возраста.

— Понимаю, — сказала я, ничуть не покривив душой. — Позвольте мне это обдумать. — И, дождавшись, когда она направится к двери, заметила: — Полагаю, его величество, мой супруг, уже ознакомлен с этим замыслом.

Диана на миг замерла, а затем, тщательно подбирая слова, ответила:

— Его величество занят подготовкой предстоящего посольства монсеньора в Рим. Однако, — голос ее отвердел, — я не сомневаюсь, что он одобрит эту помолвку. Союз с Шотландией весьма важен для безопасности Франции.

— Безусловно. Тем не менее справиться у него об этом не помешало бы. К примеру, завтра, после заседания Совета…

Диана в бешенстве вылетела из комнаты.

Откинувшись в кресле, я от души рассмеялась. На сей раз, клянусь Богом, ей не одержать победу!

На следующий день мы с Генрихом слушали, как кардинал превозносит до небес выгоды помолвки с шотландской королевой. Диана, ослепительная в бархатном наряде цвета слоновой кости, сидела неподалеку на стульчике с мягкой обивкой. Я также оделась пышно, однако рядом с ее лебединой грациозностью чувствовала себя уткой, обряженной в лазурное, расшитое жемчугом платье с жестким, словно тиски, корсажем.

— Ваши величества, — говорил монсеньор своим мелодичным голосом, взмахами рук плетя в воздухе замысловатые узоры, — заключив помолвку между королевой Шотландской и его высочеством принцем, мы сохраним союз с Шотландией, укрепим регентскую власть моей сестры Марии и покажем протестантским лордам, что не потерпим дальнейших распрей. Но самое главное, получим неоспоримые права на английский трон.

Диана согласно кивнула.

— Каким же образом? — сладким голоском пропела я. — Мне казалось, на этом троне уже имеется король.

Монсеньор запнулся, неприятно удивленный. Он явно не ожидал, что у меня окажется собственное мнение и, более того — я выскажу его вслух.

— Совершенно верно, ваше величество, однако Эдвард Тюдор — протестант, то есть еретик, и к тому же не отличается крепким здоровьем.

— Вероятно, это так, — отозвалась я, наслаждаясь этой возможностью вывести его из равновесия, — но у Эдварда есть две сестры, и, насколько я знаю, старшая из них, Мария, истинная католичка.

Кардинал издал нетерпеливый вздох учителя, вынужденного потакать не слишком сообразительному ученику.

— Мария и в самом деле католичка, но покойный король расторг брак с ее матерью, и это ставит под сомнение права Марии на трон. Что до другой сестры Эдварда, Елизаветы, она родилась от ведьмы Анны Болейн, которую Генрих Восьмой обезглавил за супружескую измену. Многие утверждают, что Елизавета на самом деле вовсе не дочь короля. Таким образом, ни одна из двух сестер не может стать полноправной королевой Англии.

— Мы с ее величеством превосходно осведомлены о брачных перипетиях покойного, — с нетерпением в голосе заговорил Генрих, до той минуты сидевший тихо. — Известно нам и то, что Мария Стюарт, твоя племянница, обладает правами на английский престол через бабушку по отцовской линии, сестру Генриха Восьмого. И однако я разделяю сомнения своей супруги в том, что предложенный брак подходит моему сыну.

— Ваше величество, позвольте мне сказать… — Диана встала, и Генрих кивнул. — Королева Шотландская на два года старше его высочества принца. После смерти отца и она сама, и ее королевство остались беззащитны перед Англией. Поэтому мы с монсеньором предлагаем привезти Марию Стюарт сюда, во Францию, дабы она росла и воспитывалась вместе с его высочеством — детская дружба нередко порождает в юности взаимную любовь.

— Вот как? — Лицо Генриха, к моему огорчению, смягчилось. — А что говорит об этом мать королевы Шотландской? Наверняка она не захочет расставаться с единственным своим чадом.

— Моя сестра, — вмешался кардинал, — опасается за свою дочь. Она также просит дозволения вашего величества отправить Марию во Францию, где девочка сможет жить под вашей защитой.

Прекрасно рассчитанный ход! Мой супруг был во власти старомодных представлений о рыцарстве; мысль о том, что юная шотландская королева нуждается в спасении от грозных англичан, не могла не найти отклик в его сердце. Диана с монсеньером наверняка это знали.

— Что скажешь, Екатерина? — Генрих повернулся ко мне.

Я охотней обвенчала бы сына с накрашенной Иезавелью, нежели допустила, чтобы он возвел на брачное ложе невесту из клана Гизов, но беда в том, что разумных возражений у меня не было. Не считая того, что я не доверяю Гизам, а в жилах Марии течет их кровь. Во всех других отношениях этот брак и впрямь был безупречен: он соединил бы Шотландию и Францию в нерушимом союзе и укрепил наше положение в Европе.

Меня переиграли подлинные мастера интриг… и я улыбнулась со всем достоинством, на какое хватило сил.

— Что я могу сказать? Похоже, нам следует принять маленькую Марию Стюарт с распростертыми объятиями.

— Отлично! Стало быть, решено. — Генрих подергал воротник камзола.

Ему явно не терпелось поскорей переодеться для послеобеденных развлечений.

— Отправь за королевой Шотландской флотилию галеонов, — велел он кардиналу, — и уверь свою сестру, что ее дочь будет принята во Франции со всем возможным почетом. Ручаюсь в том своим монаршим словом.

Кардинал поклонился.

— Не желаешь поиграть со мной в мяч? — обратился Генрих к Диане.

— Играть, увы, не смогу, однако же с удовольствием понаблюдаю за игрой. — Та улыбнулась, одарила меня прощальным кивком и величаво удалилась рука об руку с моим мужем, оставив меня в полном одиночестве.

В начале августа мы с Генрихом отправились в Лион, где должен был состояться королевский выход. Присутствие на нем Дианы было бы неуместно, а потому она скрепя сердце осталась с детьми, предоставив мне вволю насладиться возможностью явиться перед всеми полноправной женой Генриха и королевой.

Десять благословенных дней мы с ним жили под одним кровом — без нее, — принимали просителей, гуляли в садах и обедали в парадном зале с местной знатью. Мы даже играли в карты по вечерам. Генрих, казалось, стал мягче, умиротворенней; он улыбался и был внимателен ко мне. Я начала понимать, что, отдалившись от коварных интриг своей любовницы, он становился самым обычным человеком, находившим удовольствие в душевном покое. Какой могла бы стать наша жизнь!

Однажды вечером прибыл гонец с неким важным и срочным посланием.

— Уж не знаю, спит ли когда-нибудь господин кардинал, — ломая печать, Генрих выразительно закатил глаза, — или сутки напролет бодрствует с пером в руке.

Я улыбнулась и принялась тасовать колоду карт, в то время как он приступил к чтению.

— Видит Бог, я не потерплю неповиновения этого еретического отребья! — Внезапно Генрих ударил кулаком по столу.

— Можно мне прочесть? — осторожно спросила я, отложив карты и видя, как сердито он стиснул зубы.

Генрих нахмурился. Никогда прежде я не вмешивалась в государственные дела, тем более те, которые были связаны с кардиналом. Однако же монсеньор вышел победителем в истории с помолвкой Марии Стюарт, и я не намерена была вновь уступать ему победу.

— Быть может, я сумею чем-то помочь.

Генрих протянул мне письмо. Содержание его было просто: гугеноты требуют равных прав в исповедовании веры и, чтобы добиться этого, распространяют по Парижу памфлеты, точь-в-точь как в годы правления моего свекра. Но только на этот раз монсеньор желает, чтобы их арестовали и сожгли на костре.

— Помимо личного мнения самого монсеньора, я не вижу ни единого доказательства тому, что гугеноты выказывают неповиновение тебе. — Я подняла глаза на мужа. — Боюсь, господин кардинал в своем ревностном служении начал видеть измену в каждом углу.

Генрих долгое время молчал, барабаня пальцами по столу.

— Возможно, — наконец пробормотал он. — Он и вправду требовал, чтобы я даровал ему право установить во Франции инквизицию. — И сузившимися глазами глянул на меня. — Ты не говорила прежде, что тебе что-то известно о гугенотах.

Я поборола искушение вздохнуть. Сколь же многого он обо мне не знает!

— О них говорили при дворе, а я, как и следует жене, всегда стараюсь узнать побольше о том, что может беспокоить мужа.

Я следила за тем, как подозрение, блеснувшее было в его глазах, меркнет. Он был непоколебим в вере, на мой взгляд, даже чересчур непоколебим… И тут Генрих, к моему изумлению, рассмеялся:

— Так ты даешь мне советы, опираясь на болтовню придворных сплетников?

— Такого я бы себе никогда не позволила. Однако же Макиавелли писал, что основой власти во всех государствах служат хорошие законы. Я не уверена, что установление во Франции инквизиции — хороший закон. Пускай гугеноты упорствуют в своих заблуждениях, но ведь они остаются твоими подданными. Гонения лишь вернее подстрекнут их к бунту.

— Макиавелли? Хм… — Генрих одарил меня задумчивым взглядом. — И тем не менее этот гугенотский пыл надобно как-то остудить. Кальвин не хозяин во Франции.

— Тогда сделай это без излишней жестокости. Кальвин не хозяин во Франции, но то же относится и к кардиналу.

После этих слов я запнулась, подумав, что зашла, быть может, слишком далеко. Генрих потянулся к камзолу и поверх его края пристально поглядел на меня.

— Похоже, я недооценивал тебя. — Он погладил меня по руке. — Спасибо, жена моя: здравый смысл — весьма редкое качество. А теперь раздай карты. Я намерен сегодня отыграть все деньги, которые вчера спустил тебе в кости.

Мы играли допоздна. Я упивалась новообретенным уважением своего мужа и тем, что он более не удостаивал вниманием письмо кардинала.

Когда Генрих поцеловал меня перед сном, я вполне удовольствовалась тем, что отпустила его ночевать одного. Я не смела верить, что внезапно возникшее между нами понимание сделает нас ближе; однако надеялась, что при помощи моих советов супруг мой научится править без посторонней помощи. Не о том ли говорил Франциск перед смертью?

Глава 13

По возвращении в Париж я прямиком отправилась в Сен-Жермен, где жили мои дети. Весть о прибытии Марии Стюарт пришла, когда мы были еще в Лионе, и я предпочла знакомиться с будущей невесткой в непринужденной обстановке. Мне не хотелось, чтобы на эту встречу вместе с Генрихом и Дианой явились Гизы — это вынудило бы меня несколько часов сидеть на стуле с жесткой спинкой, пока дети старательно играли бы на лютне, а супруги д'Юмери маячили у них за спиной, точно пара зорких соколов.

Поэтому я отправилась в детское крыло одна. Подходя к дверям, я услышала жаркий спор.

— Франциск может быть рыцарем, а я буду принцессой, — объявил звонкий голос с заметным иностранным выговором. — А ты будешь злой королевой.

— Но почему? Ты ведь уже королева, — возразила моя дочь.

— Да, но у тебя волосы темнее. Стало быть, ты должна изображать королеву.

Я подобралась поближе и заглянула в детскую. Мария Стюарт стояла ко мне спиной — семилетняя девочка была на голову выше моего Франциска, который взирал на нее с неподдельным трепетом. Одетая в белый атлас, с гривой пепельно-золотистых волос, которые ниспадали до тонкой талии, она упиралась одной рукой в бок, а другой указывала на Елизавету. Моя четырехлетняя дочь смотрела на нее, словно на негаданное видение, причем явно не была уверена, по вкусу ей это видение или нет.

— Я не хочу быть королевой, — упрямо повторила она.

— Что ж, если ты не хочешь, то кто же тогда будет королевой? — язвительно осведомилась Мария, и в этот миг я решительно шагнула в детскую:

— Я буду королевой.

Дети застыли. Вернее, застыли только мои дети.

— А ты кто такая? — Мария стремительно обернулась ко мне.

Выглядела она и впрямь впечатляюще — тоненькая, с бледной, полупрозрачной кожей и миндалевидными глазами. Нос у нее был длинноват, как у всех Гизов, за приоткрытыми губами белели мелкие, безупречно ровные зубы. Вся ее стройная фигурка, напрягшаяся при моем появлении, дышала здоровьем.

— Вернее было бы спросить так: кто такая ты, моя дорогая? — Я засмеялась.

— Я — королева Шотландии и островов! — Девочка окинула меня взглядом с ног до головы.

— В самом деле? А что, если я скажу тебе, королева Шотландии и островов, что также принадлежу к монаршему сословию?

— Вот еще! — насмешливо фыркнула она. — Я уже видела его величество короля и ее величество.

Улыбка моя растаяла. Диана. Эта девочка думает, что Диана — королева Франции.

Мои дети настороженно следили за тем, как я шагнула ближе к Марии.

— Стало быть, ты уже познакомилась с королем и королевой. Скажи, дорогая моя, что ты о них думаешь?

— Они прекрасны, как и надлежит королю и королеве.

— Безусловно. — Я перевела взгляд на сына. — А вы, мой принц, считаете ли, что королева Франции прекрасна?

Франциск зябко поежился.

— Мария, — прошептал он, — эта… эта дама…

В этот миг в детскую ворвалась изрядно растрепанная молодая женщина. Она принесла с собой ароматы свежескошенной травы и роз; ее огненно-рыжие волосы ореолом окружали разгоряченное личико, а пышная фигура была затянута в ярко-голубое, чрезмерно изукрашенное платье. При виде меня она остановилась как вкопанная, охнула и поспешно присела в глубоком реверансе.

Мария оцепенела.

— Встань, прошу тебя, — сказала я пришелице. — Ты, верно, Дженет Флеминг, гувернантка нашей гостьи, королевы Шотландии?

— Да, ваше величество, — пролепетала Дженет Флеминг, выпрямившись. — Это я… к услугам вашего величества.

— Так ты… вы?.. — Мария перевела на меня безмерно потрясенный взгляд.

Я кивнула и обняла ее.

— Ну вот, — прошептала я ей на ухо, — теперь ты увидела королеву.

Она задрожала в моих руках.

— Продолжайте. — Я отстранилась. — Играйте дальше.

И направилась к двери, но у порога помедлила.

— Дорогая моя, ты так и не ответила на мой вопрос.

— Вопрос, ваше величество? — Девочка оправилась от замешательства с поразительной быстротой.

— Да, вопрос. Считаешь ли ты меня прекрасной, как надлежит королеве?

— Конечно, — не колеблясь ответила она. — Все королевы прекрасны.

Ответ был уклончив, тем не менее он доставил мне радость.

В следующем году я произвела на свет четвертого ребенка и второго сына — Карла. Родившийся позже срока, он был совсем крохотный и необычайно тихий. Даже во младенчестве он сильно походил на отца; и мой муж, до тех пор сторонившийся детских, сразу же привязался к нему, будучи очарован восторженным воркованием, которым маленький Карл встречал каждый его приход. Нежные чувства Генриха к ребенку имели еще одно следствие: Диана тотчас же захватила в свои руки заботу о Карле, утверждая, что такому крохе необходимы две няньки вместо одной, а также к нему следует приставить побольше слуг. Меня снова не удосужились принять в расчет, хотя именно я дала жизнь Карлу… И снова я задыхалась от ненависти к Диане.

Впрочем, нам обеим очень скоро предстояло узнать, какая ее ждет расплата.

В тот вечер, пораньше уйдя с ужина, я сидела за туалетным столиком, а Лукреция расчесывала мои волосы.

— Ваше величество, пришла госпожа де Валентинуа. — В комнату заглянула Анна-Мария, и тут же Диана, не дожидаясь разрешения, оттолкнула ее и вошла.

— Оставьте нас, — велела я фрейлинам и повернулась к ней. — Мадам, я уже собиралась спать.

— Я должна была увидеть ваше величество. — Губы ее задрожали. — Это ужасно. Ужасно!

— Что такое? — Я тотчас же встала. — Что случилось с моими детьми?

— С ними все благополучно. — Диана покачала головой. — Я только что заходила в их покои — они спят, как ангелочки. Речь не о них, а о шлюхе, которая к ним приставлена.

Я опешила. Такого поворота событий я не ожидала.

— Кого вы имеете в виду — мадам д'Юмери или леди Флеминг?

— Разумеется, леди Флеминг. Я обнаружила, что у нее любовная связь с коннетаблем.

Я не сумела сдержаться и расхохоталась:

— Флеминг, спору нет, невоздержанная особа, но даже она не улеглась бы в постель с мужчиной, который годится ей в деды.

Этот ядовитый намек на возраст самой Дианы остался незамеченным; я не стала добавлять, что Дженет Флеминг мне по нраву, а дети в ней души не чают, поскольку ей не зазорно, подобрав юбки, играть с ними в прятки или же ползать на коленях, чтобы разыскать потерявшуюся игрушку.

— Это правда! — прошипела Диана. — Дженет Флеминг спит с коннетаблем. Мои друзья, достойные доверия, видели, как она тайком пробиралась в его покои, а потом выходила. Подумайте, ваше величество, какой скандал разразится, когда ее распутство станет достоянием гласности!

Как ни досадно мне было это признавать, но она ничуть не преувеличивала. При дворе существовали свои понятия о нескромности в постельных делах. Всякий, кто затаил зло на Гизов (а таких было великое множество), мог воспользоваться этим случаем, чтобы бросить тень на Марию, которой предстояло когда-нибудь стать женой моего сына. Я не сомневалась, что Диана, понося Дженет Флеминг, знает, о чем говорит; в конце концов, у нее были собственные шпионы, и я по опыту знала, как любит она подсматривать за происходящим в чужих спальнях. Однако я не была уверена, что в этом деле замешан именно Монморанси.

Я не стала высказывать эти мысли вслух, позволив себе наслаждаться зрелищем того, как Диана возмущается безнравственностью другой женщины.

— Этому нужно положить конец! Что до Монморанси, он должен быть удален от двора.

— Мадам, он всего лишь поступает так, как свойственно большинству мужчин. — Я критически оглядела свои ногти. — Не хотите же вы, чтобы я сделала ему выговор за нескромность в личных делах?

— Нет, конечно же нет! — отмахнулась Диана. — Монсеньор поддержал бы нас в этом деле. Только ему и его брату Меченому требуется согласие его величества, чтобы отправить Монморанси в ссылку, и…

— И? — Я подняла глаза.

— Его величество надо бы вначале убедить в серьезности этого проступка.

— И вы хотите, чтобы я сообщила ему об этом? Если так, должна напомнить, что я могла бы это сделать, только если бы видела нескромное поведение коннетабля собственными глазами. А это, вне всяких сомнений, невозможно.

— Не так уж невозможно, как вы думаете! — Диана подалась ко мне, хищно оскалив зубы. — Нынче ночью они встретятся в спальне Монморанси. Я знаю, как поймать их с поличным.

Мне почудилось, что она плеснула мне в лицо кислотой. Я готова была приказать ей убираться восвояси, однако не приказала, потому что, если леди Флеминг и впрямь замешана в прелюбодействе, мне необходимо это знать. Ничто не должно запятнать репутацию моей будущей невестки. К тому же, если Монморанси вовсе не беспутный любовник Флеминг, мне представится превосходная возможность доказать, что Диана неправа. В кои-то веки она окажется у меня в долгу, а уж я позабочусь, чтобы она выплатила этот долг сполна.

— Что ж, хорошо, — сказала я. — Подождете, покуда я переоденусь?

Мы пробирались по коридорам, словно непутевые ученицы, сбежавшие с занятий. Если кто-нибудь заметит, как мы вдвоем крадемся по дворцу, наутро об этом будет сплетничать весь двор. Поймав себя на этой мысли, я усмехнулась. Диана питала нелюбовь ко всякого рода огласке и неустанно твердила, что она лишь бескорыстная советница короля и преданная помощница его супруги — хотя весь двор за ее спиной беззастенчиво клеймил ее королевской шлюхой.

Диана отперла дверь в нежилую комнату, где пахло пылью и дымом. Плавно ступая, она направилась к алькову и там опустилась на колени. Лицо ее в лунном свете было совершенно белым. Она отвернула край ковра, открыв отверстие в полу. В комнате внизу мерцал зыбкий свет. Донесся приглушенный смех, Диана взмахом руки подозвала меня. Я услышала мужской голос и, движимая любопытством, опустилась на четвереньки и приникла глазом к отверстию.

В поле моего зрения появилась женщина — леди Флеминг, как я подумала. Моя догадка подтвердилась, когда она поставила свечу у кровати, тряхнула пышной гривой по-шотландски рыжих волос и с нарочитой, соблазнительной неспешностью принялась расстегивать корсет. А потом его сдернула рука мужчины, которого я еще не могла увидеть. От грубого нетерпения, сквозившего в этом жесте, я и сама ощутила томительный жар между бедер и завороженно глядела, как явились из-под корсажа ее полные груди.

Жар усилился, когда я увидела, как Дженет Флеминг сунула палец в рот, облизала его и принялась теребить свои соски. Вот она, похоть. То, чего я никогда не испытаю на ложе с Генрихом, чего я не испытывала ни разу в жизни. В этот миг мне страстно захотелось оказаться на месте Дженет Флеминг и так же, как она, позабыть обо всем, кроме собственного наслаждения.

— Иди сюда, — услышала я голос мужчины, охрипший от вожделения.

— Вы их видите? — прошипела мне на ухо Диана.

Я покачала головой. Дженет уже переместилась и исчезла из вида. Послышался шум падающей на пол одежды, и любовники застонали, прижавшись друг к другу обнаженными телами. Затем Дженет упала на постель, раздвинув согнутые в коленях ноги. Мужчина встал над ней, и я видела, как напряглись его мускулистые ягодицы. Этот здоровяк, подумалось мне, никак не мог быть Монморанси, которому уже перевалило за пятьдесят; и когда мужчина ухватил Дженет за лодыжки и рывком подтянул к себе, я внезапно узнала его.

Приглушенно вскрикнув, я отшатнулась.

Диана нахмурилась и припала к отверстию. Потрясение исторгло у нее протяжный всхлип. Любовники, уже слившиеся в размеренном ритме, вряд ли слышали этот звук. Когда она подняла голову и встретилась со мной взглядом, лицо ее было мертвенно-бледно.

Непутевым любовником Дженет Флеминг оказался не кто иной, как наш Генрих.

Через несколько дней по двору пошли сплетни — я узнала об этом от Бираго. Оставаясь в стороне от скандала, я с наслаждением выслушивала своего казначея: Монморанси, заметив, куда поглядывает Генрих всякий раз, когда посещает в детском крыле Карла, решил изничтожить влияние Дианы на короля, способствуя его интрижке с Дженет Флеминг. Диане уже довелось однажды пережить подобное бедствие — когда стала известна связь Генриха с молодой пьемонткой. Однако с тех пор она постарела на пять лет; прозрачный покров целомудренной дружбы с Генрихом уже ничего не скрывал, и она приказала своим шпионам выведать все отвратительные подробности прелюбодейства, выставив их таким образом на всеобщее обозрение. Диана усугубила огласку, настояв на том, чтобы Дженет отправили назад в Шотландию. Генрих, пристыженный и смятенный, согласился. Теперь Диане оставалось лишь обрушить свой гнев на Монморанси, который со скандалом покинул двор, заявив во всеуслышание, что не потерпит, чтобы им помыкала «блудливая баба».

Я хохотала до колик, хотя и чувствовала уколы ревности при мысли об увлечении Генриха пышнотелой шотландкой. Мне вроде и не с руки радоваться новой измене мужа, но Диана переживала ее гораздо тяжелее, и одно это было уже достаточным поводом для веселья.

Затем как-то вечером ко мне явился и сам Генрих. К моему удивлению, он и не пытался сделать вид, будто ничего не произошло, но довольно откровенно ворчал, что ему не нравится, когда его ставят в дурацкое положение.

— Можно подумать, я даровал ей титул! То была шалость, и ничего более. Господь свидетель, мой отец в свое время вытворял кое-что и похуже, однако никто его за это не упрекал. — Он помолчал, глядя на меня. — Ты сильно огорчилась?

Я выпрямилась в кресле. Впервые за все время нашей супружеской жизни ему пришло в голову осведомиться о моих чувствах! Боязно было даже подумать, как повел бы себя Генрих, если бы узнал о моем участии в этом скандале. Но затем я поняла, что он об этом никогда и не узнает, поскольку Диана, лицемерка до мозга костей, ничего ему не расскажет. Никогда она не признается, что зашла так далеко и подсматривала за Генрихом через отверстие в полу.

— Нет, — сказала я наконец, — однако дети — другое дело. Дженет Флеминг им нравилась.

Генрих тяжело вздохнул.

— Да, о них я не подумал. — Он снова помолчал. — Тебя и вправду не огорчила эта история?

Я давно уже смирилась с тем, что ему никогда не заглянуть мне в душу, не понять глухой зависти своей жены, которую он никогда не схватит так за лодыжки.

Поэтому я вынудила себя пожать плечами с намеренно безразличным видом.

Генрих расстегнул камзол и снял его; под завязками нижней рубашки видны были темные волосы на его груди. Я опустила взгляд на вышивку и тут услышала его голос:

— Ах, Екатерина, хотел бы я, чтобы все были такими же понимающими, как ты.

Пальцы его обхватили мой подбородок. Он наклонился ко мне, и его губы, обрамленные бородой, прижались к моим губам. Никогда прежде он не целовал меня так, и этот властный, уверенный поцелуй пронизал меня жаром до кончиков ногтей. Дыхание мое участилось; его язык сплелся с моим, а руки скользнули к груди, расстегивая платье и спуская с плеч. Я невольно ахнула, а Генрих подхватил меня на руки, отнес к постели и уложил на покрывала. Касания его были нежны и бережны, как сумеречный свет.

Он снял одежду и стоял передо мной нагим. Никогда прежде я не любовалась им во всей наготе — не было этого прежде и не будет позже. В тот вечер, однако, он воплощал все, что мне когда-либо хотелось увидеть, — высокий, горделивый, мускулистый, как юноша, хотя и раздавшийся с годами.

— Сегодня, — прошептал он, — я хочу ласкать свою жену.

Той ночью я узнала, какова должна быть настоящая страсть. Ничто не тяготело над нами — ни супружеский долг, ни бдительная любовница, ни отчужденность посторонних людей, столь часто сопровождающая это действо. Были только мы двое; и только однажды, той ночью, наши желания слились и стали единым целым. В самые упоительные минуты я блаженствовала так же, как Дженет Флеминг, и ощущала себя женщиной во всех смыслах этого слова. Генрих остался со мной до утра; его руки обвивали меня, а я заснула, положив голову ему на грудь, убаюканная мерным биением его сердца.

Была середина декабря. Той ночью мы зачали мое любимейшее дитя.

Глава 14

В этот раз я рожала в нашем уютном Фонтенбло; прошло каких-то два-три часа, и вот я уже впервые держу на руках своего третьего сына, Генриха-Александра, титулованного герцога Анжуйского.

Я полюбила его всем сердцем с первой же минуты, как его положили в мои объятия. И не только потому, что он был вылитый Медичи — смуглая кожа, черные глаза с длинными ресницами. Было еще нечто, явственно ощутимая связь, которая не распалась, когда он покинул мою утробу. Я часами баюкала его; к вящему негодованию фрейлин, я даже позволяла ему сосать мою грудь, хотя у него имелась кормилица. По мнению Лукреции, негоже было, чтобы меня видели кормящей грудью младенца, словно крестьянка, но меня это ничуть не заботило.

Я хотела лишь одного — быть со своим сыном. Следующий год был одним из счастливейших в моей жизни, хотя именно в этом, 1552 году разразилась война. Ожесточенные споры за герцогство Миланское снова вынудили нас поднять оружие в защиту Италии против императора Карла V Габсбурга. На сей раз, однако, Генрих перед отбытием к местам военных действий, в парадном зале, перед лицом всего двора, взял меня за руку и объявил:

— Я поручаю в мое отсутствие управлять делами страны королеве, моей супруге. Она станет править вами, и ее решения надлежит почитать и исполнять с тем же рвением, как если бы они были моими собственными.

Слезы затуманили мне глаза, а он повернулся ко мне и прошептал:

— Ты это заслужила, жена моя.

Немногие королевы в истории Франции удостаивались подобной чести, и я, глядя поверх плеча Генриха на придворных, заметила, что Диана, сидевшая за своим столом, оцепенела и лицо ее залила смертельная бледность. Восседавший рядом монсеньор побагровел от злости. Теперь они знали, что более не смогут безнаказанно глумиться надо мной, и этот нежданный триумф вполне возместил все те унижения, которые я вынуждена была терпеть годами.

Вечером того дня в моих покоях Генрих вел разговор о моих обязанностях.

— Пускай Совет направляет тебя, однако помни, что ты — регент, и никак иначе. Будь тверда, Екатерина, — прибавил он с улыбкой, — как часто бываешь тверда со мной.

Затем он лег со мной в постель и ласкал меня с непринужденной осведомленностью старинного друга.

К возложенной на меня ответственности я отнеслась серьезно: присутствовала на заседаниях Совета, принимала послов и приставила наших праздных дам заниматься укладкой припасов для войска. Вечерами я писала Генриху, подробно сообщая обо всем, хотя война, которая начиналась для нас с такими вдохновенными надеждами, обернулась тягчайшим испытанием. Миланцы, так отчаянно молившие о помощи, оказали сопротивление продвижению наших войск, а Карл V вкупе со своим сыном, Филиппом Испанским, собрал внушительную армию, которая вскоре обильно оросила землю герцогства Миланского французской кровью.

Через три месяца после того, как Генрих во главе большого войска выступил на избавление Милана от имперского ига, он вернулся во Францию изможденным и исхудалым. Больше половины тех, кто отправился с ним, были либо ранены, либо убиты, и, кроме того, мы опустошили казну.

— Я вынужден просить мира, — сказал мне Генрих. — В противном случае Карл и Филипп нас уничтожат. Я потерпел поражение. Милан больше никогда не будет нашим.

— Поступай так, как считаешь лучшим для Франции. — Я присела рядом с ним.

Он устало кивнул и отправил посольство ко двору Габсбургов. Пока обсуждались условия мира, пришло известие, что Карл V, мучимый подагрой, решил отречься от престола и передал Австрию, Фландрию и германские земли своему младшему брату, а Испания, Нидерланды и владения в Новом Свете перешли к его сыну Филиппу, женатому на Марии Тюдор, сестре покойного короля Англии.

В следующие два года я произвела на свет своих последних детей. В мае 1553 года родилась моя дочь Марго, а годом позже — четвертый, и последний сын Эркюль. Оба явились в мир под знаком Тельца, равно способного и на пылкую страсть, и на предательство.

Когда мне исполнилось тридцать шесть лет, я познакомилась с Мишелем Нострадамусом.

Голод и ненастье царили на юге, и к ним прибавилась вспышка чумы, приведшая к массовому бегству крестьян в города. Я читала леденящие душу донесения бургомистров: дабы предотвратить проникновение заразы, введены войска, жители оказались заперты в городских стенах, для мертвецов роют общие могилы, а уцелевшие вынуждены добывать себе пропитание на свой страх и риск.

Подобно всем, я холодела при одной только мысли о чуме. При дворе за все то время, что я прожила во Франции, не было ни единого случая этого заболевания, но ведь и одного больного хватит, чтобы погубить нас всех. Так вымерли целые династии, а потому я потребовала, чтобы в детских покоях строжайше соблюдались все гигиенические предосторожности: чтобы все полы были застланы коврами, а не камышом, в котором кишели блохи, а белье стиралось трижды в неделю. Я подозревала, что чума распространяется при посредстве грязи и неопрятности; особенно страшили меня крысы, и потому я пошла на изрядные расходы, дабы в изобилии заселить кошками все кухни, конюшни и иные надворные строения.

Когда до меня дошли рассказы о некоем враче, который странствует по охваченным чумой краям, потчуя больных самолично изготовленными пилюлями из розовых лепестков, я тотчас испытала живейший интерес. Мишель Нострадамус, как сообщили мне, был обращенный в католичество иудей, который опубликовал доклад касательно лечения чумы. Он овдовел и теперь поселился в родных местах, в Провансе; к моему изумлению, он считался также и весьма одаренным ясновидцем.

Я отправилась поговорить с Генрихом.

— Мне бы хотелось пригласить этого человека ко двору.

Мой супруг возлежал на кушетке, и Амбруаз Паре, наш придворный медик, трудился над его бедром. Генрих был ранен во время упражнений в фехтовании, и хотя рана оказалась не слишком серьезной, воспаления избежать не удалось. Муж скрипел зубами, а Паре между тем обработал рану мазью и принялся накладывать свежую повязку.

— Мишель Нострадамус — врач, — отметила я. — Он мог бы помочь доктору Паре лечить твою ногу.

Паре искоса бросил на меня усталый и благодарный взгляд. Генриха нельзя было назвать идеальным пациентом. Он не терпел праздного лежания, и его залеченная было рана дважды открывалась сызнова — видите ли, он непременно желал прокатиться верхом.

— Если это и вправду так, приглашай. — Муж насупился. — Мне уже обрыдли мази и повязки.

— Спасибо. — Я поцеловала его в лоб и отправилась составлять приглашение.

Миновала не одна неделя, а ответа все не было. Осенью мы, как обычно, перебрались в сложенный из камня и красного кирпича замок Блуа в долине Луары, где я освежила свои покои новыми стенными панелями и гобеленами. Здесь я проводила по многу часов, надзирая за исполнением домашних дел.

И однажды, во второй половине дня, в эти покои без уведомления вошел Мишель Нострадамус.

Я подняла глаза — и оцепенела. Он оказался высок ростом, но во всех других отношениях был на первый взгляд непримечателен. В черной докторской мантии и остроконечной шапочке, с резкими чертами лица, наполовину скрытого седеющей бородой, человек, который склонился передо мной, более напоминал утомленного делами торговца. Наши взгляды встретились; его карие глаза, проницательные и печальные, выражали безграничное знание и усталую нежность.

— Ваше величество, — напевно и мрачно проговорил Нострадамус, — я прибыл из Фонтенбло. Мне сообщили, что вы здесь.

Он не выразил неудовольствия, однако явно намекал, что я вынудила его на путешествие, повлекшее за собой нешуточные расходы.

Я одарила гостя теплой улыбкой, сердцем чувствуя, что он не из тех, кого можно обмануть показной фальшью.

— Сожалею, что причинила вам такие неудобства, однако вы так и не ответили на мое письмо. Откуда мне было знать, что вы намереваетесь посетить меня?

— Я посчитал, что ваше величество желали бы увидеть меня как можно скорее. — Нострадамус не отвел прямого взгляда. — Вы писали, что его величество король, ваш супруг, страдает от открытой раны в бедре. Я не думал, что на подобное обращение нужно отвечать. — Он помолчал немного. — Рана по-прежнему досаждает его величеству?

Я кивнула, исподволь озадаченно разглядывая обтрепанные обшлага рукавов, нависавшие над его крупными костлявыми запястьями. Он выглядел так, словно прошел в этой мантии пешком до самого Блуа.

— У вас нет вещей?

— Дорожный мешок. Я оставил его снаружи, у стражников. Мы отправимся к королю немедленно?

Я снова кивнула, поднялась было — и тут комната вокруг меня словно поплыла. Пробудился мой дар, который так долго не давал о себе знать. Схватившись за край стола, я вдруг услышала голос Нострадамуса:

— Вы знаете, почему я пришел.

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он даже не шелохнулся, словно ничего не произошло.

Этот странный человек явился ко двору что-то поведать мне.

— Мы отправимся к его величеству чуть погодя. — Я знаком велела ближним дамам оставить нас одних, хоть это и было против обычая.

Ведь я королева и впервые в жизни вижу этого человека. Вполне возможно, он окажется сумасшедшим.

Однако я провела Нострадамуса в свой личный кабинет, комнатку с застекленным окном, позолоченным столом, стульями и камином. Стены здесь по моему желанию были обшиты благовонным кедром, на фронтисписах выложены золотом мои инициалы, переплетенные с инициалами Генриха. Мой кабинет в Блуа являлся одним из весьма немногих мест во Франции, где не красовались вездесущие «Г» и «Д»; всякий другой человек, обнаружив это, запнулся бы и даже спрятал усмешку.

Нострадамус, казалось, вовсе не обратил внимания на обстановку. Он сел на стул, который я ему жестом предложила, и, отказавшись от вина, промолвил:

— Послание вашего величества стало для меня неожиданностью. За минувшие годы я несколько раз писал вам, но ответа так и не дождался.

— Вы писали мне? Но я не получала ваших писем. Уверяю вас, если бы я… — Возражения замерли на моих устах; я осознала, что вот-вот солгу. — По правде говоря, я получаю сотни писем и прошений. Секретарь, разумеется, сообщает мне о самых важных или личных, однако я не в состоянии просматривать всю свою почту.

— Понимаю. Стало быть, мои послания не были важны.

— Да нет же! Я просто их пропустила.

— Нет. Они не были важны.

Я вдруг поняла: Нострадамус вовсе не имеет в виду, что считает свои письма пустяковыми или же что они не попали в мои руки по чьему-то недосмотру. Он хочет сказать, что…

— Они и не должны были попасть к вам в руки, — прервал мои мысли Нострадамус и впервые за все время улыбнулся, показав кривые зубы. — Господь направляет наши стопы. Вам это известно; вы, ваше величество, так же как и я, чувствуете незримое.

Нечто шевельнулось, заворочалось во мне — то расправлял щупальца дар, которым я столько лет пренебрегала.

— Екатерина, — слабым голосом проговорила я. — Зовите меня Екатериной.

— Это было бы неуместно. Вы — моя королева.

Воцарилось молчание.

— Почему вы писали мне?

— Потому что у меня были видения. Видения о вас и о будущем. — Он подбородком указал в сторону двери. — Я записал их много лет назад, еще до вашего прибытия во Францию. Книга лежит в моем мешке. Если позволите, я прочту самое важное на память. Понимаете ли, видения приходят ко мне… — он замялся, подбирая точное слово, — внезапно. Многие из них по сей день остаются тайной.

— Да, — сказала я тихо. — Понимаю.

— Я так и думал. — Нострадамус сплел пальцы. — То, что я скажу, вам нелегко будет услышать.

Именно это я и подозревала. Нечто недоброе соткалось в воздухе, источаемое темным уголком его разума, который не имел никакого отношения к его человеческой природе.

— Я лишь сосуд, не более, — продолжал он. — Этот дар впервые посетил меня, когда я был еще подростком. Я всегда знал, что отличаюсь от других людей, но, лишь когда стал много старше, понял, насколько отличаюсь. Вначале я сопротивлялся своему дару. Я ненавидел власть, которой он обладал надо мной, но со временем сумел с ним смириться. Господь избрал меня по причинам, которые мне постичь не дано. Многие свои видения я перелагаю в стихи. Поэзия — это музыка. Слушатель внемлет ей — и слышит то, что хочет услышать.

Он закрыл глаза и вздохнул. Долгий этот вздох воспарил к потолку, точно струйка дыма. Затем лицо Нострадамуса исказилось, и меня охватила тревога. Я сидела недвижно, дожидаясь продолжения, а молчание между тем затягивалось.

Наконец он заговорил:

— Молодой лев победит старого в поединке.

Он выколет ему глаз в золотой клетке.

Две раны в одной,

Старый лев умрет жестокой смертью.

Я нахмурилась. Что же он имеет в виду? Лев, безусловно, символ монархии, однако один и тот же символ применим ко многим случаям, а Нострадамус к тому же говорил о клетках, о поединке.

Веки его затрепетали. Он облизал губы.

— Дама станет править одна,

Мертв ее бесценный супруг, бывший первым на поле чести.

Она будет плакать семь лет

И править долго.

Волна безмерного отчаяния нахлынула на меня. Нострадамус долгое время сидел молча, и отзвук его слов затихал в воздухе.

— Мне пора уходить, — пробормотал он, открыв глаза, и привстал со стула. — Я исполнил то, что был призван исполнить.

— Нет! — Мой пронзительный крик распорол тишину, точно острый нож. Я помолчала, сделала судорожный вдох. — Я… я не понимаю. Эти пророчества… Что же они означают?

Нострадамус не произнес ни слова, лишь смотрел мне в глаза, и во взгляде его была печаль, почти сожаление.

— Скажите мне, что это значит! — взмолилась я. — Сжальтесь! Неужели… неужели я переживу своего мужа?

Он подался ко мне. Хотя мы не притронулись друг к другу, я ощутила его близость, словно ласковое прикосновение.

— В будущем нет непреложных истин.

Я вздрогнула.

— Я уже слышала прежде эти слова… давно, в детстве. Как вы могли это знать?

— Так часто говорят ясновидцы. — Нострадамус помолчал. — Вы хотели попросить меня еще о чем-то?

Я поборола настойчивое желание добиться подробных объяснений. У Нострадамуса был изможденный вид. Потом, сказала я себе. Когда я лучше узнаю его, он сумеет мне все это объяснить.

— Теперь нам нужно навестить моего мужа. Он страдает от раны. И… я была бы благодарна, если бы вы составили гороскоп для моих детей. Ваши труды будут достойно вознаграждены.

— Я сделаю все, что в моих силах. — Нострадамус склонил голову. — Однако я не смогу задержаться здесь надолго.

К изумлению доктора Паре, Нострадамус вылечил Генриха простой припаркой из мяты и плесени. Затем он набросал гороскопы наших детей. Таблицы, к моему облегчению, не содержали ничего из ряда вон выходящего, и это только к лучшему, ибо Нострадамус тотчас произвел сенсацию при дворе, где всякий новый ясновидец пользовался немалым спросом до того, как совершал первую ошибку. К чести Нострадамуса надобно сказать, что он не отверг ни единой дамы, донимавшей его своими любовными неурядицами, ни единого кавалера, жаждавшего благосклонности фортуны. И тем не менее двор в конце концов пресытился им, как пресыщался всякой диковинкой, которую не мог понять. А он пресытился нами.

Я предложила сопроводить его в путешествии через долину Луары и заглянуть по дороге в Шомон, чтобы познакомить с Руджиери. Когда мы прибыли в замок, Нострадамус вошел в зал — и окаменел. Руджиери в дорогом алом бархате, расшитом звездами, сбежал к нам по лестнице и припал к моей руке. Он был все такой же — худой, растрепанный, с лихорадочно горящими глазами. Взглянув на пожилого ясновидца, он просиял:

— Ваша слава, сударь, опережает вас.

— Вот как? — сухо отозвался Нострадамус.

Мы пообедали жареными перепелами, а затем Руджиери провел нас в обсерваторию — полюбоваться на небо в астрономическую трубу. Когда он принялся настаивать, чтобы мы заночевали в замке, Нострадамус предостерегающе вскинул руку:

— Не могу.

Руджиери надулся. Нострадамус круто развернулся и, не взяв с собой никакого света, двинулся вниз по лестнице. Опасаясь, что в темноте он может споткнуться и сломать себе шею, я схватила свечу, велела Козимо подождать наверху и отважно начала спускаться. Добравшись до зала, я уже с трудом переводила дух и к тому же была вся облеплена паутиной.

Нострадамус широким шагом направлялся к моим носилкам; вот он выхватил оттуда свой дорожный мешок и натянул капюшон.

— Синьор! — воскликнула я, поспешив к нему. — Что все это значит? Руджиери мой доверенный друг еще с детских лет. Почему вы пренебрегаете его гостеприимством?

Нострадамус обернулся ко мне. Тень капюшона скрывала его лицо.

— Я не пренебрегаю его гостеприимством, я отвергаю его. Не могу здесь оставаться. Мне это неприятно.

— Что ж, мне, признаться, тоже. Это не Блуа, но, уверяю вас, простыни в спальнях чистые, а полы вымыты.

— Дело не в этом. Мне неприятно быть рядом с этим человеком. Я должен уйти.

— Руджиери чем-то провинился перед вами? — Я ошеломленно воззрилась на него.

— Нет. Но он провинится перед вами. Он вас предаст.

— Бросьте! — У меня вырвался отрывистый нервный смешок. — Я всецело доверяю Козимо. Вы просто устали. Пойдемте в замок. Выпьем горячего вина и…

— Предвидение меня никогда не обманывает. — Нострадамус шагнул ко мне. — Этот человек играет со злом и в конце концов совершит зло. Такова его судьба.

— Вы и вправду считаете, что Козимо… — Я безотчетно поднесла руку к груди.

— Я никогда не утаиваю правды, как бы горька она ни была. Если вы захотите увидеться со мной, пришлите весть в мой дом в Салоне. — Мимолетная усмешка скользнула по его губам. — Или же я сам приду к вам, если в том возникнет нужда.

Я не знала, как на это ответить, но мне подумалось, что если он в таком тоне разговаривает и с другими, Церковь может арестовать его… если не хуже. Поэтому я сняла с руки кольцо — яшмовый перстень с моей печатью.

— Если кто-то попытается причинить вам вред, скажите, что вы под защитой королевы Франции.

Нострадамус сунул перстень в карман. Стоя в свете луны, я смотрела, как он забросил мешок на плечо и зашагал по дороге. Я не думала, что когда-нибудь еще увижусь с этим человеком, да и не была уверена, что захочу этого. Как бы притягателен он ни был, он задел в моей душе струну, звука которой я не желала слышать.

Глава 15

Ни единое облачко не омрачало небеса в тот день, когда в Париже праздновалось бракосочетание дофина. Пламя свечей искрилось, отражаясь в драгоценностях знати, и свежий ветерок, влетавший в распахнутые двери Нотр-Дама, играл складками шелковых знамен. Наша казна была пуста, но ради этого праздника мы не поскупились.

Глядя, как Франциск и его нареченная преклоняют колени перед алтарем, я изнывала от тревоги. Вначале я была против этой свадьбы. Моему сыну исполнилось четырнадцать — тот самый возраст, когда у юных принцев пробуждается интерес к плотским утехам, однако он по-прежнему страдал от жесточайших воспалений уха, которые не поддавались никакому лечению, и в своих одеяниях, изукрашенных драгоценными камнями, выглядел болезненно хрупким и слабым. Марию он обожал, но держался с нею скорее как с любимой сестрой, нежели будущей супругой. Генрих полагал, что постельные игры — это именно то, в чем нуждается наш сын. Однако я подозревала, что Франциск еще не достиг необходимой зрелости, и винила в этом Диану — именно из-за ее неусыпного надзора мой сын взрослел медленнее, чем требовалось. Она намеренно задерживала его развитие и баловала без меры, дабы сохранить свою власть над ним.

Тем не менее этот брак скреплял союз Франции с Шотландией. Гербы Валуа и Стюартов красовались на паланкинах, доставивших нас назад в Лувр, а скатерти на столах, за которыми мы трапезничали, были расшиты шотландским чертополохом и французскими лилиями.

Танцы открывали Мария и мой муж, а я сидела на возвышении и вспоминала, как сама, будучи невестой, впервые заняла место рядом со своим свекром.

Генрих облачился в наряд из лилового бархата, расшитый жемчугом. Дожив до тридцати девяти лет, он стал больше походить на отца, хотя вел себя более сдержанно, ни на миг не забывая о своем монаршем достоинстве. Франциск слишком громко смеялся и слишком много пил. Генрих едва прикасался к вину, а редкая улыбка была едва заметна на его обрамленных бородой губах.

Что до невесты — как разительно отличалась она от той наивной девочки, какой когда-то была я! Волна каштановых волос, ниспадавших ниже талии, стройная шейка, обвитая нитью из моих семи серых жемчужин, — Мария упивалась своей красотой и поглядывала на Генриха с беззастенчивым кокетством. Я позавидовала ее беспечной юности и живости… и обратила взор на наших гостей.

Вдовая герцогиня де Гиз, восседавшая за столом Гизов-Лотарингских в окружении своей любимой невестки, жены Меченого, и нескольких лотарингских родственников, так и раздувалась от гордости, глядя на свою августейшую внучку. Что до младших отпрысков Гизов, они расположились за детским столом вперемежку с моими детьми.

Главным среди них, безусловно, был сын Меченого Генрих, мальчуган с точеными чертами ангельского личика и золотистыми локонами. Он сидел рядом с другим Генрихом — моим семилетним сыном, который вертел в пальцах подаренную мной драгоценную подвеску. В его темных глазах поблескивало нетерпение: он был отменный танцор и изнывал от желания покрасоваться своей грацией. Франциск, новобрачный, не сводил глаз с Марии, а мой второй сын Карл, которому вот-вот должно было исполниться восемь, рассеянно ковырял в ухе. Моя старшая дочь Елизавета, безмятежная в своем сердоликовом наряде, сидела неподалеку, присматривая за десятилетней Клод и пятилетней Марго. Самый младший, четырехлетний Эркюль, ковырял в тарелке с едой.

Мне подумалось, что все они, подобно Франциску, когда-нибудь вступят в брак и покинут меня. Мне надлежит позаботиться о них, пока это еще в моих силах, продумать их будущее и сделать все, чтобы они были счастливы.

Я откинулась в кресле, потянувшись к кубку с вином, и тут взгляд мой наткнулся на суровое лицо Жанны, королевы Наваррской, сидевшей за столом справа от возвышения. Глаза ее были холодны, и взирала она на меня с той же нетерпимостью, которую проявила много лет назад, в Амбуазе, осуждая католическую веру. Ее мать, сестра Франциска I Маргарита, умерла несколько лет назад, вскоре после бракосочетания Жанны с принцем Антуаном Бурбоном. Бурбоны, род, известный с тринадцатого столетия, были католическими принцами французской королевской крови и следующими после моих детей претендентами на престол. Жанна и Антуан составили блестящую пару, хотя, подозревала я, не слишком счастливую. Антуан, смазливый увалень в расстегнутом камзоле, пил без устали; растрепанный, с раскрасневшимся лицом, он непринужденно болтал с накрашенной придворной шлюхой, хотя его супруга сидела за пару кресел от них — в простом черном платье, как предписывала ее кальвинистская вера. Говорили, что Жанна пыталась обратить мужа в протестантизм, но безуспешно. Вот Антуан, наклонившись, едва ли не ткнулся носом в шею собеседницы, и я преисполнилась сострадания к Жанне. Видно было, что Антуан глубоко равнодушен не только к религии, но и ко всему прочему, что могло стать между ним и его утехами.

Тем не менее Жанна держалась столь неприступно, что до сих пор я обменялась с ней от силы парой слов. Придумывая, как бы вовлечь ее в разговор, я вдруг обнаружила, что смотрю на ее сына, маленького Генриха, наследника наваррского трона, — крепкого веснушчатого мальчугана, который унаследовал от матери рыжие волосы, а от Антуана — зеленые глаза и резкие черты лица. Мальчику было шесть лет — на год больше, чем Марго. Я гадала, почему он не сидит вместе с другими детьми, но сын Жанны вдруг повернулся в кресле, и наши глаза встретились.

Меня заворожил его взгляд. В его любопытных глазах, еще не тронутых тенью взрослости или жизненных невзгод, я узнала себя, ту, какой я была когда-то: преждевременно познавшую мир, но еще не ведавшую, как сильно он может перемениться. Сочувствие охватило меня при мысли о том, как он, должно быть, ошеломлен буйством и пышностью нынешнего праздника. Повинуясь порыву, я поманила его. Жанна вздрогнула, наклонилась к сыну и зашептала на ухо; мальчик на миг замялся, но потом встал и подошел ко мне.

Он отвесил четкий, но отчасти неловкий поклон, явно чувствуя себя неудобно в праздничном наряде; рыжие волосы его неукротимо вздыбились, точно иглы у ежа. Он родился под знаком Стрельца, припомнила я, мыслями вернувшись в тот день, когда Жанна сообщила письмом о рождении сына, а я отправила в подарок серебряную купель.

— Дитя мое, — мягко проговорила я, — знаешь ли ты, кто я такая?

— Да. — Он уставил взгляд на свои блестящие башмаки. — Вы — тетушка Екатерина.

— Верно. Я — тетушка Екатерина. Подойди сюда, позволь мне тебя обнять.

Взгляд его метнулся к матери, а я между тем сошла с помоста и заключила в объятия крепко сбитое тельце, которое даже не дрогнуло в моих руках.

И на меня обрушилось видение. Ничего подобного я не испытывала с того памятного дня в детстве: мощь видения была такова, что мир, окружавший меня, растаял и я осталась парить в бесплотной темноте.

…Пушечный выстрел гремит вдалеке, и эхо его прокатывается по длинной долине, погруженной в клубы черного дыма, долине, где на обугленных деревьях трепещут лишь изодранные остатки осенней листвы. Человек сидит на черном боевом коне; на нем темная шляпа с белым пером, у него густая медно-рыжая борода, обветренное лицо с длинным носом, широкие скулы и близко посаженные, горящие решимостью глаза; он, мнится, повелевает самым воздухом, которым дышит. Он сидит верхом так, словно родился в седле, и сжимает коленями бока своего коня, унимает его, нервно перебирающего ногами.

К нему бросается юный паж в зеленой ливрее с незнакомым мне значком.

— Они не сдадутся! — выдыхает паж, и человек бросает на него взгляд, в котором на миг вспыхивает нетерпение.

Затем он откидывает голову и хохочет. И что-то говорит, — но я не разбираю слов и пытаюсь переместиться ближе, расслышать… Но он тает, растворяется, точно дым, и…

Сдавленный вскрик — мой собственный — вернул меня к действительности. Покуда я силилась вспомнить, где и почему нахожусь, боролась с тошнотой, подступающей к горлу, и обливалась потом, мальчик ладонью робко коснулся моей щеки.

— Тетушка Екатерина… — прошептал он.

Сверху вниз я завороженно глянула на его лицо и тогда поняла, что видела именно его — такого, каким он вырастет.

Жанна решительным шагом направилась к нам и вырвала сына из моих объятий.

— Довольно, мадам, — процедила она.

Глаза ее сверкнули, задержавшись на усыпанном рубинами и жемчугом распятии, которое было приколото к моему корсажу, — недавний подарок невесты сына.

— Она не сделала мне больно, — заявил маленький Наварра. — От нее приятно пахнет.

— От нее пахнет идолопоклонничеством! — отрезала Жанна.

Вопреки изнурению, которое неизменно сопутствовало проявлениям моего дара, я нашла в себе силы засмеяться:

— Вижу, кое в чем ты не изменилась. Я хотела лишь поприветствовать твоего сына и спросить, не хочет ли он сесть с другими детьми. Он ведь, если ты не забыла, наполовину Валуа — эта кровь течет в его жилах благодаря тебе.

И, словно не заметив, как она нахмурилась, обратилась к мальчику:

— Хочешь познакомиться со своими кузенами?

Наварра поглядел на детский стол. Я ожидала, что он откажется, вцепится в свою матушку, которая явно ни на миг не спускала с него глаз. К моему удивлению, он выпятил подбородок.

— Да, хочу. Можно, матушка? — Он поднял глаза на Жанну.

Что ей оставалось делать? Чопорно кивнув, она во все глаза глядела, как я взяла ее сына за руку — для такого крепкого мальчишки у него были на редкость маленькие руки — и повела к детскому столу. Там я представила его юному Гизу — тот выразительно зевнул, — а затем своим детям.

— Это ваш кузен Наваррский. Он впервые при нашем дворе. Позаботьтесь о нем.

Марго улыбнулась.

— Тебя звать Маргарита, — пробормотал, запинаясь, Наварра, и она решительно замотала кудрявой головой.

— Сказал бы еще — маргаритка! Я не цветок, кузен. Все зовут меня Марго.

— А я — Генрих, герцог Анжуйский! — Мой сын Генрих воинственно вздернул подбородок.

— Ну-ну, — попеняла я, — будь паинькой. Когда закончатся взрослые танцы, вы сможете потанцевать вместе.

— Надеюсь, тебе у нас понравится. — Я заглянула в поднятые ко мне глаза Наварры и вновь ощутила сердцем некое непостижимое родство с этим мальчиком.

Постепенно последствия видения прошли, но остаток вечера я просидела в задумчивости. Юный Наварра неуклюже, но храбро продирался сквозь дебри танца, а Марго вертелась вокруг него, точно проказливый эльф. Вот, думалось мне, принц, которого стоит не упускать из виду.

После свадьбы мы вернулись к безмятежным прелестям Фонтенбло. Могло показаться, что ради венчания моего сына время остановилось и в мире ничего не происходит, но это было не так, что подтвердили последние сообщения кардинала.

Генрих вызвал меня в свой кабинет. Когда я вошла, он сидел за письменным столом, под глазами у него набрякли темные мешки.

— Мария Тюдор умирает. Наш английский посол сообщает, что беременность, о которой она объявила, на самом деле опухоль. Она не слушала своих врачей и целыми днями рыдала из-за Филиппа, так как он покинул ее и вернулся в Испанию, едва только услышал, что она тяжела.

— Бедная женщина. Ей выпала нелегкая жизнь.

— О да, и когда она умрет, нам тоже придется нелегко. — Генрих бросил взгляд на депешу в руке. — Англичане прочат на трон ее сестру Елизавету, хотя Мария держит ее под домашним арестом. — Он невесело усмехнулся. — Елизавета избегла обвинения в участии во всех заговорах против Марии, хотя всем известно, что она открыто исповедует протестантизм. Если она станет королевой, то выступит против нас.

Генрих отбросил депешу и сумрачно глянул на меня.

— Монсеньор говорит, что, как только Мария Тюдор испустит дух, мы сразу же должны предложить Филиппу новую невесту.

У меня потемнело в глазах, а в ушах звучало только одно слово.

— Невесту? — эхом повторила я.

— Да. Если Елизавета Английская займет трон, мы вынуждены будем заключить союз с Испанией.

В столбе золотистого света вихрились нестерпимо яркие пылинки.

— Екатерина, поверь, если б существовал другой путь, я бы выбрал его. — Генрих вздохнул. — Вот только его не существует. Лишь одна из наших дочерей созрела для брачного ложа.

— Но Елизавете всего четырнадцать, а Испания так далеко!

— Она принцесса. И должна исполнить свой долг, как исполнили его мы. — Он взял меня за руку. — Ты ведь понимаешь, правда?

— Понимаю. — Я кивнула. — Обещай только, что расскажу ей об этом именно я. Она должна услышать это из моих уст.

— Даю слово. — Он поцеловал меня в щеку.

Оставшиеся дни этого года пролетели, словно листья, опадающие перед первой метелью. Коннетабль и его племянник Колиньи, с которым я не виделась уже много лет, были посланы ко двору Филиппа II в Брюсселе для обсуждения условий брачного договора. Вскоре после того до меня дошли слухи, что Колиньи во время путешествия по Нидерландам проявил интерес к протестантской вере.

Я не обратила внимания на сплетни. Все мои мысли были поглощены приближающейся разлукой не с одной, а сразу с двумя дочерьми, ибо кардинал, едва услышав, что Генрих одобрил брак Елизаветы с Филиппом Испанским, не теряя времени предложил отдать другую мою дочь за герцога Лотарингского, родственника Гизов. Я горячо возражала, упирая на нежный возраст Клод, — ей еще не исполнилось одиннадцати. Однако же сама Клод, к всеобщему изумлению, неожиданно проявила живой интерес к идее замужества. Невысокая, пухленькая, унаследовавшая наименее привлекательные черты обоих родителей, она пришла ко мне и заявила:

— Мы с герцогом Лотарингским знаем друг друга с детства. Об ином муже я и не мечтаю.

— Но, дитя мое, откуда у тебя такие мысли — в твоем-то возрасте?

Я смотрела на Клод с печалью и почти суеверным трепетом. Я всегда уделяла мало внимания этой своей дочери и теперь опешила, обнаружив, что она стала почти зрелой женщиной, если не телесно, то в душе.

— Не вижу причины откладывать мою помолвку, — заявила она мне. — Не хочу окончить жизнь, как кузина Жанна Наваррская, женой какого-нибудь принца, который мне будет совсем не люб.

Мне нечего было ей возразить. Доводы ее были здравы, а потому я дала согласие — с условием, что герцог Лотарингский не взойдет с Клод на супружеское ложе, покуда ей не исполнится четырнадцать.

В ноябре умерла Мария Тюдор. Сводная сестра, которую она держала взаперти и едва не обезглавила за измену, взошла на английский трон под именем Елизаветы I.

Через несколько дней Филипп Испанский принял наше предложение о браке.

В январе 1559 года Клод обвенчалась с герцогом Лотарингским. К февралю адмирал де Колиньи и коннетабль добились заключения договора, по которому Генрих отдавал Елизавету в жены Филиппу II, а свою оставшуюся сестру, мою милую Маргариту, — Филиберту Савойскому, одному из союзных монархов Филиппа. Мир с Испанией после долгих десятилетий войны был достигнут, и Генрих, как обещал, позволил мне сообщить нашей дочери о скором замужестве.

Я нашла Елизавету в детской, сидящей у окна.

День выдался погожий. С легким ветерком доносились голоса. Я подошла к Елизавете и увидела в саду несколько человек. Среди них я безошибочно различила девушку — она встряхивала пышной гривой волос не менее задорно, нежели гарцующая лошадь, которую девушка держала под уздцы. Тут сердце у меня екнуло — верхом на лошади сидел не кто иной, как мой сын Франциск. Изо всех сил вцепился он в луку седла, а Мария между тем водила лошадь по кругу. Я вздохнула с облегчением, обнаружив поблизости от них целую толпу конюхов.

— Похоже, Мария Стюарт взялась помочь Франциску преодолеть страх перед лошадьми, — заметила я вслух с некоторым раздражением.

— Он делает успехи, — отозвалась Елизавета. — Скоро он будет готов впервые в жизни выехать на охоту.

Я обратила внимание, что рядом с ней сложены стопкой старые тетради. Должно быть, она обшарила все сундуки, чтобы извлечь на свет эти детские сокровища.

— Почему ты не с ними? — Я отодвинула тетради, чтобы присесть рядом с Елизаветой.

Дочь подняла на меня серьезный взгляд. В изящных руках она держала тетрадку; на пальцах не было ни колечка, хотя возраст уже позволял ей носить украшения; темные волосы обрамляли лицо, на котором жизнь еще не успела запечатлеть свои суровые уроки.

— Я хотела проверить, не забыла ли латынь.

— Забыла? — Мне показалось, что смех мой прозвучал чересчур громко. — Да как же, дитя мое, ты могла забыть латынь? Ты всегда знала ее в совершенстве. Никто не мог сравниться с тобой.

— Я просто хотела убедиться наверняка. — Елизавета подняла глаза. — Латынь пригодится мне при испанском дворе. Ты ведь за этим пришла, правда? Сообщить, что меня выдадут за Филиппа Второго?

— Кто тебе сказал? — Боль пронзила меня, точно молния.

— Мадам Сенешаль. Только не кори ее; я и сама это уже давно подозревала. Теперь я понимаю, матушка, сколько горя она тебе причинила, но сейчас винить ее не надо. Стать женой того, на кого мне укажут, — мой долг, и она лишь подтвердила то, что я и так знала.

Она все понимала; она знала, сколько мук принесло мне существование Дианы, хотя моя соперница была для детей словно вторая мать, неизменно присутствуя рядом с отцом. Елизавета знала, что мне довелось пережить в извечной тени фаворитки моего мужа. Казалось, я пряталась за прозрачным стеклом и все мои тайны для окружающих были как на ладони.

— У Филиппа будет любовница? — с тем же спокойствием спросила Елизавета.

— Нет, — ответила я не задумываясь. — Он известен своей высокой нравственностью.

— Но однако же он король. Много старше меня, уже вдовец. И у него есть сын от первого брака.

Онемев, я смотрела на Елизавету, а она продолжала:

— Я спрашиваю об этом потому, что в подобных обстоятельствах хочу держаться с тем же достоинством, что и ты.

— Филипп будет любить тебя. — Ощущая зияющую пустоту в груди, я крепко сжала руку дочери. — Разве может быть иначе? Ты молода, прекрасна, о такой жене мечтал бы любой король.

Не знаю, обращалась я в этот миг к Елизавете или же к мечте, которой у меня самой никогда не было. Но дочь улыбнулась и закрыла тетрадь, как будто мои слова успокоили ее.

— Я выйду замуж здесь или в Испании?

— Здесь, — услышала я собственный голос, словно моими устами говорил некто другой. — Мы все обдумаем.

— Хорошо. Я хочу, чтобы подружками на свадьбе были мои сестры и Мария. — Елизавета наклонилась ко мне. — Я знаю, что Филипп не приедет за мной, но хочу встретить его доверенного посланца как будущая королева.

— Так и будет. — Мой голос сорвался. — Обещаю.

Елизавета обняла меня — подлинно моя дочь, истая Медичи.

— Спасибо, матушка, — прошептала она.

Глава 16

Свадьбу Елизаветы назначили на июнь, дабы совместить ее с венчанием сестры Генриха Маргариты с Филибертом Савойским — он, в отличие от Филиппа, должен был приехать в Париж. Филипп сообщил, что лицом, заменяющим его на свадебной церемонии, будет его верховный военачальник, грозный герцог Альба.

Подготовка приданого для дочери должна доставлять удовольствие, но я, надзирая за работой швей, торговцев шелком и бархатом, обувщиков, призванных одеть невесту с ног до головы, за укладыванием платьев, плащей, башмаков и муфт (кастильские зимы, я слыхала, морозны), чувствовала себя так, словно каждая новая вещь становилась очередным булыжником в мощеной дороге, по которой навсегда увезут мою дочь.

Филипп еще раньше недвусмысленно выразил желание, чтобы Елизавету отправили к нему как можно скорее. В свои тридцать два года он изнывал от стремления побыстрей обзавестись другим наследником. Мысль о том, каково будет жить моей дочери в его суровом королевстве, преследовала меня по ночам, словно кошмарный сон. Страдания мои усиливались еще и неизбежной разлукой с Маргаритой, которая, если не считать фрейлин, много лет была моей неизменной спутницей. Впрочем, сама Маргарита принимала замужество с необычным для нее смирением. К тридцати шести годам ее девическое стремление к независимости изрядно ослабело, и она, много лет прожив старой девой королевской крови, теперь желала остепениться.

— Жить, постоянно бросая вызов обществу, — одного этого сердцу мало, — сказала она мне. — Признаться, я уже предвкушаю свою будущую жизнь в Савойе. Там, по крайней мере, я стану полноценной женщиной.

Я всем сердцем желала своей золовке счастья, ведь в таком возрасте ей вряд ли удастся произвести на свет ребенка. Филиберт, прибыв в Париж, выразил восхищение своей будущей супругой. Это была странная пара, и я улыбалась, представляя, как ехидничал бы Франциск I, увидев свою костлявую дочурку рядом с ее дородным нареченным.

Мы и оглянуться не успели, как наступил июнь, а с ним прибыло испанское посольство.

Высокий, худощавый, с фигуркой агнца на шее — орденом Золотого Руна, — герцог Альба встретился с Елизаветой в парадном зале Лувра. Я сразу заметила на его желчном лице неподдельное изумление. Моя дочь надела бледно-розовое платье, расшитое драгоценными камнями. Она произнесла приветственную речь на безупречном испанском языке, и по окончании речи Альба наградил Елизавету чопорной улыбкой, что побудило прочих испанцев с восторгом закричать: «Hermosa! Прекрасная!» — и разразиться аплодисментами.

Затем последовали свадебные торжества. Мы были разорены и влезли в долги, чтобы оплатить свои наряды, тем не менее сделали все, чтобы никто из испанцев, вернувшись на родину, не смог посетовать, будто его дурно принимали во Франции. Вечером накануне свадьбы я проводила Елизавету в спальню и сама распустила ее прическу. Мы обе молчали. Да и какие слова теперь могли разрушить стену печали, разделившую нас?

Елизавета молча взяла меня за руку.

Два дня спустя я смотрела, как в Нотр-Даме она опустилась на колени рядом с герцогом Альбой и в его лице принесла брачные клятвы Филиппу II. Когда Альба надел ей обручальное кольцо, я закрыла глаза. Елизавета была еще во Франции и всегда останется мне дочерью, однако в тот самый миг она перестала быть моей.

Теперь она принадлежала Испании.

Нам еще предстояло выдержать праздничные турниры, а также свадьбу Филиберта и Маргариты. Королевские свадьбы — дело затяжное, и Генрих решил, что не стоит переутомлять всех участников событий, проводя второе венчание сразу вслед за первым. Вместо этого мы должны были устроить турнир в честь Елизаветы, и сам Генрих в новых позолоченных доспехах намеревался бросить вызов победителю.

Я, в свою очередь, занялась детьми. Мне пришлось умиротворять Франциска, вбившего себе в голову, что если отец собирается участвовать в турнире, то и он должен последовать его примеру. Представить, что он будет в тяжелых доспехах гарцевать верхом под полуденным солнцем, было немыслимо. Он только что перенес очередное воспаление уха и еще окончательно не оправился, так что мне довелось убеждать его отказаться от неразумных планов. Затем я отправилась к Елизавете — ее наряд из алой парчи требовал, как бывает в последнюю минуту, небольших, но важных переделок. Затем повидала Марго, Карла, Генриха и малыша Эркюля. К полуночи я едва держалась на ногах от усталости и, кое-как добравшись до своих покоев, в полудреме разделась и рухнула в постель. Той ночью мне приснился сон.

…Я плыву по черному тоннелю. Вокруг пустота и темнота, непроглядная жуткая темнота, как в могиле. Я задыхаюсь оттого, что ничего не чувствую; я хочу закричать, однако лишена голоса. Вдалеке вспыхивает пламя. Оно влечет меня, пылает все сильнее, становится ближе и ближе, предостерегая меня о чем-то неизбежном, о том, что…

— Госпожа моя! — Я проснулась оттого, что Лукреция неистово трясла меня за плечи. — Госпожа!

Я выпуталась из смятых, пропитанных потом простыней, и тут на меня нахлынула муторная слабость. Мне было знакомо это ощущение; в последний раз я испытывала его, когда обнимала маленького принца Наваррского. Снова пробудился мой дар. А затем я услышала голос Нострадамуса, услышала так явственно, словно он находился в той же комнате: «Я никогда не утаиваю правды».

— Мне нужно просмотреть почту. — Я оттолкнула охваченную тревогой фрейлину.

Стопка писем громоздилась на моем столе молчаливым укором. В минувшие недели я была так занята, что совсем забросила свою переписку. Покуда Лукреция зажигала свечи, я рывком пододвинула кресло, принялась лихорадочно просматривать письма и тут же бросать их к своим босым ногам. Нужное письмо здесь, в стопке, я это чувствовала. Я пренебрегала донесениями губернаторов провинций и прошениями филантропов; послания из Венеции и Флоренции летели прочь, я продолжала поиски, и тревога моя все росла, так что в конце концов я едва могла дышать.

И тут я увидела его. Конверт, запечатанный моим перстнем. Письмо Нострадамуса.

Я разорвала конверт. Письмо оказалось кратким: «Ваше величество, берегитесь. Помните предсказание».

Нострадамус отправил мне предупреждение об опасности.

— Dio Mio! — Я глянула на Лукрецию. — Случится что-то ужасное. — Письмо выскользнуло из моих пальцев. — Но… я не помню предсказания! При нашем знакомстве Нострадамус произнес не одно, а несколько. У меня нет даже книги, которую он мне подарил. Она осталась в Блуа, в моем кабинете. Я забыла ее там.

Остаток ночи я не спала и нетерпеливо расхаживала по комнате, а ближние дамы, сидя на стульях, сонными глазами следили за каждым моим движением. Едва рассвело, я опрометью выбежала в коридор. Придворные рангом поменьше спали прямо на полу и в стенных нишах, и дворцовые кошки рыскали по коридорам, охотясь на грызунов.

Мы с Генрихом жили в разных крыльях дворца. Диана по-прежнему иногда посещала его, и я всякий раз, собираясь повидаться с мужем, предупреждала о своем приходе. Впрочем, сегодня утром Дианы там не будет. Всякий раз, когда мы оказывались в центре всеобщего внимания, она подчеркнуто держалась в отдалении — как была, так и осталась прожженной лицемеркой. Тем не менее Генрих оказался не один. Окруженный толпой секретарей и пажей, он стоял на скамеечке для ног в полотняных панталонах и нагруднике от новых доспехов, а хранитель его гардероба прилаживал поножи. В кресле неподалеку вольготно расположился Меченый, протянув длинные ноги до самой скамеечки. Когда он увидел меня, шрам, пересекавший его худое лицо, дернулся. Между нами никогда не было и малейшего намека на приязнь; с того самого дня, когда я прибыла во Францию, он относился ко мне с презрением.

Я сделала вид, будто ничего не заметила, и ему поневоле пришлось встать и поклониться, как того требовал этикет.

У Генриха был утомленный вид, борода плотно прилегала к его впалым щекам.

— Да, Екатерина? — произнес он таким тоном, словно мой не объявленный заранее приход был самой обыденной вещью.

— Муж мой, не могли бы мы поговорить наедине?

— Я, как видишь, сейчас занят. — Генрих обвел рукой царившее вокруг него оживление. — Разговор может немного подождать?

— Нет, — ответила я, чувствуя, как Гиз сверлит меня взглядом. — Боюсь, этот разговор чрезвычайно важен.

— А что сейчас не важно? — вздохнул Генрих и жестом велел хранителю гардероба отойти.

Одна поножь оказалась недостаточно подогнана. Муж спустился со скамеечки.

— Помимо нескончаемой подгонки доспехов, — сказал он, глядя, как удаляется его свита, — мне еще нужно подписать гору бумаг, принять английского посла, повидаться с Альбой, не говоря уж о том, чтобы проверить списки перед турниром. Неужели твое дело настолько важно?

— Да, настолько. Я пришла, потому что… потому что думаю, нам грозит опасность.

— Опасность? — Генрих нахмурился. — Какая?

— Не знаю. — Я стиснула руки, прекрасно понимая, как дико должны звучать для Генриха мои слова. — Минувшей ночью мне снился сон, и…

Голос мой сорвался. Я видела по глазам Генриха, что он мне не верит.

— Умоляю, выслушай меня, просто выслушай! — Я шагнула к нему. — Мне страшно за кого-то из тех, кто нам дорог, может быть, даже за кого-то из наших близких.

Муж рухнул в кресло у стола, потянулся, чтобы расстегнуть ремешки поножи. Она с глухим лязгом упала на пол. Откинуться на спинку кресла Генрих не мог — мешал нагрудник, и он остался сидеть прямо, в неловкой позе.

— Хорошо, я тебя выслушаю. Учти, однако, что в любую минуту может вернуться мой секретарь, а отослать его я уже не смогу. Он и так донимает меня все утро.

Я рассказала ему про свой сон и письмо Нострадамуса. Мне пришлось сделать усилие над собой, чтобы не проболтаться о собственных предчувствиях: я никогда не рассказывала Генриху о своем даре, и вряд ли его обрадовало бы известие, что его супруга отчасти ясновидящая.

Когда я закончила рассказ, Генрих опер подбородок на сплетенные пальцы.

— И ты полагаешь, что твой сон и это пророчество Нострадамуса предвещают некую опасность для нас?

— Да. — Меня радовало, что в его голосе не было издевки. — Если помнишь, Нострадамус и впрямь вылечил твою ногу. И потом, он сказал, что свяжется со мной, если в том возникнет нужда.

— Екатерина, — проговорил он без тени насмешки, — это же нелепо. Ты попросту взвинчена из-за Елизаветы. Ей скоро предстоит отбыть в Испанию, и ты тревожишься за нее.

— Да нет же, ты не понимаешь! Нострадамус написал это письмо несколько недель назад. Я и разыскивать-то его стала лишь потому, что увидела сон. Это предостережение. Свои предсказания он записал в книге, которую отдал мне, когда только появился в Блуа. Но я оставила книгу там, в своем кабинете. Надо послать за ней.

— Послать за какой-то там книгой? — Муж глядел на меня как на сумасшедшую. — Через неполных три часа начнется турнир в честь свадьбы нашей дочери с королем Испании.

— Турнир можно отложить. Просто отправь в долину Луары кого-то, кому мы доверяем, и…

— Екатерина. — Генрих ни на йоту не повысил голоса, однако в тоне его явственно прозвучало раздражение. — Блуа, как ты знаешь, закрыт на зиму. Ключи от наших покоев у моего гофмейстера, а он и так слишком занят, чтобы отсылать его с этим бессмысленным поручением.

— Оно вовсе не…

— Ты просишь отправить доверенного слугу в Блуа, до которого в лучшем случае день верховой езды, чтобы забрать книгу, которой он в глаза не видел. — Генрих предостерегающе вскинул руку. — У тебя в кабинете сотни книг. Как, во имя Божье, он должен отыскать именно ту, которая тебе нужна?

Об этом я не подумала. Подобные мелочи мне и в голову не пришли, однако я не собиралась признаваться в этом. Я расправила плечи, борясь с нахлынувшим на меня необъяснимым отчаянием.

— Тогда я отправлюсь сама. Дай мне ключи, а я возьму с собой Лукрецию и охрану. Я вернусь к ночи.

— И пропустишь турнир, на котором я должен бросить вызов победителю? — Глаза Генриха сузились. — Ты, верно, шутишь. Екатерина, это был всего лишь сон. Ничего дурного не произойдет, если ты не заполучишь эту книгу.

Внезапно моя уверенность пошатнулась. Генрих говорит правду: то был всего лишь сон. Сон и загадочное письмо от человека, с которым я была едва знакома, чьи предсказания до сих пор не подтвердились.

И все же я знала, что права.

— Понимаю, это покажется безумным, но я чувствую, Генрих, сердцем чувствую беду. Что, если опасность грозит Елизавете? Мы так много потребовали от нее, и она так устала. Что, если она заболеет?

— Мы все устали. Устали от Англии и Испании, от еретиков, добивающихся права на исповедание веры, от плохого урожая и нищеты. Каждый из нас несет собственное бремя, и Елизавета употребит все силы, чтобы справиться со своим. Я отсылаю ее в Испанию не потому, что так хочу, а потому, что иначе нельзя.

— Я это знаю. Никто тебя не винит. Быть может, речь и не о ней. Быть может, предостережение касается кого-то другого, других наших детей.

— Екатерина, нет никакого предостережения, никакого пророчества. Ты переутомилась, как и все мы, хотя не желаешь в этом признаться. Ты тревожишься за Елизавету, потому что ты хорошая мать. — Генрих помолчал и продолжил уже мягче: — Филипп хочет, чтобы в ноябре Елизавета уже была в Мадриде, дабы к Рождеству он мог представить ее двору. Тебе следует употребить оставшееся время на то, чтобы поддержать и ободрить ее, а не мчаться сломя голову в долину Луары из-за каких-то слов, услышанных много лет назад.

— Генрих, прошу тебя… — Я взглянула на него, и слезы сами хлынули из глаз.

Он поднялся, обнял меня и прижал к себе, щекой к холоду позолоченного нагрудника.

— Ну же, перестань, — прошептал он, гладя меня по голове. Затем обхватил ладонью мой подбородок, вынудил поднять голову и заглянуть ему в глаза. — Плакать не грешно. — И терпеливо улыбнулся, когда из прихожей донеслись голоса, означавшие, что вернулась его многочисленная свита. — Давай потерпим, покуда не закончится этот растреклятый турнир, а завтра, если у тебя еще сохранится такое желание, поглядим, что можно будет сделать. Если понадобится, отправимся в Блуа вместе.

— Спасибо тебе. — Я облегченно вздохнула. — Я… я люблю тебя.

Слова эти вырвались прежде, чем я успела их удержать, и Генрих замер… а затем еще крепче обнял меня.

— И я люблю тебя, — прошептал он.

Потом в кабинет ворвалась толпа челяди, и больше он не произнес ни слова. И все же, уходя, я осознала, что наконец-то услышала от него те слова, о которых всегда мечтала.

В будущем нет непреложных истин.

Спешно возвращаясь в свои покои, я вновь и вновь повторяла это изречение старого Маэстро Руджиери и мысленно толковала его так: если мы предупреждены об опасности, у нас есть еще время ее избегнуть. Завтра я пошлю за книгой Нострадамуса, а если понадобится, то и за самим ясновидцем, дабы он разъяснил свои пророчества.

Время близилось к полудню, и я облачилась в придворный наряд, надела драгоценности, собрала детей и свиту. Под оглушительный рев труб мы вступили на улицу Сен-Кантен. Вместе со своими ближними дамами я поднялась на возвышение под балдахином, где уже сидели Елизавета, Франциск и Мария. Карл, Генрих и Марго уселись позади нас, на выстланной мягкими подушками скамье. Я опустилась в кресло, приняла у пажа кубок с вином и приготовилась к долгой скуке. Грохот копыт по ристалищу, треск ломаемых копий и рев толпы всегда утомляли меня.

В сегодняшнем турнире должны были состязаться четверо, а Генриху предстояло сразиться с победителем. На крупном белом коне выехал закадычный друг Генриха, Меченый, и толпа разразилась криками. Вот он молниеносно вышиб из седла первого противника, и Мария вскочила:

— Проломи ему голову, дядя!

— Сядь! — Я дернула ее за юбки. — Разве ты язычница, чтобы вести себя так вызывающе?

Она помотала головой. Между тем ее дядя Гиз выиграл еще три схватки. Затем Меченый вызвал на поединок герцога Немурского, и тот проиграл. Я уже и не пыталась угомонить Марию; та пронзительно вопила от восторга вместе со всеми зрителями. Гиз проехал легким галопом вкруг ристалища; лицо его, украшенное шрамом, раскраснелось.

— Кто бросит мне вызов? — прокричал Меченый, подняв латную перчатку. — Кто посмеет сразиться с победителем?

— Я! — Вперед без колебаний выступил Монтгомери, капитан шотландской гвардии.

Толпа зашумела. Пускай Монтгомери и принадлежал к привилегированному подразделению, которое охраняло моего мужа, тем не менее он оставался шотландцем. Меченый смерил его взглядом и коротко кивнул. Он не желал показаться трусом, даже если ему бросил вызов тот, кто ниже его по положению.

Монтгомери сел на белого жеребца. Соперники расположились в противоположных концах ристалища, а потом ринулись в атаку. Ловким взмахом копья Монтгомери нанес удар по щиту Гиза; герцог вылетел из седла и упал наземь.

— Нечестно! — закричали зрители. — Повторить!

Однако повторение поединка было невозможно. Меченый проиграл, и рев труб провозгласил, что теперь вызов победителю бросит мой супруг, король.

Я выпрямилась в кресле. Будь мы в Колизее эпохи Древнего Рима, против Монтгомери выпустили бы львов. Генрих, однако, был стойким бойцом и уже показал, что выйдет на поединок с капитаном.

В горящих позолотой доспехах, верхом на крапчатом жеребце, он выехал на ристалище. С бравым видом проскакав в конец площадки и опустив забрало, он смотрелся гораздо моложе своих сорока лет. Протрубили герольды; король и капитан шотландцев помчались навстречу друг другу.

В этот самый миг я вдруг вспомнила слова, произнесенные четыре с лишним года назад в Блуа:

«Молодой лев победит старого в поединке».

Я начала приподыматься. Все, происходящее вокруг, замедлилось, так что я могла различить комья земли, летящие из-под копыт, расслышать скрежет доспехов и ощутить пронизавшее воздух ожидание неизбежного. Я открыла рот. Крик мой слился с оглушительным треском — копье со всей силы ударилось о металл.

Раздались было аплодисменты, но тут же оборвались. Генриха приподняло над седлом, и копье его с отчетливым стуком ударилось о землю. Пажи и конюхи опрометью бросились к нему, падающему с коня, и я увидела, что нога его при падении застряла в стремени. Его подхватили на руки. На миг воцарилась потрясенная тишина.

Первой закричала Мария — то был даже не крик, а леденящий вопль, звучавший, казалось, бесконечно. Я сбежала с возвышения, оступаясь, расталкивая придворных, которые так и застыли на своих скамьях. Когда я, задыхаясь, хватая ртом воздух, выбежала на ристалище, дворяне уже несли Генриха мне навстречу. Шлем по-прежнему был на нем, забрало пониже лба вмято. Его положили на скамью и принялись снимать шлем. Я мельком оглянулась на ристалище. Монтгомери застыл, сжимая обломанное копье.

С головы Генриха сорвали шлем, и он застонал. Я обеими руками зажала рот, чтобы удержать собственный страшный крик.

«Он выколет ему глаз в золотой клетке».

Лицо моего мужа было совершенно белым; крови почти не было.

В правом его глазу торчал обломок копья.

Глава 17

Мы перенесли Генриха во дворец. Пока доктор Паре обследовал рану, я стояла у изголовья кровати. Генрих впал в забытье; лицо его побледнело так, что под кожей отчетливо проступали голубые вены. Паре приготовил опийную примочку и приложил к поврежденному глазу, а уж затем с превеликой осторожностью обмотал марлей торчащий из глаза осколок. После этого он жестом предложил мне и монсеньору кардиналу выйти из спальни.

— Ну что? — отрывисто спросил монсеньор, и в голосе его, обычно ровном, прозвучали визгливые нотки. — Он выживет?

— Как вы смеете? — Я стремительно развернулась к нему. — Такие речи — государственная измена!

Кардинал взглянул на меня с презрением, и в этот миг окончательно развеялись все мои сомнения касательно его подлинного облика.

— Мадам, нам надобно думать о благе государства. Ранение его величества может оказаться смертельным.

В тоне, которым он это произнес, не было и тени чувства — словно Генрих был безвестным бродягой, которого переехала кардинальская карета.

Гнев, который всегда готов был пробудиться, если дело касалось Гизов, сейчас всколыхнулся во мне с такой силой, что я едва не задохнулась. Я была близка к тому, чтобы велеть монсеньору убираться прочь, но тут Паре сказал:

— Монсеньер, рана, безусловно, опасная, однако не смертельная. Нам нужно будет вначале удалить обломок, а уж потом мы сможем определить ущерб, нанесенный глазу.

Я похолодела. Да, я предвидела грозящую нам опасность, но мне и в голову не приходило, что она может коснуться Генриха. Я отвернулась от расчетливого взгляда монсеньора.

— Мы должны сделать все, что в наших силах, — сказала я Паре и не сумела скрыть прозвучавшего в моем голосе панического страха. — Жизнь его величества в наших руках. Может быть, стоит послать за Нострадамусом? Однажды он уже помог излечить моего мужа.

— То была поверхностная рана на ноге, — мягко проговорил Паре. — Нострадамус весьма искушен в медицине, однако он не хирург. Притом же на то, чтобы доставить его сюда, уйдет слишком много времени, а обломок необходимо извлечь как можно скорее, пока рана не начала гноиться. Мне доводилось оперировать на поле боя, но сейчас понадобятся опытные образцы, дабы опробовать на них методику. — Он на миг запнулся. — Ваше величество, мне нужны человеческие головы. И чем больше, тем лучше.

— Казнить десять заключенных и доставить доктору их головы! — бросила я монсеньору.

— Могу я предложить, чтобы среди них была голова капитана Монтгомери? — вкрадчиво осведомился кардинал.

— Это был несчастный случай! — отрезала я. — У нас не принято казнить за подобное.

— Монтгомери — гугенот, и то, что вначале он бросил вызов моему брату, отнюдь не совпадение. Его величество всегда был врагом еретиков; то, что произошло на турнире, — месть гугенотов.

Я шагнула к нему — так близко, что в ноздри ударил запах дорогих духов, который источало его кардинальское одеяние. Все в этом человеке было мне отвратительно — безмятежный вид, ухоженные руки, непринужденность, за которой он скрывал свою чудовищную натуру.

— Не смейте мне перечить, — предостерегающе процедила я. — Ступайте. Исполняйте то, что я повелела. Живо!

На судьбу Монтгомери мне было наплевать, но он не умрет только ради того, чтобы потешить монсеньора. Кипя от злости, кардинал выскочил в галерею, где сразу же послышались голоса придворных, жаждущих новостей. Паре печально поглядел на меня. Невыносимо было видеть сомнение, столь ясно отражавшееся на его лице; а потому я покинула его и ушла в спальню Генриха. Придвинув к кровати стул, я села и взяла мужа за руку.

Он выживет. Он должен выжить.

Отрубленные головы так и не дали ясного ответа на вопросы Паре, и доктор решил сначала остругать обломок, дабы облегчить лечение раны. Плоть вокруг поврежденного глаза воспалилась и выглядела ужасно, и я, страшась, что начинается нагноение, послала с нарочным письмо в дом Нострадамуса в Салоне, умоляя о помощи. В ожидании ответа я неотлучно пребывала у постели Генриха; со мной были моя золовка Маргарита и Елизавета. Генрих то приходил в себя, то снова терял сознание, и всякий раз, когда он открывал здоровый глаз, рядом была я. Я обмывала его лицо и шею розмариновой водой, улыбалась и вела бодрые разговоры. Ни разу я не дала ему почувствовать свой страх, безмерный ужас, который становился все сильнее, словно невидимая петля стягивалась вокруг моей шеи.

На третий день у Генриха началась лихорадка, он стал чрезмерно возбужден, и кожа у него посерела. Нострадамус сообщил, что приехал бы тотчас, если бы я в нем нуждалась, но, к его великому сожалению, он, как совершенно точно заметил Паре, не хирург. К письму он приложил рецепт мази, которая, по его мнению, могла облегчить страдания раненого. К этому времени глаз Генриха разбух и помутнел, и слугам приходилось силой держать его, чтобы Паре мог сменить пропитанную кровью повязку и наложить мазь. Елизавета была исполнена решимости оставаться со мной неотлучно, но стала так бледна, что я отослала ее и Маргариту, велев им обеим отдохнуть.

Маргарита проводила мою дочь до постели и тут же вернулась. Паре уже закончил перевязку, и в тазу у его ног свернулись жгуты зловонной марли. От этого отвратительного запаха у меня кровь застыла в жилах — то был верный признак, что рана загноилась. На лбу Генриха выступил ледяной пот. Еще недавно он метался, словно дикий зверь, и рычал от боли, но теперь лежал так тихо, что я опасалась худшего.

— Он едва шевелится, — прошептала я Паре. — Неужели мы больше ничем не можем ему помочь?

— Боюсь, — ответил он также шепотом, — что обломок прошел глаз его величества насквозь и проткнул защитную оболочку мозга. Мазь, возможно, и справится с наружным нагноением, но если осколок проникнет глубже… — Голос его оборвался, и наступила страшная тишина.

— А как же операция? — спросила я. — Когда опухоль спадет, вы ведь сможете удалить обломок?

— Для этого потребуется трепанация черепа, а его величество сейчас слишком слаб. — Доктор покачал головой. — Быть может, после того, как мы убедимся, что мазь принесла улучшение… или же операция вовсе не понадобится. Он может выздороветь и так.

— С обломком в глазу? — Я ошеломленно воззрилась на него. — Вы хотите сказать — это все, что мы можем сделать?

Паре горестно кивнул. Я повернулась к мужу. Кровь и гной уже проступали сквозь свежую повязку. Я хотела взять его за руку, и тут он открыл здоровый глаз — так внезапно, что я вздрогнула от неожиданности. Я наклонилась ближе к его пересохшим губам.

— Маргарита… — прошептал он. — Позаботься о ее… свадьбе.

За спиной я услышала сдавленный отчаянный всхлип — он сорвался с уст Маргариты. Мне не нужно было глядеть на нее, чтобы понять: она, как и я, окончательно потеряла надежду.

В полночь монсеньор обвенчал Маргариту и Филиберта Савойского. Церемония была скромной. Я по очереди обняла и поздравила новобрачных — голос у меня был не менее усталый, чем вид, — и вернулась к Генриху.

За дверями его покоев уже началась борьба за власть. Я знала об этом. Знала, что Гизы и их приспешники собираются в укромных местах, заключая союзы. Я не обращала внимания на их махинации, и не потому, что мне не было до них дела, не потому, что мысленно порицала их жестокость. Просто я ничем не могла бы помешать, даже если бы у меня нашлись для этого силы.

Мой муж, с которым я прожила двадцать шесть лет, покидал меня. Я только и могла, что наблюдать за этим, ведь была бессильна защитить его от врагов, как внешних, так и внутренних.

Дети один за другим приходили прощаться с отцом. Наш сын Франциск вошел в спальню, судорожно сжимая руку Марии, — инфантильный пятнадцатилетний юноша и семнадцатилетняя девушка, чья безбедная тихая жизнь разлетелась вдребезги. Франциск, обливаясь слезами, лепетал, что не хочет быть королем; не хочет, чтобы его отец умирал. Мария обняла его, и, когда наши взгляды встретились, я прочла в ее глазах безмолвный страх. Быть может, Гизы уже приступали к ней, запугивая списком будущих обязанностей королевы, стремясь заранее обеспечить, чтобы она слушалась их советов, а не моих.

Елизавета, бледная, но сдержанная, поцеловала отца на прощание и отправилась к младшим детям, которых я приказала доставить в Лувр. Карл твердил, рыдая, что хочет видеть папочку, и чурался всяческих утешений, лишь не выпускал из рук щенка охотничьей собаки, которого подарил Генрих. Я не захотела терзать их видом отца, заходящегося от боли в мучительном крике; я закатила скандал Паре, и он напичкал Генриха таким количеством опия, которое усыпило бы и лошадь.

И однако он был еще жив.

Он сражался за жизнь, как солдат, он ведь всегда был солдатом. Лихорадка усиливалась, но он держался. Иногда ему удавалось собраться с силами, и тогда он, задыхаясь, бормотал, что нужно бы разослать манифест о вступлении на престол его сына Франциска II. В эти минуты я любила его сильнее, чем когда-либо. Он жил, как подобает монарху, и так же умирал — делая все, чтобы Франция выстояла и после его смерти.

Я была с ним до самого конца, наступившего в разгар июльского, беспощадно прекрасного дня. Генрих бредил, что-то бессвязно бормотал. Я стояла на коленях около его изголовья. Вдруг он повернул голову и обратил на меня ясный, совершенно осмысленный взгляд. Лихорадка отступила, чтобы дух его в последний раз мог вернуться в тело.

Растрескавшиеся губы приоткрылись. Генрих произнес одно только слово:

— Екатерина…

А потом закрыл глаза, и его не стало.

Я отдала тело бальзамировщикам, которые должны были извлечь сердце и захоронить в алебастровом гробу рядом с нашей незаконченной усыпальницей. Отдала своего мужа причитающим слугам, которые много лет служили ему, коннетаблю Монморанси, который стоял в почетном карауле у его смертного одра, и распорядителям похорон — Гизам, которые с предусмотрительной спешностью уже облачились в белое.

Я вернулась в свои покои, пройдя по коридорам, которые еще помнили эхо его шагов. Фрейлины при виде меня разом вскочили, глаза их были красны от слез. Лукреция протянула было руку, но что-то в моем взгляде остановило ее. Должно быть, она поняла, что, если прикоснется ко мне — если хоть кто-то прикоснется ко мне, я не выдержу.

В одиночестве я ушла в свою спальню. Казалось, меня не было тут целую вечность. Все мои вещи находились здесь — серебряные венецианские расчески с инициалами «Г» и «Е» на ручках, склянки с духами и притираниями, портреты детей на стенах. Все это я видела, осознавала и, однако, по-прежнему не могла отделаться от ощущения, что оказалась в совершенно чужом и незнакомом месте.

Слезы заволокли глаза, и я зажала рот рукой.

Потом я услышала шорох, стук каблуков — и, стремительно обернувшись, увидела, что из густой тени у кровати вышла Диана. Если бы ей вздумалось метнуть в меня нож, я бы ни за что не успела уклониться. Диана в упор смотрела на меня. На груди ее мерцала рубиновая застежка, скреплявшая края длинного черного плаща. В руках она держала серебряную шкатулку.

— Я принесла это вам.

Она поставила шкатулку на туалетный столик, откинула крышку. Внутри, на алом бархате, лежали алмазные подвески и кольца, жемчужные серьги, рубиновые броши и изумрудные ожерелья.

— Я возвращаю эти украшения для того, чтобы они были переданы королеве Франции.

— Puttana![10] — Я со всей силы влепила ей пощечину.

Она отшатнулась, на бледной щеке горел отпечаток моей ладони. Потом Диана вздернула подбородок.

— Не сомневаюсь, вы много лет мечтали это проделать. Почитаю за честь оказать вам эту последнюю услугу.

Тяжело дыша, сжимая кулаки, я готовилась проделать то, о чем и в самом деле всегда мечтала, — сорвать с нее маску нечеловеческого совершенства и узнать, способна ли эта женщина истекать кровью, как все простые смертные.

— Можете взять меня под арест, — продолжала она, — но я не думаю, что его величество это бы одобрил.

— Не смей поминать его имя!

— Я говорю не о Генрихе, а о нашем новом монархе, Франциске Втором. Я была ему как мать. Если понадобится, он меня защитит.

В этот самый миг бальзамировщики святотатственно кромсали тело Генриха… а Диана стояла передо мной, похваляясь своей неприкосновенностью, словно добродетелью. Тогда-то я поняла, что на самом деле она никогда его не любила. Она просто не способна любить. Она так же холодна и бездушна, как изваяния в ее любимом Ане.

— Мадам, — очень тихо проговорила я, — я могла бы приказать сию минуту насадить вас на шпиль самой высокой башни, и никто, даже мой сын, не сумел бы этому помешать.

Глаза Дианы расширились. Я увидела в них то, о чем так долго мечтала, — страх. Она боялась меня. И вдруг ярость и ненависть, все мои кровожадные помыслы развеялись, точно дым. Теперь эта женщина была для меня ничем.

— Впрочем, я этого делать не стану. — Я отступила на шаг. — Вместо этого я велю вам немедля покинуть двор.

— Я и не собиралась оставаться.

Диана проплыла мимо меня — величественная даже в поражении. И все же до конца своих дней она станет носить на лице след моей пощечины. Отпечаток ладони исчезнет, но удар, нанесенный самолюбию, останется — в память о том, что я тоже сполна расплатилась по счетам.

— Мне осталось оказать еще одну услугу. — У двери Диана остановилась. — И полагаю, вы оцените ее по достоинству. Интриги и заговоры, подкуп возможных союзников, неустанный тайный труд ради укрепления своего положения — все это я оставляю вам. Никто более вас не заслуживает этого дара; никто не употребит его с такой пользой, как вы. — Губы ее изогнулись в холодной усмешке. — Однако же это не так легко, как вы думаете. Для того чтобы выстоять в одиночку в этом мире, женщина должна пускать в ход все доступное оружие, всю до единой капли силу и стойкость. Шаг за шагом, не осознавая того, отсекаешь от себя кусочки собственной сути, покуда не обретешь все и в то же время ничего. Теперь все это ваше; поступайте с ним, как вам заблагорассудится.

С этими словами она повернулась к двери.

— Мадам, — проговорила я, — вы не получили разрешения удалиться.

Рука Дианы замерла на дверном засове.

— Когда-то вы завладели тем, что по праву принадлежало мне. Я хочу вернуть свою собственность.

— Он умер, — прошипела она. — Я не умею воскрешать мертвых.

— Вы слишком самонадеянны. Генрих мой и всегда был моим. Его похоронят в нашей общей усыпальнице, где когда-нибудь рядом с ним погребут и меня — его жену и королеву. Вы же, с другой стороны, станете ничем. Так что не испытывайте моего терпения. Я — мать короля. Одно мое слово — и вас постигнет участь куда горше той, что досталась вашим соперницам.

— Так чего вы хотите? — Глаза Дианы сверкнули. — Говорите уж, и я наконец уйду. Я устала от этой игры.

— Шенонсо. Прежде чем покинуть двор, вы подпишете документ о передаче этого замка в мое владение.

— И это все? — Диана вдруг разразилась смехом. — Забирайте. Превратите его в юдоль своего вдовства. У меня остается Ане. Он принадлежал мне еще в первом браке, а Генрих сызнова подтвердил мои права на владения — именно на случай того, что произошло сегодня. Он хорошо знал вас, мадам. Он знал, что в душе вы всегда были и остались дочерью купца.

И она подняла засов, полагая, что, как всегда, оставила за собой последнее слово.

В этот миг меня осенило. Рывком выдвинув ящичек туалетного столика, я выхватила оттуда кошелек с деньгами и швырнула к ее ногам.

— Вот плата за Шенонсо! Вы получите ее назад сполна, а ведь это единственное, что вас всегда заботило.

Диана молча взглянула мне в глаза и подобрала кошелек. И, не оглянувшись, ушла.

У меня перехватило дух, колени подогнулись.

Упав ничком на пол и закрыв лицо руками, я предалась скорби уже как истая флорентийка.

Часть 4

1559–1560

ТИГРЫ

Глава 18

У нас во Флоренции принято после смерти любимого человека устраивать пирушку для родственников, друзей, соседей, чтобы за угощением вместе вспоминать усопшего. Рассказывают всякие случаи, связанные с ним, иногда смешные, порой грустные, а цель одна: чтобы человек, которого мы любили, побыл с нами еще немного. Радости жизни смягчают боль утраты и помогают смотреть вперед, в будущее.

Ничего подобного мне не было дозволено. Меченый и монсеньор утвердили даты начала и конца сорокадневного траура, и мне предписывалось запереться в особняке Клюни — ветшающем старом дворце, где августейшие вдовы Франции оставались лицом к лицу со своей утратой. Старинный этот обычай преследовал цель доказать, что овдовевшая королева не беременна — в противном случае это обстоятельство угрожало бы нарушить установленный порядок престолонаследия, особенно если бы вдова произвела на свет сына. В последний раз Генрих посещал меня в спальне за много недель до смерти, к тому же я приближалась к концу того периода в жизни, когда женщина способна понести дитя, но это не имело ни малейшего значения. Гизы распорядились, чтобы я соблюла обычай, и мне ничего не оставалось, как подчиниться.

Отдаленная от мира, в покоях, целиком задрапированных белым, я из чувства протеста надела черный, по итальянскому обычаю, траур и сделала своим гербом сломанное копье — хотя слуги, тщательно отобранные монсеньором, докладывали ему о каждом моем шаге. Мне полагалось рыдать, оплакивая свою участь, сетовать на волю Господню и свою беспомощность перед ней, а потом в конце концов смириться с неизбежным и искать прибежища для разбитого сердца в каком-нибудь благоустроенном монастыре или сельском доме. В конце концов, я больше не была королевой Франции. Мое место заняла Мария Стюарт, и можно было не сомневаться, что мой герб уже снимают со стен, дабы освободить место для ее герба. У меня были денежное содержание и земельные владения; пришло время, по примеру предшественниц, удалиться от мира.

Ничего другого от меня и не ожидали.

И я долго, очень долго раздумывала, не стоит ли поступить именно так. Это было бы несложно устроить. У меня есть Шенонсо. Я могла бы мирно стареть среди виноградников и фруктовых садов и не оглядываться на прошлое. Отчего бы мне не ухватиться за ту малую частицу счастья, которая только мне и осталась? Или мало жертв я принесла ради долга? В отличие от герцогини д'Этамп, которая по воле Дианы умерла в нищете, от королевы Элеоноры, которая после смерти моего свекра покинула Францию, никем не любимая и никому не нужная, я могла просто оставить двор и зажить новой жизнью, для себя, не занимая свой ум бурями, которые больше меня не касались.

И только одно мешало мне принять это решение — мысль о безграничном честолюбии Гизов, которые станут преследовать моего сына, а он, устрашенный неведомым, будет забиваться в угол, точно загнанный зверь. Мне не найти покоя, пока они будут править именем моего сына. Слишком долго я терпела их гнетущее владычество; мое место рядом с сыном, нашим новым королем.

Кто защитит его, если не я?

Я встала, отбросила вуаль. Дамы, впервые за много дней увидевшие мое лицо, остолбенели. Единственная камеристка, которую мне дозволили иметь при себе, моя верная Лукреция, улыбнулась.

— Ваше величество, — осторожно проговорила одна из дам, — вам нехорошо?

— Напротив. — После долгого молчания мой голос звучал хрипло. — Я совершенно здорова, а также голодна. Позаботьтесь о том, чтобы мне сегодня подали мясо. Мне безумно хочется мяса.

— Мясо?! — ахнула та.

Бульон, хлеб и сыр — вот и все, что полагалось есть вдовам; они ведь хрупкие существа, а мясное возбуждает кровь.

— Именно. И поторопитесь. Покуда я буду есть, можете уложить мои вещи, чтобы их перевезли в Лувр. Пошлите гонца сообщить моему сыну-королю, что я направляюсь к нему. Я была бы плохой матерью, если бы в это нелегкое время отказала ему в утешении.

Так я досрочно прервала траур и покинула особняк Клюни.

Мир изменился. За одну ночь Турнель превратился в обиталище призраков, в то время как Лувр был залит ослепительным светом расставленных по фасаду факелов. Факелы пылали, роняя золотые капли на смеющихся придворных, которые еще не так давно были преисполнены скорби. Во дворце царил праздник.

Мы с Лукрецией пробирались через толпу. Меня, укутанную в плащ, почти никто не заметил. Под оглушительную музыку я поднялась на второй этаж в свои покои, где уже дожидалась моя челядь. Анна-Мария бросилась мне навстречу и крепко обняла; Бираго бережно взял меня за руку и провел к столу. Одетый, как всегда, в алый флорентийский камзол, он выглядел исхудалым, беспокойство за меня прорезало морщинами угловатый лоб, но его присутствие служило ободряющим напоминанием о том, что у меня еще остались друзья.

Тем вечером за ужином Бираго рассказал, что монсеньор кардинал и его брат Меченый захватили управление страной, прибрав к рукам Совет, казну и армию, а также разослав об этом соответствующие воззвания. Они сделали себя регентами если не по должности, то по сути, узурпировав монаршие права моего сына.

— Но ведь Франциску уже пятнадцать! — возмутилась я. — Он в том возрасте, когда по закону может править сам. Как могли они так поступить?

— Он им позволил — подписал документ, дающий такое право, хотя едва ли понимал, что именно подписывает. — Бираго в смятении помедлил, опустив глаза. — Меченый увез его и Марию Стюарт охотиться в долине Луары, объявив, что им нужно отдохнуть от придворной суматохи.

Я молчала, потрясенная, стиснув кубок и с трудом сдерживая желание швырнуть его через всю комнату. Надо было мне вовсе не удаляться в Клюни; подчинившись обычаю, я дала Гизам прекрасную возможность стать фактическими правителями страны. Франциск пуглив и впечатлителен; неудивительно, что он подписал документ, тем самым отдав свое королевство Гизам. Он нисколько не разбирался в управлении страной, а уж Гизы позаботились о том, чтобы ему и вовсе незачем было осваивать эту науку.

— Это еще не все, — продолжал Бираго, переходя на итальянский, как поступал всегда, когда собирался сообщить нечто, не предназначенное чужим ушам. Звуки родной речи в его устах услаждали мой слух, но смысл услышанного не радовал. — Монсеньор издал эдикт против гугенотов. Коннетабль возражал, говоря, что сожжение на костре французов очернит доброе имя короля, но кардинал не стал его слушать и удалил от двора. Племянник коннетабля, Колиньи, также покинул двор, но перед тем выразил мне надежду, что вы не откажетесь принять его по возвращении.

Я сожалела об удалении Монморанси, ибо мне сейчас нужны были все, кто выступал против Гизов. Заинтриговало и то, что Колиньи предвидел мое возвращение. После стольких лет он явно не забыл меня. Вспоминал ли он когда-нибудь тот день в Фонтенбло, когда мы говорили о Макиавелли и гугенотах? Он тогда показал себя человеком здравомыслящим; быть может, в нем я найду союзника для борьбы с Гизами.

— Я хотела бы повидаться с Колиньи, — сказала я наконец. — Ты знаешь, как с ним связаться?

— Можно написать ему, однако должен вас предостеречь: ходят слухи, что Колиньи благоволит гугенотам, посещает их службы и читает их книги. Иные говорят даже, что он переметнулся в гугенотскую веру.

— Что ж, слухи — это только слухи.

Я вновь наполнила кубок. Удивительно, но предстоящая смертельная борьба с Гизами меня ничуть не тревожила. Мне и прежде доводилось сражаться. Я годами воевала с Дианой. И Гизы, подобно ей, представления не имели, на что я способна ради своих детей.

После трапезы я написала письмо и вручила его Бираго.

— Доставь его, а на словах дай понять, что я, как надлежит любящей матери, хочу навестить своих детей во дворце Сен-Жермен.

Бираго кивнул, и по губам его скользнула понимающая улыбка.

Дети мои находились под присмотром своих гувернеров, супругов д'Юмери, а также моей золовки Маргариты, которая готовилась отбыть в Савой. Перед ее отъездом мы вместе поужинали, а после я вручила ей выщербленную жаровню, в которой мы некогда стряпали мои зелья.

— Возьми и вспоминай меня всякий раз, когда будешь жечь лаванду, — сказала я, и мы обнялись.

Смерть Генриха и отсутствие Дианы (что ни говори, она была неотделимой частью их жизни) не подействовали на моих детей так пагубно, как я опасалась. Когда я пришла, Эркюль и Марго возились с игрушками, не вспоминая о трагедии, которая сделала их старшего брата королем. Даже восьмилетний Генрих не выказывал никаких признаков огорчения и жаждал показать мне новую колоду собственноручно нарисованных карт. По словам учителя, Генрих изрядно преуспевал в науках и в физических упражнениях. Глядя на своего гибкого и стройного сына, я поневоле думала: какую злую шутку сыграла со мной судьба, сделав моим первенцем Франциска! Генрих менее всех пострадал от пагубного влияния Дианы и, несмотря на свою юность, наверняка был бы лучшим королем.

Зато девятилетний Карл не вызывал у меня подобной уверенности. Он глубоко переживал смерть отца, рыдая так безутешно, что я и сама тайком сглатывала слезы, убеждая его, что папочка в раю и сейчас смотрит на нас с небес. Карл выглядел чересчур худым и бледным, и я составила для него новую диету, с большим количеством красного мяса и бобов.

Елизавета также была бледна и худа, но горе не сломило ее; она уже встречалась с испанским посольством и обещала отправиться в Испанию в декабре. Она проводила время с Клод, ныне женой герцога Лотарингского, и они находили утешение в обществе друг друга. Мысль о близком расставании с Елизаветой меня отнюдь не радовала, но дочь настаивала, что именно этого хотел бы отец.

От горечи предстоящей разлуки я спасалась, погружаясь в собственные планы. Через несколько дней после прибытия в Сен-Жермен я получила в ответ на свое письмо три короткие фразы: «Через два дня, после заката, в саду. Если не появлюсь до полуночи, уходите. Я дам о себе знать».

— Да, — сказала я Бираго. — Передай ему, я приду.

Я стояла в тени дворца, заходящее солнце окрасило небо кровавым заревом. Ветер бился о башенки Сен-Жермена, сметая завесу дыма, которая стояла над Парижем. Монсеньор отказался внять моему совету. Эдикт против гугенотов вступил в действие, и менее чем за две недели в Париже было сожжено свыше сотни еретиков.

Начался террор. По словам Бираго, сотни гугенотов бежали на относительно безопасный юг, пытаясь укрыться от агентов кардинала, но те загоняли их, точно бессловесный скот. Время истекало. Если я ничего не сделаю, чтобы остановить монсеньора и Меченого, они превратят Францию в свою вотчину, убивая наших подданных и затыкая рот всякому дворянину, который осмелится выступить против них.

Я с волнением всматривалась в дальнюю вязовую рощу, когда на дорожке появился тот, кого я ждала.

Он шел уверенным шагом — человек среднего роста, в черном камзоле, с золотисто-рыжей бородой. Ему, как и мне, исполнилось сорок, и все же, когда он склонился передо мной, по лицу ему можно было дать больше.

— Ваше величество, могу я выразить искренние соболезнования?

— Благодарю, синьор. И тем более благодарю, что вы сумели прийти.

Я вдруг остро ощутила, как располнела с годами, как поседели мои волосы, которые трепал ветер. Я никогда не позволяла изменчивому отражению в зеркале дразнить меня; подобно многим женам, я слишком рано выучилась смирению. И вот теперь я испытала пугающее желание, чтобы во мне увидели женщину… но тут же устыдилась этого желания. Мой муж умер менее месяца назад. Как могла я даже задаться вопросом, нравлюсь ли мужчине, с которым за всю жизнь встречалась от силы дважды?

— Это я должен быть благодарен вам, мадам. Я опасался, что вы не захотите меня видеть.

— Мы ведь друзья, не так ли? — Я нахмурилась. — Прошло немало времени, но я не забыла, как вы были ко мне добры, когда я только приехала во Францию, и как вы много лет служили моему мужу.

— Мы были тогда намного моложе. — Колиньи улыбнулся.

Я опешила: его тон показался мне странным, едва ли не упрекающим. Разве он остался в Париже не ради встречи со мной?

— Полагаю, сударь, что это вы, а не я предпочитали сохранять дистанцию, — напомнила я. — Что до меня, я бы с радостью приняла вас при дворе.

— Это правда. — Колиньи склонил голову. — Вы же знаете, ваше величество, я никогда не любил бывать при дворе.

— Знаю. — Я помолчала. — И тем не менее вы здесь.

После этих слов я смолкла, в затянувшейся тишине пристально разглядывая его.

Он изменился, стал как-то жестче и казался настороженным, словно опыт научил его скрывать свои чувства. Но это не убавило ему привлекательности; пожалуй, он стал даже лучше теперь, когда возраст пришел в соответствие с его серьезным характером, что усилило обаяние.

И однако мой дар никак не проявил себя. Я ничего не почувствовала в Колиньи, ровным счетом ничего.

Сомнения овладели мной. Не совершила ли я ошибку, тайно встретившись с этим человеком? Если узнают Гизы, я рискую потерять и те скромные привилегии, которые остались; меня обвинят в изменническом заговоре с человеком, подозреваемом в ереси.

Зато Колиньи словно прочел мои мысли, ибо сказал:

— Если у вашего величества есть хоть какая-то причина сожалеть об этой встрече, я немедля уйду и не затаю ни малейшей обиды.

— Я беспокоюсь за вас. — Я смутилась при мысли, что он видит меня насквозь. — Насколько я понимаю, монсеньор кардинал приставил к вам шпионов.

— Это так. С тех самых пор, как мой дядя покинул двор, монсеньор обратил свои подозрения на меня. Нынче вечером я ускользнул от его людей, о чем ему, без сомнения, сообщат, но тем не менее они за мной следят.

— И у них… — Я запнулась, судорожно вздохнула. — У них есть причина подозревать вас?

— Я не делаю секрета из своих разногласий с Гизами, — глядя на меня, без колебаний ответил он. Я и позабыла, как часто придворные затрудняются при разговоре смотреть в глаза, и сейчас искренность Колиньи приятно поразила меня, но в то же время привела в замешательство. — Они станут использовать вашего сына ради достижения своих целей. Они уже теперь стремятся ввести во Франции инквизицию, хотя казни невинных погубят доброе имя нашего монарха.

Колиньи говорил именно то, что я желала услышать, будто исполнял свою роль в написанной мною пьесе. Мне хотелось доверять ему, и все же я колебалась, не решаясь перейти к сути дела.

— Многие гугенотские пасторы с надеждой взирают на вас, — прибавил он, почуяв мои сомнения. — Им известно, что вы советовали покойному королю проявлять терпимость в вопросах веры, и они просили меня воззвать к вашему чувству справедливости.

— Им это известно? — опешив, пробормотала я.

— Ничто, происходящее при дворе, не остается тайной. — Колиньи улыбнулся. — И сторонников новой веры там предостаточно. Хотя это ненадолго, если монсеньор добьется своего.

Он застиг меня врасплох. Я вдруг осознала, что по-прежнему почти ничего не знаю ни о вере, которую кардинал столь твердо вознамерился уничтожить, ни о ее приверженцах.

— Лестно слышать. Но теперь, когда мой муж умер, у меня нет никакой власти при дворе. К тому же я католичка. Тем не менее, в отличие от Гизов, я не считаю казни необходимыми.

Колиньи отвернулся. Профиль его был четко виден на фоне подступающей темноты.

— Казни, — проговорил он тихо, — это хаос.

В голосе его прозвучал такой жар, что внезапно я поняла, почему Гизы не спускают глаз с этого человека. Он обладал врожденными качествами истинного вождя, и теперь, с приходом зрелости, эти качества ярко проявились. Подвернись ему подходящая возможность, он стал бы великолепен — и смертельно опасен.

— По всей Франции эдикт кардинала побуждает католиков к грабежам и убийствам. — Колиньи вновь повернулся ко мне. — Пускай мы не исповедуем католическую веру, но все же мы французы. Только вам под силу убедить короля отменить этот эдикт, чтобы мы могли жить и веровать в мире.

Мы…

Вопрос обжигал мне губы. Я должна была задать его — теперь это стало уже неизбежно.

— Синьор, вы защищаете гугенотов, потому что вы тоже гугенот?

— Я перешел в протестантскую веру несколько лет назад, — без промедления ответил Колиньи. — Я не скрывал этого, но и не кричал об этом на каждом углу. — Улыбка его стала шире и этим придала лицу неожиданно лукавое выражение. — Вам следует знать, что я просил о месте в Совете, освободившемся после моего дяди, и получил отказ. Монсеньор и Меченый никогда не допустят, чтобы я сидел за одним с ними столом. При таком положении дел у меня нет иного выхода, как только уехать в Шатильон, к жене и сыну.

Жена… у него есть жена. Жена и сын… семья…

— Простите, — пробормотала я. — Я не знала, что вы женаты.

— Мы с Шарлоттой сыграли свадьбу два года назад. Мы были помолвлены в детстве, но сочетаться браком решили лишь недавно. С возрастом обретаешь умение ценить простые стороны жизни. Семья — ее наиболее простая, но и наиболее драгоценная сторона.

— Понимаю, — сказала я, хотя на самом деле не понимала.

Интересы семьи для меня всегда были превыше всего, однако я никогда не относила ее к простым сторонам жизни — ни как Медичи, ни как мать Валуа.

— Вы любите свою жену?

— О да! Я отложил возвращение к ней, потому что хотел повидаться с вашим величеством.

— Зовите меня Екатериной.

Я встретилась с ним взглядом; глаза его были необыкновенно глубоки, но в то же время совершенно непроницаемы, словно покрытые льдом озера. Он мог оказаться союзником, в котором я нуждалась; с его помощью я могла бы низвергнуть Гизов и вернуть Франциску королевство. Когда-нибудь… но не сейчас. Сейчас я слишком слаба, а он чересчур уязвим.

— Вам надлежит знать, что я уезжаю не по собственной воле, — добавил Колиньи. — И не намерен всегда оставаться в стороне.

— Знаю. — Я улыбнулась ему. — Обещаю сделать все возможное ради отмены эдикта и поскорее ввести вас в Совет. Я уверена, вместе мы сможем добиться многого.

Колиньи взял мою руку и поднес к губам. Его поцелуй был сух и сдержан.

— Если до того времени я вам понадоблюсь, известите меня об этом не мешкая.

Широким шагом Колиньи двинулся прочь по дорожке. Я смотрела вслед, пока он не вошел в рощу, — и ночь поглотила его.

Мой замысел обернулся не так, как ожидалось, но все же впервые после смерти Генриха я ощутила надежду.

Глава 19

В сентябре мой сын и его королева вернулись с ничьей поездки. Вместе с Елизаветой и Клод я ждала во внутреннем дворе, одетая в черное платье, которое отныне стало моими доспехами.

Мне не терпелось увидеть Франциска. Он наверняка остро чувствовал потерю отца; как старшего из детей, Генрих с Дианой часто посещали его. Раньше неусыпный надзор этой женщины мешал мне наладить с сыном более тесные отношения, но теперь у меня появилась такая возможность. В свои пятнадцать он в глазах закона был уже взрослым, однако в душе оставался гораздо моложе. Я буду ему нужна, чтобы придать силы и благополучно провести через опасные мели, на которые загоняют его Гизы.

Мой самообман развеялся в один миг. Франциск появился в паланкине, сопровождаемый Меченым и нашей новой королевой, Марией Стюарт.

— Его величество болен! Дорогу! — рявкнул Меченый и мимо нас повел моего сына, укутанного в меха, во дворец.

Мария, дрожащая от изнеможения и бледная, последовала было за ними, но я успела схватить ее за руку.

— Что случилось?

— Бедный мой Франциск! — задыхаясь, проговорила Мария. — У него началось воспаление в ухе, и он свалился с лихорадкой. — Она выдернула руку. — Я должна быть с ним, мадам.

С этими словами она поспешила прочь, оставив меня стоять во дворе.

Капли дождя шлепали по булыжнику. Елизавета робко взяла меня за руку. Клод смущенно взглянула на меня: будучи женой герцога Лотарингского, она должна была состоять при Марии.

— Ступай, — сказала я ей. — Исполняй свои обязанности. Потом придешь ко мне и расскажешь о самочувствии брата. Понятно?

Клод кивнула и неуклюже побежала за ними, похожая в своем белом бархатном наряде на толстенькую курицу-несушку.

— Пойдем, матушка, — пробормотала Елизавета, — вернемся во дворец. Холодно.

Коронация Франциска проходила скромно — ввиду его хрупкого здоровья. А затем прибыл испанский эскорт, который должен был сопроводить Елизавету к супругу.

Я провожала ее до засыпанного снегом Шательро. У замерзшей реки Елизавета обернулась к дамам из своей свиты, приняла у них шевелящийся сверток и вручила мне. Я отвернула край заиндевевшей шерстяной ткани и увидела белую пушистую мордочку, с которой таращились на меня влажные темные глаза.

— Я еще не придумала ей кличку, — сказала Елизавета. — Она пока щенок, но и взрослой будет ненамного больше. Мне сказали, что собаки этой породы живут долго и беззаветно преданы одному хозяину.

Пушистая малютка завертелась в моих руках, пытаясь выбраться из шерстяного кокона, чтобы лизнуть меня в нос. Я смотрела на Елизавету и беспомощно молчала.

— Она к тому же весьма шумная особа. — Моя дочь рассмеялась. — Станет облаивать всех незнакомцев и служить превосходной охраной для твоих дверей.

— Она прелестна, — сказала я. — Я назову ее Мюэ, Молчунья, именно потому, что она такая шумная.

— Я люблю тебя, матушка, — прошептала Елизавета. — Я буду писать тебе каждый день.

Я обняла ее, прижала к груди вместе с отчаянно извивавшейся между нами Мюэ… А потом отпустила и смотрела, стоя на берегу реки, как моя дочь и ее эскорт начинают долгое путешествие к горам. Сотни, тысячи людей пересекали Пиренеи; Испания не так уж далеко, по ту сторону границы; мы, если захотим, сможем навещать друг друга хоть каждый год.

И все же, когда Елизавета уже исчезла вдали, я еще долго стояла на берегу реки и вдыхала запах дочери, сохранившийся на мягкой шерсти щенка.

Франциск снова заболел, и двор перебрался в Блуа. Молодой король не выдержал нагрузок во время коронации, когда вынужден был несколько часов простоять на ногах, а то и на коленях в стылом соборе, причем с обнаженной для помазания грудью. Франциск никогда не выглядел здоровяком, но теперь я едва узнала чудовищно исхудавшего подростка, который скорчился в кровати; глаза его лихорадочно блестели от жара и переизбытка опиата.

Я, как могла, старалась приободрить Франциска, готовила для него особое питье из ромашки и ревеня, сидела с ним и читала вслух. Однако всякий раз, когда мне случалось упомянуть Гизов либо злополучный эдикт, Франциск стонал и, отвернувшись, бормотал, что никогда не хотел быть королем.

Марии, судя по всему, тоже оказалось не по вкусу быть королевой. В тревогах за Франциска она так похудела и изнервничалась, что я почти заставляла ее отдыхать. Мы вместе гуляли по огороженным стеной садам Блуа, играли на лютне, вышивали. Между нами установилось хрупкое взаимопонимание, но один случай разрушил его вдребезги. Было это после обеда, когда мы сидели в моих покоях.

— Что за злобные собаки, эти гугеноты! — воскликнула вдруг Мария. — Они презрели эдикт монсеньора, моего дяди, срывали его со стен на городских площадях, хоть это и противозаконно. Костер для них — недостаточно суровая казнь. Их надобно переловить и четвертовать, а куски разбросать в назидание у всех городских ворот. Мой дядя говорит, что гугеноты навели на бедного Франциска порчу, потому он и заболел. Дядя говорит, они отравляют колодцы и насылают проклятия на урожай, чтобы наши подданные мучились от голода и жажды.

Я подняла глаза от пяльцев. Никогда прежде я не слышала, чтобы речи Марии сочились таким ядом.

— Дорогая моя, твой дядя преувеличивает. Уверяю тебя, гугеноты вовсе не чудовища. И к тому же едва ли их настолько много, чтобы устроить подобное бедствие.

Глаза ее, и без того казавшиеся большими на осунувшемся лице, стали еще больше.

— Вам не приходит в голову, что еретики обитают в этих самых стенах? Да весь двор просто кишит ими!

Мюэ, зарывшаяся между подушек, заворчала. Подошла Лукреция и вновь наполнила наши кубки. Я осушила свой одним глотком.

— Поменьше внимай красноречию своего дяди, — бросила я гораздо резче, чем намеревалась вначале. — Франциск всегда страдал от воспалений уха, а в стране несколько лет подряд были сильные дожди и неурожай. Ты королева, тебе следует научиться быть терпимей к своим подданным.

— Да вы… — Мария задохнулась. — Вы что же, и вправду защищаете гугенотов?

— Я защищаю невинных! — Я в упор взглянула на нее. — Желаю мира Франции и процветания всем ее жителям. Здесь не Испания; во Франции не сжигают людей из-за различий во мнениях. — Она хотела запротестовать, но я жестом оборвала ее. — Да, это именно различие во мнениях. Насколько мне известно, все мы почитаем Христа.

Она вскочила, дрожа всем телом, вышивание комком упало к ее ногам.

— Значит, это правда. Вы… Вы… — Мария судорожно сглотнула, будто давясь невысказанным словом.

Я бросила взгляд на Лукрецию, которая так и застыла с кувшином в руках, и вынудила себя усмехнуться:

— Ну же? Кто я такая? Боже правый, уж не думаешь ли ты, что я, мать короля, — еретичка?

Мария не шелохнулась, не взглянула мне в глаза. Ее молчание само по себе было красноречивым ответом.

— Ты меня разочаровала. — Я вздохнула. — Я родилась католичкой и, уверяю тебя, католичкой умру. То, что я отстаиваю терпимость к гугенотам, вовсе не значит, что я разделяю их веру. Мне, как и тебе, почти ничего про них не известно, но одно я знаю наверняка: они не сжигают нас на кострах.

— И все же вы их защищаете! — выкрикнула Мария и, круто развернувшись, гневно удалилась.

— Слыхала ли ты когда-нибудь подобную чушь? — обратилась я к Лукреции, в раздражении закатив глаза. — Моя же невестка считает, что я стакнулась с протестантами! И откуда только в ее голове взялась такая нелепая мысль?

Мое возмущение было притворным: Лукреция еще не открыла рот, а я уже прекрасно знала, что она скажет.

— Известно откуда. Будьте осторожней, моя госпожа, не то монсеньор живо изыщет способ отправить на костер и вас. Сдается мне, он ни перед чем не остановится, только бы добиться своего.

Пять ночей спустя меня разбудил громкий стук в дверь. Я шарила в поисках огнива, чтобы зажечь свечу, и тут в спальню вбежала Лукреция.

— Госпожа, вставайте! Надо немедля уходить отсюда!

Я соскользнула с постели; Анна-Мария, спавшая на низенькой кроватке у моего ложа, подняла голову и недоуменно уставилась на меня.

— Мадонна милосердная, что случилось? — спросила я, набросив на плечи шаль.

— Гизы говорят, сюда идут мятежные гугеноты. Монсеньор велит нам уезжать в Амбуаз. Собирать вещи некогда, отправимся как есть.

Я вспомнила стычку с Марией, и мне захотелось что-нибудь разбить.

— Это правда? — Я отыскала взглядом Бираго. — Что тебе известно?

Вид у него был усталый, лицо осунулось: долгие дни и ночи он в качестве моего шпиона рыскал по коридорам и галереям замка, стараясь вызнать как можно больше полезных сведений.

— Я знаю только, что разведчики Гизов наткнулись в лесу на мятежников и одного взяли в плен. Он признался, что гугеноты замышляют осадить Блуа и захватить их величества. — Бираго понизил голос. — У Гизов повсюду шпионы. Не понимаю, как они не обнаружили этот заговор раньше. В любом случае, нас ждут во внутреннем дворе. Я бы посоветовал не мешкать.

Я оделась, сунула под мышки ларец с драгоценностями и сонную Мюэ и выбежала из покоев. Отовсюду спешили придворные с полупустыми дорожными сумками, спотыкались в панике, торопливо спускаясь по широкой лестнице. Этот поток захватил меня и моих спутниц, увлек и вытолкнул во внутренний двор — запыхавшимися, со сбитыми набекрень чепчиками.

Перед железными воротами замка выстроился отряд стражников. Всюду метались конюхи с факелами, дымное зарево освещало испуганных женщин, которые карабкались в повозки, обычно предназначавшиеся для перевозки мебели. Мужчины вскакивали на коней; свита Меченого гарцевала по двору, пронзительными окриками лишь подогревая панику. В полуночном воздухе все отчетливей пахло страхом.

Краем глаза я заметила Меченого, который загонял в карету Франциска и Марию.

— Найди себе повозку! — Я сунула Лукреции Мюэ и ларец с драгоценностями, а сама сломя голову бросилась через двор.

Когда я добежала до Меченого, сердце у меня едва не выпрыгивало из груди. Меченый, сидевший на белом жеребце, с высоты седла одарил меня жестокой усмешкой. Его долговязая фигура была закована в доспехи.

— Вижу, ваше величество изволили внять нашему предостережению. Вы можете ехать с их величествами.

Я забралась в обитое мягкой тканью нутро кареты — и, подняв глаза, тут же наткнулась на убийственный взгляд Марии.

— Что они мешкают? — простонал Франциск, утопавший в мехах. — Ждут, когда нас всех перебьют?

— Езжайте! — Я застучала кулаком по своду кареты. — Живо! Приказ короля!

Карета сорвалась с места, покатилась вниз по крутой замковой дороге и, кренясь, выехала в ночь.

— Как вы можете называть это бунтом?

Из окна кабинета в Амбуазе сочился тусклый свет. К украшению этого роскошного дворца приложил руку мой покойный свекор, и здесь я когда-то впервые заключила договор с Дианой. Теперь я стояла перед монсеньором и Меченым, вновь добиваясь заключения договора. Мне пришлось не один день ждать аудиенции, нещадно донимая кардинальского секретаря, пока наконец монсеньор не согласился встретиться со мной.

— Вы принудили нас очертя голову бежать из Блуа, хотя знали, что люди эти собрались вместе случайно и доведены до крайности. Они позволили окружить себя, как покорные овечки; им всего-то и нужно было, что припасть к ногам короля и излить ему свои обиды. Они измучены страхом, им нечего есть; ваш эдикт отнял у них право заниматься торговлей или ремеслом, и они лишились средств к существованию. Как можно винить их в том, что они отправились искать правосудия?

Монсеньор сидел за письменным столом, его пухлые холеные щеки побагровели от гнева. Рядом с ним высился, точно гранитный столп, его брат Меченый, не сводивший с меня немигающего взгляда.

— Мы должны преподать наглядный урок, — повторил кардинал. — Эти бедные люди, как вы их называете, на самом деле изменники. Они замышляли напасть на королевский замок. — Он повысил голос, на полуслове оборвав мое возражение. — У нас есть бумаги, в которых подтверждается, что они собрались вместе вовсе не случайно и умышляли зло против их величеств. Эти люди намеревались захватить их и убить меня и моего брата.

— Кроме того, — подхватил Меченый голосом жестким, как меч в позолоченных ножнах, висевший у его пояса, — они замышляли узаконить гугенотскую веру и ввести своих вождей в Совет. — Он скривился, отчего застарелый шрам растянул губы в уродливой гримасе. — Это нам, а не им, мадам, надлежит искать правосудия, и когда мы добьемся своего, то покончим и с гугенотскими вождями — со всеми, включая адмирала Колиньи.

Я в молчании выдержала его немигающий взгляд, жалея только, что не могу сесть, — ведь теперь я знала, что сражаюсь не только за жизни безымянных бедолаг, захваченных Гизами.

— Но какое отношение имеет ко всему этому Колиньи?

— Он — вдохновитель заговора, — ответил монсеньор. — Мы нашли у одного из пленников письмо, в котором Колиньи приказывает схватить короля. Это был его замысел. Он еретик, как сам Сатана.

— Если это правда, — не отступала я, — тогда почему он отправил против нас столь жалкое войско? Вы солдат, господин мой, — обратилась я к Меченому. — Вы сражались бок о бок с моим супругом, и вам известно, что Женева и Нидерланды всегда наводнены наемниками. Уж верно, Колиньи мог бы обратиться к их услугам.

Меченый ничего не ответил; ладонь кардинала, лежавшая на столе, сжалась в кулак.

— Мадам, — проговорил он, — мы выслушали вас со всем возможным терпением, однако же я советую вам ограничить свое внимание домашними делами. Эти люди — мятежники. Они будут преданы смерти, а что до Колиньи, то мы выдадим ордер на его арест.

— Боже милостивый! — выдохнула я. — Вы с ума сошли! Вы не можете убить этих людей. Это означало бы войну с гугенотами. Колиньи — дворянин, племянник коннетабля. Вы не можете…

— Нет, можем! — взревел Меченый и шагнул ко мне, сжимая огромной, со вздувшимися венами кистью рукоять меча. — Не смей указывать нам, как должно править! Мы — Гизы, потомки благородного рода, перед которым твоя купеческая кровь хуже грязи на подошвах. Наш покойный король ничего не мог поделать, когда ему всучили в жены тебя — бесприданную племянницу фальшивого папы римского, но мы-то не бессильны. Будь ты хоть трижды мать короля, но еще одно слово — и ты отправишься в пожизненную ссылку, Медичи!

Он произнес имя моей семьи так, словно выплюнул комок грязи. Одно пугающее мгновение я не могла шелохнуться. Я смотрела в его горящие злобой глаза и видела в них отвращение, которое он никогда еще не выражал так открыто, — отвращение к моему происхождению, к моему полу, ко мне самой. Меня ужаснула мысль, что все двадцать шесть лет моей совместной жизни с Генрихом этот человек лелеял ко мне такую ненависть. Однако еще больше ужасало меня его всемогущество, его незыблемая уверенность в собственной правоте — только потому, что он Гиз.

Монсеньор прикрыл холеными ладонями рот, безуспешно пытаясь спрятать усмешку.

— Мадам, вы бледны. Полагаю, вам следует отдохнуть.

Я повернулась и пошла к двери, не чуя ковра под ногами.

— Когда будет назначен день казни, ты будешь там присутствовать, — процедил мне в спину Меченый. — Равно как и весь двор. Мы не потерпим никаких исключений, кроме, разве что, королевы и их высочеств.

Я обернулась к нему.

— Я это запомню, — бросила я и ушла, предоставив им, недобро прищурясь, размышлять над потаенным смыслом моих слов.

И только захлопнув за собой дверь, я позволила себе ощутить страх и ярость, которые растеклись по моим жилам, словно яд.

Мы собрались во внутреннем дворе Амбуаза. Я надела вуаль, чтобы скрыть лицо, и села отдельно; только я одна и была одета в черное, в то время как придворные расселись на скамьях, разряженные в пух и прах, точно для турнира. Издалека доносилось приглушенное рычание содержавшихся в клетках львов.

Монсеньор вывел Франциска в парадном облачении и в короне, усадил в кресло под балдахином. Тень чрезмерно большой шляпы падала на его бледное, как воск, лицо. Он выглядел более слабым и нездоровым, чем обычно, но, едва я приподнялась, ко мне шагнул Меченый:

— Его величество здесь для того, чтобы увидеть, как изменники-еретики расплатятся за свои преступления.

— Тогда мне надлежит быть с ним, — сказала я.

Монсеньор кивнул, держа у носа коробочку с ароматическим шариком. Не в силах смотреть на него, я села рядом с Франциском; мой сын вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

Стражники выволокли во двор первых десять пленников со связанными за спиной руками. С моего места невозможно было разглядеть их лица, однако я заметила, что все они молоды. Внутренне холодея, я гадала, кто были эти люди в прежней жизни — землевладельцы, купцы, крестьяне? Те, кто некогда мирно жили в своих городках и селах, ласкали жен, любили детей и искали смысл непостижимого мира посредством новой веры, обещавшей то, чего не смогла дать прежняя. Наша.

Изменникам перед казнью говорить не дозволялось, но, когда первый юноша заметил высоко над головой нас — скопище едва различимых теней, он громко воззвал:

— Милосердия, ваше величество! Мило…

Он не договорил. Палач взмахнул мечом, и голова казненного отлетела прочь. Второй смертник поскользнулся на крови своего предшественника. Его вынудили встать на колени. Подмастерья в кожаной одежде, стоявшие под эшафотом, поймали отрубленную голову.

Последовала третья казнь, затем четвертая. Кровь заливала эшафот, стекала на булыжники и ручейками ползла к донжону, у которого прочие приговоренные, глядя на казнь своих товарищей, пели — не унылые католические песнопения, но звучные псалмы протестантов. Однако, когда у эшафота выросла целая груда отсеченных голов и воздух пропитался вонью мочи, испражнений, крови, пение оборвалось. К сумеркам последние из пятидесяти двух осужденных уже кричали и извивались, когда стражники волокли их к месту казни.

Я не отводила взгляда. Не закрывала глаз. Сердце мое сжималось, к горлу подступала желчь, но я принуждала себя смотреть на развязанное Гизами безумство. Наступила ночь, кардинал уже явственно позеленел, а придворные, шатаясь, поодиночке уходили прочь. Лишь Меченый, не дрогнув, с военной дотошностью управлял течением казни. В те часы решимость моя окончательно окрепла.

Я уничтожу Гизов. Я не буду знать покоя, пока не освобожу Францию от этой угрозы. Навечно.

Изнуренный палач не сумел с первого взмаха лишить головы последнюю жертву. Мой сын застонал. Его ледяные пальцы стиснули мою руку.

— Да простит их Господь! — донесся до меня его шепот.

Я знала, что он имеет в виду Гизов. Но что простит Бог, того никогда не прощу я.

И гугеноты, если я добьюсь своего, — тоже.

Глава 20

Факелы озаряли ночь, и любопытные мошки, привлеченные светом, толклись и кружили в свежем весеннем воздухе. Вдалеке звучала павана, навевая воспоминания о Флоренции. Крытые барки, имевшие фантастический облик гордых лебедей или хищных птиц, скользили по реке Шер, и раскрашенные весла рассекали серебристую гладь. На одной барке плыли в сопровождении немногочисленных слуг Франциск и Мария; держась за руки, они тешились воображаемым уединением, и летящие паутинки осеняли невесомой завесой их убежище. Прочие мои дети — Марго, Карл и Генрих — плыли на другой барке со своими гувернерами, и никакие тревоги мира не смущали их покоя.

Мне удалось увезти их из Амбуаза вскоре после казни, но не ранее, чем трупная вонь мертвых голов, развешенных по балюстрадам, вызвала у Марии обморок, а толпа разъяренных горожан, бушевавшая за воротами, швырнула дохлого пса в карету кардинала, когда он попытался покинуть дворец. Как я и надеялась, одним поступком Гизы разоблачили свою тираническую сущность, обратив против себя всех, кроме самых консервативных католиков. Ибо если монсеньор и его брат смогли без всякого суда предать лютой смерти пятьдесят два человека, это не сулило ничего хорошего тому, кто хотя бы помыслил выступить против них.

А потому монсеньор внял моему мнению, что их величествам было бы уместно и полезно сменить обстановку. Сам он и Меченый вынуждены были остаться в Амбуазе, дабы восстановить некое подобие порядка, однако он не хотел, чтобы его драгоценная племянница Стюарт или сам Франциск захворали. И я сполна воспользовалась прекрасной возможностью избавить нас от общества большей части двора, поскольку мой замок был недостаточно велик, чтобы вместить всех придворных. Как только мы добрались до Шенонсо, я выслала давно заготовленное приглашение. Теперь преимущество было на моей стороне, и я, стоя у окна, смотрела, как проплывают мимо мой сын и его королева.

В дверь кабинета постучали.

— Он здесь, — сказала Лукреция и, помедлив, добавила: — Вы уверены, что поступаете разумно?

— Конечно. Не суетись. — Я улыбнулась ей, собирая портфель с документами, которые набросала вместе с Бираго. — Я приду через минуту. Позаботься, чтобы для нас накрыли стол.

Фыркнув, Лукреция удалилась. Я встала перед зеркалом. На мне было новое платье из черной камки, с высоким воротником, в ушах — жемчужные серьги. Вмешательство хны и сока грецких орехов вернуло каштаново-рыжеватый оттенок волосам, собранным на затылке под позолоченную сеточку, а часовые прогулки верхом по утрам и ограничения в рационе по части хлеба помогли избавиться от небольшого лишнего веса. В целом мое отражение свидетельствовало, что я сумела хотя бы отчасти возродить ту юную особу, которую мой нынешний гость когда-то повстречал в Фонтенбло. Сегодня мне было жизненно важно выглядеть бодрой и полной сил.

Взяв портфель, я распахнула дверь в комнату, которая примыкала к кабинету.

Бираго и Колиньи стояли у камина с кубками в руках. Гость не отказался от моего вина и снял плащ — это добрый знак. Услышав, как я вошла, он обернулся. В зыбком свете свечей казалось, что он не стал старше ни на один день.

— Рада вас видеть, — проговорила я, а он отставил кубок и склонился к моей руке.

Бираго удалился, оставив нас одних. От Колиньи пахло лошадью и потом — он проскакал несколько часов, чтобы добраться сюда. Внезапно занервничав, я жестом пригласила его к столу.

Я выбрала для встречи эту комнату из-за ее укромности и сейчас увидела, что Лукреция, несмотря на все свои сомнения, превзошла себя. Буфет сверкал золотыми, отменно начищенными блюдами; на каминной полке стояла ваза с лилиями, на столе посреди комнаты красовался мой сервиз лиможского фарфора и кубки муранского стекла.

Колиньи остановился возле своего кресла, и по лицу его промелькнула тень. Борода его за эти годы стала пышней и отливала бронзой, будто он ее напомадил. Впрочем, свет свечей оказался обманчив: теперь я видела, что у глаз Колиньи пролегли новые морщинки, и притом он заметно похудел.

— Сударь, вы, верно, голодны. Присаживайтесь.

— Ваше величество, прежде чем сесть за стол, я должен спросить вас о том, что случилось в Амбуазе. Гугенотские пасторы напуганы, точно так же, как наши братья — их паства. Я… мне нужно знать…

— Что именно? — Я прямо взглянула ему в глаза. — Что я восседала там, как накрашенная Иезавель, спокойно взирая, как проливается невинная кровь? Так вы думаете обо мне?

— Нет, — к моему облегчению, без малейших колебаний ответил он. — Я думаю, вы сделали все, чтобы это остановить.

— Так оно и было. Кроме того, Бираго наверняка заверил вас, что я возражала против выдачи ордера на ваш арест. По счастью, Гизы уже не посмеют прибегнуть к этой мере — теперь, когда монсеньор воочию убедился в том, какую пагубную ошибку они совершили.

— Слишком поздно, — проговорил он, понизив голос, и я согласно кивнула:

— Да, слишком поздно для тех несчастных, невинно убиенных… но не для нас. Я верю в это. Так вы поужинаете со мной?

Мы уселись друг против друга. Вошла Лукреция с первым блюдом — жареный гусь с гарниром из артишоков из моих садов. Колиньи был явно изумлен, и я пояснила:

— Я сама привезла семена из Тосканы. Во всем мире нет артишоков лучше флорентийских.

— Они… превосходны, — восхитился он, попробовав блюдо. — Подобное угощение я скорее ожидал бы встретить в сельском доме.

— Шенонсо и есть сельский дом. — Я налила в его кубок кларета. — Терпеть не могу трапезы при дворе. Блюда так долго доставляют из кухни, что еда прибывает на стол холодной, и вдобавок все так обильно сдобрено специями либо полито соусом, что не разберешь, чего ешь. Вдалеке от двора я питаюсь тем, что производит мое хозяйство. Гусь был выращен и зарезан здесь, и даже это вино сделано из винограда, собранного в моих виноградниках.

— Здоровье вашего величества! — Колиньи поднял кубок.

— Екатерина, — поправила я, когда наши кубки со звоном соприкоснулись. — Зовите меня Екатериной.

Мы замолчали, поскольку принесли новое блюдо — цыплят, зажаренных в укропном соусе. Колиньи ел с аппетитом, а я с удовольствием отметила, что его манеры за столом не отличаются утонченностью, — в душе он как был, так и остался сельским мальчишкой. То была одна из причин, по которым он мне нравился. Для меня, проведшей столько лет среди жеманных придворных и коварных любовниц, потворствующих греху церковников и спесивых аристократов, Колиньи был воплощением всех рыцарских черт, которые еще сохранились во Франции.

— Я хочу, чтобы вы знали, — я прервала молчание первой, — мой сын сожалеет о том, что произошло в Амбуазе. Он не осознавал, насколько чудовищной окажется кара, задуманная Гизами.

— Разве на указе о казни не стояла подпись его величества? — Колиньи окинул меня задумчивым взглядом.

— Стояла. — Я судорожно сглотнула. — Но Франциск был болен, и Гизы вынудили его подписать. Он не понимал, что делает. Я видела, как ужасно он чувствовал себя, наблюдая за казнью этих несчастных.

— Но не так ужасно, как их вдовы и дети. — Колиньи откинулся в кресле. Вошла Лукреция, чтобы убрать наши тарелки. — Ваше величество… я хотел сказать, Екатерина… Боюсь, что это деяние лишило гугенотских вождей доверия к его величеству. Они считают короля таким же кровожадным тираном, как Филипп Испанский, который тысячами убивает протестантов в своих владениях.

В его голосе звучал гнев. Его вера в меня была предана, и я, допивая вино и вновь наполняя кубок, обнаружила, что руки мои дрожат.

— Я знаю, как низко упала репутация моего сына. И знаю, что, если ничего не предпринять, положение только ухудшится. Но меня отчасти утешает, что точно так же очернено имя Гизов. — С этими словами я взяла портфель, лежавший сбоку от меня, и подтолкнула его через стол к Колиньи. — Здесь вы найдете эдикт, который, я надеюсь, ратифицирует парламент, — эдикт, предоставляющий гугенотам свободу совести. Мы одолеем Гизов и защитим ваших братьев по вере, однако мне потребуется ваша помощь.

В напряженном молчании Колиньи читал эдикт, который я готовила столько дней. Прошла, казалось, целая вечность.

— Что вы имеете в виду под свободой совести? — наконец заговорил он. — Здесь сказано, что гугенотов не станут преследовать, если они будут придерживаться закона, однако нынешний закон запрещает все молитвенные собрания.

— Этот закон будет изменен. Согласно моему эдикту гугеноты, несправедливо обиженные, смогут подавать прошения королю, а также проводить богослужения в предназначенных для этой цели храмах.

— Мудрый ход. — Колиньи кивнул. — Он сделает недействительным эдикт Гизов о казнях. — Он отложил документ. — И вы полагаете, что король его подпишет?

— Франциск сейчас под моей опекой. Он понимает, что наше положение требует безотлагательных действий.

Колиньи поднял кубок. Свет свечей играл на граненом стекле, осыпая золотистыми искорками светлые волоски на его руках.

— Так вы предполагаете узаконить гугенотскую веру? — Он поднял на меня глаза. — Если это так, то вам станут противиться не только Рим и Испания, но и многие католические вельможи. Никто не пожелает одобрить существования бок о бок двух наших религий.

Я собиралась было дать уклончивый ответ, поскольку сама не заглядывала так далеко, но потом решила, что к исполнению этого замысла лучше всего приступать с полной откровенностью.

— Я не могу сказать, когда сумею, если вообще сумею, узаконить вашу веру. Как вы уже сказали, препятствий к этому много, а я не могу позволить себе враждовать ни с Испанией, ни с Римом. Однако же для меня всего важнее, чтобы в стране царил мир. В противном случае мы потеряем слишком многое, если не все.

Колиньи мелкими глотками потягивал вино, не сводя с меня глаз. Он не сказал ни слова, и мне подумалось, что я, возможно, излишне открылась ему. В конце концов, я по-прежнему почти ничего о нем не знаю.

— Чем я могу вам помочь? — наконец спросил он.

— Вы ведь общаетесь с пасторами и другими вождями гугенотов? — Я позволила себе улыбнуться. — Расскажите им о моем эдикте. Пускай обратятся с проповедями к своей пастве, посоветуют своим единоверцам соблюдать сдержанность, дабы никаких беспорядков не случилось, пока я буду убеждать парламент.

Голос мой набрал силу: мысленно я видела страну, освобожденную наконец от террора Гизов.

— Я не виню гугенотов за то, что они жаждут мести, но, если мы хотим выжить, нам всем надлежит быть терпимее.

— А как же Гизы? Вожди гугенотов хотят, чтобы их убрали из правительства. Они видят в Гизах хладнокровных убийц, которые должны сполна расплатиться за свои злодеяния.

— Согласна. Однако я не могу отставить их силой… По крайней мере пока. И все же я верю в это новое начинание, верю, как никогда в жизни… И знаю, что, пока Гизы остаются у власти, Франция не увидит мира.

Колиньи откинулся на спинку кресла, провел рукой по коротко остриженным волосам.

— Полагаю, что выражу мнение большинства наших вождей, если скажу, что мы тоже желаем мира. И однако же, не все станут внимать голосу разума.

— Вот как? Объясните.

Я знала, что объяснение мне не понравится, но все же должна была его услышать. Мне необходимо распознать и преодолеть все препятствия на пути к своей цели, и неважно, кто их будет воздвигать.

— Проще говоря, казнь в Амбуазе разделила моих братьев по вере на две группы. Первая желает жить, ничего не страшась. Вторая хочет того же, но вдобавок устранения Гизов и места для нас в правительстве. Разобраться во всем этом нелегко: многие люди переходят из одной группы в другую в зависимости от личных обстоятельств. Если человек ищет только права свободно исповедовать свою веру, но его дом сожгут, поле уничтожат на корню, а над дочерьми надругается разъезд Гизов, такой человек наверняка изменит свою позицию.

— Стало быть, нам надлежит заняться и религиозными, и политическими вопросами, — заключила я и добавила, заметив, как переменился его взгляд: — Я буду стремиться к тому, чтобы ввести влиятельных гугенотов в Совет. Надеюсь, различия в вере не помешают нам найти общий язык.

— Когда это время настанет, — Колиньи обхватил рукой подбородок, — я с большой охотой приму должность при дворе. Нам надобно трудиться вместе, если мы хотим вернуть Франции былое величие.

И лицо его, впервые за весь вечер, осветила искренняя улыбка.

— Я верю, что вы заботитесь о наших насущных интересах. Поэтому я поговорю с нашими вождями и пасторами, и мы проследим, чтобы никто не замыслил возмездия за Амбуаз. Правда, это потребует времени. Сейчас люди рассеяны, никто не рискует собираться. Мне придется встречаться со сторонниками поодиночке.

— Ничего большего я и не прошу. — Впервые за много недель я почувствовала, что и в самом деле смогу отстранить Гизов от власти. Протянув руку к кувшину с вином, я сказала: — Надеюсь, вам понравится комната, которую для вас приготовили. Она невелика, но сейчас, когда со мной дети, свободного места в замке немного.

— Я уверен, что она великолепна, однако вынужден отказаться от вашего гостеприимства.

Атмосфера в комнате резко изменилась. Я хотела возразить, но прикусила язык. Конечно же, он не может остаться. Для меня Шенонсо, возможно, и надежное убежище, но я не могу быть уверена, что поблизости не рыщут шпионы Гизов. К тому же у Колиньи есть семья, жена и дети, которых он покинул, чтобы встретиться со мной.

— Разумеется. С моей стороны было самонадеянно ожидать иного.

— Нет-нет! — возразил он. — Я остался бы, если б мог. Однако моя жена… Она больна.

— О, как жаль. Надеюсь, ничего серьезного?

— Увы. — Он отвел глаза. — Шарлотта умирает. Несколько месяцев назад она родила дочь. — Голос Колиньи звучал так тихо, что мне пришлось податься к нему, чтобы расслышать. — Роды были нелегкие, но ребенок появился на свет здоровым. Затем у Шарлотты пропало молоко; она не могла кормить дитя. У нее исчез аппетит, и вначале мы заподозрили молочную лихорадку, но шло время, а ей не становилось лучше. Мы позвали доктора, и он обнаружил… — Колиньи судорожно сглотнул, — у нее в груди опухоль. Она тает у меня на глазах, а я ничего не могу поделать.

Я слишком хорошо знала, каково это — смотреть, как умирает твой супруг, и молиться о чуде, страшась, что молитва останется неуслышанной. Я подалась вперед, накрыла ладонью его руку, лежавшую на столе.

— Я пошлю ко двору за нашим врачом, доктором Паре. Если кто и может вылечить вашу жену, так только он.

Колиньи замер… затем высвободил руку и встал.

— Нет. Уже слишком поздно.

На ладони моей пылал след от краткого прикосновения к его руке. Вслед за ним я подошла к эркерному окну, выходившему на окутанные тьмой сады, где в усыпанном блестками павильоне ряженые развлекали Марию и Франциска.

— Быть может, ее можно еще спасти. Пока есть хоть малейшая возможность, не следует терять надежды.

Колиньи повернулся так стремительно, что мы оказались лицом к лицу. Я могла различить темные крапинки в его голубых глазах, тонкие морщинки в уголках глаз, очертания скул над пышной бородой. Он был на пару дюймов выше меня, и его дыхание, пахнущее вином, щекотало мой лоб.

— Вы похожи на Шарлотту, — сказал он. — Такая же стойкая и отважная.

Сердце мое гулко забилось под корсажем.

— Я… не она, — прошептала я.

— Да, это так. — Рука Колиньи скользнула к моей талии. — Ей недостает вашей силы. Из всех женщин, которых я знаю, вы — самая сильная, Екатерина Медичи.

Когда я услышала, как он произносит мое имя, по жилам моим заструился жар. Никто никогда так не смотрел на меня; ни один человек не разглядел во мне силы, которую видел он. Мне казалось, что я вот-вот растаю под его взглядом, словно он открыл глубоко внутри меня тайник, в котором я похоронила жалкие остатки своей юности и мечтаний. Всего, от чего меня принудили отказаться жизнь и время.

И тогда я поняла, что желаю этого мужчину, что желала его всегда.

Страсть полыхнула во мне, словно новорожденное солнце, полыхнула так всепоглощающе, что я попыталась отстраниться. Колиньи не отпустил меня. Он привлек меня к себе, его губы прильнули к моим губам, и мне стало трудно дышать. Отбросив здравый смысл, позабыв обо всем на свете, я упивалась тем, что впервые в жизни желанна мужчине только потому, что я — женщина.

Я услышала, как Колиньи прошептал: «Только сегодня», и этого было достаточно. Это было все, чего я хотела.

Я повела его по темному замку к лестнице. В распахнутые окна веял легкий вечерний ветерок, принося звуки музыки и смех. Мои дети и Мария Стюарт наслаждались праздником, в кои-то веки веселясь, как полагается юным.

Лукреция поднялась со стула, глаза ее остро блеснули в лунном свете, струившемся, точно шелк, из сводчатого окна. Я сделала знак; она подхватила Мюэ и без единого слова удалилась.

Моя спальня ждала нас; льняные простыни, просушенные на солнце, отброшены, край атласного покрывала, вышитого моими руками, аккуратно отвернут. Анна-Мария была с детьми; услыхав за спиной стук задвинутого засова, я, точно во сне, направилась к одинокой свече, которая горела в подсвечнике на туалетном столике.

— Нет, — сказал Колиньи, — не гаси свечу. Дай мне поглядеть на тебя.

Я почувствовала себя, как в ту ночь, когда впервые легла в кровать с Генрихом, — то есть совершенно не знала, что делать. Я едва не засмеялась вслух. Мне сорок один год. Я и прежде не раз была с мужчиной и знаю, чем занимаются в постели мужчина и женщина.

— Не бойся, — сказал Колиньи, как всегда непостижимым образом прочитавший мои мысли.

Он расстегнул рукава моего платья, снял корсаж, юбки, и вот весь мой наряд невесомой пеной опал к моим ногам, и я осталась перед ним в одной сорочке, дрожащая всем телом, но отнюдь не от холода.

Повинуясь привычке, порожденной годами супружества, я повернулась, чтобы забраться в кровать. Затем я услышала за спиной шорох соскользнувшей на пол одежды; коротко звякнула металлическая пряжка. Когда я обернулась, Колиньи стоял передо мной нагой — мускулистый, светлокожий.

Я смотрела, не в силах оторвать глаз. Он был прекрасен, однако телосложением нисколько не походил на Генриха — ни широких плеч, ни густой поросли волос. Мужчина, стоявший передо мной, был невысок и жилист; от него веяло полной уверенностью в себе, а сумрачная усмешка на губах была такова, что у меня подкосились ноги. Его мужское естество горделиво вздымалось из поросли бронзово-рыжих волос; и видно было, как ребра движутся под кожей в такт учащенному дыханию. Протянув ко мне жилистые руки, он снял с моей головы золотую сеточку. Освобожденные, мои волосы пролились на плечи и спину.

— Словно темное море, — прошептал Колиньи, всем телом прильнув ко мне.

Бережно опуская меня на кровать, он одной рукой поддел и снял через голову мою сорочку. Все сомнения испарились как дым, едва я ощутила его прикосновение, неким волшебным образом преобразившееся в острое, почти невыносимое наслаждение. Он дразняще ласкал меня губами и языком, и, когда я задрожала всем телом и он вошел в меня, я закричала так, как не кричала никогда в жизни, — в порыве неудержимого ликования, которое выпустило на волю мою душу.

Я проснулась незадолго до рассвета. Колиньи стоял у окна, уже совершенно одетый. Он обернулся; за его спиной неудержимо светлело небо.

— Я должен ехать. — Он и присел рядом со мной, ласково отвел с моего лица спутанную прядь волос.

Взгляд его, устремленный в мои глаза, был печален.

— Не извиняйся, — тихо сказала я.

На лице его отразилась нежность, но вместе с тем суровость. Он снова стал собой — привыкшим сдерживать свои чувства царедворцем.

— Нам нельзя никому рассказывать об этом. — Я коснулась его щеки. — Они не поймут. Нам предстоит столько бороться, и люди… люди скажут, что я ищу мира с гугенотами, поскольку приняла тебя на свое ложе.

Говоря это, я впервые за всю ночь задрожала от холода, и меня охватил мимолетный страх: что, если я совершила нечто, о чем потом горько пожалею?

— Я никому не скажу, — заверил он. — Не забывай, что Господь уготовил тебе особую судьбу. Без тебя эта страна распадется на части. Ты можешь спасти Францию, однако не стоит недооценивать врагов. Помни: даже если тебе кажется, что ты держишь их за горло, они остаются хищниками, настоящими тиграми, а тигры хорошо чуют, когда приходит пора нанести удар. — Он поцеловал меня. — Я дам знать о себе так скоро, как сумею. До тех пор не рискуй собой, даже ради меня.

Я обхватила ладонями его лицо, стараясь запечатлеть в памяти каждую его черточку.

— Доброго пути, Гаспар, — прошептала я.

Он взял свой плащ и вышел.

Поднеся ладони к лицу, я обнаружила, что на пальцах осел, точно дождевые капли, его запах.

Глава 21

Мы покинули Шенонсо в конце осени, когда пожелтели каштаны и стаи диких лебедей собирались к Шер, чтобы подкрепиться перед дальней дорогой. У меня было достаточно времени, чтобы сполна насладиться своей тайной, еженощно оживлять в памяти каждую ее подробность. Я каталась верхом с Марией и заботилась о здоровье Франциска; много бывала с Карлом, Генрихом и Марго, следя за их занятиями и благосостоянием.

Карл в свои десять лет стал поразительно похож на отца. Он был так же высок, как некогда Генрих, у него были орлиный нос и тяжелые веки Валуа. Он обожал те же подвижные занятия — верховую езду, охоту, фехтование, а также соколиную охоту; я велела смастерить для него лук, дабы он мог практиковаться в стрельбе. Семилетняя Марго уже превращалась в скороспелую красавицу — с копной рыжих волос и кошачьими глазами, от которых, казалось, ничто не могло укрыться. Впрочем, она была ленива, предпочитала часами прихорашиваться перед зеркалом, и я назначила ей строгую диету, поскольку она, как и я сама, легко набирала вес. Девятилетний Генрих, в противоположность своей сестре, был тонок, словно клинок шпаги, с унаследованной от меня смуглой кожей, длинными ресницами и темными глазами, в которых светилась прозорливость. Из всех троих, кажется, один только Генрих и почуял произошедшую во мне перемену.

Я упивалась каждым мгновением времени, проведенного наедине со своими детьми, однако эта идиллия не могла длиться вечно. Когда Гизы сообщили, что двор уже в Орлеане и готовится к Рождеству, мы уложили вещи и отправились в путь, причем дети щебетали от волнения, а я внутренне готовилась к очередной схватке с Гизами.

Вместо этого нас ожидала трагедия.

Мария де Гиз, правившая Шотландией от имени своей дочери, скончалась после долгих лет борьбы с протестантскими лордами, которые теперь управляли страной в ожидании того, как Мария Стюарт вернется домой или назовет другого регента. Самой Марии не было дела до политических распрей, терзающих ее королевство, она безутешно горевала о матери, которую едва помнила. Гизы объявили траур. Они хорошо понимали, что, покуда нет никаких средств сохранить порядок в Шотландии, наш союз с этой страной действителен только на бумаге. Престиж Гизов резко упал; лишь немногие из тех, кого пригласили ко двору на праздник, соблаговолили явиться. На улицах царил беспорядок, на каждом углу были развешены листовки, разоблачавшие Гизов как кровожадных тиранов. Мертвая хватка, в которой они держали Францию, неуклонно слабела.

Мне оставалось лишь заботиться о детях и Марии. Ее скорбь вызывала безумную тревогу у Франциска, которому невыносимо было видеть жену в таком горе. Эти переживания, скрытое бурление придворных интриг и ежедневные визиты монсеньора оказались непосильны для Франциска, и он опять слег.

На сей раз болезнь оказалась к нему безжалостна. За считаные дни в левом ухе образовалась чудовищная опухоль; он корчился от боли, из уха сочился гной, и вдобавок началась лихорадка. Я постоянно находилась при сыне и держала его, пока он исходил криком, а врачи спорили, стоит ли увеличивать дозу опиата.

— Болваны! — заорала я на них. — Поглядите на него! Сейчас же дайте ему опиата или, клянусь Господом, велю всех вас обезглавить!

Мария бродила поблизости. Я едва не прогнала ее, опасаясь, что Франциск, увидев супругу, еще сильнее возбудится, однако она украдкой пробралась к изголовью и взяла его за руку. В священном трепете я глядела, как он тут же затих, словно больное животное, успокоенное касанием руки хозяина. Безусловно, Мария воздействовала на него куда сильнее, чем опиат, и потому я оставила ее присматривать за Франциском, а сама наконец смогла заняться делами. Двор был охвачен тревогой, и она все росла.

Всякий раз, выходя из покоев Франциска, чтобы переодеться, поесть или отдохнуть, я натыкалась на толпу возбужденно шепчущихся придворных и послов с горящими глазами, которые подстерегали меня в галереях и пытались прочитать по моему лицу правду о состоянии короля. Франциск бездетен, его наследник — мой третий ребенок и второй сын, десятилетний Карл. Я почти явственно слышала алчные домыслы придворных, чуявших, что равновесие власти вот-вот нарушится. Потому я взяла за правило боковыми укромными коридорами пробираться в свои покои, где задерживалась ровно настолько, чтобы восстановить силы.

Как-то ночью, едва держась на ногах после неусыпного бдения, я вошла к себе, точно в полусне. Проходя мимо алькова, я почуяла, что там кто-то есть. Я стремительно развернулась — и не сумела сдержать крика. Из пустоты соткался Нострадамус.

— Вы меня до смерти напугали! Как вы попали сюда?

— Через дверь. Меня никто не заметил.

Он был в неброской черной одежде с высоким воротником. В руке он сжимал палку и подчеркнуто сутулился, как то в обычае у пожилых людей, однако в тоне его я уловила отзвук мрачного веселья.

— Просто удивительно, как мало обращают внимания на стариков. — Голос Нострадамуса смягчился. — Госпожа моя, я искренне сострадаю вашим испытаниям. Я не решился бы побеспокоить вас, если бы не чувствовал в том настоятельной необходимости.

— Нет! — Я отступила на шаг. — Не смейте мне этого говорить!

— Если я не скажу, как же вы это узнаете? — Нострадамус наклонил голову к плечу.

— Я не хочу знать! — Голос мой сорвался. — Мой сын умирает! Если в вас есть хоть капля жалости ко мне, вы не станете говорить о новых бедах. Я — не вы. Мне не вынести знания будущего.

— И однако же вы должны его узнать. Ибо я видел вас в воде. — Голос Нострадамуса обрел мрачную силу. — Старшая ветвь отомрет в восемнадцать, без листьев, и два острова в разладе. Младшее древо станет править дольше, против тех, кто наполнит страну кровью и распрями.

Словно черная волна обрушилась на меня.

— Что… что это значит?

— Вы спрашиваете, однако уже знаете. — Нострадамус покачал головой и предостерегающе вскинул руку. — Я не могу дать вам то, чем не обладаю. У меня нет ключа. Ключом владеете только вы, ибо это ваш путь.

Он повернулся и вышел, оставив за собой пустоту. Мне хотелось что есть силы закричать ему вслед, заставить вернуться. Что пользы в провидце, который говорит загадками и исчезает, точно дым? Как могут помочь мне сейчас его запутанные пророчества?

И вдруг я поняла.

Франциск — мой старший отпрыск; детей у него нет. Острова в разладе — это религии, католическая и протестантская. И мой следующий сын, Карл, унаследует трон. Он будет править дольше, одолевая тех, кто желает нам зла. Это Гизы, мои заклятые враги. Мне придется сражаться. Карлу я нужна буду больше, чем когда-либо нужна была Франциску; я должна буду отстаивать его права, расстраивать планы тех, кто попытается править за него и ввергнуть Францию в еще больший хаос.

«Не забывай, что Господь уготовил тебе особую судьбу, — вспомнилось мне. — Без тебя эта страна распадется на части».

Я вот-вот потеряю сына… но взамен обрету возможность спасти его королевство.

Я позвала Бираго.

— Разошли письма с моей личной печатью, — велела я, понизив голос. — Напиши коннетаблю, всем вельможам, которые желали бы поражения Гизов. Напиши им, что королева-мать срочно нуждается в их присутствии при дворе. Что это дело жизни и смерти.

Бираго кивнул.

— Так его величество…

— Скоро, — прошептала я. — Мы должны подготовиться.

Пятью днями позже на глазах у меня, державшей его исхудалую руку, Марии, рыдавшей рядом, и угрюмых Гизов мой сын, Франциск II, испустил последний вздох.

Ему не исполнилось еще и семнадцати.

Часть 5

1560–1570

БУРЯ

Глава 22

Скорбеть мне было некогда.

Мы вернулись в Париж с телом моего сына; там его передали в руки бальзамировщиков, а Марию, нашу вдовую королеву, ее родственницы из клана Гизов сопроводили на традиционное затворничество в особняк Клюни. За одну ночь Париж осенила морозная тишина, и город укрыли декабрьские снега.

Я сразу же предприняла меры, дабы защитить Карла и прочих своих детей. Никого не дозволено было допускать к ним без моего разрешения, особенно Гизов; я же, едва объявив о начале официального траура, приступила к следующему пункту в списке неотложных дел.

— Вельможи, к которым мы обращались, прибудут завтра, — сообщил Бираго, когда ночью мы, изнуренные трудами, сидели в моих покоях. — Кроме того, письма с изложением ваших доводов были отправлены Филиппу Испанскому и Елизавете Английской, а также германским князьям и нидерландским принцам.

— Прекрасно. — Я сняла плоеный воротник и отложила в сторону. — Был ли ответ от Жанны, королевы Наваррской?

— Был. — Бираго вздохнул. — Она ответила, что обдумает ваше приглашение, однако опасается, что может не выдержать тягот путешествия через всю Францию в разгар зимы.

— Вот как? — фыркнула я. — Что ж, тем лучше. У меня нет ни малейшего желания спорить ни с ней, ни с ее муженьком Бурбоном. Мое приглашение было данью вежливости, не более.

Бираго провел ладонью по лысеющей макушке. Дожив почти до пятидесяти лет, он лишился большей части волос, и теперь высокий лоб с залысинами еще выразительней подчеркивал резкие черты лица и глубоко посаженные глаза, зоркие, всегда настороже, точно у хищной птицы.

— Госпожа, как бы мало мне ни хотелось это говорить, но я считаю, что мы не должны так поспешно сбрасывать со счетов Антуана Бурбона. Согласно закону Карлу до совершеннолетия полагается иметь регента. Антуан королевской крови, по порядку престолонаследия он идет сразу после ваших сыновей. Кроме того, он католической веры, а потому вполне может заявить о своих правах на регентство — в противовес вашим.

Я выдавила отрывистый смешок и побрела к своему креслу. Ноги ныли от пронизывающего холода, который источали стены старого Лувра — сколько бы дров мы ни жгли в каминах, его невозможно было прогреть.

— Насколько мне помнится, Антуан способен молиться только вину и игральным костям. Вряд ли такое ничтожество может представлять для нас угрозу.

— Когда речь заходит о власти, даже закоренелый грешник способен удариться в набожность.

— Другими словами, он может стать орудием Гизов. — Я уселась в кресло, обдумывая его слова. — Что ж, насколько мы можем пока судить, Жанна не намерена отпускать Антуана ко двору. Подобно нам, она наверняка понимает, что он обладает правом на регентство, и меньше всего ей хотелось бы, чтобы ее муж, отец ее сына, стакнулся с Гизами, которых она ненавидит с такой силой, как может ненавидеть лишь гугенотская королева. Не думаю, что нам надлежит беспокоиться на сей счет. — Я помолчала. — Есть вести от Колиньи?

Я постаралась произнести это имя как можно более ровным тоном и ничем не выдала дрожи предвкушения, когда Бираго ответил:

— Он написал, что вожди гугенотов согласны воздержаться от дальнейших действий до тех пор, пока не услышат о последствиях эдикта вашего величества.

— А насчет нашего пожелания, чтобы он явился ко двору?

— Он пока не может этого сделать. Его жена по-прежнему тяжело больна, и он должен оставаться с ней.

Я прикусила губу, чувствуя, как мое воодушевление сменяется разочарованием. Как бы сильно ни хотелось мне увидеть Колиньи, иного ответа я ожидать не могла.

— Пусть будет так. Начнем без него. Как только прибудут вельможи, созови заседание Совета. Пора мне преподать Гизам урок, который они давно заслужили.

Я сидела во главе большого дубового стола, наблюдая, как в зал один за другим входят члены Совета. Я улыбалась каждому из них: коннетабль в ответ энергично кивнул, а монсеньор изобразил вкрадчивую улыбку. Его явно не радовало то, что он оказался в окружении стольких своих старых врагов, и все же он не был похож на человека, готового признать поражение.

— Монсеньор, где ваш брат Меченый? — спросила я.

— Он просил передать сожаления, однако счел своей обязанностью доложить парламенту о приготовлениях к похоронам нашего покойного короля.

— Вот как? — Я безмятежно улыбнулась в ответ. — Ему следовало бы вначале узнать, есть ли в том нужда. Я сама сообщила обо всем парламенту еще несколько дней назад.

Холеное лицо кардинала окаменело, благодушная маска соскользнула, обнажив укрывшегося под ней деспота. Будучи в первую очередь царедворцем, монсеньор развил в себе обостренное чувство опасности и сразу понял, что сейчас произойдет.

Прочие вельможи ждали. Бираго уселся около меня, держа в руках кожаный портфель.

— Я горюю о смерти своего сына Франциска. Господь счел уместным отнять его у нас и оставить эту страну с несовершеннолетним монархом, нашим новым королем Карлом Девятым. — Я сделала паузу. В горле у меня пересохло, и я глотнула вина, разведенного водой. — Чтобы выучиться искусству управлять, требуется время, а Франция, о чем вам, господа мои, известно, сейчас как никогда нуждается в твердой руке. Исходя из этого, я предлагаю вручить мне регентство до тех пор, пока Карл не достигнет совершеннолетия.

Я увидела, как обветренное лицо коннетабля озарилось неподдельным удовольствием: теперь он был отомщен за то, что Гизы изгнали его после смерти моего мужа. Другие вельможи сидели молча, казалось почти оцепенев, однако они меня не волновали. Тревогу мою вызывал исключительно монсеньор. Пускай я и загнала его в угол, однако он еще способен кусаться.

— Полагаю, ее величество сохранит нынешний Совет? — Кардинал презрительно скривил губы.

— Да, но с одним исключением. В надлежащее время к нам присоединится адмирал Колиньи.

— Нижайше прошу прощения, — промурлыкал монсеньор, — но разве он не еретик?

— Мой племянник достоин войти в Совет никак не меньше, чем все, здесь присутствующие, — проворчал Монморанси.

— Не это пробуждает во мне сомнения, — отозвался кардинал, — но его вера, противная нашей.

— Отныне решения принимаю я, — вмешалась я в их перепалку. — Колиньи войдет в Совет, когда будет на то одобрение короля.

Глянув на прочих вельмож, я не заметила на их лицах откровенного протеста. Хотя слухи и твердили о еретических воззрениях Колиньи, сам он пока еще не объявил открыто о перемене веры.

Монсеньор сцепил перед лицом длинные пальцы. В наступившем молчании Бираго достал из портфеля бумаги.

— Господа, представляю вам на подпись манифест о регентстве ее величества.

Несколько часов спустя я приступила к холодному ужину и уничтожила его до последней крошки. Сразу вслед за этим вошел Бираго. Лукреция прибрала со стола, а мы сели у камина.

— Госпожа, сегодня мы одержали победу, но это не означает, что нам ничего не грозит. — Бираго вытянул ноги к огню. — Мои шпионы сообщают, что Меченый даже не появлялся в парламенте. Он уехал в Шампань, в резиденцию Гизов Жуанвиль, где у него немало вассалов. Боюсь, он злоумышляет против вас.

— Ничего иного я и не ожидала. Ну да, по крайней мере Жуанвиль в неделе пути от Парижа. Гизы, они не смогут двинуть против нас армию без того, чтобы мы заранее не узнали об этом. Разве нет?

— Вы правы. — Бираго кивнул. — Шпионов у меня ничуть не меньше, чем у Гиза вассалов. — Он помолчал. — Госпожа, я знаю, что вы высоко цените Колиньи, но ввести его в Совет, возможно, не самое мудрое решение. Сейчас католические вельможи признают ваше регентство, поскольку больше не доверяют Гизам, однако они не будут столь сговорчивы, когда вероисповедание Колиньи станет достоянием гласности.

Повисла тишина. За стенами дворца надрывно стонал ветер. Бираго известно о нашей связи. В моих покоях безраздельно хозяйничала Лукреция; она видела, как я входила туда вместе с Колиньи. Я не винила ее. Она, должно быть, тревожилась за меня, хотела меня защитить и доверилась Бираго, который был моим советником.

— Колиньи обладает значительным влиянием на гугенотских вождей, — наконец выговорила я. — Нам понадобится их поддержка, чтобы воплотить в жизнь мой эдикт.

— Понимаю. — Бираго прямо взглянул мне в глаза. — И тем не менее должен просить вас, чтобы вы не доверяли ему всецело до тех пор, пока он не докажет, что достоин вашего доверия.

— Да, — пробормотала я, — конечно. Благодарю за прямоту.

Бираго ушел. Подхватив на руки Мюэ, я отправилась в спальню. Готовясь ко сну, я мысленно видела перед собой жилистую фигуру Колиньи, ощущала прикосновение его пальцев, зарывшихся в мои волосы, его губ, осыпающих поцелуями мои груди…

Той ночью я так и не уснула.

Рождество выдалось невеселым. Мария не прервала своего затворничества, и лишь скромный похоронный кортеж сопровождал нас в Сен-Дени, к месту упокоения моего сына. Потом я вернулась в Лувр, чтобы заботиться о Карле.

После Нового года кардинал, лишенный всех своих должностей, кроме места в Совете, принял приглашение участвовать во Вселенском соборе, который собирался в Риме, дабы обсудить распространение ереси в Европе. Я безмерно возрадовалась этой новости. Теперь, когда монсеньор отбыл на теологические прения, которые, я надеялась, продлятся не один месяц, а Меченый поднимал суматоху в Жуанвиле, я вольна была переделать двор по собственному вкусу и ввести новый распорядок жизни для Карла.

Как когда-то Франциск, десятилетний Карл был ошеломлен неожиданно свалившейся на него властью. Он засыпал меня сотнями вопросов, главным образом о том, насколько теперь изменится его жизнь.

— Я смогу ездить на охоту когда захочется? И с соколами тоже? — спросил он, когда мы стояли в его покоях, задрапированных алым и золотым.

— Конечно. Береги пальцы. — Во время разговора Карл скармливал кусочки мяса своему новому соколу, который восседал на жердочке у кровати; его прислала в подарок из Испании Елизавета. — Охота, в том числе и соколиная, — превосходное занятие, сын мой, но ты теперь — король. — Я отвела с его лба пряди спутанных темных волос. — Ты должен научиться править. Бираго станет твоим наставником; он изучал право во Флоренции, и от него ты узнаешь, как надобно управлять страной.

— Франциск говорил, что ему страшно не нравится быть королем. — Карл нахмурился. — Он рассказывал, что Гизы пристают к нему днем и ночью, так что у него и минутки свободной не остается. Гизы даже выспрашивали, как часто он спит с Марией, и пришли в бешенство, когда Франциск сказал им, что Мария для него как сестра. Бираго ведь не станет так поступать со мной, правда?

Чувство вины пронзило мне сердце, когда я подумала о том, сколь мало была способна защитить своего покойного сына. Франциск был моим первенцем, моей победой после тягостных лет бесплодия. Я до сих пор помнила, как он был красив ребенком, — изящный и хрупкий, точно фавн. И как всякий раз, когда мне доводилось бывать с ним, он с громким плачем звал Диану. Она причинила мне много зла, но самым жестоким ее деянием было то, что она отняла у меня Франциска и тем лишила возможности показать сыну, как сильно я его люблю.

Я вынудила себя улыбнуться и сосредоточилась мыслями на Карле. Над его ранним детством тоже маячила вездесущая тень Дианы, но теперь он мой. Я сделаю его сильным, здоровым — таким, каким должен быть настоящий король.

— Гизы больше здесь не властны, — сказала я вслух. — Можешь ничего не опасаться.

Карл пожал плечами, внешне поглощенный кормлением сокола. И вдруг спросил с той сверхъестественной проницательностью, какую иногда проявляют дети:

— Если моим регентом будешь ты, почему ты не можешь обучать меня?

— Потому что мне тоже надо многому научиться. — Я тихо засмеялась. — А теперь довольно забавляться с птицей; Бираго ожидает тебя в классной комнате.

С этими словами я наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку, и вдруг сын прильнул ко мне, обхватил руками.

— Я люблю тебя, матушка, — услышала я его шепот. — Обещай, что никогда больше не позволишь Гизам нас обижать!

Из всех моих детей именно Карл был менее всего склонен демонстрировать свои чувства, однако я видела, как отчаянно он горевал, когда умер отец, и знала, что он чрезвычайно чувствителен. Я крепче прижала его к себе.

— Обещаю, — прошептала я. — Гизы никогда нас не обидят. Никогда. Я скорее умру, чем допущу это.

Я оставила Карла, чтобы навестить Эркюля, у которого побаливал живот. Затем заглянула к Генриху и Марго, для которых составила жесткое расписание занятий, потом вернулась к делам королевства.

Я не солгала Карлу, сказав, что мне еще многому надо научиться. При правлении Генриха мне не доводилось стоять у власти, если не считать недолгого регентства во время войны за Милан, и теперь я оказалась лицом к лицу с множеством сложностей: казна почти пуста, подданные охвачены смятением, правительство в раздорах. Францию повсеместно терзал голод, наследие нескольких чересчур морозных зим при дождливом лете, а потому мне пришлось открыть казенные закрома и раздавать зерно нуждающимся. Бираго предлагал переделать налоговую систему, возложив основную тяжесть податей на дворян, а не на купечество, но сейчас мы с головой погрузились в представление моего эдикта о свободе совести парламенту, где этот документ вызвал жаркие споры. Эдикт был принят незначительным большинством голосов; теперь гугеноты могли вернуться к делам и без помех исповедовать свою веру.

То была моя первая победа в роли регента, и, дабы отметить наш успех, я представила Карла ко двору.

Не имея лишних денег, мы обошлись внутренними ресурсами. Втроем с Лукрецией и Анной-Марией искололи все пальцы, перешивая парадное королевское одеяние под худенькую фигурку Карла. С той же тщательностью я нарядила других детей; Генрих, ставший теперь наследником трона, красовался в шелковом, шитом серебром камзоле, к которому он в своем неподражаемом духе прибавил серьги с каплевидными жемчужинами. Марго надела платье из красного атласа, а на Эркюля мы общими стараниями натянули лазурного цвета бархатный камзол и щегольскую шапочку.

Мария Стюарт явилась в белой вуали и траурном платье. Ее заточение подошло к концу, вокруг весело шумели дети, но мне она напомнила заблудшую душу, которая потерянно скитается в пустоте. Я страшилась одной мысли о том, чтобы выдержать нелегкий разговор о ее вероятном будущем, однако понимала, что должна это сделать, иначе меня опередят Гизы. А потому написала Козимо с просьбой составить гороскоп, надеясь с помощью звезд отыскать хоть намек на решение безотлагательных проблем.

Я долго пренебрегала услугами Козимо, предоставив ему в одиночестве трудиться в замке Шомон, и, когда он явился на мой зов, меня поразило, как он исхудал. Он выглядел так, словно не ел досыта много месяцев, лицо его больше походило на обтянутый кожей череп, черные, непомерно большие глаза горели.

— Я сделал все, что было в моих силах, однако, боюсь, я не великий Нострадамус. — Едва завидев меня, Козимо испустил выразительный вздох. — Мне не дано узреть будущее в чаше с водой.

Я подавила желание закатить глаза. Ничего не скажешь, хорошенькое начало!

— Разве ты видишь у меня за спиной Нострадамуса? Ну же, говори — составил ты гороскоп? Что обещают звезды?

Я жадно воззрилась на сложную диаграмму, которую Козимо извлек из кожаного футляра и положил передо мной.

— Глядите, — он провел пальцем по одной из линий, — вот это затемнение в области Льва означает войну.

— Войну? — Я подняла взгляд, пораженная уверенностью, которая прозвучала в его голосе. — Ты не ошибаешься?

— Нет. Война неизбежна. Звезды не лгут.

Я прикусила язык, не дав сорваться возражению, что отец Козимо с этим бы не согласился. Маэстро сказал когда-то: «В будущем нет непреложных истин». А если определенности нет, уж верно, знание будущего позволит избежать беды.

— Как только отдохнешь, возвращайся в Шомон. Мне нужно знать, как именно случится эта война: имена, даты, места. — В нетерпении я уже готова была вытолкать его вон, но тут вспомнила причину, по которой, собственно, и вызвала Козимо. — Видел ли ты в звездах что-либо касающееся Марии Стюарт?

Он кивнул. Черные глаза его — немигающие, горящие мрачным огнем — только и выделялись на костлявом лице.

— Я видел в ее будущем брак, который принесет великое несчастье. — Козимо помедлил. — Полагаю, имя дон Карлос вам что-нибудь говорит?

Я окаменела. Дон Карлос — испанский принц, сын Филиппа II.

На следующий день я направилась в покои Марии. Она выглядела чуть получше, лицо порозовело, волосы обрели здоровый блеск. Она даже немного прибавила в весе, в чем явно нуждалась.

— Я хотела узнать, дорогая моя, как ты поживаешь, — сказала я, когда мы поцеловали друг друга в щеку. — Вдовье затворничество — дело нелегкое, но, судя по всему, ты перенесла его неплохо.

— Они утверждали, что я могу оказаться в тягости. — Мария улыбнулась. Мы обе, не поминая об этом вслух, прекрасно знали, что мой сын так и не вкусил плодов брачного союза. — Еще они говорят, что я могу вернуться ко двору, но ведь Франциска больше нет. Теперь я чувствую себя здесь чужой.

Я промолчала. Мне стало ясно, что Мария Стюарт преобразилась: наша юная королева, овдовев, подобно мне, заново окинула взглядом всю свою минувшую жизнь. Я понимала, как тяжко дались ей эти размышления, но поборола вспыхнувшее сочувствие. Я должна была сделать то, зачем пришла, и будь что будет.

— Дорогая моя, — проговорила я мягко, — боюсь, что принесла тебе худые вести. Твои дяди Гизы… У меня есть основания полагать, что они хотят выдать тебя за дона Карлоса, наследника Филиппа Испанского.

— Но он же безумен! — Мария вздрогнула. — Он неспособен исполнять обязанности принца, это всем известно.

— Боюсь, что его ущербность, по мнению твоих дядей, не является препятствием для брака.

— Я только что потеряла Франциска. — В глазах ее вспыхнул гнев. — Неужели они думают, что я соглашусь на такое?!

Мы разом глянули на дверь, почти ожидая, что на крик вбегут ее ближние дамы, но все было тихо.

— Как я могу это предотвратить? — напряженным голосом спросила Мария.

И вновь она застигла меня врасплох. Когда мы разговаривали в последний раз, она бросила мне в лицо обвинение в ереси. Я сплела руки, изображая задумчивость.

— Ты ведь по-прежнему королева Шотландии?

Мария кивнула, хмурясь… и застыла.

— Думаете, я должна…

Я ответила ей прямым взглядом, хоть это и было нелегко. Сама я изо всех сил боролась за то, чтобы остаться во Франции, и ради этого готова была снести многое. Того же самого я ожидала от Марии; по сути, даже готовилась к чему-то подобному, ибо, в отличие от меня, у нее был выбор. Если она откажется выходить за дона Карлоса, дядья Гизы могут предложить ее в невесты Карлу, и тогда я окажусь в ловушке. Вот почему я не могла позволить себе отступить. У меня просто не было другого выхода.

— Я совсем не помню Шотландии, — проговорила Мария так, словно обращалась к себе самой, к занавескам, трепетавшим на сквозняке, который проникал сквозь створки окон. — И все же это мое королевство. — Она поднесла руку к лицу, поглядела на тонкий белый палец, на котором уже не было обручального кольца. И повернулась ко мне. — Быть может, в Шотландии я снова буду счастлива.

Я могла бы разрыдаться, ибо знала, что потеря мужа оставила в ее душе пустоту, которую ничем уже не заполнить. Каковы бы ни были недостатки Франциска, его смерть возвестила конец ее невинности.

— Будешь, если таково твое желание.

— У меня уже было все, чего я желала. — Мария улыбнулась так, что у меня едва не разорвалось сердце. — Теперь мне надлежит исполнять свой долг.

Я обняла ее. Мы никогда не были близки, но сейчас я молилась о ее благополучии.

Потому что она была права: обеим нам надлежит исполнять свой долг. Такова цена нашей королевской крови, наших корон. Превыше уюта, превыше надежд и мечтаний для нас должны быть наши державы.

Лето перетекало в осень.

Я не присутствовала при том, как Мария объявила Гизам о своем решении, но легко могла представить, какой разразился скандал. Впрочем, какие бы слухи ни просочились наружу, все они скрылись под чопорной маской семейного единства, когда Мария принимала шотландских лордов, посланных сопроводить ее на родину.

В день ее отъезда на округу опустился туман, заволакивая кареты и повозки кортежа. Под щелканье плетей вереница их потянулась на дорогу в Кале, где уже ждали галеоны, которым предстояло доставить Марию в Шотландию.

Мария выглянула из окна и вскинула в прощальном жесте руку, затянутую в белую перчатку. И ее карета окончательно растворилась в тумане.

Глава 23

Месяцем позже я получила весточку от Колиньи — записку, в которой он просил о встрече в городке под названием Васси.

— Васси расположен по соседству с землями Гизов, — сказал Бираго, — в четырех, а то и пяти днях езды к востоку от Парижа. Почему Колиньи захотелось, чтобы вы приехали туда?

— Не знаю. — Я снова глянула на бумагу, которую держала в руке, потом подняла глаза и встретила его обеспокоенный взгляд. — Однако не сомневаюсь, что он хочет сообщить нечто важное.

— В таком случае он мог бы приехать сюда. Для вас отправляться в Васси и неблагоразумно, и небезопасно. Что, если об этом кто-нибудь узнает? Колиньи до сих пор не появлялся при дворе, и многие наши католики по-прежнему убеждены, что он замешан в пресловутом Амбуазском заговоре.

Я не могла сказать Бираго, что при нашей последней встрече Колиньи велел мне не рисковать понапрасну, а стало быть, не просил бы приехать в Васси, если бы считал, что эта поездка может мне чем-то угрожать.

— Колиньи не имеет никакого отношения к тому, что произошло в Амбуазе, — сказала я, — и к тому же не думаю, что мне в Васси будет грозить опасность. Впрочем, на всякий случай лучше поехать туда тайно. Мы можем сказать, что я направляюсь в Лотарингию навестить мою дочь Клод. В конце концов, она сейчас носит своего первого ребенка, а это достаточно веский повод с ней повидаться.

— Госпожа, задумайтесь над тем, что вы затеяли! — взмолился Бираго.

Однако никакие его доводы меня не переубедили. Я всем сердцем стремилась оказаться как можно дальше от двора, от неустанной борьбы и бесконечных интриг. Мне хотелось вновь почувствовать себя женщиной, свободной от хитросплетений власти.

Бираго поворчал еще, однако позаботился обеспечить меня надежной охраной. И вот на рассвете прохладного весеннего дня я покинула Лувр в плаще с надвинутым на лицо капюшоном, а возле седла была приторочена дорожная сумка.

Я пустилась в путь на смирной, не склонной спотыкаться кобылке; дни, когда я на охоте скакала во весь опор, давно уже канули в прошлое. Наш отряд выехал легким галопом из ворот Парижа на широкую дорогу, до сих пор кое-где замощенную древнеримским булыжником; я всей душой наслаждалась тем, как обжигает лицо стылый, пахнущий снегом ветер, любовалась обширными пашнями по обе стороны дороги и лазурным куполом неба, столь присущим Франции. Я так долго отсиживалась в каменных стенах, что и позабыла о безыскусных радостях путешествия. Однако чем дальше мы ехали, останавливаясь на отдых в выбранных заранее придорожных трактирах, тем чаще попадались мне на глаза также и невеселые приметы беспорядков, порожденных религиозной распрей. В одном городке я увидела сожженную католическую церковь; ее колокол и реликвии валялись, разбитые, на земле. В другом месте нам повстречался оскверненный гугенотский храм — его легко было опознать по непривычного вида кресту и голубке, расправившей крылья в его основании. На расколотых дверях храма красным было написано: «ЕРЕСЬ». Запах крови и дыма стоял в воздухе, словно эхо недавней трагедии.

Помимо этого, повсюду царил голод, особенно среди крестьян, которых не допускали в города, предоставляя им рыскать в поисках пропитания по затопленным полям. Тут и там отощавший скот стоял по колено в грязи и худые, оборванные детишки с язвами на ногах жадно рылись в грудах мусора. Это зрелище живо напомнило мне осаду Флоренции, бессмысленное разорение, которое несет с собой война. Припомнив пугающие речи Козимо, я остро пожалела о том, что не послала за ним перед отъездом, не потребовала предъявить гороскоп, который он должен был составить по моей просьбе.

К тому времени, когда наш отряд под проливным дождем доехал до стен Васси, я исполнилась печали и еще более утвердилась в решимости не допустить повторения того, что устроили Гизы во времена правления моего сына Франциска.

На ночлег я устроилась в доме, которым владели местные осведомители Бираго. Той ночью в моем распоряжении оказалась собственная спальня, большая, убранная и приготовленная специально для меня. Я сидела в мягком кресле у сложенного из камней очага, когда появился Колиньи.

Он стоял на пороге, вымокший насквозь. Когда он отбросил капюшон темного плаща и стали видны его блестящие глаза, я засмеялась:

— Ты думал, что я не приеду!

— Нет, я знал, что приедешь. — Он шагнул ко мне, обволакивая меня запахом мокрой шерсти.

Миг — и руки его сомкнулись вокруг меня, губы впились в мой рот так жадно, что моя усталость развеялась как дым. Без единого слова Колиньи раздел меня, отнес в кровать и набросился на меня с таким пылом, что мы задыхались, сплетаясь друг с другом, точно волны в бушующем море.

Когда страсть утихла, я достала из дорожной сумки остатки хлеба, сыра и фиг, принесла их в постель, и мы ели, сидя с поджатыми ногами на кровати и касаясь друг друга. Я водила рукой по бороде Колиньи, которая стала еще более густой и неухоженной, и дивилась тому, какая она жесткая на ощупь.

— Так зачем ты позвал меня сюда? — наконец спросила я, когда он откинулся на подушки, заложив скрещенные руки за голову. — Что это за важное дело, о котором ты не мог рассказать, сам явившись ко двору?

— Иди ко мне. — Колиньи протянул руку. И когда я уютно устроилась на его согнутой руке, жадно вдыхая мускусный запах мужского тела, он прошептал: — Я хотел, чтобы ты посмотрела на дело своих рук и подивилась этому чуду.

Голос его звучал страстно; я почти явственно ощущала радость, жаркой волной исходившую от него.

— Что за чудо? — Я потыкала пальцем его ребра. — Говори!

— Не скажу. — Он перевалился на меня, придавил своим жилистым телом. — Потерпи. Завтра ты все увидишь.

— Но я хочу… — начала было я, но тут его губы приникли к моим губам, и я позабыла, чего хотела.

Позабыла обо всем на свете, кроме восхитительного напора мужской плоти, проникавшей в меня.

Наутро мы вышли за стены Васси, и Колиньи привел меня к амбару, стоявшему на лесной прогалине. Когда мы подошли ближе, я услышала доносящееся изнутри слитное пение.

— Там… там молятся! — Я повернулась к Колиньи.

Он кивнул, увлекая меня за собой в пыльный полумрак амбара. Там я остановилась как вкопанная: передо мной было множество мужчин, женщин и детей — они сидели рядами и пели, подняв головы. Прежде я слышала псалмы только на латыни и видела лишь горящую золотом и драгоценными камнями пышность наших церквей и теперь стояла, зачарованная простотой этого богослужения. В амбаре пахло соломой и скотом, на потолочных балках расселись голуби, и сами псалмы на французском языке звучали так живо и красочно, так непохоже на привычную с детства величественно непонятную латынь.

— Это гугенотский храм. — Колиньи улыбнулся. — Мы молимся там, где можем; мы ищем Господа не в отправлении обрядов и курении ладана, но в прославлении Его Слова. Ты сделала это возможным. Твой эдикт принес нам мир.

Я прижала ладони ко рту, чувствуя, как в глазах закипают слезы.

— После службы люди захотят встретиться с тобой. Они захотят тебя поблагодарить.

— Разве… они знают, что я здесь?

— Узнают, если ты этого захочешь. — Лицо его озарилось улыбкой. — Бояться нечего. Ты сама видишь, что мы не приспешники дьявола и не изменники, жаждущие расколоть эту страну. Мы — самые обычные подданные, признательные тебе и королю Карлу за то, что вы даровали нам.

Вдруг снаружи донесся грохот копыт, и мы стремительно обернулись. Прихожане, погруженные в молитву, ничего не услышали, но Колиньи схватил меня за руку и потащил к ближайшей боковой двери.

— Уходи! — прошептал он. — Скорее! Беги отсюда что хватит сил!

Он вытолкнул меня из амбара, и я увидела, что снаружи ждет мой телохранитель, держащий в поводу кобылку.

— Ваше величество! Вы должны немедля уехать отсюда.

С бьющимся сердцем я взобралась в седло и оглянулась на амбар, из которого доносился голос Колиньи. Заплакала женщина. Телохранитель по-прежнему держал поводья; когда он потянул мою лошадь к кустам, где был привязан его конь, я краем глаза заметила всадников в кольчугах, которые галопом объезжали амбар с другой стороны.

— Погоди! — бросила я, и хотя намеревалась произнести это властно, с губ моих сорвался лишь сиплый шепот.

— Это приверженцы Гизов, — сказал телохранитель. — Ваше величество, ради бога… я поклялся оберегать вас от опасности.

— Нет!

Я дернула поводья на себя, и в этот миг из амбара толпой хлынули люди. Среди них я заметила черный плащ Колиньи. Одни сразу бросились врассыпную, пытаясь укрыться в лесу, другие в ужасе застыли, глядя на всадников, которые между тем окружили амбар и, опустив пики, ринулись на безоружных. Один из всадников швырнул в распахнутую дверь горящий факел, и тотчас взметнулось пламя. Раздались пронзительные крики: в амбаре еще оставались люди, и сейчас они горели заживо. Не веря собственным глазам, я с ужасом смотрела, как падали выбежавшие из амбара гугеноты, как острые лезвия пик безжалостно отсекали головы, руки и ноги, фонтанами разбрызгивая кровь. Предсмертные крики и тщетные мольбы о пощаде терзали мой слух, и, когда я разглядела знакомую фигуру на громадном белом коне — уродливый шрам был различим даже в тени шлема, рука мерно вздымалась и опускалась, словно мстительное орудие дьявола, — я в бешенстве ударила лошадь каблуками по бокам.

Моя смирная кобылка взвилась на дыбы, едва не выбросив меня из седла. Я круто развернулась к своему телохранителю — и увидела Колиньи, уже верхом; рука его, затянутая в перчатку, ухватила заплетенный в косички хвост моей кобылки.

— Я обещал, что с тобой ничего не случится.

Взгляды наши встретились. На его лице отражалась такая боль и безмерная скорбь, что мне захотелось кричать от отчаяния.

— Доставь ее в Париж. — Колиньи сделал знак моему телохранителю.

Затем он рывком натянул на голову капюшон и, пришпорив коня, вихрем промчался мимо убийц и их предводителя Меченого, которые продолжали резню, оскверняя воздух нечестивым хохотом.

Никто не заметил, как я и мой телохранитель скрылись в лесу.

— Сколько?

Я стояла в своих покоях в Лувре. На мне было то же измятое и запачканное платье, в котором я проскакала без остановки до самого Парижа. Пряди растрепавшихся волос свисали мне на лицо; Лукреция сунула кубок с подогретым сидром в мои руки, стертые поводьями.

Бираго заглянул в донесение, которое получил от своих осведомителей, пока я была еще в пути.

— По меньшей мере сотня, а может, и больше. Все католики Васси откликнулись на призыв Меченого. Они вешают пасторов на деревьях, жгут дома гугенотов, мастерские и лавки. — Бираго поднял на меня угрюмый взгляд. — Именно этого мы и боялись. Герцог Гиз объявил войну гугенотам и вам, ваше величество. Простите меня. Это моя вина. Мои шпионы понятия не имели, что он задумал.

— Нет, ты ни в чем не виноват. Откуда тебе было знать? — Я медленно, тяжело ступая, направилась к креслу. — Такого никто не мог предвидеть.

Я пригубила питье… и с силой швырнула кубок через комнату. Он глухо звякнул, ударившись о стенную панель.

— Там были женщины и дети, — прошептала я дрожащим голосом, — невинные души, которые никому не причинили зла. Если Гиз добьется своего, во Франции не останется ни одного живого гугенота. Я издала эдикт, который даровал им право исповедовать свою веру, а он его нарушил. Я хочу, чтобы его арестовали. Клянусь Богом, он за все заплатит.

— Если вы отдадите приказ об аресте Меченого, он поднимет на бунт всю Францию, — негромко проговорил Бираго.

— Пусть его! — Я, не дрогнув, выдержала взгляд своего советника. — Меченый — государственный изменник. Он должен ответить за свои преступления перед королем — один и без оружия. Подготовь приказ. Пора Гизам узнать, что со мной шутки плохи.

Под слитные крики: «Да здравствует Меченый!» — во внутренний двор втекала нескончаемая вереница солдат с пиками и вооруженных приверженцев Гиза. Во главе этой армии ехал ее предводитель в посеребренных доспехах.

Стоя на балконе своих покоев, я смотрела, как солдаты и приспешники Меченого заполняют внутренний двор. Даже если бы я призвала всю дворцовую гвардию, половина этих людей наверняка отказалась бы мне повиноваться.

— Где коннетабль Монморанси? — сквозь зубы спросила я у Бираго. — Мы послали его вручить приказ. Где он и где вельможи, которые отправились с ним?

— Вот они.

Я поглядела, куда он указывал. Коннетабль в своих потрепанных доспехах ехал вместе с другими вельможами-католиками. На пике одного из них болтался изодранный кусок пергамента — мой приказ.

— Я ввела этого старого негодяя в Совет, — в бешенстве проговорила я. — Дала ему почетное место за нашим столом после того, как Гизы лишили его этой чести. Как он мог пойти против нас?

— Мы знали, чем рискуем, — отозвался Бираго. Даже теперь, перед лицом катастрофы, он держался с обычным хладнокровием. — Предстоит вступить в переговоры. Карл ваш сын и их суверен. У Меченого наверняка есть условия, которые мы сможем обернуть в свою пользу.

— Да, немедля приведи сюда Карла.

Бираго ушел, а я в сопровождении ближних дам поспешно спустилась в парадный зал. Я едва успела дойти до возвышения, на котором под балдахином стояли троны, когда Бираго ввел Карла. Мой сын был испуган и бледен; его окружала личная охрана — жалкая защита по сравнению с ордой мятежных католиков, которые, громко топая, вошли в зал минуту спустя. Они расступились, пропуская Меченого, который целеустремленно шагал прямо к нам.

Мне хватило одного взгляда на его изуродованное шрамом лицо, чтобы приготовиться к худшему.

Бираго подтолкнул Карла. Со стеснившимся дыханием я смотрела, как мой сын расправил худенькие плечи и на удивление ясным и твердым голосом проговорил:

— Господин мой герцог, тебе велено было явиться к нам безоружным. Отошли немедля этих людей.

Меченый отвесил издевательский поклон. На меня он даже не посмотрел — взгляд его был неотрывно устремлен на моего одиннадцатилетнего сына.

— Боюсь, ваше величество, что я не могу этого сделать. Францию захлестывает ересь; будучи католиком, я почитаю своим священным долгом защитить нас от этой скверны, ежели потребуется, то и военной силой.

Он развел руки, и из группы офицеров, теснившихся позади него, выступил коннетабль. Я не сдержала возгласа — рядом с ним обнаружилась знакомая неопрятная фигура. Копна грязно-золотистых волос, лицо с мрачной ухмылкой…

Это был Антуан Бурбон, супруг Жанны Наваррской. Встретив его самодовольный взгляд, я поняла, что совершила чудовищную ошибку. Бираго предостерегал меня: этот неотесанный увалень может оказаться опасен. И вот он стоит передо мной — католический принц, которого Гизы используют, чтобы отобрать у меня регентство.

Я стиснула кулаки. Как могла я быть настолько глупа, чтобы полагать, будто Жанна сумеет удержать непутевого муженька дома, под жениными юбками?

Словно прочтя мои мысли, Меченый одарил меня ледяным взглядом, а затем проговорил:

— Сим я провозглашаю создание Священного Триумвирата, призванного отстаивать католическую веру. Я, господин коннетабль и Антуан Бурбон станем отныне на защиту нашей страны. Всякий, кто не примкнет к нам, будет считаться нашим врагом, и с ним поступят соответственно.

— Регентство мое! — Антуан ударил себя в грудь кулаком. — Ты украла его у меня, но оно мое, и я буду регентом!

Карл рядом со мной напрягся. Я обещала защитить его от Гизов… и сейчас, повинуясь безрассудному порыву, отрезала:

— Нас не интересует мнение пьяных обалдуев!

— Ты ничего не поняла. — Голос Меченого полоснул мой слух, как удар меча. — Принц Бурбон не нуждается в твоем дозволении, чтобы его провозгласили регентом. Итак, мадам, склонитесь вы перед ним и подвергнете еретиков справедливому возмездию или это сделаю я?

Карл издал какой-то сдавленный звук…

— Я тебя убью! — вдруг что есть силы выкрикнул он. — Тебя вздернут на виселице и живьем разрубят на куски! Я вырву тебе потроха!

Я прижала сына к себе и ощутила, как он дрожит всем телом.

— Ты не вправе так поступать! — бросила я Меченому, гладя Карла по голове, словно успокаивала испуганного зверька. — Это — государственная измена, а ты — изменник.

— Я всего лишь скромный подданный его величества, который хочет защитить Францию.

С этими словами Меченый махнул рукой, и его люди окружили нас.

— Армия? Что это значит — армия?

От оплывшей свечи плясали по стенам бесформенные тени. Я говорила шепотом, чтобы не разбудить Карла, спавшего в соседней комнате. Мир, доступный нам, сократился до пределов моих покоев. Оказавшись пленницей в собственном дворце, я все время думала о том, как верно поступила, еще до прибытия Меченого отправив остальных детей в Сен-Жермен. По крайней мере, там, окруженные челядью, гувернерами и охраной, они будут в безопасности.

— Мои осведомители видели ее собственными глазами, — ответил Бираго. — Гугеноты выступили против Триумвирата.

На мгновение мне показалось, что я не смогу сделать и вдоха.

— Dio Mio, Козимо предупреждал меня, что грядет война! — Я помолчала, усилием воли стараясь сохранить спокойствие. — Сколько их?

— Если донесения не лгут, по последним подсчетам, пять тысяч.

— Немыслимо! Откуда гугеноты могли взять деньги, чтобы за столь краткий срок собрать такое большое войско?

— Воистину так. Согласно моим донесениям, они получают помощь от кальвинистских банкиров Женевы. Отследить перемещение денег, конечно, невозможно, однако кто-то спланировал этот ход довольно давно. Подобные сделки не заключаются за одну ночь.

— А Колиньи? — В глазах у меня потемнело.

— О нем ничего не известно. — Бираго опустил взгляд. — После Васси мои осведомители потеряли его след.

Я должна была действовать. Нельзя сидеть сложа руки и ждать, пока все, за что я так долго боролась, сгорит в огне войны.

— Наверняка мы что-то можем предпринять, — пробормотала я. — Можем мы отправить гугенотам письмо?

Бираго кивнул.

— Так отправь, — сказала я, — а я поговорю с Меченым. Скажу, что хочу вначале вступить в переговоры с гугенотами. Напомню, что прежде, чем он вступит с ними в бой, ему понадобится наше монаршее дозволение.

Герцог явился и, выслушав меня, расхохотался мне в лицо.

— Мадам, вы решили, что сможете предотвратить священную войну? Сделайте одолжение, попытайтесь! Гугеноты сейчас идут маршем к Сен-Дени, где я их довольно скоро встречу. Однако вы поедете туда только под охраной моих людей, ибо я знаю, что эти еретики ни за что не согласятся начать переговоры или сложить оружие — ни ради вас, ни ради короля, ни ради самого Господа.

Охрана, выделенная Меченым, состояла из пяти солдат и коннетабля — жалкий эскорт лишь подчеркивал, сколь мало заботит Меченого моя безопасность. Знойным утром я в сопровождении Лукреции села в седло и выехала на равнину за стены Парижа, где вожди гугенотов обещали ждать меня.

Я осадила коня. На истоптанных полях, которые простирались передо мной, и в самом деле стояли лагерем несколько тысяч солдат. Солнечный свет заливал скопление множества шатров и разнообразного вооружения: пушки, аркебузы, копья, осадные машины и щиты, — этого было довольно, чтобы повергнуть в прах стены Парижа.

Увиденное меня ошеломило. Я привыкла видеть в гугенотах преследуемое меньшинство, подданных, которые нуждались в моей защите. Сейчас, однако, перед нами расположилась армия, намного превосходившая мою дворцовую стражу.

— Кальвинисты явно получили за свои деньги сполна, — прошептала я Лукреции.

— Только поглядите на этих еретических ублюдков! — злобно прошипел коннетабль, ехавший верхом рядом со мной.

Я покосилась на него с отвращением, удивляясь, как он не рухнет замертво от жары, наглухо закованный в свои внушительные доспехи. Трудно было поверить, что в жилах этого человека течет та же кровь, что у Колиньи.

— Они — люди, — отозвалась я, — и также подданные короля.

— Люди? — Коннетабль уставился на меня из-под седых бровей. — В тот день, когда они приняли в свое сердце Кальвина, они перестали быть людьми и стали отродьями дьявола.

Вместо ответа я ударила каблуками по бокам кобылки и поскакала к белому шатру, украшенному изображением красного креста — символа крестовых походов, который позаимствовали гугеноты. Эскорт последовал за мной, и тишину нарушали только бряцанье сбруи да размеренный перестук копыт. Вдалеке поднялось облако пыли; к нам скакал отряд. Вновь я осадила кобылку.

— Это может быть засада, — прошептала Лукреция. — Что, если они захватят вас в плен?

— Чепуха. — Я отбросила вуаль. — Если Меченый меня ни во что не ставит, вряд ли у этих людей окажется иное мнение.

Приближавшихся гугенотов возглавлял дерзкого вида юноша: в кольчуге, белая туника без рукавов стянута поясом. Подобным образом были одеты и его спутники; сколько я ни всматривалась, Колиньи среди них не заметила. Юноша осадил жеребца и презрительным взглядом окинул отряд коннетабля. Затем обратился ко мне:

— Приветствую ваше величество в Священном Братстве во Христе, братстве защитников истинной веры.

Итак, у католиков появился Священный Триумвират, а у гугенотов — Священное Братство. Интересно, подумала я, как расценивает такое положение дел Колиньи… А еще интересней — куда он делся?

— Где я могу поговорить с вашими вождями? — спросила я.

— В шатре. Но вы, ваше величество, должны пойти туда одна.

— Ее величество никуда не пойдет одна, — буркнул коннетабль. — Мне велено сообщить обо всем, что вы скажете друг другу.

— Значит, не будет сказано ни слова. Можете возвращаться в Париж.

Монморанси схватился было за рукоять меча, но тут вмешалась я.

— Ваши вожди обещали мне полную безопасность. Их обещание осталось в силе?

— Если коннетаблю и стоит в чем-то сомневаться, так это в праведности дела, которое он защищает. — Юноша мрачно усмехнулся. — Мы не сжигаем заживо женщин и детей и не вешаем пасторов на деревьях.

Не дожидаясь, пока эти двое тут же развяжут войну, я послала кобылку вперед и поскакала вглубь гугенотского лагеря.

Шатер, предназначенный для встречи, был всего лишь большой походной палаткой, но по крайней мере укрывал от солнца. Юноша подал мне кубок с водой. Минуту спустя, к моему потрясению, вошел Колиньи, в точно такой же белой тунике. От долгой скачки под палящим солнцем волосы его кое-где выгорели до золотистого оттенка, и это усилило выразительность чеканного лица. Только сейчас я заметила сходство между Колиньи и моим провожатым, который поклонился и вышел из шатра. Мы остались одни.

— Твой брат? — спросила я.

— Самый младший. — Колиньи кивнул.

— Стало быть, это семейное дело.

Я не могла притворяться, будто удивлена. В глубине души я давно уже знала правду. Такой человек, как Колиньи, не мог смириться с преследованиями, которым подверглась его вера. Однако почему он ничего не сказал мне? Почему позволил поверить, что он лишь посланец, не имеющий подлинного влияния? Вопросы эти так и вертелись на кончике языка; мне не хотелось порочить нашу близость сомнениями.

Я отставила в сторону помятый серебряный кубок.

— Я приехала, чтобы сказать: вы не сможете победить. У герцога де Гиза и его Триумвирата вдвое больше солдат. Вы должны разоружиться и начать переговоры.

— Кому, как не тебе, следовало бы понять, что на сей раз мы должны добиться правосудия. — Колиньи окинул меня задумчивым взглядом.

— Это не правосудие! Это война! — Я запнулась, вынудила себя умерить голос. — Я заставила бы Меченого расплатиться за то, что он совершил.

Губы Колиньи, окаймленные бородой, дрогнули в невеселой усмешке. Он отошел к столу, на котором лежали груды карт.

— Екатерина, — проговорил он наконец, — Меченый въехал в Париж во главе целого легиона. Он держит тебя и короля в заложниках, он закрыл входы и выходы из города. Как же ты собиралась остановить его, не имея собственной армии?

Здравый смысл отказывался мне помочь. Я не видела в Колиньи ни лицемерия, ни притворства. Скрытая мощь, изначально таившаяся в нем, отыскала выход, и он стал вождем — вождем гугенотов.

— Почему ты мне ничего не сказал? — прошептала я. — Почему не доверял мне?

— Речь не о доверии. — Колиньи вернулся и, опустившись передо мной на колени, взял мои руки в свои. — Ты не понимаешь, потому что не видишь, как пагубна власть. Ты до сих пор веришь, что логикой можно разрешить любые споры; что люди сумеют внять голосу разума, поскольку в конце концов все мы равны перед Господом. — Он сильнее сжал мои руки. — Однако Гизы и ваша Католическая церковь видят в нас только еретический сброд. И страдания наши не прекратятся, покуда мы не покажем, что они не смогут разорять и убивать безнаказанно. Они не оставили нам выбора.

Я опустила взгляд на его сильные загорелые ладони, лежавшие поверх моих.

— Я верю в Бога, — проговорила я. — Верю, что взыскать Его света можно разными путями, не только тем, который установил Рим. Но мне знакомо, что такое война, я видела ее прежде, в юности, и не верю, что война способна разрешать споры. Не думаю, что Господу важно, скольких людей мы убьем, чтобы доказать свою правоту.

Колиньи молчал.

— Мы пока еще можем решить дело миром, — продолжала я, ободренная этим молчанием. — Мой эдикт остается в силе; гугеноты по-прежнему находятся под монаршей защитой. Если ты отправишься со мной ко двору, я введу тебя в Совет и…

— Нет. — Колиньи отстранился от меня и встал. — Если я и встречусь с герцогом де Гизом, то только в бою. Время разговоров прошло.

Я проиграла первый ход. Мысленным взором я видела безотрадное будущее во власти религиозной войны, которая повергнет в хаос эту страну, мою вторую родину. Видела сожженные дотла жилища и разоренные поля, вдов и сирот, отчаяние и горе.

Я поднялась и встретилась с ним взглядом.

— Если ты выберешь войну, я не смогу тебя защитить. — Слова, сорвавшиеся с моих губ, прозвучали как безнадежная мольба. — Франция — католическая страна и должна таковой остаться. Дело, за которое ты борешься, не одобрено королем. Ты совершаешь государственную измену, и я вынуждена буду принять сторону Триумвирата и выступить против тебя.

— Знаю, — ответил он со смирением, от которого у меня разрывалось сердце. — Я ничего иного и не ожидаю. Довольно и того, что ты приехала сюда. Теперь тебе надобно защитить своего сына, короля.

— Тогда по крайней мере отступите! — Голос мой задрожал. — Начните свою войну в другом месте! Здесь под рукой у Меченого подкрепления со всего Парижа. Он сокрушит вас. Вы все умрете!

Колиньи сделал шаг ко мне, потянулся было… но я предостерегающе вскинула руку:

— Нет! Я этого не вынесу! Только не сейчас…

— Понимаю. — Он мягко кивнул. — Я приму к сведению твое предостережение. До тех пор же, моя милая Екатерина, молись за Францию.

Я не успела ответить: он повернулся и вышел.

Меченый ждал меня во внутреннем дворе Лувра. Он обшарил взглядом мою кобылку и скривил рот:

— Не похоже, чтобы эти седельные сумки были набиты гугенотскими головами.

— Вы немедля освободите короля и меня. — Я ответила ему таким же непреклонным взглядом. — Только после того вы получите наше дозволение начать войну, которой так жаждете. Война будет вестись под нашим командованием, без ненужного насилия или кровопролития. И помните: волос не должен упасть с головы адмирала де Колиньи. Я достаточно ясно выражаюсь? Если он будет захвачен в плен, вы доставите его к нам, дабы свершилось правосудие.

— Превосходно, — проговорил Меченый.

Я прошла мимо, а он разразился грубым смехом, не оставившим во мне и тени сомнения. Если Колиньи попадет к нему в руки, за жизнь моего возлюбленного нельзя будет дать и ломаного гроша.

Глава 24

Вместе с Карлом и младшими детьми я укрылась в Сен-Жермене. Жаркое лето перетекало в осень, а я следила издалека за тем, как наша армия под предводительством Меченого и коннетабля гоняется за Колиньи, который внял моим предостережениям и отступил. Он не ввязывался в открытый бой, но захватывал все встречавшиеся по пути крепости, внутри которых имелось достаточно гугенотов, готовых оказать ему помощь.

К началу сентября гугеноты взяли под свою руку тридцать крепостей, а в битве у Орлеана захватили в плен коннетабля. Меченый был в ярости. Вместе с Антуаном Бурбоном, нашим новым регентом, он осадил город; забрасывал его камнями из осадных орудий, разорял округу и засыпал солью все колодцы. Гугеноты, запертые в городе, голодали, однако исправно лили с укреплений кипящую смолу на головы осаждающих и отстреливали врагов поодиночке из аркебуз. Так длилось до тех пор, пока метель не занесла снегом груды разлагающихся трупов под стенами, а у обеих воюющих сторон не подошли к концу припасы.

Каждое донесение, которое я получала, с новой силой оживляло в памяти ужасы, пережитые в детстве. Я никогда не была так набожна, как изображала на людях, но в те страшные месяцы каждый вечер перед сном не отходила от небольшого аналоя в своих покоях, а проснувшись поутру, жарко молилась за спасение Колиньи и гибель Меченого.

Затем в декабре пришла весть, что Антуан Бурбон, король-консорт Наварры, был убит при осаде Орлеана. Овдовевшая Жанна Наваррская прислала мне обвиняющее письмо: ей хватило наглости упрекать меня в том, что при моем попустительстве герцог де Гиз увлек Антуана на опасный путь. Как будто я была в ответе за то, что она не сумела удержать своего бестолкового муженька вдали от сражений! Впрочем, я понимала ее горе и отправила ей тело Антуана для достойного погребения, а также строго-настрого предупредила, чтобы она не вздумала помогать гугенотам ни деньгами, ни оружием. Я не могла допустить, чтобы Жанна оказалась замешанной в эту распрю. Она — королева; ее помощь придала бы делу гугенотов законный вид и обратила гнев Меченого против нее. Дни становились все короче, я в нетерпении расхаживала по своим покоям, ожидая вестей о ходе войны, и как-то поймала себя на том, что все чаще вспоминаю рыжеволосого крепыша, сына и наследника Жанны, который так глубоко взволновал меня на свадьбе покойного сына. Подобно моим собственным детям, он лишился отца. Мысль о его потере так терзала меня, что как-то вечером я написала ему письмо со словами утешения. Запечатывая письмо, я гадала, позволит ли Жанна сыну прочитать его.

Вскоре после Нового года Меченый возобновил штурм захваченного гугенотами Орлеана. Каждый день я посылала Лукрецию во внутренний двор, чтобы первой встретить курьера. И вот однажды, стылым январским утром, она прибежала, задыхаясь от быстрого подъема по лестнице и стискивая в руке донесение.

Должно быть, потрясение, которое я испытала, когда прочла его, явственно отразилось на моем лице.

— Матушка, что там написано? — Карл, сидевший за столом, где проходил его ежеутренний урок с Бираго, поднял на меня настороженный взгляд. — Что случилось?

Карлу исполнилось двенадцать — зыбкий, неустойчивый период между детством и возмужанием. Он изрядно вытянулся, но притом исхудал, стал чрезмерно возбудим и плохо спал. Его покои примыкали к моим, так что я могла неусыпно присматривать за ним. Сейчас, увидев на его лице страх, я изобразила невозмутимость, которой на самом деле не было и в помине.

— Донесение касается Меченого. Он ранен.

— Он умрет? — Глаза Карла сузились.

Прежде чем я успела ответить, сын выхватил у меня донесение.

— «В герцога де Гиза стреляли, — вслух прочел он. — Убийца признался, что его нанял Колиньи. Вашему величеству надлежит немедля прибыть сюда». — Карл разразился хохотом, похожим больше на злобное клохтанье. — Колиньи заплатил за убийство Меченого. Превосходно! За это я награжу его медалью.

— Нет, — возразила я быстро, встревоженная такой страстной яростью. — Тебе не следует так говорить. Колиньи никогда не стал бы нанимать убийцу. К тому же Меченый пока еще жив.

— Если повезет — ненадолго. — Карл скомкал донесение в кулаке. — Когда мы отправляемся в Орлеан? Я хочу увидеть нашего гордого герцога до того, как он испустит дух, чтобы успеть плюнуть ему в лицо.

Не удержавшись от нервного смешка, я выдернула у него донесение и ласково взъерошила его волосы.

— Ты слишком невыдержан, сын мой. Учись смирять свои порывы. — Я погрозила ему пальцем. — К тому же ты никуда не поедешь. Позволь мне самой заняться этим делом.

Едва я ступила под холщовый полог палатки, в лицо мне ударила вонь крови и гноя. Отгоняя воспоминания о последних часах Генриха, я стояла у кровати герцога и смотрела, как Меченый судорожно хватает ртом воздух, постепенно захлебываясь собственной кровью: пуля пробила ему правое легкое. Охваченный бредом, он не осознавал моего присутствия; на стуле у кровати сидела его жена, и на ее гордом красивом лице уже виднелась печать надвигающегося вдовства. Она цепко сжимала руку своего сына, золотоволосого юноши немногим старше моего Карла: вскоре подросток должен был унаследовать отцовский титул. Когда врач едва слышно проговорил: «Боюсь, ему осталось немного», тонкое лицо мальчика, на котором особенно выделялись фамильные, голубые с поволокой, глаза, исказилось от боли.

Молодой Гиз оглянулся на меня; в его страдальческом взгляде я различила отчаянное старание держаться, как надлежит зрелому мужчине… и нечто еще, мрачное, совсем не присущее такому юному возрасту.

— Ваше величество, — проговорил он севшим от горя голосом, — нам хотелось бы проститься с отцом с глазу на глаз.

— Разумеется, — пробормотала я, отступая.

Я была здесь чужой, незваной гостьей, вторгшейся в святая святых. Всем существом я чувствовала их взгляды — безутешной матери и сына, знавших, как сильно я ненавидела герцога и как горячо желала его смерти. Для них его кончина означала беспросветное горе. Для меня — свободу.

— Непременно пошлите за мной, когда… — начала я, запинаясь.

— Позаботьтесь о том, чтобы грязный убийца, Колиньи, заплатил за свое злодеяние! — прошипела мадам де Гиз.

Я ушла в поставленный рядом с палаткой павильон, где Лукреция уже подогрела вино. Когда она отошла, чтобы следить за входом в павильон, я обратилась к Бираго:

— Что ты выяснил?

— Все твердят как по нотам одно и то же. — Бираго вздохнул. — Меченому стрелял в спину дворянин из его свиты, некий Польтро де Мере, гугенот-отступник, переметнувшийся на нашу сторону. Под пыткой он признался: Колиньи заплатил ему, чтобы он проник в наше войско и убил Меченого.

— На это признание можно полагаться? — Пальцы мои с силой стиснули кубок.

— Как на любые признания, сделанные под пыткой. Мере хлестали плетьми до тех пор, покуда его кожа не превратилась в клочья. Он еще жив, но ровно настолько, чтобы вынести последний позор казни. Вы действительно полагаете, что…

— Да. Конечно. Он покушался на Меченого и заслужил смерть. — Я помолчала. — Других доказательств нет?

— Если вы имеете в виду свидетелей или переписку, то нет. И Колиньи отрицает всякое соучастие. Он объявил, что Мере действовал один, на свой страх и риск.

— Хвала Господу! — прошептала я, забывшись. И, увидев, что Бираго нахмурился, добавила: — Мере — перебежчик. Он, вполне возможно, еще и лжец, который стремится очернить Колиньи. Его словам нельзя доверять.

— Эта новообретенная наивность вам не к лицу. — Бираго одарил меня сумрачной усмешкой.

Впервые за все время он позволил себе намекнуть, что знает о моей тайне, и мысль об этом меня ужаснула. Я не желала слышать, что он думает по этому поводу, не желала, чтобы наша близость с Колиньи оказалась замарана его беспощадными откровениями.

— Ты слишком много себе позволяешь, — парировала я. — Я вовсе не наивна. Просто знаю, что Колиньи не стал бы так поступать. Он — человек чести. Гугенот — да, но не преступник. Это покушение было поступком труса.

— Осада была закончена, гугеноты оказались в безвыходном положении. — Бираго вздохнул. — Меченый отправил им условия капитуляции. Колиньи их принял, и на следующее утро Меченый был застрелен. Это не может быть совпадением. Колиньи вот-вот должен был потерять все, за что боролся.

— Не верю этому. — Я, не дрогнув, встретила его взгляд. — Он бы так не поступил. Он не такой.

— Госпожа, вы больше не знаете, какой он. — Бираго приблизился ко мне почти вплотную. — Он стал гугенотом и развязал войну против нас. Вы должны держаться от него подальше. Его нельзя принимать, пока его имя не будет очищено от обвинений. Если же этого не случится, вы должны судить его как изменника и надлежащим образом покарать.

Я не желала слышать этих слов; сама душа моя противилась им. Я стояла, оцепенев, и тут Лукреция, сторожившая у входа, обернулась:

— Госпожа моя, сюда идет стражник.

— Мне надо идти, — пробормотала я, обращаясь к Бираго. — Поговорим позже, хорошо?

Я отвернулась от его понимающего взгляда и, запахнув плащ, вышла в ночь. Мне не было нужды выслушивать стражника — я и так знала, что он скажет. Меченый, мой заклятый враг, который унижал и оскорблял меня с тех самых пор, как я приехала во Францию, мертв. Католики лишились вождя, а я обрела потерянную власть.

Я шла по сожженным дотла полям, вдыхала запах дыма и жареного мяса от солдатских походных костров и поглядывала, как вдалеке врезаются в небо, точно кривые клыки, обрушенные башенки Орлеана. Потом я остановилась, чтобы вдохнуть стылый воздух, подняла взгляд к обвитой туманом луне.

И лишь тогда позволила себе подумать о немыслимом. Что, если это правда? Неужели Колиньи, отчаявшись перед лицом неминуемого поражения, пал так низко, что решился на убийство? Неужели ради спасения своей веры он пожертвовал собственными идеалами, той нравственной твердостью, которая всегда восхищала меня в нем?

Меня пробрала дрожь. Я не хотела этому верить. Я вспомнила, какой гордостью светилось лицо Колиньи, когда он привел меня в тот самый амбар в Васси, какой ужас и гнев отразились на этом лице при виде гибели невинных людей… Однако я не хотела верить, что один-единственный случай зверства мог так перекроить его душу. Мы вместе прилагали все усилия, чтобы достичь мира, неутомимо трудились ради этой цели. Если обнаружится, что Колиньи замешан в убийстве Меченого, его имя будет навсегда опорочено, а его поступок породит нескончаемую кровную вражду между гугенотами и католиками. Казалось невозможным, чтобы человек, которого я знала, человек столь умный и осторожный, мог бросить на кон все в такой рискованной игре.

И все же сейчас, стоя в одиночестве посреди выжженных войной полей, я вынуждена была признать, что речи Бираго, как бы ни были они горьки, имеют под собой веские основания.

Вполне вероятно, что человека, которого я знала, больше не существует.

И едва эта мысль промелькнула у меня в голове, я поняла, что стою перед чудовищным выбором. Если я верну Колиньи ко двору, я восстановлю против себя мир, который так усердно стремилась сохранить ради моего сына. Как бы ненавистен ни был мне Меченый, я легко могла представить, как примут эту новость наши, французские католики и Филипп Испанский, как одно это решение вызовет распрю, которая необратимо расколет Францию. Уже сейчас смерть Меченого легла безжалостной тенью на самого Колиньи и дело, которому он предан, и даже мои усилия не смогут рассеять эту тень. Нашей мечте пришел конец. Теперь я должна поступить так, как советовал Бираго. Должна спасти Францию.

Я не могла позволить себе поддаться чувствам. У меня не было на это времени.

Я должна была защитить свою страну.

Тринадцатого мая 1563 года я отметила свой сорок четвертый день рождения.

После смерти Меченого с головой погруженная в дела, я едва не пропустила эту дату. В Париже люди часами толпились на пронизывающем ветру, только бы увидеть, как везут по улицам его гроб, рыдали и причитали, оплакивая его, словно святого мученика. На пышной панихиде в Нотр-Даме собралась вся знать, за одним только примечательным исключением: я приказала Колиньи оставаться в Шатильоне, пока не будет завершено расследование убийства герцога. Дабы задобрить тех католиков, которые настойчиво требовали голову Колиньи, я распорядилась казнить наемного убийцу Польтро де Мере, и он был четвертован на Гревской площади. Сама я предпочла не присутствовать при этом отвратительном зрелище.

Война была окончена. После смерти Антуана Бурбона и Меченого Триумвират прекратил существование, а я повторно утвердила свое регентство и эдикт о веротерпимости. Я понимала, что этого мало. Религиозная распря опустошила Францию; я должна была возродить доверие гугенотов к моей политике, а католикам надлежало научиться с почтением относиться к моей власти.

— Что, если нам устроить поездку по стране? — спросила я у Бираго, когда мы сидели за письменным столом, просматривая корреспонденцию. — Карлу в следующем году исполнится четырнадцать, а там недалеко и до возраста, в котором он сможет короноваться. И гугеноты, и католики должны убедиться, что ими будет править достойный монарх. Мы можем посетить все города, которые были охвачены беспорядками, и удостовериться, что мой эдикт исполняется неукоснительно.

— Превосходная мысль, хотя ее воплощение потребует долгих переездов и немалых затрат. — Бираго кивнул. — Где мы возьмем денег?

— Одолжим, само собой. Флорентийские банкиры регулярно присылают мне предложения кредитов. Я возьму с собой всех детей и двор. Кто знает, быть может, мне даже удастся уговорить Филиппа Второго и мою дочь Елизавету встретиться с нами на границе. Я не виделась с ней четыре года. Встреча в семейном кругу пойдет нам во благо. Притом же нам пора подыскивать невесту для Карла: скоро он должен будет вступить в брак, и габсбургская кузина Филиппа, Елизавета Австрийская, подойдет как нельзя лучше.

— Не говоря уж о том, что она скрепит ваш союз с императорской фамилией Габсбургов, — хохотнул Бираго. — Это был бы удачный ход. Однако же помолвка короля с католической принцессой через такой короткий срок после окончания войны может дать гугенотам повод для опасений. Вам отлично известно, как рьяно Филипп поддержал старания своего племянника, императора Максимилиана, арестовать и отправить на костер лютеран в своих австрийских владениях. Будучи дочерью Максимилиана, Елизавета, вне сомнения, разделяет религиозную нетерпимость своей семьи.

— Это правда. — Я задумалась. — Что ж, хорошо, мы не станем предавать гласности предложение об этом браке, пока дела не улажены. Да, и я поручу коннетаблю разработать маршрут нашего путешествия. Как ты уже заметил, оно займет много времени, а коннетабль — последний из Триумвирата. Я не оставлю его без присмотра, чтобы он не натворил неприятностей.

Наступило краткое молчание, а затем Бираго спросил:

— Вы уже приняли решение касательно Колиньи?

— Ты слышал, что выявило расследование, — тихо проговорила я, отведя глаза. — Несмотря на щедрые взятки Гизов, ни один судья не отыскал доказательства тому, что Мере был нанят для убийства Меченого. Впрочем, если ты спрашиваешь, намерена ли я пригласить Колиньи ко двору… Боюсь, это было бы неразумно, во всяком случае пока.

Склонившись к своим бумагам, Бираго облегченно вздохнул. В свое время, сказала я себе. В свое время я придумаю, как поступить с Колиньи, но не сейчас. Мне нужно отрешиться от его притягательной близости, от страсти, которая соединяла нас; нужно разобраться в смешанных чувствах, которые породило то, что произошло между нами.

— Когда вы желали бы начать это путешествие? — Голос Бираго вывел меня из задумчивости.

— В начале следующего года. Я попрошу Козимо подыскать удачный день для отъезда. А теперь давай покончим с разбором писем и соберем Совет. Прежде чем клянчить деньги у банкиров, нам нужно будет получить его одобрение.

Мы отмечали Рождество в Фонтенбло, и на этот праздник я истратила немалую сумму: нам надлежало блеснуть королевским величием. Карл восторженно хихикал, глядя, как соколы с колокольчиками чертят стремительные круги над украшенными гирляндами столами, а Эркюль тем временем жадно набивал рот сластями. С северо-востока, из герцогства Лотарингского, прибыла навестить нас моя дочь Клод; она носила под сердцем ребенка и была счастлива, как редко бывают счастливы жены. Сидя с умиротворенной улыбкой на лице, она смотрела, как Генрих и Марго ведут придворных в танце.

В жарком сиянии факелов атласная кожа Марго превосходно дополняла кошачью грацию Генриха. Я поймала себя на том, что незаметно смахиваю слезы, наблюдая за этой парой, видя в изяществе Марго и ловкости Генриха их отца и деда. Тем вечером я блаженствовала оттого, что пережила войну, сумела уберечь детей от наихудших потрясений. Они здоровы, полны жизненных сил; они воплощают будущее дома Валуа. Все, что было мною сделано, я сделала ради них… и ради того часа, когда более не смогу поддержать и направить их.

Пылкая материнская любовь пока еще внушала мне веру, что я сумею изменить будущее.

Глава 25

Мы покинули долину Луары весной.

В последний момент пришлось оставить Эркюля на попечение супругов д'Юмери — он заболел оспой. Болезнь протекала относительно легко, и он уже поправлялся, однако врачи постановили, что мальчик еще слишком слаб для тягот пути. Доктор Паре лично пользовал Эркюля и уверил меня, что со временем он совершенно излечится, разве что останутся шрамики и лихорадка может повлиять на рост. Мучаясь угрызениями совести оттого, что бросаю сына в таком состоянии, я приставила к нему побольше врачей и слуг, строго-настрого приказав, чтобы тут же послали за мной в случае осложнений.

Зато с нами поехали Марго и Генрих, а также Бираго и мои фрейлины. У меня даже была новая карета, с золотыми вензелями «Е» на дверцах и плотной обивкой внутри, где можно было и в дороге без помех заниматься государственными делами. Мы везли с собой все, что могло понадобиться, — мебель, сервизы, лошадей, мулов, скот и такое количество слуг, что хватило бы заселить небольшую страну.

Сеть осведомителей, которой командовал Бираго, держала меня в курсе всех событий. Таким образом я узнала, что Филипп обдумывает мое предложение встретиться. Я не сомневалась, что в конце концов он даст согласие, и заранее ликовала при мысли о скором свидании с Елизаветой.

Мы посетили множество городов в самых разных краях — от скалистых берегов Нормандии до виноградников Бургундии и золоченых полей Оверни. На исходе осени мы остановились на отдых в тихом прованском городке Салон. Хоть я не сообщала о своем появлении загодя, Нострадамус приветствовал меня на пороге своего дома с таким видом, будто ожидал уже не одну неделю. Он заметно постарел, черная мантия подчеркивала седую бороду и облысевшую макушку, и лишь пророческий блеск в его глазах стал острее и прозрачней, словно сверкание алмаза.

Он поклонился, сжимая в руке гладкий деревянный посох — столь же прямой, сколь согбенной была спина Нострадамуса. Мы вошли в прихожую с раскрашенной мебелью, и тотчас энергичная дама, похожая на куропатку, ринулась к нам и помогла мне снять плащ.

— Ваше величество оказали нам большую честь! — Повернувшись, она погрозила пальцем Нострадамусу. — И только посмейте не предложить ей выпить, когда потащите наверх, в этот ваш кабинет! Я оставила на столе графин эля, а к пяти часам буду ждать вас обоих в трапезной на ужин.

— В этом нет необходимости, — возразила я. — Я могу поужинать позже, со своим двором.

— Чепуха! Ваше величество должны остаться ужинать. Иначе и быть не может. Пойдем, дорогуша, — обратилась она к Лукреции. — Для нас с тобой я приготовила в кухне кувшинчик с приятным содержимым.

Я воздержалась от комментариев, хотя эта сцена чрезвычайно меня позабавила. Мне всегда казалось, что о частной жизни Нострадамуса непременно должна заботиться вот такая деспотичная особа.

— Мадам Сен-Тер считает меня своей собственностью, — посетовал Нострадамус, ведя меня по лестнице, которая живо напомнила мне иную лестницу в иной стране — в доме, где воздух точно так же был пропитан алхимическими запахами.

Кабинетом Нострадамусу служил просторный чердак, где главными предметами обстановки были внушительных размеров телескоп на треножнике и шкафы вдоль стен, битком набитые фолиантами и свитками. Такая комната могла принадлежать любому преуспевающему врачу, который между делом увлекается астрономией.

— Я ждал вас, — сказал Нострадамус, с усилием проковыляв к широкому столу, на котором стоял графин. — Я видел вас в воде. Впереди у вас долгий путь.

— Что это? — Я поглядела на выщербленный медный тазик, красовавшийся на его рабочем столе.

— В этом тазу мне являются видения. — Нострадамус помедлил, оценивая произведенное впечатление. — Вы удивлены? Неужели вы полагали, что увидите котел? — Он усмехнулся. — В таз можно налить воду, и это все, что мне требуется.

Он вручил мне кубок и принялся рыться в бумагах. Я заглянула в таз: к моему разочарованию, он был пуст.

— Присядьте. — Нострадамус сунул мне в руки свиток. — У меня для вас кое-что есть.

Развернув пергамент, я увидела карту движения планет, сложные диаграммы и математические записи. Стало трудно дышать. Быть может, подумалось мне, Нострадамус одним своим присутствием преображает сам воздух, как соль примешивает свой вкус к любой жидкости.

— Карта отображает десять лет вашего будущего. В ней имеются важнейшие события вашей жизни. Вы ведь за этим сюда пришли? Узнать, сбываются ли мои пророчества?

Холодок пробежал у меня по спине. Мои намерения были вовсе не таковы… или, по крайней мере, я так считала.

— Вы по-прежнему сомневаетесь во мне. — Нострадамус поцокал языком. — Разве я не предсказал смерть вашего мужа? Разве не сказал, что вы будете править, и разве не правите вы сейчас от имени своего сына Карла?

— Но ведь вы, кажется, говорили, будто не понимаете собственных предсказаний? — Я изумленно взглянула на него.

— Как правило, не понимаю — в тот миг, когда они произнесены. Лишь после того, как предсказанное событие случается, смысл их проясняется.

— Понимаю. — Я положила свиток на рабочий стол.

Я отнюдь не жаждала новых предсказаний, если это означало, что мне придется разгадывать их в одиночку.

— Полагаю, маэстро Руджиери по-прежнему у вас на службе? — осведомился Нострадамус. — Он может истолковать для вас эту карту. В ней нет ничего заумного, лишь наблюдения, основанные на многолетних трудах — изучении расположения звезд в день и час вашего рождения.

В его голосе не было и тени упрека, и все же я устыдилась, что так и не вняла его предостережению касательно моего астролога.

— Руджиери сейчас со мной нет. Не могли бы вы рассказать, о чем здесь говорится?

— Это заняло бы слишком много времени. Я могу сказать вам лишь одно: оберегайте принца Наваррского.

Я похолодела. Я живо вспомнила и мальчика, которого обнимала на свадьбе Франциска и Марии, и свое видение, которое показало мне, каким он станет много лет спустя — гордым, уверенным в себе, верхом на черном коне, с белым пером на шляпе…

— Вам следует надзирать за ним, — прибавил Нострадамус, словно прочтя мои мысли. — Вы и он — половинки единого целого. Вы нуждаетесь друг в друге для того, чтобы каждый из вас исполнил свою судьбу.

— Мальчику почти двенадцать, и он живет со своей матерью… — начала я и сделала глубокий вдох, впервые набравшись смелости задать вопрос. — Жанна правит Наваррой так, словно ее королевство отделено от всего мира, и отчасти так оно и есть, ведь Наварра расположена в Пиренеях, между Испанией и Францией, и это спасает королеву Наваррскую от испытаний, которые преследуют нас. Когда-нибудь трон Наварры унаследует ее сын. Каким образом он может быть настолько важен для меня?

— Может, — отвечал Нострадамус с возмутительной уверенностью, которая прозрачно намекала, что в дальнейших объяснениях я не нуждаюсь. — И однако же, будущее наше изменчиво и зыбко. Будь это иначе, не было бы смысла жить.

И почему только он всегда выражается так туманно? И все же, если ему известно мое будущее… Я взяла кубок и отпила.

— А мои сыновья… — начала я и тут же ощутила, как шевельнулся в душе глубоко запрятанный страх.

Франциск, мой первенец, умер совсем молодым. Неужели других моих сыновей ждет такая же участь?

— Все прочие ваши дети доживут до зрелых лет, — сказал Нострадамус, к моему безмерному облегчению.

Скатав карту, он сунул свиток в кожаный футляр.

— Так она лучше перенесет превратности пути, — пояснил он и протянул мне руку. — А теперь спустимся и отужинаем. Мадам Сен-Тер превосходно готовит жареного барашка.

После обильного ужина мы с Лукрецией распрощались с гостеприимными хозяевами. Закутавшись в плащи, мы вернулись в походный стан и на всем обратном пути не обменялись ни единым словом. После того как Лукреция помогла мне улечься в постель, я долго лежала без сна и смотрела, как лунный свет сеется сквозь полог шатра. Меня мучило необъяснимое чувство, что больше мы с Нострадамусом не увидимся, что эта карта была его прощальным даром, планом будущего, на которое я могла бы повлиять.

Постепенно я задремала… и мне приснился сон.

…Я бегу по каменному коридору. Вдалеке звонит колокол. Я обливаюсь потом. Жарко, жарко, словно в чистилище. Вокруг мечутся люди, смутные, охваченные ужасом фигуры. Страх леденит кровь; знаю, что происходит нечто чудовищное, то, чего я не могу избежать. Пронзительный вопль разрывает ночь. За ним другой, третий — несмолкающие предсмертные крики. Топот бегущих ног. Я спотыкаюсь, едва не падаю — и отшатываюсь в ужасе, когда взметнувшаяся рука упирается в покрытую влагой стену. Под ногами скользко. Я опускаю глаза и вижу кровь. Кровью залиты плиты пола, кровь расплескалась по стенам, стекая причудливыми извивами. Повсюду кровь. Слышу чей-то душераздирающий крик: «Нет! Нет! Только не он!» — и понимаю, что кричу я сама…

Я пробудилась, судорожно хватая ртом воздух, путаясь в промокших от пота простынях. Ночь была безупречно тиха, все замерло, однако я ощущала в воздухе странную дрожь — как будто нечто изо всех сил стремилось принять призрачную форму.

— Госпожа моя, вам нездоровится? — Лукреция соскочила со своей лежанки. — Послать за доктором?

— Нет. Я видела сон… ужасный сон. — Я пересказала ей увиденное. — Все там было, словно наяву. Я посейчас чувствую под ногами кровь. Я пыталась спасти чью-то жизнь.

— И вы знаете чью? — Лукреция зорко глянула на меня.

Я застыла. Я предвидела смерть накануне ужасного происшествия с мужем, хотя и не знала, что погибнет именно он. Этот сон обладал той же мощью, той же неумолимой уверенностью. Я прямо взглянула в глаза Лукреции.

— Нет, не знаю, но думаю… Думаю, что принца Наваррского.

— Сына гугенотской королевы? — Лукреция выразительно закатила глаза. — Вы же знаете, что она следит за ним, словно сокол за добычей. У вас и не вышло бы спасти его от чего бы то ни было, потому что мать не отходит от него ни на шаг. Лучше постарайтесь уснуть. Вы устали, да и ужин в доме провидца был чересчур плотный. К тому же вы беспокоитесь, что Филипп Испанский не позволит вам увидеться с дочерью. У вас разыгрались нервы, только и всего.

— Верно, — согласилась я, — должно быть, так и есть. Я просто переволновалась.

Лукреция вернулась на свое ложе. Нырнув под простыни, я натянула до подбородка покрывало, но уснуть так и не смогла: лежала в темноте, вновь и вновь воскрешая в памяти свой сон. Мелькнула мысль, что мне следовало бы посоветоваться с Нострадамусом, однако я знала, что делать этого не стану. Он и так сказал все, что мог, и мне не требовалось его подтверждения, дабы понять: я должна каким-то образом добиться того, чтобы юный Генрих Наваррский оказался при моем дворе.

Еще много дней спустя я думала о своем сне, однако письма мои к королеве Наваррской ни к чему не привели. Она отказалась послать ко мне своего сына, заявив, что мое намерение встретиться с Филиппом Испанским, который приводил ее в ужас казнями протестантов, не что иное, как низость. Жанна зашла даже так далеко, что сообщила: когда я после смерти Меченого отступилась от адмирала Колиньи, пускай даже его и оправдали, гугеноты прозвали меня Госпожа Змея, и она ни за что на свете не доверит мне жизнь своего наследника, пусть даже он следующий после моих детей претендент на французский престол.

Эти оскорбления привели меня в бешенство. Надежно укрывшись в своей горной крепости, вдали от резни и распрей, которые едва не уничтожили Францию, Жанна не имела представления о том, какие трудности я вынуждена преодолевать. Что касается Филиппа Испанского, я даже не знала, соизволит ли он согласиться на нашу встречу, зато хорошо понимала, что осведомлять об этом Жанну смысла не имеет. С того самого дня, когда мой покойный свекор попытался использовать ее, чтобы вернуть Милан, она держалась так, словно во всех несчастьях ее жизни виновата именно я.

Уложив вещи, мы двинулись дальше на юг, где нас встретило лазурное тепло Средиземного моря, и ароматы тимьяна и розмарина благотворно повлияли на наши истерзанные ветрами чувства. Наконец, когда мы стояли на отдыхе в белых стенах Марселя, города, где я тридцать два года назад впервые ступила на землю Франции, пришло письмо из Мадрида. Ссылаясь на очередные волнения лютеран Фландрии и прочие хлопоты своей обширной империи, Филипп писал о невозможности свидеться со мной лично. Я ликовала при мысли о скорой встрече с дочерью, однако переговоры о возможном браке Карла придется вести с герцогом Альба, которого Филипп уполномочил действовать от его имени.

Наступившее лето принесло нестерпимую жару, что отнюдь не прибавило нам хорошего настроения. Всем осточертели дурная пища, кислая вода и лишенный привычных удобств ночлег. У Карла на полпути в Байонну началась лихорадка; он вынужден был ехать со мной в карете и всю дорогу ворчал. Когда мы остановились на отдых в большом имении, реквизированном для наших нужд, Карл категорически заявил, что хочет вернуться в Париж.

Я всецело была с ним согласна. Ничто не манило меня так, как возвращение домой, однако я напомнила сыну, что мы прибыли сюда ради встречи с Елизаветой. Я велела придворным надеть лучшие наряды и обследовала окрестности в поисках наилучшего места для предстоящих празднеств.

Выбор мой пал на холм у реки Бидассоа, которая несла свои мутные воды в Испанию. Там мы и собрались под жарким солнцем, лучи которого прожигали навесы насквозь. Карл восседал, облаченный в парадную мантию и корону, его рыжеватые, до плеч, волосы были влажны от пота. Он был еще чересчур слаб после недавно перенесенной лихорадки и мог лишь хмуро коситься на Марго и Генриха, которые увлеченно играли в шахматы и ничуть не страдали от жары. В свои двенадцать и четырнадцать они обладали счастливой крепостью здоровья, избавлявшей их от потертостей, расстройств желудка и прочих напастей, которые преследовали большинство из нас. Потягивая охлажденное вино, я смотрела в ту сторону, откуда должна была появиться Елизавета. От жары платье оранжево-желтого бархата прилипло к ногам, и я могла лишь гадать, сумею ли вообще подняться навстречу дочери или попросту растекусь лужей у ее стоп.

Издалека донеслось пение труб. Взмахом руки велев всему двору встать, я вышла вперед, под палящее солнце. Уже стали различимы обвисшие знамена скачущей к нам кавалькады. Разглядев двоих всадников, которые ехали впереди, я подхватила юбки и бросилась к ним.

Кавалькада остановилась. Герцог Альба, похожий на призрак, спешился и помог сойти с коня моей дочери. Оказавшись на земле, она нерешительно замерла. Из-за ее спины выступил еще один человек — стройный, весь в черном, на голове диковинного фасона шляпа с черным плюмажем, высоко открывающая лоб.

Он взял мою дочь за руку, и они бок о бок двинулись ко мне.

Красное платье Елизаветы было сшито по испанской моде — жесткие юбки собраны над узкими фижмами, которые во Франции устарели уже много лет назад; рыжевато-каштановые локоны завиты и убраны под усыпанную бриллиантами шапочку. Задыхаясь от бега, я приблизилась к дочери. Под глазами ее залегли тени, губы были плотно сжаты, щеки запали, словно она лишь недавно оправилась от болезни.

Сопровождавший ее мужчина взирал на меня с совершенно бесстрастным видом. Лицо у него было изжелта-бледное, светлая, коротко подстриженная бородка окаймляла выпяченную нижнюю челюсть. Мне было хорошо знакомо это лицо: я бессчетное множество раз видела его на портретах, которые присылало к нашему двору императорское семейство Габсбургов. Сгибая колени в неуклюжем реверансе, я почувствовала дурноту. К такому я совершенно не была готова.

— Матушка, — сказала Елизавета, — позволь представить тебе его величество короля Филиппа Второго, моего супруга.

— Счастлив нашему знакомству, мадам Медичи. — Филипп наклонил голову.

Он произнес это приветствие безупречно нейтральным тоном, и я, подняв голову, встретила взгляд его холодных светло-серых глаз, затененных полями шляпы.

Елизавета с достоинством приняла объятия Карла и озадаченные взгляды Генриха с Марго. Когда она покинула Францию, эти двое были еще малыми детьми и сейчас, судя по всему, смятенно гадали, кто же такая эта сдержанная незнакомка.

Последовала пирушка на свежем воздухе. Во время трапезы я исподтишка оценивала отношение Филиппа к происходящему, следя за тем, как он постукивает длинными тонкими пальцами по бедру всякий раз, когда перед ним ставят блюдо с жареным фазаном, дичью либо уткой. Он ел умеренно, ничем не показывая, по вкусу ли ему угощение.

Весь двор не сводил с него глаз. Вот он — наводящий ужас король Испании, живая легенда приверженцев католической веры. Внешность Филиппа, как и манера говорить, отличалась скромностью; он оказался гораздо ниже ростом, нежели я представляла, у него были изящные руки, и держался он с почти женской застенчивостью, словно не привык к всеобщему вниманию. Все же я заметила, как он раз за разом обращает на Елизавету хищный взгляд ястреба, высматривающего добычу, и меня охватило пугающее чувство, что Филипп явился сюда не только ради встречи в кругу семьи.

Я знала, что у испанских королев в обычае сохранять на публике невозмутимый вид, однако мне не нравилось то, что в глазах моей дочери не было никакого намека на чувства. Казалось, она полностью отрешена от всего, что творилось вокруг. Наши разговоры были совершенно безличными, ни малейшего намека на близость. Между тем празднества продолжались, каждый день устраивались охота либо катание на лодках по реке, каждый вечер — маскарад и пирушка. Когда Карл, Генрих и другие кавалеры пригласили Филиппа и его свиту принять участие в соколиной охоте, я наконец выкроила время побыть наедине с Елизаветой.

Я позвала ее в длинную галерею, чьи сводчатые эркерные окна выходили на реку. По пятам за нами следовали ближние дамы, собаки и Марго, которая умышленно едва волочила ноги, поскольку я не разрешила ей принять участие в кровавых развлечениях двора.

— Мой супруг требует, чтобы все эдикты о веротерпимости были отменены, а католическая вера объявлена во Франции единственно истинной, — заявила Елизавета даже раньше, чем я успела осведомиться о ее самочувствии. — Все желающие обратиться в нее должны будут просить об отпущении грехов. Те, кто не захочет обратиться, должны будут умереть.

— Почему же он сам мне этого не сказал? — Я резко остановилась и смерила ее взглядом. — Он пробыл здесь не одну неделю, он сидел со мной за одним столом. Или ты его полномочный посол?

— Я его супруга и королева. Поговорить с тобой — мой долг.

— И поэтому ты позволяешь себе советовать матери, как она должна управлять своим королевством?

— Это не твое королевство. Король Франции — мой брат Карл.

Я сделала знак Лукреции, и она отвела Марго и прочих наших спутниц подальше. Намеренно помолчав несколько мгновений, я сказала:

— С той минуты, как ты покинула Францию, не прошло ни дня, чтобы я не мечтала о нашей встрече. Мне больно думать, что я могла чем-то оскорбить тебя.

— Ты позволила ереси заполонить Францию. Это ли не оскорбление?

— Благая Дева! — прошептала я, растерянно воззрившись на нее. — Что он с тобой сделал?

— Если ты говоришь о моем супруге, он всецело предан католической вере. — Елизавета помолчала. Ее холодная как лед рука коснулась моей. — Ты должна прислушаться ко мне. — Она оглянулась на дам, которые, собравшись у гобеленов, играли с собаками. — Филипп не одобрит никаких компромиссов. Он считает, что ты никогда не положишь конец гугенотскому мятежу. Если бы я не вмешалась, когда Меченый пленил тебя и Карла, он отправил бы армию на помощь Гизам.

— Ты… ты вмешалась?

— Я не хотела, чтобы он ухудшил положение. Однако в следующий раз я, вполне возможно, ничего не сумею сделать. — Елизавета подняла глаза и впервые за все время посмотрела на меня, как прежде. — Шесть месяцев назад у меня случился выкидыш. Я едва не умерла. Вот почему Филипп так долго медлил с ответом касательно нашей с тобой встречи. Он опасался, что я не смогу выдержать тяготы пути.

Я не могла шевельнуться. Глаза мои наполнились слезами.

— Именно тогда я осознала, что моя жизнь может оказаться недолгой, — продолжала она. — И решила употребить все усилия ради сохранения мира между нашими странами. Филипп осведомлен обо всем, что здесь происходит, и его вовсе не порадовало, что ты позволила Колиньи уйти от наказания за убийство Меченого.

С этими словами Елизавета взяла меня за руку и увела к ближайшей оконной нише. Потрясенная до глубины души, я покорно села рядом с ней на мягкую скамеечку.

— Матушка, ты меня слушаешь?

— Да, — прошептала я. — Слушаю. Мне так жаль. Отчего ты раньше не сообщила мне об этом? Я бы сама приехала к тебе.

— Я потеряла ребенка, потому что на то была воля Господня. Нет, я говорю о Колиньи. Его следовало приговорить к смерти. Почему ты не сделала этого?

— Он… он был оправдан. — Я вытерла слезы тыльной стороной руки. — Я приказала провести расследование, однако ни один судья не установил причастности Колиньи к убийству.

— Это неважно. Во всей Европе нет ни единого католика, который верил бы в его невиновность. Если он и не заплатил за убийство Меченого, то желал его смерти, и к тому же он возглавил мятеж против своего короля.

— Не против короля, а против Гизов. Дитя мое, ты понятия не имеешь, что они натворили и еще могли бы натворить, если бы не смерть Меченого. Мы с твоим братом так и остались бы пленниками, а он и монсеньор правили страной.

— Как бы то ни было, ты не можешь бесконечно угождать обеим сторонам. В конце концов тебе придется сделать выбор.

Мысленным взором я увидела Колиньи таким, каким он был в Шенонсо: вот он склоняется надо мной, худой, жилистый, и его теплое дыхание щекочет мою кожу.

— Неужели ты не понимаешь? — Голос мой задрожал. — Он поступил так ради Франции. Я не могу судить его за то, что, возможно, сделала бы сама, если бы подвернулся случай.

— Тогда ты рискуешь всем, что у тебя есть. Колиньи собрал армию. Почему ты думаешь, что он не сделает этого снова?

Говоря это, она смотрела на меня так, словно раздвигала слой за слоем мою плоть, стремясь обнажить сердцевину моей тайны. И вдруг тихо вскрикнула, стремительно поднялась на ноги.

— Боже милосердный, ты любишь его!

Я схватила ее за руку.

— Нет! — услышала я собственный голос, чувствуя, как ложь острым лезвием режет мне язык. — Я радею о нем только потому, что во времена тяжких испытаний, устроенных Гизами, он радел обо мне. Это совсем не то, что ты думаешь.

— Он еретик. — Елизавета посуровела. — Он недостоин того, чтобы ты заботилась о нем. Пока живы он и подобные ему, мир в стране невозможен. Ты должна избавить от них Францию раз и навсегда.

— По-твоему, я должна желать им смерти из-за различий в вере? Они — люди, Елизавета, люди, а не чудовища! Я не могу лишить жизни тысячи подданных французской короны.

— Они прокляты! — Елизавета выдернула из моей руки свою. — Ты должна защитить Францию от тех, кто оскверняет ее. Филипп прав: ты потеряла веру. Моли Господа дать тебе силы.

— А ты стала чересчур испанкой! — гневно отпарировала я. — Ты забыла, что у нас во Франции не обрекают людей на смерть без веской на то причины.

— Какая причина может быть более веской, чем ересь, мятеж и защита Святой Церкви? Ты должна…

Голос ее прервался. Оглянувшись, я увидела, что по галерее к нам идет Филипп. Один.

— Слишком жарко для соколиной охоты, — заметил он, подойдя ближе. — Я решил, что мне следует вернуться, дабы мы могли побеседовать. До сих пор, мадам, у нас не было времени поговорить, а нам надобно обсудить кое-что важное.

Я уловила во взгляде Елизаветы предостережение, но при виде этого постного лица, при мысли о фанатических догматах, которыми этот человек напитал мою дочь, отбросила всяческую осторожность.

— Ваша жена сказала достаточно, господин мой. И впрямь, нам следует побеседовать. Я предпочла бы услышать ваше мнение из ваших собственных уст.

Палящие лучи полуденного солнца, проникая в окна, падали к нашим ногам. Я встала, и мы неспешно двинулись по галерее. Тени наши переплетались на начищенном до блеска полу.

— Вы ждете от меня слишком многого, — не тратя времени на предисловия, начала я.

— В самом деле? — В голосе Филиппа прозвучало саркастическое удивление. — Вы всегда провозглашали себя преданной католичкой. Настала пора подтвердить свои слова делом.

— Я была и осталась преданной католичкой, — отрезала я. — Однако я никогда не утверждала, что стану вести священную войну с гугенотами.

Филипп резко остановился, в глазах его вспыхнул огонь.

— Священная война уже началась. Вопрос теперь в том, кто победит. В моих интересах, чтобы это были вы, поскольку иной исход меня не прельщает.

— Вижу, вы предпочитаете откровенность.

Я смерила его взглядом, повернулась и двинулась дальше, вынуждая Филиппа следовать за мной.

Галерея впереди нас была пуста; моя дочь и дамы из ее свиты остались позади.

— Позвольте мне прояснить суть дела, — сказала я. — Во Франции сейчас мир. Нам пришлось нелегко, но теперь все трудности позади, и это, я полагаю, должно стать поводом для радости. В конце концов, вы ведь заботитесь о нашем благополучии?

— Это не объяснение, мадам. Это отговорка. Вы добились не столько мира, сколько отсрочки неизбежного.

Я остановилась как вкопанная.

— Скажите, господин мой: что бы вы сделали, если бы половина вашей знати открыто исповедовала еретическое учение, а другая жаждала крови? Подобное положение, уверяю вас, не из легких.

Усмешка Филиппа была почти механической — бесцветные губы раздвинулись жестко, словно неживые.

— Вы знаете, что я бы сделал. — Он наклонился ко мне вплотную; изо рта у него пахло чесноком. — Голова одной семги стоит тысячи лягушачьих голов. Уничтожьте гугенотов, и тогда у вас будет мир.

— Вы предлагаете мне учинить массовую расправу? — Я ошеломленно взглянула на него.

— Я предлагаю вам использовать орудия, которые есть в распоряжении каждого государя. Вы же Медичи, мадам. Наверняка вам известны люди, которые за плату сделают все, что вы прикажете.

— Именно так вы поступаете со своими испанскими подданными? — Я отступила на шаг.

— Я никогда не допустил бы, чтобы мои подданные зашли так далеко, как ваши. — Глаза Филиппа сузились. — Теперь я желал бы узнать, как намерены поступить со своими подданными вы. Это единственная причина, по которой я и моя королева прибыли сюда.

— Да, я вижу, сколь большое влияние вы оказываете на мою дочь, — отпарировала я прежде, чем успела прикусить язык. — И полагаю, мы сказали друг другу все, что следовало. Если гугеноты вновь предадут нас, я и король, мой сын, вместе решим, как надлежит поступить, ибо, будьте уверены, новых бунтов мы не потерпим. Однако то, что вы предлагаете, немыслимо.

С этими словами я повернулась, чтобы уйти. Филипп схватил меня за руку. Рывком развернувшись, я увидела его настоящее лицо, которое, я знала, всегда таилось под внешне бесстрастной маской, — лицо ненависти и нетерпимости, проступившее наружу, как кости проступают сквозь кожу.

— Обезглавьте их, — прошипел он, — и я дам в королевы вашему сыну мою австрийскую кузину, дам в жены другим сыновьям принцесс, дам им всем короны. Я готов проявить щедрость. Но, мадам Медичи, если вы обманете мои ожидания, пеняйте на себя.

Я бросила взгляд на его руку. Филипп отдернул ее, словно ошпарившись.

— Вначале пришлите нам свою кузину, а уж потом я обдумаю все остальное. До тех пор, господин мой, желаю вам всего наилучшего.

И я двинулась дальше по галерее, чувствуя, как его взгляд стрелой вонзается мне меж лопаток.

Мне и прежде доводилось встречать безжалостных людей, которые убивали и упивались убийством, чья страсть к насилию смешивалась в жилах с кровью, точно яд. Однако ни один из них не пугал меня так, как Филипп II. Он воплощал в себе все, против чего я боролась. В нем соединились мой дядя Климент, Меченый, монсеньор — все разрушители и диктаторы, которые не видели иного пути, кроме своего собственного, которые несли в душах тьму и хотели, нет, требовали, чтобы я беспрекословно подчинялась им просто потому, что я женщина.

Никогда, поклялась я себе, уходя из галереи, никогда больше я не стану пешкой в чужих руках.

Я буду править Францией так, как считаю необходимым. И будь что будет.

И снова мы стояли на берегу реки Бидассоа, под неистовым ветром, который бушевал в небесах. Был только конец июля, но жара сменилась ранней ветреной осенью. Я обняла Елизавету, готовую отправиться в путь.

— Береги себя, — прошептала я, мыслями вернувшись в то время, когда потеряла ребенка и скрыла это от всех. — Помни: многие женщины, у которых случались выкидыши, потом производили на свет здоровых детей.

— Да, матушка. — Елизавета оглянулась на Филиппа, который уже сидел в седле, окруженный свитой.

Губы ее приоткрылись, но произнесенные слова заглушило хриплое карканье. Мы разом оглянулись на росшую неподалеку липу. На нижней ветви ее восседали два ворона.

Затем они стихли и лишь глядели на нас черными, горящими злобой глазами.

— Дурной знак, — прошептала Елизавета.

Я хотела возразить, поскольку считала ее суеверность еще одним неприятным следствием жизни в Испании, однако смолчала, увидев, как посерьезнело ее лицо.

— Ты обдумаешь все то, о чем мы говорили? — спросила она.

Первым моим побуждением было одернуть ее, но я сдержалась. Мне не хотелось, чтобы наше прощание было омрачено ссорой.

— Обдумаю.

И тогда Елизавета улыбнулась мне — впервые за все это время улыбнулась искренне. На миг чопорная королева исчезла, и я вновь увидела свое дитя, свою дочь, которая была для меня таким утешением.

— Я люблю тебя, Елизавета, — прошептала я. — Если ты когда-нибудь будешь нуждаться во мне, я пересеку пешком Пиренеи, только чтобы быть с тобой.

Мы обнялись, и Елизавета пошла к своему коню. Ветер рвал плащ с ее плеч.

Я стояла на берегу реки до тех пор, пока всадники не исчезли вдали.

— Они уехали, — пробормотал Карл. — Может, пойдем в дом? Я умираю с голоду.

Я кивнула и, охваченная печалью, повернулась, чтобы уйти.

Над моей головой взмыли в потемневшее небо вороны.

Глава 26

Мы пустились в обратный путь. Парадный глянец сползал с нашего кортежа, как позолота с вензелей на моей карете. Глядя в окно, я не замечала ни крестьян, усердно собирающих урожай, ни женщин и босоногих ребятишек, которые выбегали к дороге поприветствовать нас. В ушах моих звучал голос дочери, непреклонный в своей убежденности.

«Ты не можешь бесконечно угождать обеим сторонам. В конце концов тебе придется сделать выбор».

Я уже сделала выбор. Предпочла жертву утешению, обязательства — радостям, долг — страсти. Сколько еще можно выбирать?

Руки мои, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Я не склонюсь перед угрозами Филиппа Испанского, не позволю ему диктовать, как мне надлежит вести дела. Я буду и впредь бороться за мир, невзирая ни на какие преграды. Не оставлю в наследство своим сыновьям хаос; не отправлю на костер тысячи французов только потому, что они исповедуют иную веру.

И не отступлюсь от Колиньи. Слишком долго я отрекалась от него, равно как и от себя самой.

Мы приехали в Блуа по первому раннему снегу. Проследив за размещением двора, я выпустила воззвание, в котором подтверждала свое стремление к веротерпимости, а также повелевала знати неукоснительно явиться ко двору на рождественские праздники.

Одно из приглашений предназначалось Колиньи.

Прием проходил в расписном зале Блуа. Мы с Карлом сидели на возвышении, к которому чередой двигались вельможи с женами. Зал был весь увешан гобеленами и освещался дорогими ароматическими свечами; стремясь создать праздничное настроение, я велела украсить пилястры гирляндами и ветвями, покрытыми блестками. Однако по мере того, как один гость за другим приближались к возвышению, а затем отходили в сторону, меня все сильнее охватывало беспокойство.

— На каждом из них белая лента либо золотой крест, — едва слышно шепнула я Бираго. — Что это за новая мода?

— Крест носят гугеноты, — ответил он, хмурясь, — а ленту католики.

Мне припомнился давний вечер в Фонтенбло, когда я безуспешно пыталась отыскать гугенотов в толпе придворных. Тогда я видела лишь пышные наряды и блеск драгоценностей, слышала только смех и шутки. Сейчас мне казалось, что сам воздух в зале вот-вот полыхнет, точно порох от искры, и все лица, на которые падал мой взгляд, были угрюмы и мрачны.

— С каких пор при этом дворе почитается необходимым публично демонстрировать свое вероисповедание? — процедила я, совсем позабыв, что рядом с нами сидит Карл. — Это неприемлемо!

— Издай указ, который это запрещает, — резко хохотнул Карл. — Но только поторопись, покуда не началась новая война. Гляди: вон шествуют наши католические вожди.

Я напряглась, застыв в кресле. В зал вступило семейство Гизов. Лицо вдовы Меченого закрывала вуаль, а ее пятнадцатилетний сын, новый герцог де Гиз, был в ослепительно-белом атласном камзоле. Во главе прочих Гизов шел монсеньор кардинал. С одного взгляда на его злобную усмешку мне стало ясно: именно он подготовил это театральное шествие, дабы напомнить нам, что Гизы вечно будут чтить память о Меченом.

— Не знала, что вы вернулись из Рима, — заметила я, когда кардинал склонился перед нами и поцеловал протянутую руку Карла. — Надеюсь, Вселенский собор прошел успешно?

— Превосходно. Его святейшество провозгласил анафему всем еретикам.

Карл сердито сверкнул глазами.

— Кровь Христова, — проговорил он, даже не потрудившись понизить голос, — и почему вам вечно нужно все испортить?

Я нервно усмехнулась, собираясь напомнить ему, что Гизы все-таки наши гости. И тут краем глаза увидела одинокую фигуру, которая направлялась к нам.

В зале воцарилась мертвая тишина.

Колиньи тоже был одет в белое. Глубокие морщины прорезали его лоб, залегли в уголках отвердевшего рта. В редеющих волосах проступала седина. Глаза, обведенные темными кругами, смотрели отчужденно и замкнуто.

— Добро пожаловать, господин мой Колиньи, — проговорила я негромко. — Вы в трауре?

— Да. Шарлотта, моя жена, скончалась после долгой болезни.

— Упокой, Господи, ее душу, — пробормотала я, борясь с прихлынувшей надеждой, к которой примешивалось чувство вины.

— Моя жена умерла, не успев увидеть, как я буду очищен от выдвинутого против меня чудовищного обвинения. — Колиньи между тем обратился к Карлу. — Ваше величество почтили ее память, вернув меня ко двору, где я смогу вновь занять место, принадлежащее мне по праву, и восстановить свое доброе имя.

Я оцепенела, уловив неявно прозвучавший в этих словах упрек. Неужели он обвинял в своем изгнании меня? Я так ждала этой встречи, так мечтала вернуть былую нашу близость… Духовную близость, не более, ибо хорошо понимала, что было бы слишком рискованно возобновлять давно прервавшуюся связь. Однако не ожидала, что Колиньи будет так холоден и станет так подчеркнуто обращаться только к моему сыну, словно меня здесь вовсе не было.

Но не успела я как-то выразить свои чувства, как Карл спустился с возвышения и встал рядом с Колиньи.

— Вы здесь желанный гость, — услышала я его голос и увидела, как он повернулся ко двору, расправляя худые плечи.

Я заранее приготовила для Карла речь, однако сейчас он заговорил не моими, а своими словами, и голос его зазвенел уверенностью, которая застала меня врасплох.

— Я хотел бы видеть на этом празднике доброжелательность и согласие между моими высокородными подданными, ибо все мы — братья во Христе.

С этими словами Карл повернулся к Колиньи, обнял его за плечи и поцеловал в губы. Окаменев, я смотрела на эту сцену, а мой сын сделал знак Гизам:

— Идите же, приветствуйте своего брата.

Колиньи стоял как ни в чем не бывало. Карл явно действовал, повинуясь внезапному порыву, но Колиньи выглядел так, словно ждал этой минуты всю жизнь. Мельком глянув на Бираго, я обнаружила на его лице точно такое же смятение и осознала, что разрываюсь между гордостью за сына и тревогой. Если Карл хотел, чтобы в нем видели полноправного монарха, ему следовало все же посоветоваться со мной или с Бираго, прежде чем выбрать место и способ осуществления своего желания.

— Я так велю, — прибавил между тем Карл.

И тогда монсеньор под десятками испытующих взглядов выступил вперед и слегка коснулся губами щеки Колиньи. За ним последовала вдовая герцогиня. Я почти ожидала, что она сейчас отбросит вуаль и вонзит в грудь Колиньи кинжал, однако она лишь покорно наклонилась к нему и, приняв его поцелуй, отступила прочь.

Молодой Гиз не тронулся с места. Колиньи шевельнулся было, собираясь шагнуть ему навстречу, и тут Гиз прошипел:

— Убийца! Я еще заставлю тебя заплатить за смерть моего отца!

Он стремительно развернулся к Карлу:

— Боюсь, ваше величество, я вынужден откланяться.

Лицо Карла вспыхнуло. Гиз отвесил короткий поклон и широкими шагами вышел из зала. Я вскочила с места.

— Не надо, — прошептала я Карлу, — пусть уходит. Ты уже настоял на своем. А теперь скажи то, что я для тебя написала.

Карл оцепенел.

— Не указывай мне, что делать! — едва слышно пробормотал он, а затем уже громко проговорил: — Пусть при этом дворе более не будет разговоров о еретиках! Все мы прежде всего французы!

И добавил, обращаясь к Колиньи, — в тот самый миг, когда я уже решила, что он меня ослушается:

— Господин мой, мы прощаем все, в чем ты провинился перед нами, и верим, что впредь будешь служить нам верно. А потому мы даем тебе место в нашем Совете, где ты станешь советником нашим в делах государства.

— Ваше величество, вы оказываете мне честь, которой я недостоин. — Колиньи поклонился.

Карл улыбнулся и решительным шагом двинулся в пиршественный зал. За ним последовали придворные.

— Я прибыл сюда, чтобы увидеть, как будет восстановлено мое доброе имя. — Колиньи взглянул на меня. — Такого я не ожидал.

Только что я стала свидетельницей, как мой сын совершил первый свой самостоятельный поступок. Пытаясь осознать все его последствия, я внезапно ощутила недоверие к этому человеку, который, казалось, сеял раздоры всюду, где ни появлялся.

— Я ведь сказала когда-то, что введу тебя в Совет, — наконец проговорила я.

— Да, сказала. — Он помолчал. — Я должен попросить у тебя прощения.

Я прямо взглянула ему в глаза — уже не те, что знала когда-то.

— Нет, не нужно извинений. Не стоит ворошить прошлое.

— Стоит, — возразил он. — Только глядя в лицо прошлому, можно обрести мир.

Я не знала, какой мир он имеет в виду, да и не желала знать. Я совершила ошибку. Сейчас мне хотелось только одного — чтобы он покинул двор и навсегда исчез из моей жизни. Память о том, как мы были близки, обо всем, что было между нами, навалилась сейчас невыносимой тяжестью.

— Скорбь о жене лишила меня силы духа, — продолжал он. — Я был потерян, испуган… и злоупотребил твоим доверием. Я не хотел причинить тебе боль. Если ты не хочешь, чтобы я здесь остался, — я не останусь.

— Так ты по-прежнему считаешь, что это было мое решение? — Я не могла поверить своим ушам. — Мое? После всего, что было, ты смеешь взваливать это бремя на меня? Кажется, ты забыл, с чего все началось и почему разрушилось! Не я взялась за оружие и развязала войну, не я решилась…

Я осеклась на полуслове. По глазам Колиньи, по тому, как окаменело его лицо, было видно: он знает, что я хотела сказать.

— Мне лучше уйти, — пробормотал он, но я остановила его, не дав завершить поклон:

— Нет.

Колиньи замер.

— Нет, — повторила я. — Мой сын попросил тебя служить нам. Так решил он сам, и я не стану оспаривать его решение. — Я вздернула подбородок. — Ты просил о прощении. Я тебя прощаю.

— Тогда, — отозвался он, — я сделаю все, что в моих силах, дабы оказаться достойным твоего прощения.

С этими словами Колиньи подал мне руку. Сдерживая слезы, отчетливо сознавая, что былая близость между нами сгинула навек, я оперлась на его руку и позволила сопроводить меня в пиршественный зал.

Есть немало способов обмануть собственное сердце.

Я дожила до сорока семи лет, познала разочарование и перенесла куда более сокрушительные утраты; я решительно не желала скорбеть о том, что и не могло сбыться. Я тешилась иллюзией, хранила ее в себе, как нечто ценное, но теперь аккуратно собрала ее черепки и выбросила прочь. Постепенно, покуда зима сменялась весной, я свыкалась с тем, что мы с Колиньи более ничего не значим друг для друга, кроме того, что я мать короля, а он королевский советник. Мы каждый день виделись в Совете и за ужином, однако избегали смотреть друг другу в глаза и ограничивали наши разговоры государственными делами. Я знала, что Колиньи часто покидает двор ради поездок в Шатильон к детям. Бираго, не спрашивая меня, подкупил одного из слуг Колиньи, чтобы держать нас в курсе его занятий, и хотя в глубине души я досадовала на убежденность Бираго в том, что за Колиньи нужно следить, мне становилось спокойней оттого, что он остается под нашим присмотром.

Колиньи был не единственным человеком, который сделался для меня лишь частью прошлого. Однажды, июльским днем, когда в окна моих покоев в Фонтенбло веял пахнущий цитрусами ветерок, я получила известие из Салона.

Нострадамус скончался.

Я не могла представить его мертвым. Невероятная мудрость этого человека, способность заглянуть в глубины того, что едва видимо простым людям, казались мне неподвластными проклятию смерти. Глубоко опечаленная этой утратой, я запоздало вспомнила про его прощальный дар — свиток, так до сих пор и лежавший в кожаном футляре. Я отослала карту в Шомон, попросив Козимо истолковать ее и пообещав навестить его при первой же возможности.

Куда меньше огорчило меня известие о другой кончине. В Ане, после долгих лет затворничества, на шестьдесят шестом году жизни испустила дух Диана де Пуатье. Я узнала об этом из письма сборщика налогов. На краткий миг я погрузилась с головой в прошлое, вспомнив, какой видела Диану в последний раз, с каким каменным лицом она пожинала плоды своего падения… И испытала нечестивую радость оттого, что она мертва, а я живу и процветаю. Я пережила Диану и обрела власть, какой она никогда не обладала. В ответном письме я велела сборщику налогов продать все имущество Дианы и навсегда закрыла эту тягостную главу своего прошлого.

В августе того же года мне сообщили, что моя дочь Елизавета разрешилась от бремени девочками-двойняшками. Я была вне себя от радости; ликовал и Филипп, который велел устроить в Мадриде многодневные празднества. Тронутая решением окрестить одну из девочек в мою честь Каталиной, я послала им в подарок два парных золотых кубка, на которых были выгравированы имена малышек, а Елизавете написала длинное письмо, которое изобиловало советами и рецептами травяных снадобий, необходимых для восстановления сил после родов.

Как обычно, мы перебрались в Амбуаз, где я навестила стареющих львов, живших в этом замке со времен Франциска I. Бедные звери прозябали в таких жалких условиях, что я велела придворному архитектору выстроить для них великолепный новый вольер с огороженным загоном, где они могли бы резвиться, сколько их душе угодно. Карл обожал львов и мог часами наблюдать, как они бродят по вольеру, издавая оглушительный рык. Он подумывал даже использовать их для медвежьей травли, но я, обеспокоенная этой идеей, взамен приставила его помогать смотрителям нашего зверинца — вилами проталкивать в загон огромные куски свежего мяса, которое львы пожирали с нескрываемым удовольствием.

Карл вернулся к своему обычному образу жизни. Ему уже исполнилось шестнадцать, и он мог править самостоятельно, однако внезапно вспыхнувшее в Блуа стремление к независимости больше в нем не проявлялось. Он по-прежнему регулярно занимался учебой и посещал заседания Совета, но все свободное время возился с соколами и оружием. Они с Генрихом даже оборудовали свою оружейную мастерскую, где усердно ковали и плющили молотками железо и бронзу. Это занятие укрепило их мускулы и к тому же изрядно сблизило братьев, хотя Марго фыркала, что от них пахнет кузней, а двенадцатилетний Эркюль вечно путался под ногами и зарабатывал ожоги.

Я была безутешна, узнав по возвращении, какие тяжелые последствия имела для моего сына оспа. Все лицо его было изборождено глубокими вмятинами, нос обезображен, к тому же из-за болезни он почти не прибавил в росте, зато стал чуть ли не горбат. Доктор Паре предостерег меня, что, хотя эти последствия со временем удастся смягчить при надлежащем уходе, Эркюль, скорее всего, никогда не сможет иметь детей, поскольку оспа, перенесенная в таком юном возрасте, пагубно влияет на развитие семенников. Я ничего не могла с собой поделать — скрюченный, словно гномик, с жесткими, как щетина, волосами и маленькими глазками, он казался мне подменышем, который с трудом постигал основы наук, в то время как братья и сестры в его возрасте уже могли переводить с латыни на греческий. Я полагала, что оспа замедлила его умственное развитие, и попросила Марго стать его наставницей, поскольку из всех нас она, судя по всему, была единственной, к кому он питал хоть какие-то теплые чувства. Как обычно, когда дело касалось Эркюля, я испытывала чувство вины. Будучи последним из моих детей, он более других страдал от моего частого отсутствия, и хотя я пыталась наладить с ним близкие отношения, он не проявлял ко мне ни малейшего интереса — ни как к матери, ни как к человеку, предпочитая иметь дело с Марго и вечно ковыляя по пятам за старшими братьями, словно пытался доказать, что ничем не хуже. Карл презрительно называл его уродцем, но Генрих находил младшего брата забавным и дозволял ему играть в оружейной мастерской. К тому же Эркюль все-таки был принцем из рода Валуа; претендента на трон в нем, конечно же, никто не видел, но некую второстепенную роль и ему можно было бы подобрать.

Так что я всецело была поглощена домашними и государственными делами, не подозревая, что мир, который я столь усердно создавала, вот-вот рухнет.

— Госпожа моя!

Лукреция, просунув руку между занавесками кровати, трясла меня за плечо.

Я шевельнулась в темноте, силясь побороть истому. Днем я надзирала за перепланировкой нижних садов Амбуаза и совершенно выбилась из сил. Мюэ, спавшая у меня в ногах, заворчала.

— Что случилось? — Я с трудом приподнялась на подушках.

— Пришли господин Бираго и монсеньор. — Лукреция забрала из кровати Мюэ. — Говорят, у них важное дело.

— В такой час?

Застонав, я сунула ноги в мягкие туфли, схватила домашнее платье, которое подала Анна-Мария, и с помощью гребня подобрала волосы под чепчик. И побрела в приемную, преодолевая боль в правой ноге — это началось пару дней назад, и я подозревала ишиас. Я надеялась, что крепкий сон в сочетании с настойкой из опия и вербены, которую я сама состряпала в печи, облегчит страдания, но, судя по тому, как я волочила ногу, вскорости мне понадобится палка для ходьбы — точь-в-точь как бедняге Нострадамусу.

— Итак? — Я взглянула на монсеньора, который был разодет, как для официального приема: красная мантия и кардинальская шапочка.

Я старалась, насколько было возможно, не замечать его присутствия при дворе, хотя, будучи кардиналом Франции, он сохранил за собой место в Совете. Мне не доставило ни малейшей радости увидеть его в своих покоях, да еще посреди ночи.

— Дело касается Колиньи. — Бираго был бледен как мел. — Он… он движется сюда во главе армии.

— Что?! — Я потрясенно воззрилась на обоих. — Вы что, спятили?

— Желал бы я, чтобы это было так. — Вид у монсеньора был почти довольный. — На сей раз Колиньи зашел так далеко, что вам уже не удастся его спасти.

— Какая нелепость! — Я выхватила кубок с холодной водой, который подала мне Лукреция, и добавила, обращаясь к Бираго: — У тебя ведь имеется осведомитель в доме Колиньи? Уж верно, он бы знал…

— Как видно, этот осведомитель недостаточно надежен, — перебил монсеньер, а Бираго в отчаянии заломил руки.

При виде этого сердце мое ушло в пятки.

— Да, но с какой стати ему вести сюда армию?

— Как вам известно, мадам, в Совете возникли споры касательно решения Филиппа Второго послать войска в Нидерланды, — отрывисто проговорил монсеньор, всем своим тоном намекая, что я тратила время на переустройство садов, вместо того чтобы заниматься делами государства.

Я нетерпеливо кивнула.

— Да, и как вам известно, я отказала Филиппу в разрешении провести своих солдат через земли Франции. Его войско вынуждено было двинуться через Савойю. Какое отношение имеет это к поступку Колиньи?

— Самое прямое. — Бираго облизал пересохшие губы. — Госпожа, простите меня. В то время я считал, что Колиньи осуждает наше попустительство усилению репрессий в Нидерландах только из-за вполне ожидаемого отношения к жестокой политике Испании. Однако я ошибался. Он… он убежден, что мы попустительствуем этим репрессиям, потому что хотим устроить то же самое здесь.

Я так и окаменела с открытым ртом.

— У меня тоже есть осведомители, мадам. — Монсеньор извлек из складок мантии конверт. — Шпионы, которых я заслал к еретикам, видели, как Колиньи встречался с другими вождями гугенотов. Он призывал к оружию; он привлек к своему делу Жанну Наваррскую и обратился к Елизавете Тюдор, королеве Англии, с просьбой дать ему денег на снаряжение армии и снабдить боеприпасами гугенотский порт Ла-Рошель. В числе прочего Колиньи обвиняет вас в том, что вы посредством брака нашего короля стремитесь установить более тесный союз с Испанией и по одному повелению Филиппа истребите гугенотов. Если мы ничего не предпримем, он приведет к вашему порогу всех французских еретиков. Вы больше не можете делать вид, будто он ваш друг.

— Вы… вы знали об этом? И ничего мне не сообщили?

— Разве вы поверили бы мне, если б я явился к вам, не имея на руках доказательств? Мне нужны были надежные улики, поскольку вы раз за разом предпочитали истолковывать все сомнения в пользу Колиньи. Он был крайне осторожен; даже перехватить его переписку оказалось необычайно трудно. Он пользуется в письмах незнакомыми нам шифрами, однако в конце концов наши подозрения подтвердились: вот уже несколько месяцев Колиньи готовит заговор. Он опасается, что, если гугеноты не ударят первыми, удар нанесем мы.

«Голова одной семги стоит тысячи голов лягушек», — прозвучал в моей памяти голос Филиппа.

В тот миг я поняла: это его рук дело. Он предостерегал: если я не исполню его требований, мне придется пенять на себя. Каким-то образом его люди проникли в ряды гугенотов и посеяли панику.

— В этом конверте вы найдете письмо из Испании, — прибавил монсеньор, словно прочтя мои мысли. — Автор подробно описывает вашу встречу в Байонне и советует гугенотам готовиться к смерти. Я и не подозревал, что вы с Филиппом вели такие увлекательные беседы. Сожалею, что я их пропустил.

— Мы говорили только один раз. Один! И я отказалась пойти на какие бы то ни было уступки. Я ни на что не давала согласия.

Монсеньор вздохнул.

— Это моя вина, — взяв у него конверт, проговорил Бираго. — Мне следовало это знать; мне следовало поступить так, как поступил монсеньор. Я… я был обманут. Мой осведомитель оказался двойным агентом; в сведениях, которые он присылал, не содержалось ничего достойного внимания.

— Теперь это не важно, — сквозь зубы проговорила я. — Колиньи известно, что мы не можем позволить себе содержать регулярную армию. Неужели он нападет на нас, зная, что мы беззащитны?

— Не нападет, если это будет зависеть от наших с монсеньором действий, — сказал Бираго. — Мы отправили коннетабля Монморанси в Париж, чтобы поднять наших сторонников, и призвали к оружию всех дворян-католиков. Под командованием Колиньи десять тысяч солдат. Собрав все силы, мы сумеем одолеть их.

Мне хотелось выкрикнуть, чтобы немедля был выдан ордер на арест Колиньи. Я простила его, я сделала все, чтобы снять с него обвинения в убийстве человека благородной крови, и вернула его ко двору, где он заседал в Совете моего сына. Даже оплакивала страсть, которая некогда нас соединяла. И вот теперь я оказалась перед лицом нового гугенотского мятежа, а Колиньи — не кто иной, как предводитель этого мятежа! Он предпочел поверить испанским наветам, нежели прийти со своими сомнениями ко мне. Как и в прошлый раз, он не доверился мне, но предпочел раздуть за моей спиной пожар войны.

Он исполнен решимости уничтожить всех нас.

Я стиснула зубы. Даже боль в ноге отступила.

— Мы немедля отправляемся в Париж. Если Колиньи так жаждет войны, видит Бог, я утолю его жажду.

Глава 27

В последующие шесть месяцев мы сражались с гугенотами, подстерегая их на затопленных бродах и отдельно стоящих холмах, ввязываясь в бой или отступая. Когда гугенотам случалось захватить католический город, первыми жертвами становились наши женщины: их насиловали и рубили на куски на глазах у детей. Предавались огню церкви, разорялись церковные реликвии, священников сжигали на кострах в издевательском уподоблении инквизиции. Впрочем, мы могли быть не менее жестоки; когда наше войско вступало в город, принадлежавший гугенотам, солдаты развлекались тем, что насаживали на пики и развешивали на городских воротах их головы, руки и ноги.

Я почти не спала, надзирая за своими младшими детьми и смятенным Карлом, который никак не мог понять, почему мы снова воюем. А Франция между тем превращалась в кошмарный мир сожженных дотла полей, разоренных деревень и жалких лачуг, в которых ютились сироты и вдовы.

Когда мой изначальный гнев из-за предательства Колиньи отчасти утих, я принялась искать примирения. Я отсылала бесчисленные письма, в которых просила о встрече, напоминала Колиньи о наших соглашениях и обещала ему полное прощение, если он сложит оружие и явится ко двору, дабы обсудить свои претензии.

Все мои усилия оказались тщетны.

Гугеноты распространяли в захваченных городах памфлеты, отпечатанные в Женеве на деньги Елизаветы Тюдор. Осведомители Бираго доставили мне один из таких памфлетов. Он назывался «Мадам Змея и ее сынок Прокаженный Король», и я дрожала от ярости, глядя, как моего сына изображают порочным, отягощенным дурными хворями монархом, который купается в крови невинных младенцев, а меня — прожорливой тушей, которая восседает на троне, попирая ногой груду отрубленных гугенотских голов.

Затем пришло известие, что Колиньи с почетом принял в северо-западной морской крепости Ла-Рошель Жанну Наваррскую. Жанна прибыла туда, проехав инкогнито через нашу истерзанную войной страну вместе со своим четырнадцатилетним сыном; держа его за руку, она поднялась на укрепления Ла-Рошели и оттуда призвала от его имени гугенотов сражаться с нами, не жалея жизни. Затем Колиньи высоко поднял штандарт принца и прокричал: «Зрите подлинного спасителя Франции! Когда Генрих Наваррский станет королем, мы навсегда освободимся от тирании Валуа!»

Я была вне себя. С одной стороны, я ни на миг не забывала предостережение Нострадамуса, что мне надлежит оберегать юного Генриха, с другой — не могла смириться с тем, что его превозносят как будущего вождя гугенотов и что его право на трон поставлено выше прав моих сыновей. За это Жанна заслужила мою вечную ненависть, однако подлинный напор своего гнева, кипящий котел ярости и злобы я изливала на голову Колиньи. Он предал мое доверие, объявил мне войну, а теперь еще нанес самое страшное оскорбление — опорочил моих детей.

На сей раз я ему отомщу.

Я назначила за голову Колиньи награду в десять тысяч ливров и повелела нашим войскам осадить Ла-Рошель. Даже не стала возражать против желания Генриха присоединиться к армии и воевать под началом коннетабля. Ему почти шестнадцать, он силен и красив; присутствие принца крови укрепит боевой дух наших солдат, а Монморанси убережет его от беды. Я заказала для Генриха позолоченные доспехи, а он заявил, что если захватит Колиньи, то пришлет мне его голову и не потребует награды. Я посмеялась такому пылу; я была уверена, что ему никогда не представится случай подобраться так близко к нашему врагу. Позднее Генрих написал мне из походного лагеря о зарождающейся дружбе с молодым Гизом, который был на год старше и находился с ним неотлучно днем и ночью.

Близилась осень. Ла-Рошель выдерживала все попытки повергнуть ее оборону в прах, и я вновь направила предложения о мире. У нас заканчивались деньги. Несмотря на заманчивые посулы Филиппа, я не желала брать у Испании ни гроша, зато гугенотов постоянно снабжала деньгами Англия.

Вмешательство Елизаветы Тюдор в ход нашей войны становилось слишком весомым. Теперь она содержала в заточении Марию Стюарт; злосчастный второй брак Марии и смерть ее мужа, вызвавшая всеобщие подозрения, привели к тому, что протестантские лорды Шотландии подняли мятеж против своей королевы. Мария бежала в Англию и предала себя в руки Елизаветы; та, охваченная страхом, поместила ее под стражу. Я не могла пробудить в себе сочувствие к Марии; она сама была повинна в превратностях своей судьбы. Однако Елизавета считала должным поддерживать Колиньи, а мне нужно было заставить ее прекратить эту поддержку, и потому я послала ей письмо, напомнив, что Мария все же помазанная монархиня. Я надеялась внушить Елизавете, что ей следует заботиться о нуждах собственного королевства, а не поощрять французских мятежников. Мой расчет оказался верен. Не прошло и нескольких дней, как английский посол явился ко мне, образно говоря, с белым флагом и попросил обратиться к Елизавете с предложением о браке между нею и одним из моих сыновей. Я улыбнулась. Елизавета прекрасно знала, что подобные переговоры, учитывая разницу в возрасте, могут вестись не один год. Она не станет спешить с решением, будет принимать мои подарки и льстивые уговоры, а Колиньи между тем вскоре обнаружит, что английское золото, наполнявшее его сундуки, иссякло.

Я немедля созвала заседание Совета. Предвкушала, как монсеньор станет упрашивать меня принять помощь Испании, нежели обхаживать английскую еретичку, и готовилась помахать перед его носом письмом, в котором флорентийские банкиры предлагали мне кредит.

Однако, когда я вошла в зал Совета, там меня ждали только Карл и Бираго.

Я непонимающе воззрилась на них.

— Матушка, — ломающимся голосом проговорил Карл. — Мы получили известие из Испании. Моя сестра Елизавета… у нее… у нее случился выкидыш, и…

Я подняла руку, прерывая его. Без единого слова, шатаясь, я вернулась в свои покои, залитые горячим солнцем. Рухнув на колени перед аналоем, я опустила голову и ждала, когда прольются потоки слез.

Но не дождалась ни единой слезинки.

Все, что я могла вспомнить, — первые часы после появления моей дочери на свет, когда я, завороженная, держала ее на руках, а она не сводила с меня огромных глаз, словно я была для нее средоточием целого мира. Я до сих пор ощущала под пальцами ее гладкую, бархатистую кожу, вдыхала ее чистый младенческий запах и касалась кудрявых волос, темных, как у всех Медичи…

Ко мне подошла Лукреция, глаза ее были красны от слез.

— Его величество говорит, что отменит заседание Совета и объявит сорокадневный траур.

— Нет. — Я вынудила себя встать.

За спиной у Лукреции, в глубине покоев, Анна-Мария, моя карлица, рыдала, уткнувшись в носовой платок.

— Нет, — шепотом повторила я. — Передай ему, что я приду. Скоро…

Именно в этот миг я вспомнила воронов, которых мы видели в Байонне. Елизавета сказала тогда, что это дурной знак, — и оказалась права. Она подарила Филиппу Испанскому двух дочерей и ни одного сына.

Когда я вернулась, зал Совета был полон. При моем появлении вельможи, как один, встали.

— Господь пожелал забрать к себе мою дочь, — с едва заметной дрожью в голосе проговорила я. — Однако же пусть наши враги не спешат ни ликовать, ни надеяться, что горе уменьшит мой гнев за их измену. Филипп Испанский овдовел и горюет не менее сильно, чем мы, однако ему нужна жена, поскольку он должен думать о наследнике трона.

Я повернулась к монсеньору. На его холеном лице было начертано торжество; он мечтал об этом дне, мечтал увидеть, как я, разбитая горем, вверю Карла и королевство его заботам. Как ни печалило монсеньора злосчастье его племянницы, Марии Стюарт, она по-прежнему остается завидной невестой, так как вручит корону Шотландии любому католическому принцу или государю, который потрудится спасти ее. Этим государем ни в коем случае не должен стать Филипп. Нам надобно сохранить его связь с нашим семейством, иначе рано или поздно он устанет от моих уверток и вторгнется в нашу истерзанную войной страну.

Как сильно мне ни хотелось опустить руки и сдаться, я не могла так поступить.

— Я хочу, чтобы моя дочь Марго заняла место своей сестры, — сказала я. — И вы, монсеньор, лично передадите мое предложение королю Филиппу. В доказательство своей верности я приму для помощи в войне с гугенотами четыре тысячи его солдат… Однако это все уступки, на которые я согласна пойти.

С этими словами я пододвинула к себе кресло.

— А теперь, господа, нам надобно изыскать способ сровнять Ла-Рошель с землей.

Вечером того дня я погасила все свечи и села на пол. Я ждала долго, казалось целую вечность, но все-таки горе отыскало меня, как отыскивало всегда.

Мир почернел. Я больше ничего не видела и не чувствовала.

Пока не пришло видение.

Глава 28

…Бородатый мужчина скачет галопом по выжженной равнине, которая усеяна убитыми и умирающими солдатами. Тут и там еще вспыхивает бой, но сражение неуклонно близится к концу; черный водоворот неба содрогается от криков. Конь под всадником тяжело дышит, на боках белеют брызги пены. Человек озирается через плечо и вонзает шпоры в ребра коня. Из сумятицы боя скачет к нему другой всадник. На нем золотые доспехи, в руке, закованной в латную перчатку, он сжимает блестящий, словно лезвие бритвы, меч. Не ведая жалости, всадник в золотых доспехах рубит солдат в белых изодранных туниках. Меч его мелькает одновременно повсюду, то сносит голову с плеч, то пронзает грудь противника, то вспарывает брюхо коня — и седок кубарем катится наземь. Однако на самом деле неистового всадника влечет лишь одна цель — та, что неизменно ускользает от него, что уже сейчас начинает растворяться в мареве боя.

— Изменник! — что есть силы кричит человек в золотых доспехах. — Ты умрешь! Умрешь во имя Франции!..

Я попыталась разлепить отяжелевшие веки. Когда это мне удалось, я обнаружила, что у моего ложа теснятся смутные человеческие фигуры. Чья-то рука приложила к моему лбу полотняный лоскут, пропитанный ромашковым настоем.

— Воды… — хрипло прошептала я, едва сумев разлепить иссохшие губы. — Дайте воды…

— Храни ее Господь, она заговорила! — Надо мной склонилась Лукреция.

— Заговорила, и что ж тут такого? — невнятно пробормотала я. — А вы думали, что я мертва?

Неясные тени, собравшиеся у моей кровати, обрели лица: я узнала Анну-Марию, которая едва доставала макушкой до пояса моей дочери Марго. Сине-зеленые глаза Марго были обведены темными кругами, как будто она не спала несколько ночей подряд.

— Ты выглядишь ужасно, — пробормотала я.

— А ты начала выздоравливать. — Дочь слабо улыбнулась.

К моему изумлению, Лукреция разразилась слезами.

— Мы уж думали, что потеряли вас! — прошептала она, обеими руками стискивая мою руку.

Я недоуменно нахмурилась. Анна-Мария часто закивала; и вдруг на меня со всей мучительной силой обрушилось осознание того, что Елизавета умерла. На долю секунды мне отчаянно захотелось закрыть глаза и вновь погрузиться в забытье. Однако я не могла позволить себе слабости; я должна подготовить новый поход на Ла-Рошель, присматривать за послами, которые вечно следуют за мной по пятам, должна…

— Долго я была без сознания? — Я замерла, глядя на их встревоженные лица.

— Больше месяца. — Лукреция поднесла к моим губам кубок с водой.

— Больше месяца?! — Я оттолкнула ее руку. — Это невозможно! Что со мной произошло?

— Лихорадка. — Лукреция убрала кубок и намочила полотняный лоскут в тазике, стоявшем у изголовья кровати. Затем она вновь положила влажную примочку мне на лоб, я ощутила резкий запах трав. — Трехдневная лихорадка. Мы обнаружили вас лежащей на полу. Врачи ничего не могли поделать. Они пустили вам кровь, но вы не очнулись. Мы по очереди ухаживали за вами. Ох, госпожа моя, пот тек с вас ручьями, холодный словно лед. И однако вы не шевелились. Вы были живы, но вместе с тем как мертвая. Когда вы совсем недавно подали голос… мы уж думали, что настал конец.

— Что я сказала?

— Вы говорили о сражении, о всаднике, который спасается бегством, и человеке в золотом. Это звучало, как… — Голос ее прервался и замер.

На моей руке остались рубцы от кровопусканий. Я умолчала о том, что у меня была не обычная лихорадка, но скорее повторение давнего, еще детского недуга. Знак того, что меня вновь посетил мой дар.

Громко хлопнула дверь, и все, кто собрался вокруг, вздрогнули.

— Она очнулась? Она разговаривает?

К моей кровати стремительно подошел Карл. На лбу его чернело смазанное пятно сажи — след недавней возни в оружейной мастерской, которую он обустроил и в Лувре. Он склонился надо мной, и от него пахнуло дымом.

— Матушка, это правда? Вы это видели?

Глянув на Карла, я заметила, что из-за спины его выглядывает Марго. Должно быть, она незаметно выскользнула из комнаты и привела брата.

— Что я должна была видеть?

— Поражение гугенотов! — Голос Карла зазвенел ликованием. — Наша армия штурмовала Ла-Рошель. Мы с Бираго подготовили этот штурм, пока ты болела. К нам присоединились испанцы, посланные Филиппом. Мы взяли город в кольцо и смели оборону гугенотов. Они обратились в бегство.

— Человек в золотом, — пробормотала я. — У Генриха были позолоченные доспехи. Я сама их ему подарила. Dio Mio, неужели он…

— Генрих жив и здоров. Он преследовал Колиньи; гнался за ним верхом много лье. Он сказал Гизу, что обещал тебе голову Колиньи. Правда, тот все же ушел живым. — Карл запнулся, во все глаза глядя на меня. — Ты это видела, правда? А коннетабля тоже видела? Он мертв. Он погиб в бою, защищая Генриха. Мы похоронили его в Сен-Дени, рядом с отцом. Коннетабль всегда любил отца. Я же правильно поступил?

Монморанси. Дядя Колиньи. Мысленным взором я увидела его таким, каким он был при первой нашей встрече в Марселе, — великаном, заслонявшим солнце. Он был мне и другом, и врагом; он пережил трех королей и был стойким защитником нашей веры, которую ценил превыше собственной жизни. Теперь его — как и многих, слишком многих — больше нет. Я не могла сказать, что глубоко опечалена смертью коннетабля, — трудно было скорбеть о нем после того, как он предал меня, войдя в Триумвират. Однако при этом известии я, как никогда прежде, ощутила тяжесть прожитых лет. Все нити, соединявшие меня с прошлым, оборвались, и я осталась одна, совсем одна перед бескрайним морем воспоминаний, которые уже не с кем разделить.

— Да, — пробормотала я, чувствуя, как безмерная слабость накрывает меня с головой. — Да, ты правильно поступил. Я не видела коннетабля. Я не знала, что он мертв. — Волна слабости увлекала меня прочь, на сей раз — в сон без сновидений. — Прости. Я так устала…

— Тогда отдыхай… — Карл поцеловал меня в щеку. — Ни о чем не тревожься. Война окончена. Скоро мы объявим амнистию и заживем, как раньше. — Он погладил меня по руке. — Да… как же я мог забыть?! С днем рождения, матушка! Надо будет его отпраздновать, когда тебе станет лучше.

С этими словами он повернулся и с важным видом вышел.

Марго осталась стоять, глядя на меня почти с испугом.

— Мой день рождения, — прошептала я. — Мне пятьдесят…

Погружаясь в сон, я так и не сумела понять, рада ли тому, что Колиньи остался жив.

Как только я встала на ноги, мы провозгласили амнистию, разрешив гугенотам отправлять свои обряды в перечисленных указом городах, а также передали в их владение четыре крепости, включая Ла-Рошель. Этим же указом даровалось прощение всем вождям мятежа. Я решила воспользоваться подходящим случаем и за труды на благо монархии наградила Бираго титулом канцлера.

Затем я распустила армию. Вернулся с полей сражений мой сын Генрих. Выглядел он, как всегда, отменно и был невероятно горд своим кровавым посвящением в зрелость. Его сопровождал Гиз, широкоплечий и золотоволосый, как бог. Казавшиеся двумя сторонами одной медали — один темный, другой светлый, — они ворвались в жизнь двора, словно кометы, наполнив наше существование шумными выходками.

Я была довольна. Во время моей болезни сыновья взяли на себя бремя принятия решений и стяжали славу фамилии Валуа. Никто не посмел бы отрицать, что они воплощают в себе все, чем должны обладать принцы французской короны.

Что до Колиньи, никто не знал, где он скрывается. Я не отменила награды за его голову, однако объявила, что общая амнистия распространяется и на него — в том случае, если он впредь воздержится от изменнических действий. Хоть Колиньи и потерпел поражение, он по-прежнему пользовался почетом у своих единоверцев, и мне не хотелось, чтобы он причинял нам новые хлопоты.

Вместо того чтобы мстить Колиньи, я занялась сотворением будущего, в котором ему больше не найдется места.

— Филипп не хочет жениться на Марго. — Я заглянула в донесение, которое держала в руке. — Монсеньор утверждает, что употребил все средства, дабы уговорить его, но Филипп, судя по всему, до сих пор так сильно скорбит о Елизавете, что покуда не может помышлять о новом браке. Тем не менее он дал согласие на помолвку Карла со своей шестнадцатилетней кузиной Елизаветой Австрийской.

Торжествуя, я перевела взгляд на Бираго.

— Испания по-прежнему будет связана брачными узами с Францией! Наш посол в Австрии прислал миниатюру с портретом невесты Карла. Полагаю, ты уже поговорил с ним?

Бираго зашуршал атласным футляром, лежавшим на моем столе. Золотая цепь — символ канцлерского звания — возлежала на его впалой груди, придавая властный оттенок костлявому лицу, на котором отпечатались долгие годы неустанной службы. Он извлек из футляра миниатюрный портрет в позолоченной рамке, а меня внезапно охватило раскаяние. Этот несгибаемый итальянец никогда не отступался от меня и заплатил за свою верность полной мерой. Я часто забывала, что он так и не женился, что мне ничего не известно о его частной жизни. Казалось, все его существование проходило в размеренном и расчерченном мире, где правили перо и пергамент; в этом мире он исполнял свои бесчисленные обязанности, надзирая за разветвленной сетью шпионов и дознавателей, охраняя мой покой и безопасность Франции.

— Светлые волосы и такая белая кожа, — пробормотал Бираго. — В подвенечном наряде она будет неотразима.

— Воистину так, — согласилась я. — Что ж, теперь, когда мы обеспечили будущее Карла, может быть, подыщем невесту для тебя? Наверняка при дворе есть какая-нибудь дама, которая привлекла твое благосклонное внимание.

— Боюсь, я слишком стар для такого рода занятий. — Бираго улыбнулся, показав желтые зубы. Я уловила в его голосе меланхолическую нотку, но прежде, чем я успела что-то сказать, он добавил: — Я поговорил с Карлом о его женитьбе, и он выдвинул лишь одно существенное требование: чтобы невеста не была заносчива. Иными словами, чтобы она как можно меньше походила на его сестру Марго.

— Карл обожает Марго, но тут я с ним согласна: одной ее при дворе более чем достаточно. — Я расхохоталась. — К тому же Елизавета, судя по словам нашего посла, вполне отвечает этому требованию. Она Габсбург до кончиков ногтей, добродетельная и набожная. Она не причинит Карлу никаких хлопот, зато подарит ему, если будет на то Божья воля, много здоровых сыновей.

Бираго вернул миниатюру в атласный футляр, а я устремила взгляд в окно, выходящее на Тюильри; там трудились рабочие, преображая бесплодную почву в точное подобие итальянского грота. Отдаленный стук молотков доносился от особняка Клюни, который я приказала снести, чтобы на его месте построить новый дворец — Королевский особняк. Строительство было моей последней страстью, а после болезни превратилось в настоящую одержимость. По словам Бираго, архитектура возвышает душу, однако я полагаю, что на самом деле это увлечение давало мне осязаемый источник радости, зримое воплощение моей власти.

— Как же быть с принцессой Марго? — спросил Бираго и невольно поморщился, выпрямляясь в кресле. — Печально, что Филипп от нее отказался, но ведь можно подыскать и других женихов.

Я кивнула, направляясь к своему креслу, чтобы приласкать старушку Мюэ; когда она, в свои двенадцать лет еще вполне бойкая, ткнулась влажным носом в мою ладонь, я услышала вдруг голос Нострадамуса — словно он прошептал мне на ухо: «Вы и он — половинки единого целого. Вы нуждаетесь друг в друге для того, чтобы каждый из вас исполнил свою судьбу».

Я застыла, и сердце мое словно ухнуло в гулкую бездну.

— Что ты скажешь о принце Наваррском? — Я оглянулась на Бираго.

Он воззрился на меня так, словно я вдруг заговорила на совершенно незнакомом языке.

— Ему, как и Марго, скоро будет восемнадцать; они идеально подойдут друг другу, — продолжала я, от волнения говоря все быстрее и быстрее. — После смерти Жанны он станет королем Наваррским, и не забывай, что Колиньи провозгласил его спасителем гугенотов. Однако, если мы женим его на Марго, он не сможет пойти против нас войной, и в их браке католики с гугенотами объединятся. Они, в конце концов, родственники; в жилах принца течет кровь Валуа, унаследованная от матери Жанны, сестры Франциска Первого, а Марго родит ему наследников Валуа.

— Идея, безусловно, интересная. — Бираго задумчиво потер подбородок. — Однако я сомневаюсь, что наши католические вельможи или Рим ее одобрят. Монсеньор говорит, что его святейшество так стремится искоренить ересь, что готов отлучить от церкви всех протестантских принцев и монархов, включая Жанну Наваррскую. Брак Марго с сыном Жанны вряд ли будет сочтен поступком истинно католической монархини. — При этих словах он цинично подмигнул мне. — А вас и так уже неоднократно обвиняли в недостатке религиозного рвения.

— Подумаешь! — отмахнулась я. — Мне нет дела до того, что обо мне болтают! Но вдруг принц согласится, чтобы все дети от этого брака воспитывались в католической вере?

Теперь я уже вполне уверилась в своей правоте, и мысль о предстоящем браке манила меня, словно маяк в ночи. Наверняка именно это и имел в виду Нострадамус! Когда Генрих Наваррский станет моим зятем, я смогу и оберегать его, и оказать на него влияние, лишив гугенотов возможности сплотиться вокруг вождя королевской крови и вынудив обе стороны заключить прочный мир.

— Со временем, — продолжала я, — мы, возможно, даже убедим самого принца перейти в католическую веру. Он молод, восприимчив; и если они с Марго будут жить здесь, при нашем дворе, — кто знает, чего нам удастся достичь? Во всяком случае, Наварра никогда не выступит против нас открыто.

— Все это прекрасно, — заметил Бираго, — но как насчет Колиньи? Полагаете, он согласится на этот брак?

Упоминание Колиньи изрядно подпортило мне настроение.

— Его мнение вряд ли будет много значить, — бросила я с вызовом, однако внутренне приготовилась услышать из уст Бираго нелицеприятный ответ.

— Его мнение будет значить очень много, и вам это хорошо известно. Пускай он обесславлен и отлучен от двора, но по-прежнему сохраняет высокое положение среди гугенотов и непременно выступит против любого соглашения, которое свяжет Наварру с католиками. Кроме того, Колиньи имеет огромное влияние на королеву Жанну, чье согласие вам понадобится, чтобы заключить этот брак.

Более всего на свете я не любила, когда мне напоминали о пределах моих возможностей.

— Жанну предоставьте мне, — отрезала я. — Что до Колиньи, стоит мне сказать хоть слово — и любой французский католик вылезет из кожи вон, чтобы заработать награду за его голову. Колиньи не в том положении, чтобы противоречить мне. Он обязан мне жизнью.

— Рад это слышать. Я опасался, что вы до сих пор питаете к нему теплые чувства. — Бираго устремил на меня проницательный взгляд, от которого я не сумела укрыться. — В конце концов, не так давно вы с ним были… друзьями.

— Это было до того, как он нарушил свое слово и едва не погубил нас. Какие бы теплые чувства я к нему ни питала, сейчас они сгинули бесследно.

Я произнесла эти слова, стараясь не выдать собственных колебаний. Колиньи никогда не станет для меня совершенно чужим человеком; это невозможно после всего, что так долго связывало нас. Однако я никогда больше не допущу, чтобы чувства взяли во мне верх над здравым смыслом.

Я провела руками по юбкам, сгорая от нетерпения поскорей приступить к воплощению своего замысла.

— Об этом нельзя рассказывать никому, кроме Карла. Мне, безусловно, понадобится его согласие, однако я не хочу, чтобы слухи об этом браке разошлись прежде, чем я вернусь из Шомона. Я достаточно ясно выразилась?

— О да, госпожа. Я буду нем как могила.

Бираго не было нужды спрашивать, почему я хочу посоветоваться с Козимо.

— Ты уверен? Что-то же должно быть!

Я нетерпеливо расхаживала по обсерватории в Шомоне, глядя, как Козимо изучает составленную Нострадамусом карту. В животе у меня было пусто, спина и ягодицы ныли после поездки в карете из Парижа. Все, чего мне сейчас хотелось, — жареного фазана, кубка вина и отдыха в приготовленной для меня спальне.

— Я вижу только брак с австриячкой. — Козимо поднял на меня глубоко запавшие глаза.

В свои сорок с небольшим он совсем исхудал, двигался скорой, крадущейся походкой отшельника и приобрел смущавший меня тик, причем левое плечо его подергивалось в такт щеке. Сам замок выглядел совершенно заброшенным, многие комнаты и залы наглухо закрыты ставнями, слуги, которых я приставила к Козимо, куда-то подевались. Запах плесени был настолько плотен и вездесущ, что Лукреция тут же принялась разводить огонь в каминах и сметать пыль с каминных полок. А я между тем поднялась по лестнице в обсерваторию, где Козимо проводил все время бодрствования.

— Козимо, — проговорила я, сдерживая нетерпение, — Нострадамус утверждал, что в этой карте содержатся десять лет моей жизни. Он сказал, что я должна оберегать принца Наваррского. Про австриячку я уже знаю. Неужели ты не видишь там никаких других браков?

Я взглянула на карту, которая кишела пересекающимися разноцветными линиями и изображениями планет; расшифровать эту мешанину я не смогла бы даже ради спасения собственной жизни. Мелькнула непрошеная мысль: быть может, мне не следует полагаться в этом деле на суждения Козимо? В конце концов, обладает ли он подлинным могуществом, помимо того, что способен истолковывать двусмысленные знамения и подбирать благоприятные дни для коронаций? Или же полагается на неверные моменты просветления, те редкие случаи, когда удается проникнуть через завесу потустороннего мира? После знакомства с Нострадамусом манеры Козимо порождали у меня неприятное беспокойство — он словно задался целью изображать мрачную загадочность, которая, по его мнению, была непременным признаком каждого провидца.

— Карта составлена заумно! — пренебрежительно фыркнул он. — Нострадамус явно не учился в Италии.

— Разумеется, не учился! Видишь ли ты хотя бы солнце Марго? Ее знак — Телец.

— Ну-ка, глянем… — Он провел пальцем по какой-то линии. — Да, ее жизненный путь проходит через этот квадрат. — Козимо постучал пальцем по карте. — Согласно этому, она сочетается браком со Стрельцом.

— Генрих Наваррский — Стрелец! — ахнула я.

— Я сказал «проходит», а не «соединяется». — У Козимо дернулась щека. — К тому же затмение вот здесь, в Скорпионе, предвещает чуму.

— Чуму? — опешила я. — Что это значит?

— Неясно. — Козимо поджал губы. — Как я уже сказал, эта карта была составлена человеком, мало искушенным в таких делах. Быть может, если вы скажете мне, что именно хотите узнать, я сумею оказать вам более весомую помощь.

Я сделала глубокий вдох. Что ж, придется, как видно, все ему рассказать, иначе мы, чего доброго, проторчим здесь целую ночь.

— Я хочу узнать, следует ли мне устраивать брак между Марго и Генрихом Наваррским. Я должна отыскать способ примирить католиков и гугенотов, и полагаю, что этот брак и будет нужным средством.

Козимо смерил меня взглядом, поглаживая костлявой рукой странного вида амулет, висевший у него на груди. Этот амулет бросился мне в глаза сразу, как только я появилась здесь, — серебряная фигурка некоего рогатого существа с дыркой посередине.

— Вы можете выдать Марго за этого принца, — наконец сказал он, — однако достичь мира будет нелегко.

— Разумеется. Я и не рассчитывала, что один этот брак разрешит все проблемы. И все-таки, если мне удастся устроить его, гугеноты вынуждены будут сложить оружие ради вполне предсказуемого будущего. Генрих Наваррский станет одним из нас; они лишатся принца, который поддерживал бы их дело. Все, что мне нужно, это согласие Жанны и Колиньи.

— И вы думаете, они согласятся?

— Скорее умрут! — Я презрительно фыркнула.

— Тогда, возможно, им и следовало бы умереть.

С этими словами Козимо повернулся к стоявшему рядом шкафчику. Оттуда он достал продолговатую, покрытую лаком шкатулку и поставил передо мной. Внутри, словно пара трупиков на черном бархате, лежали две безупречно сработанные куклы — мужчина и женщина с подробно изображенными половыми органами. Я достала мужскую фигурку, чувствуя трепет с примесью отвращения, — кукла на ощупь была как живая.

— Одна кукла для него, другая для нее, — промолвил Козимо. — С их помощью вы сумеете подчинить Колиньи и Жанну своей власти и добиться от них всего, что пожелаете.

Он извлек из шкатулки полотняный мешочек с серебряными булавками и достал одну.

— Вначале надобно осуществить олицетворение, прикрепив к кукле предмет, связанный с нужной вам особой, — пучок волос, клок одежды, любую вещь, которая этой особе принадлежит. Затем выразить свою волю. Это как молитва. Можно также зажечь свечи: красная — подчинение, белая — очищение, желтая — истребление. В миг, когда пожелаешь употребить свою силу, надо воткнуть эти булавки в кукол. Так можно причинить боль, вызвать болезнь, обессилить. Даже убить.

Подцепив длинным пальцем бархатную обивку, Козимо обнажил потайное отделение. Откинул крохотный крючок — и моему взору предстала небольшая склянка, наполненная белым порошком, — точь-в-точь как та, которую подарил мне во Флоренции его отец.

Пламя свечей бросало искаженные тени на изможденное лицо Козимо.

— Это вещество называется кантарелла — смесь мышьяка с иными тайными ингредиентами. Говорят, это был любимый яд Борджиа. Мало кто знает, как его приготовить. Он может породить болезнь, сумасшествие, смерть. Подмешанный в еду или вино, он не оставляет следа. Никто ничего не узнает.

Я встретилась с его немигающим взглядом. Мужская фигурка выпала из моей руки прямо в шкатулку и шлепнулась поверх женской фигурки, словно омерзительные куклы совершали совокупление. Я поспешно захлопнула крышку, как будто опасалась, что они выпрыгнут наружу.

— Теперь, — прошептал Козимо, — у вас есть все, что нужно. Вы добьетесь успеха.

Он снял амулет и, придвинувшись ближе, повесил его мне на шею. Амулет, оказавшийся на удивление тяжелым, лег в ложбинку между моими грудями.

— Зло против зла, — проговорил Козимо, — на тот случай, если они пожелают нанести ответный удар.

Я спрятала улыбку, представив себе Колиньи, занятого черной магией. Пристальный взгляд Козимо пугал меня; он, похоже, и впрямь предполагал, будто я стану произносить заклинания и травить своих врагов. Однако я чувствовала, что лучше не отказываться от этих отвратительных даров. Чем бы там ни занимался Козимо в своем замке, это занятие явно свело его с ума. Он прошел по пути, на который я не желала даже ступать.

— Тебе следует быть осторожней, — заметила я, уже изнывая от желания поесть и удалиться в спальню. — Если бы кто-то подслушал твои речи, тебя арестовали бы и казнили за колдовство.

Козимо засмеялся — резко и чересчур визгливо:

— Кто может услышать меня, кроме вас, моя госпожа?

Я кивнула и взяла шкатулку. Козимо вывел меня на освещенную факелами лестничную площадку.

— Я уеду завтра, едва рассветет, — сказала я. — Если прочтешь в этой карте еще что-то важное, непременно сообщи.

Взгляд Козимо, казалось, пронзал меня насквозь — словно он чуял возникший между нами, но оставшийся невысказанным разлад.

— Я употреблю на это все свои силы.

Спускаясь по лестнице, я ни разу не оглянулась, однако всем существом чуяла его пристальный взгляд, устремленный мне вослед.

— Ты выглядишь великолепно.

Я отступила в сторону, предоставив своей новоиспеченной невестке полюбоваться на себя в зеркале. Елизавета Австрийская прибыла неделю назад, и в ее честь был устроен пышный прием, который она перенесла со стоической признательностью, несмотря на слезившиеся глаза и на то, что она почти ежеминутно чихала, прикрывая нос платочком. В дороге она подхватила нешуточную простуду, и я даже хотела отложить свадьбу, но Елизавета покачала головой.

— Нет, — твердо сказала она по-французски, хотя и с сильным акцентом. — Я должна выйти замуж, как это задумано. Потом я понесу сына.

Она явно была уверена в своих силах и придирчиво, без малейшей примеси тщеславия, разглядывала отражение в зеркале. Нахмурив светлые брови, поправляла корону на темно-золотистых волосах. В жизни Елизавета оказалась не так привлекательна, как на портрете: овальное личико портил выступающий, как у всех Габсбургов, подбородок, а голубые глаза были чересчур малы и серьезны. Если Елизавета и испытывала волнение или страх, она ничем этого не показывала. По ее виду можно было счесть, что она собирается к ежедневной мессе.

— О, да ты хорошенькая! — глядя на Елизавету, воскликнула Марго, ослепительная в наряде из алой парчи — грудь обнажена до пределов приличия, в роскошных волосах сверкают драгоценные гребни.

Прозвучало это так, словно ничего подобного она увидеть не ожидала.

Я одарила ее суровым взглядом. К восемнадцати годам моя дочь сбросила последние покровы детства и превратилась в ошеломляющую красавицу; ее раскосые глаза словно меняли цвет сообразно наряду, а рыжие от природы волосы — того великолепного цвета, который прославил на своих картинах Тициан, — были предметом зависти всех дам двора. Она стала нашей признанной музой; поэты посвящали ей груды высокопарных виршей. Я замечала, как хищно вспыхивают глаза Марго, когда придворные кавалеры снуют перед ней, тщеславно выставляя напоказ мускулистые бедра, обтянутые узкими штанами, и несуразно огромные гульфики. И мне это совсем не нравилось. Было необходимо, чтобы Марго сохранила девственность, а потому я велела ближним дамам дочери не отходить от нее ни на шаг. Я также регулярно получала доклады о ее времяпрепровождении и знала, что Марго исправно упражняется в танцах, музыке и стихосложении, позирует для портретов и тратит невесть сколько времени на примерку новых нарядов — словом, ведет обычную жизнь принцессы. Все же своим страстным жизнелюбием она напоминала деда, Франциска I, и это сходство лишь укрепляло мои опасения, что Марго, вопреки всем моим стараниям, отыщет способ удовлетворить свои пробудившиеся аппетиты. Хотя до сих пор я не обнаружила ни одного свидетельства тому, что ей это удалось.

— Это платье, — Елизавета поддернула верхние юбки, — не слишком ли… как вы говорите… богатое?

Марго захихикала. Другая моя дочь, Клод, приземистая толстушка в платье лилового бархата, носившая уже второго ребенка, внушительно ткнула ее локтем.

— Оно превосходно. — Я расправила юбки из серебряной парчи, расшитые геральдическими лилиями. — И очень подходит к цвету твоей кожи. У тебя чудесная кожа, дорогая моя. Не правда ли, Марго?

Марго выдохнула воздух уголком рта.

— Да, пожалуй, — проговорила она и, порхнув к туалетному столику, принялась изучать украшения Елизаветы. — О-о, какие миленькие! — Она проворно схватила пару рубиновых сережек. — Смотри, как они подходят к моему платью! Красный цвет мне больше всего к лицу. Все так говорят.

— Возьми их, — сказала Елизавета прежде, чем я успела возразить.

Марго тотчас выдернула из ушей опаловые сережки и нацепила рубиновые. Глядя, как она упивается своим отражением в зеркале, я подумала о том, как разительно отличается это самовлюбленное восхищение от безразличного взгляда Елизаветы. И тут словно злобный чертик нашептал мне на ухо: я с беспощадной ясностью поняла, что надеть красное посоветовал Марго некий далеко не безразличный ей воздыхатель.

— Ты не собираешься поблагодарить за подарок? — вслух осведомилась я.

— Спасибо, дорогая сестричка! — Марго тотчас чмокнула Елизавету в щеку. — Эти сережки просто прелесть!

Когда она ретировалась к Клод, чтобы похвастать своим трофеем, я нагнулась отряхнуть пятнышко, оставленное туфлей Марго на подоле невестиной юбки. Елизавета коснулась моего плеча, и я подняла голову.

— Это не важно, — проговорила она. — Никто не заметит грязи на невесте.

Она покорила мое сердце этими словами, свидетельством здравого смысла, который она развила в себе, будучи товаром на ярмарке невест королевской крови.

— Действительно, — согласилась я и, выпрямляясь, поморщилась.

Мое верхнее платье было зашнуровано слишком туго. Не нужно было мне просить Лукрецию затянуть корсет на лишнюю дырочку в тщетном старании сохранить хотя бы подобие давно исчезнувшей фигуры.

— Вы также выглядите великолепно, — промолвила Елизавета, указав на мое отражение.

Мне ничего не оставалось, как только повернуться лицом к зеркалу. Я увидела там невысокую плотную женщину в темно-лиловом, почти черном наряде, чьи волосы были убраны под остроконечный чепец, а в уголках темных глаз залегли морщинки. В ушах у меня покачивались скромные изумрудные сережки, ниже плоеного воротника красовались ониксовая брошь и нить черного жемчуга. Однако ничто в мире не способно было возродить мою ушедшую юность… и я отвернулась от зеркала.

Зазвонили колокола. Лицо Елизаветы вновь стало непроницаемо-царственным.

— Пора! — Я взяла ее за руку и повела из комнаты, чтобы вручить в жены моему сыну.

Войдя под своды церкви, мы заняли места на королевских скамьях: справа от меня сидели Генрих и Эркюль, слева Марго, Клод и ее супруг. Придворные и знать заполнили церковь до отказа; густой аромат духов смешивался с едким дымом свечей в канделябрах и факелов на стенах, а время от времени к этой смеси добавлялся запашок конского навоза, занесенного снаружи на сапогах какого-то вельможи. Карл, облаченный в парадную мантию и корону, преклонил колени перед алтарем рядом с Елизаветой, и монсеньор кардинал приступил к нескончаемой церемонии венчания.

Краем глаза я следила за Марго: ее взгляд переместился к скамьям, на которых устроились Гизы. Молодой Гиз определенно заслуживал внимания: алый камзол выгодно подчеркивал его яркие голубые глаза и золотистые волосы. Он отрастил усы и бороду, что прибавило степенности его юному возрасту. В какой-то миг в нем проглянуло сходство с хищным ликом его покойного отца, Меченого, и меня пробрала дрожь.

Гиз был одет в красное — как и Марго.

— Среди нас призрак. Гляди! — Внезапно Генрих коснулся губами моего уха. — Здесь Колиньи.

Я застыла.

— Это… это невозможно!

— Возможно, и еще как. Неужели ты не чувствуешь его взгляда? Он и сейчас с тебя глаз не сводит.

Кровь бросилась мне в голову. Я ничего не видела и не слышала. Колиньи? Этого быть не может. Я не готова. Я понимала, что рано или поздно мы встретимся, но я-то хотела устроить эту встречу тогда, когда будет удобно мне, — после того как приступлю к воплощению замысла поженить Марго и принца Наваррского. Сейчас я еще не собрала всех участников этого дела. Королева Жанна все так же избегала меня; я послала ей приглашение на свадьбу Карла, но она ответила учтивым отказом, сославшись на болезнь. Я полагала, что Колиньи также станет держаться подальше от двора, поскольку я так и не отменила награду за его голову. Он не стал бы так рисковать, Генрих наверняка ошибся.

Набравшись духу, я оглянулась. Позади меня скучали придворные, которые мечтали лишь о том, чтобы венчание поскорей завершилось и началось празднество; перешептывались дамы и почтенные матроны, которые, несмотря на прохладу, обмахивались веерами. А еще дальше, в сумраке задней части церкви, стояли несколько человек.

Там, укрывшись в густой тени, стоял и Колиньи. Глаза его на осунувшемся лице горели ледяным огнем.

— Видишь? — прошептал Генрих. — Я же говорил: среди нас призраки.

— Как ты мог? — упрекала я, покуда Карл переодевался к праздничному пиру. — Он не получил официального прощения! Как ты мог пригласить его?

Сын круто развернулся ко мне, оттолкнув пажа, который, стоя на коленях, снимал с него украшенные драгоценными камнями туфли.

— Ты говорила, что наш указ дарует прощение всем гугенотским вождям!

— Это совсем другое дело. Они действовали под его командой и по его указке.

— Не вижу разницы. Амнистия есть амнистия. Я дал слово короля и не стану брать его назад. Я пригласил Колиньи, потому что это моя свадьба, и я хочу, дабы он знал, что мы не желаем ему дурного.

Я застыла с приоткрытым ртом, опешив настолько, что и не знала, как быть. Повторялся тот самый день в Блуа: всякий раз, когда бы ни появлялся Колиньи, мой сын преображался. Я видела в нем собственную слабость, безоглядное доверие, которым некогда страдала сама. Мне хорошо было знакомо обаяние Колиньи, я знала, как он способен привлечь и убедить других, ибо сама когда-то испытала на себе его силу. Впрочем, я чувствовала ее до сих пор — вот только теперь я знала ему цену.

— Он писал тебе? — спросила я.

— Да, писал! — процедил Карл, одарив меня ошеломленным взглядом. — И что такого? Я ему ответил. Я отменил награду за его голову и заверил его, что он под моей защитой. И это в самом деле так. Война окончена. Мне нужен мир, и я добьюсь мира!

— Если тебе нужен мир, тогда ты, именно ты должен отослать Колиньи. Твоя невеста — католическая принцесса, кузина Филиппа Испанского. Она не сможет принять Колиньи.

— Очень даже сможет, если я прикажу! — Паж поспешно убрался с дороги Карла. — Я сыт по горло всей этой религиозной распрей. Колиньи — пэр Франции, и место при дворе принадлежит ему по праву. Сейчас как раз самое подходящее время установить прочный мир. — Карл помолчал, глядя на меня суженными глазами, и этот взгляд напомнил мне его отца. — Ты говорила, чтобы я никому не рассказывал об идее брака Марго с принцем Наваррским, и я согласился молчать. Может, ты передумала? Может, предпочитаешь, чтобы мы продолжали убивать друг друга?

— Разумеется, нет! — Я не сумела скрыть прозвучавший в моем голосе гнев. — Но ты ведь знаешь, что Колиньи сам развязал против нас войну. Он отвергал все уступки, пока у него не осталось выбора.

— Против меня он войны не развязывал. Я не заключал соглашений с Испанией.

Я подавила жаркое желание схватить своего сына за шиворот и трясти до тех пор, пока он не станет способен рассуждать здраво. Я больше не имела власти над Карлом; в свои двадцать лет он стал полноправным монархом. Я опекала его сколько могла и теперь ясно видела, что своей опекой неумышленно вызвала его недовольство.

— Сын мой, — мягче проговорила я, — вполне разделяю твои чувства, но сейчас не самое подходящее время и место для такого решения. Ты должен отослать Колиньи ради его собственной безопасности. Здесь Гизы. Ты рискуешь его жизнью.

— Если Гизы или кто-то другой тронут Колиньи хоть кончиком пальца, они ответят передо мной лично. — Карл выхватил шляпу из рук съежившегося от страха пажа. — Колиньи останется здесь. Собственно говоря, я намерен вернуть ему место в Совете. Он будет моим советником по делам гугенотов, как и был до этой чертовой войны.

С этими словами Карл обошел меня и направился к двери.

— Увидимся в зале, — бросил он.

Карл исчез сразу после пира, бросив меня и Елизавету представлять королевское семейство на свадебных торжествах. Я полагала, что он отправился переодеться, так как терпеть не мог наряжаться в пух и прах. Сидя на возвышении рядом с Елизаветой, я наблюдала за Марго, раскрасневшейся от вина и комплиментов, которыми осыпали ее придворные кавалеры. Она, казалось, вовсе забыла о существовании Гиза, который сидел рядом с Генрихом. Если он в свою очередь и уделял внимание Марго, то весьма искусно скрывал это, улыбаясь и кивая, покуда Генрих что-то нашептывал ему на ухо, а придворная шлюха при каждом удобном случае подливала вина в их кубки. И в самом деле, Гиз казался совершенно поглощенным тихой беседой с Генрихом и не замечал, что с него не сводит глаз красивый испанец Антонио де Гуаст, который во время войны служил под командой Генриха, а теперь стал его телохранителем.

Сумрачный взгляд испанца на миг озадачил меня. Подобные взгляды я видела и прежде, порой у придворных дам, которые оценивающе разглядывали друг друга, словно соперники на арене. В глазах Гуаста горели зависть и ревность, и я поневоле задумалась, какие отношения связывают этого человека с моим сыном.

Меня отвлек пронзительный визг: Эркюль уже успел замарать свой новый наряд, таская куски с тарелок, а стайка подвыпивших дам гонялась за ним и шлепала веерами по ягодицам. Эркюлю скоро должно было исполниться шестнадцать, и он рос сущим наказанием. Вопреки всем стараниям Марго, он не достиг никаких успехов ни в учебе, ни в умении держать себя, и сейчас я поежилась, заметив, что Елизавета сурово хмурится, следя за его выходками.

Мне не в чем было упрекнуть невестку. То был праздник в честь ее свадьбы, ее представление к французскому двору, а между тем всякое подобие приличий рассеялось, едва убрали столы. Дамы и кавалеры, укрывшись в тени за колоннами, беззастенчиво предавались ласкам, флейты и литавры музыкантов визжали в унисон взрывам пьяного хохота танцоров, вертевшихся посреди зала. Во времена моего свекра подобное поведение было немыслимо; при всем острословии и жажде наслаждений, которыми отличался тогда двор, женщины ни за что не стали бы приспускать корсажи, чтобы обнажить грудь до самых сосков, а мужчины — похотливо глазеть на них, делая непристойные жесты, как в борделе.

Я взяла графин, чтобы подлить вина Елизавете.

— Придворные… — извиняющимся тоном начала я. — У нас слишком долго не было праздников. Мы воевали, и теперь они вне себя от радости, что…

Мое объяснение оборвалось на полуслове. Бледный румянец отхлынул с лица Елизаветы, и взгляд ее устремился в глубину зала.

Я взглянула туда же. Безудержный хохот, окружавший нас, разом стих.

К возвышению широкими шагами двигался Карл. Длинные волосы ниспадали ему на плечи, рукава просторной рубахи были закатаны до локтей, обнажая загорелые руки. Рядом шел Колиньи.

— Адмирал де Колиньи желает приветствовать мою королеву! — проговорил сын звенящим голосом.

Колиньи поклонился. В последний раз я видела его так близко пять лет назад. К моему удивлению, он казался ниже ростом, чем мне помнилось, черты лица стали менее четкими. Глаза его оставались все так же ясны и проницательны, но видно было, как его преследует все, что он повидал и совершил во имя своей веры, — человек, в угоду религиозным взглядам предавший свои идеалы.

Он стареет, подумала я. Он ослабел и заметно сдал. Мне нечего бояться.

— Сударь, — проговорила я, — добро пожаловать ко двору.

— Благодарю, ваше величество. Вы выглядите прекрасно. Надеюсь, что вы…

— Да, я в добром здравии. Позвольте представить вам мою невестку, ее величество королеву Елизавету.

Колиньи начал было поклон, но тут Елизавета, зашуршав юбками, встала. И наклонила голову, знаком принуждая его отойти с дороги, чтобы она могла сойти с возвышения. Присев в неглубоком реверансе перед Карлом, Елизавета покинула зал. Мне хотелось зааплодировать ей. Нервы у нее, похоже, были выкованы из стали.

— До вашего прихода ее величество жаловалась на головную боль, — сказала я, заметив, что лицо Карла от неловкости залилось краской. — У нее был долгий трудный день, и ей нужно отдохнуть.

— Безусловно, — проговорил Колиньи. — Я понимаю.

— Адмирал дал согласие служить при дворе, — сообщил мне Карл, с вызовом вздернув подбородок. — Он говорит, что почтет за честь вернуться на свое место в Совете и помочь нам в установлении прочного мира.

— В самом деле? — Я вынудила себя улыбнуться. — Что ж, может быть, для начала тебе следует установить прочный мир со своей нареченной? Сегодня ваша первая брачная ночь.

Я приготовилась услышать резкую отповедь, но вместо этого Карл промямлил:

— Да, конечно… мне не следовало оставлять ее без внимания.

Он похлопал Колиньи по плечу.

— Я велел приготовить ваши прежние покои. Там вы сможете свободно молиться и принимать своих друзей-гугенотов.

— Ваше величество необычайно добры, — склонил голову Колиньи.

— Отлично. А завтра утром мы вместе отправимся на охоту.

С этими словами Карл направился было в ту сторону, куда ушла Елизавета, но я успела схватить его за руку.

— Позволь мне сопровождать тебя. — Я оглянулась на Колиньи. — Нам надо бы поговорить, сударь. Быть может, завтра, после охоты?

— Как пожелает ваше величество, — бесстрастно ответил он.

Я повернулась к нему спиной и вместе с Карлом двинулась сквозь толпу придворных. Проводив сына до покоев Елизаветы, я возвратилась к себе.

— Это правда? — спросила Лукреция. — Он приехал?

— Да.

Я ушла в спальню и захлопнула за собой дверь. При свете свечи я подняла незакрепленную половицу под кроватью и достала из тайника шкатулку, подаренную Козимо. Достала, но не открыла.

И все же я долго думала об этой шкатулке. Очень, очень долго.

На следующий день, после обеда, я ожидала Колиньи в своем кабинете, сидя за большим письменным столом. В потайных ящиках, которые выдвигались с помощью скрытых рычагов, я хранила наиболее важные документы. На стол я положила портфель и королевскую печать — наглядные символы моей власти.

Вошел Колиньи. Он был в черном камзоле, превосходно облегавшем его худощавую фигуру. С годами он сохранил стройность, и при виде его у меня перехватило дыхание. Мы не виделись с глазу на глаз со времен Блуа.

— Я знаю, вы сердитесь на меня. — Колиньи заговорил первым.

— И вы ставите это мне в вину? — Я окинула его ледяным взглядом.

— Нет. Однако вам нечего бояться. Я не стал бы начинать новую войну, даже если бы был в состоянии это сделать. Никто не желает мира больше, нежели я.

— Мне доводилось слышать эти слова и раньше, — проговорила я, не сводя с него глаз. — И однако же, вы предпочитали верить худшему обо мне. Отчего же сейчас я должна посчитать, будто что-то изменилось?

— Этого я от вас и не жду. Я только прошу, чтобы вы позволили мне оправдаться.

— Оправдаться? Насколько мне помнится, я не единожды предоставляла вам возможность это сделать, но вы так и не сочли нужным ею воспользоваться. Если бы не мое долготерпение, вы сейчас были бы преступником, скрывающимся от закона.

В глазах Колиньи вспыхнул огонек. Я и забыла, как он может быть сдержан, как хорошо умеет не выдавать себя. Теперь, когда Колиньи стоял передо мной, мне припомнилось, как хорошо он умеет сдерживать свои чувства, — дар, которым я сама только начинала овладевать. Все, что творилось в душе этого человека, было запрятано глубоко и никогда не выбивалось наружу.

— Я уже простила вас однажды. — Я выпрямилась в кресле. — Могу простить и сейчас. Что бы вы там ни думали, у меня вовсе нет желания преследовать вашу веру, да и никогда не было. Правду говоря, я надеюсь вскоре устроить брак между гугенотом и католичкой. Что вы на это скажете?

— Моя вера никогда не запрещала подобных союзов. Ваша, надеюсь, тоже.

— Да. Но это не обычный брак. Я хочу отдать Марго в жены принцу Наваррскому.

Менее зоркому глазу показалось бы, что это известие ничуть не задело Колиньи. Я, однако, заметила, как он едва уловимо напрягся.

— Не понимаю, каким образом это дело касается меня.

— Сейчас объясню. Вы ведь имеете влияние на Жанну Наваррскую? — Я сделала паузу. — И говорите, что желали бы оправдаться передо мной. Что ж, хорошо: я хочу, чтобы вы подписали вот это письмо к Жанне — письмо с просьбой явиться ко двору вместе с принцем. Это покажет ей, что вы верите в возможность прекращения вражды между нашими религиями и одобряете брак, который я предлагаю ее сыну.

На сей раз глаза Колиньи не остались совершенно непроницаемы. Наконец-то в них промелькнуло подозрение, таившееся до тех пор под маской бесстрастия.

— Боюсь, ее величество королева Наваррская в последнее время нездорова. Вряд ли она будет в состоянии выдержать тяготы путешествия.

— Нездоровье не помешало ей наведаться в Ла-Рошель, — возразила я, не сумев сдержать вспышку гнева. Неужели он считает меня дурочкой? — Вряд ли поездка в Париж причинит ей такие уж неудобства. Если я не ошибаюсь, она будет только счастлива увидеть, что вы обрели прежнее положение при дворе, и, полагаю, с радостью примет возможность покончить с враждой между нами. В конце концов, ее сын обладает правами на французский трон, однако же может и лишиться этих прав. Папа римский провозгласил анафему протестантам и готов отлучить Жанну Наваррскую от церкви, там самым открыв ее страну вторжению католических войск. Я могла бы переубедить его святейшество, если, само собой, на то будет веская причина.

Атмосфера сгустилась. Я не верила, что Наварра представляет серьезную угрозу правам Валуа; если Карл, боже упаси, умрет, не оставив наследника, у меня есть и другие сыновья. Однако если Жанна будет отлучена от церкви, ее королевство обречено стать добычей соседних католических стран — либо Франции, либо Испании. Я не склонна была тратить наши и без того скудные силы на завоевание Наварры, зато Филипп — совсем другое дело. Колиньи знал, что сам подтолкнул его к этому войнами, которые развязывал одну за другой. Я могла лишь гадать, сожалеет ли он хоть изредка о том, что совершил, вспоминает ли с раскаянием тот час, когда предал наш союз, предпочтя поверить наветам Филиппа.

Если и сожалеет, то никогда об этом не скажет. И в любом случае на сей раз он должен покориться моей воле. Одних только обещаний недостаточно. Колиньи должен доказать, что способен склониться перед волей власти, которая превыше его собственной.

— И это все? — наконец проговорил Колиньи. — Вот что, стало быть, вы мне предлагаете взятку?

— Полно вам, это всего лишь дружеское соглашение. — Я издала отрывистый смешок. — Мы ведь были когда-то друзьями, не так ли?

Колиньи пропустил мой вопрос мимо ушей.

— Вы захотите, чтобы принц Наваррский перешел в католичество?

Я помедлила. Как он догадался?

— Вероисповедание принца Наваррского, — осторожно проговорила я, — его личное дело. Однако если мы покажем, что особы королевской крови, исповедующие разную веру, могут жить в мире, быть может, этому примеру последуют и простые люди.

Колиньи промолчал. Я взяла портфель и достала письмо.

— Просто подпишите. В конце концов, ни о чем больше я вас не прошу. Если Жанна откажется, так тому и быть.

С этими словами я обмакнула перо в чернильницу и протянула Колиньи. Мгновение он колебался, однако читать письмо не стал. Затем он подался вперед и начертал под письмом свою подпись — оказавшись при этом так близко, что я могла бы дотронуться до него.

Я посыпала подпись Колиньи песком.

— В этом году мы будем праздновать Рождество в Париже. Приглашаю вас присоединиться к нам. Следующее заседание Совета будет проведено уже после Нового года.

— С вашего разрешения, я проведу Рождество в Шатильоне, с женой и детьми. — Губы Колиньи дрогнули в некоем подобии улыбки. — Я женился сызнова в Ла-Рошели. Господь пожелал повторно одарить меня счастьем на склоне лет.

— Примите мои поздравления, — услышала я собственный голос, но не нашла в себе силы посмотреть на него. — Надеюсь, вы будете очень счастливы. До свиданья, господин мой.

Колиньи поклонился. Едва он вышел, я прижала дрожащую руку ко рту. В кабинет бесшумно проскользнул Бираго.

— Он подписал, — промолвила я. — Однако я хочу, чтобы с него не спускали глаз. Я… я ему не доверяю.

Бираго, пятясь, удалился и захлопнул за собой дверь.

Я взглянула на письмо, на четкие завитушки подписи — и мучительная боль всколыхнулась в глубинах моего сердца, словно рвущийся наружу крик.

Часть 6

1571–1574

АЛАЯ НОЧЬ

Глава 29

Письмо возымело действие: Жанна сообщила, что приедет, и я отправилась рассказать обо всем Марго. Она застыла в кресле, уставившись на меня так, словно услыхала из моих уст сквернословие.

— Если это шутка, то весьма дурная, — наконец проговорила она.

— Уверяю тебя, это не шутка. Королева Жанна и ее сын приедут в мае. Мы примем их в Шенонсо. Если все пойдет, как было задумано, в августе вы с принцем Наваррским сыграете свадьбу.

— Вряд ли. — Марго поднялась на ноги. — Он — гугенот, еретик. Он меня недостоин.

Я оглядела ее, не решаясь встать из кресла — причиной тому было очередное обострение ишиаса. То, как я поступаю с Марго, было мне совсем не по душе — хоть она внешне и кажется взрослой, все же она мое дитя. Плоть от плоти моей, которую я вынуждена принести в жертву благу королевства. Впрочем, мало кто из нас, женщин королевской крови, выходит замуж по любви; всем нам приходится исполнять свой долг, и Марго повезло больше, чем многим другим принцессам, — ее не увезут в чужую страну.

— Ты забыла, что он принц, — заметила я, стараясь говорить сердечно, но твердо, — и когда-нибудь станет королем Наварры. Так что он тебя более чем достоин.

И добавила, опередив ее возражения:

— А если ты помышляешь о том, чтобы броситься к Карлу, — знай, он уже дал свое согласие. Он тоже считает, что твоя свадьба может объединить католиков и гугенотов.

— Ты и вправду считаешь, будто этот брак нас объединит? — Марго широко раскрыла глаза.

— Отчего бы и нет? Пускай вы и разной веры, но ты родишь ему сыновей и…

— Ты хочешь, чтобы он перешел в католичество, — перебила меня Марго. — Объединение тут ни при чем — тебе нужна победа над Колиньи. Ты хочешь сокрушить его с помощью моей утробы.

Ее проницательность застала меня врасплох, хотя чего-то подобного и следовало ожидать. Что ж, придется воззвать к ее целеустремленности.

— Жанна Наваррская тяжело больна. Когда она умрет, ее сын станет протестантским королем, который правит протестантским государством. Гугеноты видят в нем своего вождя. Я не допущу, чтобы он ввергнул Францию в хаос. Его надо обратить в нашу веру. Кто справится с этим лучше тебя?

— И только-то! — отрывисто бросила Марго. — Стало быть, все это произойдет, как ты желаешь, только потому, что ты так желаешь? Интересно, что будет, когда Жанна узнает о твоем намерении? Подозреваю, она не слишком обрадуется, да и сам принц, уж верно, найдет, что сказать по этому поводу. Тем более что он наверняка с почтением относится к своей вере.

— Что принц может знать о вере? Он был еще ребенком, когда Жанна принялась пичкать его гугенотской чушью. После того как будут сказаны все нужные слова и проведены все необходимые обряды, он скоро поймет, что католические молитвы ничем не хуже протестантских.

— И ты в самом деле в это веришь? — Марго недоверчиво рассмеялась. — Тебе прекрасно известно, что Жанна Наваррская душой и телом предана протестантской вере и сына воспитала в том же духе. Как ты не можешь понять, после стольких-то лет войны с гугенотами, что они дорожат своими обрядами не меньше, чем мы своими?

— Мы молимся одному Богу, — отрезала я, уязвленная тем, как глубоко она проникает в суть дела.

Разговор пошел не так, как я задумывала. С каких это пор моя дочь так трепетно относится к вероучению? Да, Марго добропорядочная католичка, однако мне всегда казалось, что на религию она смотрит примерно так же, как и я: это необходимое установление, коему надлежит следовать, потому что иначе воцарится хаос.

— Ты — принцесса из дома Валуа, — продолжала я. — Став королевой Наваррской, ты сможешь нерасторжимо связать своего супруга с нами. Это твой долг и, право же, невеликая плата за грядущий мир.

Лицо Марго дрогнуло. Неужели мне наконец-то удалось затронуть ее гордость? Пускай она и не без ума от принца Наваррского, но разве может она устоять перед искушением сыграть главную роль в нашем будущем благоденствии?

Наши взгляды встретились. К своему замешательству, я обнаружила, что нисколько не убедила Марго. Дочь смотрела на меня так, словно видела в первый раз, и то, что открылось, было ей совсем не по душе.

— Хорошо, — негромко проговорила она затем. — Я сделаю так, как ты просишь. Но ты не заставишь меня полюбить его.

— Без этого жить гораздо проще. Для нас, Медичи, так оно и есть.

Я тотчас горько пожалела о том, что произнесла эти слова. В точности эту фразу некогда сказал мне папа Климент, и я употребила ее с той же чудовищной целью. Марго вздрогнула, отступила на шаг. Мне хотелось утешить ее, хоть как-то смягчить суровую правду моих слов. Вот только я не могла этого сделать. Не могла ни солгать ей, ни притвориться, будто долг, который я возлагаю на нее, не есть акт отречения, который неминуемо повлечет за собой утрату девических мечтаний.

— Собирайся в Шенонсо, — только и пробормотала я.

Марго сделала реверанс и вышла, оставив меня сидеть в кресле и холодеть от недоброго предчувствия.

Той ночью, улегшись в кровать, я долго ворочалась без сна.

Я любила Марго. Из всех моих детей она и Генрих были самыми яркими и примечательными, воплощали в себе наилучшие черты Медичи и Валуа. Отчего же сейчас я готова обречь ее на брак без любви, если сама слишком хорошо знаю, сколько горя принесет подобный союз? Неужели минувшие годы войн и беспощадной борьбы так ожесточили меня, что я без раздумий жертвую счастьем собственной дочери? Может быть, этот брак вовсе и не предначертан звездами? Все еще можно переменить. Я могла бы пойти к Карлу и…

В дверь громко постучали. Я глянула на свечу — часовые отметины на ее боку давно расплылись в лужице воска. Слишком поздний час для посетителей.

— Ваше величество, здесь дама из свиты Марго! — услышала я голос Лукреции. — Говорит, ее высочество в беде!

Я ковыляла по темным галереям в западном крыле Лувра, которое по моему приказу было закрыто для ремонта. К тому времени, когда мы с Лукрецией оказались перед нужной дверью, я уже задыхалась и нога, пораженная ишиасом, разболелась невыносимо.

— Шлюха! — долетел изнутри пронзительный крик. — Я за это исхлещу тебя до смерти!

Услышав свист плети, я вмиг позабыла о боли и ввалилась в комнату. Марго скорчилась у сундука, корсаж ее алого платья был разодран в клочья, истерзанными до крови руками она пыталась заслонить лицо. Над ней с охотничьей плетью в руке стоял Карл. Генрих держал острие кинжала у горла мужчины — то был не кто иной, как молодой Гиз. Взгляд его голубых, широко раскрытых глаз встретился с моим, и в этот самый миг Генрих вонзил кончик клинка в горло Гиза. По белой коже потекла кровь.

— Продолжать? — прошипел мой сын. — Гизом больше, Гизом меньше — для меня никакой разницы.

— Нет! — отчаянно закричала Марго. — Не трогай его! Он не виноват! Я сама попросила его прийти сюда!

Лишь тогда я заметила, что оба они — и Марго, и Гиз — снова одеты в красное. И осознала правду; к горлу подкатил тошнотворный ком. Марго — любовница Гиза, и эта связь продолжается уже не первый месяц. Выбор цвета, который носили они оба, стал мне совершенно очевиден — то был сокровенный знак, который мне давно уже следовало заметить.

Карл размахнулся — и плеть врезалась в плечи Марго. Дикий крик ее подтолкнул меня вперед. Я вырвала у Карла плеть. Сын резко повернулся ко мне, скаля зубы, словно пес. Из глаз его глядел демон.

— Отпусти Гиза, — бросила я Генриху, попятившись.

Генрих отвел кинжал. По телу Гиза прошла судорога.

— Мадам, — проговорил он, — я оскорблен.

Взгляд его переместился на Генриха, и лицо моего сына потемнело.

— Нет, это я оскорблен! — бросил Генрих, и в этом дрожащем голосе я различила непонятную страстность, которой прежде никогда у него не слышала. — Ты меня дурачил, и этого я никогда не забуду!

— Я не помышлял тебя дурачить, — негромко ответил Гиз, — но ты хотел от меня того, чего я никак не мог тебе дать.

Генрих рванулся было к нему.

— Не смей! — повысив голос, одернула его я.

И перевела взгляд на Гиза.

— Ты немедля покинешь двор. Отправляйся в Жуанвиль, свой майорат, и оставайся там впредь до новых распоряжений.

Он поклонился, запахивая камзол, метнул взгляд на Марго — и вышел.

— Если я еще раз застигну тебя со своей сестрой — убью! — закричал Генрих ему вслед.

Я подала знак Лукреции закрыть дверь и запереть на засов, чтобы нас никто не побеспокоил. Затем, по-прежнему держа в руках плеть, повернулась к сыновьям:

— Что это на вас нашло? Марго ваша сестра. Как вы могли?

— Она шлюха! — в бешенстве процедил Карл. Нижняя губа его кровоточила — вне сомнения, он сам же, забывшись, и прокусил ее. — Вот-вот состоится ее помолвка с принцем Наваррским, а она у нас за спиной развратничает с Гизом!

Я подавила ужас при виде его искаженного лица и бугрящихся мускулов на руках и плечах, закаленных каждодневной работой в кузнице.

— Уходите, — сказала я. — Я сама все улажу.

— Да. Верно, — подхватил Генрих, — пускай матушка все уладит. Могу поспорить, Гиз больше и близко не подойдет к Марго.

— И к тебе тоже, братец, и к тебе тоже! — Карл внезапно разразился лающим смехом. — То-то будет счастлив твой смазливый телохранитель Гуаст!

Генрих оцепенел, затем схватил Карла за руку и выволок из комнаты, оставив меня наедине с Марго. Она с трудом поднялась, волосы ее были измазаны кровью, покрывавшей плечи.

— Это правда? — спросила я. — Ты отдала этому отродью Гизов свою девственность?

— Нет! — Марго неудержимо дрожала всем телом. — Я… я только хотела повидать его… проститься с ним… — Голос ее захлебнулся рыданием, и она закрыла лицо руками. — Я люблю его. Я люблю его всем сердцем, а теперь навсегда потеряла — из-за тебя.

Я вдруг обнаружила, что не могу шевельнуться. Марго едва не погубила все, отдавшись наследнику семейства, которое было самым безжалостным моим врагом, и все же я не могла обвинять в случившемся только ее, потому что здесь была и моя вина. Я недооценила силу ее страсти, не осознала вовремя, как она может стать опасна. Для мужчины поддаться порыву чувств простительно и даже достойно восхищения; незамужнюю девушку, особенно принцессу, подобное безрассудство может погубить безвозвратно.

— Ты не должна никогда больше с ним видеться, — услышала я собственный голос, холодный и безжизненный. — Слышишь? Никогда. Гиз для тебя отныне мертв. Равно как и ты для него.

Марго подняла на меня огромные заплаканные глаза, исполненные такой боли, что видеть ее было невыносимо.

— Пойдем, надо обработать твои раны. — Я протянула ей руку. — Ты сможешь идти?

Марго молча кивнула, и мы с Лукрецией отвели ее в покои.

На следующий день я написала герцогине де Гиз о том, что недавно овдовевшая мадам де Порсьен составит прекрасную партию для ее сына. Указанная вдова была, по сути, вдвое старше герцога, однако я не сомневалась, что он сообщил родне о своих неприятностях, а стало быть, возражений не последует. Так и вышло. Не прошло и недели, как Гиз поспешно обвенчался со своей невестой.

Я отправилась сообщить об этом Марго. Гиз даже не попытался бороться за нее, ни единым словом не возразил, что она, и только она, — его единственная любовь. По ее потрясенному лицу все стало ясно и без слов.

— Теперь, — прибавила я, — ты можешь всецело посвятить себя принцу Наваррскому. Ты выйдешь за него замуж, добьешься того, чтобы он принял католичество, и родишь ему сыновей, которых воспитаешь истинно католическими принцами. Такова твоя судьба.

— Моя судьба, — эхом повторила она и сумрачно усмехнулась. — Стало быть, так ты это называешь? Ты и Карл отняли у меня все. Вы уничтожили меня. Я ненавижу вас обоих. Я хочу, чтобы вы умерли.

Я взглянула на нее, замершую на краю кровати, словно раненый зверь, готовый вот-вот броситься на обидчика.

— Пусть будет так! — Я распахнула дверь. — Но какие бы чувства ты ни испытывала, ты сделаешь то, что я велю.

Грозовые облака клубились над Шенонсо, и хищный ветер терзал наши штандарты и полы одежд. Мы ожидали прибытия королевы Наваррской.

Руки мои в перчатках, отороченных рысьим мехом, совсем закоченели. В паре шагов от меня стояла Марго в бледно-желтом атласном платье, и соболий капюшон, скомканный ветром, осенял ее голову, словно изорванная вуаль. Следы плети на ее коже давно побледнели, однако она по-прежнему не разговаривала с нами и лицо ее хранило выражение каменного безразличия.

Пронзительно протрубили герольды, и минуту спустя к нам начала приближаться разрозненная кавалькада наваррцев. Я испытующе оглядела гостей — небольшую группу всадников, одетых в черное, которые скакали рядом с каретой. Выступив вперед, я распахнула дверцу кареты:

— Мадам, я счастлива приветствовать…

Учтивая фраза костью застряла у меня в горле.

Королева Жанна тонула в мягких подушках, кутаясь в меховую мантию; лицо ее больше походило на обтянутый кожей череп, поредевшие медно-рыжие волосы были тщательно приглажены, глаза обведены темными кругами.

Один из ее спутников отодвинул меня в сторону, чтобы помочь королеве выйти из кареты. Опершись на его руку, она прямо взглянула мне в глаза — до того хрупкая, что казалось, ее вот-вот унесет ветром. Тем не менее, даже ослабев, Жанна сохранила былую дерзость; одарив меня кривой усмешкой, она прошептала:

— Чтобы вам не нужно было спрашивать, мадам Медичи, скажу сразу: моего сына с нами нет.

Прямая как палка Жанна восседала в светлой, отделанной голубым атласом анфиладе, которую я выделила в ее распоряжение. Она не покидала своих покоев несколько недель; испугавшись, что она так и испустит дух, не подписав соглашения, я приставила к ней собственных врачей. Теперь Жанна выглядела лучше, бледное лицо ее слегка порозовело, хотя частый сухой кашель никуда не делся. Равно как и возмутительное упрямство.

— Я сказала — нет. Я не привезу сюда сына, пока не буду полностью удовлетворена.

Я потеряла всякое терпение.

— Чего еще вы хотите от меня? — воскликнула я, расхаживая по комнате. — Вначале вы потребовали, чтобы церемония венчания не была католической ни по внешнему виду, ни по обряду, и я заверила вас, что молодые будут венчаться снаружи Нотр-Дама, после чего ваш сын и его свита смогут посетить гугенотскую службу, а мы выслушаем мессу. Потом вам захотелось, чтобы, буде Испания станет угрожать Наварре, я пообещала вам поддержку наших войск, — и я согласилась. И наконец, вы пожелали, чтобы будущий брак был одобрен Колиньи, на что я показала его письмо с одобрением.

— Да, я видела подпись Колиньи… Но почем мне знать, его ли это письмо?

— Разумеется, его! — Я перевела дух и, умерив голос, продолжала: — Я не стала бы вас обманывать. Я уже говорила прежде: наши дети должны пожениться. Они замечательно подходят друг другу, и вместе мы покажем миру, что, хотя и молимся по-разному, нам нет нужды воевать из-за наших различий.

— И когда это вы решили, что мы можем жить в мире? — ехидно осведомилась Жанна. — До или после того, как назначили награду за голову Колиньи и разрушили гугенотскую крепость Ла-Рошель? Или это было, когда вы впустили во Францию испанских солдат, чтобы вместе сражаться против нас?

— Вы проделали такой долгий путь только для того, чтобы со мной препираться? — Я уперла в бока сжатые кулаки.

Вялый смешок заклокотал в груди Жанны. Она задохнулась, прижала ко рту платок. На клочке полотна осталось кровавое пятно. Жанна сунула платок под обшлаг рукава с таким видом, словно это ровным счетом ничего не значит.

— Я хотела вновь увидеть вас, — сказала она. — Хотела собственными глазами взглянуть на нечестивую Екатерину Медичи и узнать, все ли, что о ней говорят, правда. Верно ли, что вас прозвали Мадам Змея потому, что вы, точно змея, ядовитым укусом убиваете своих врагов?

Жаркая кровь бросилась мне в лицо. Да как смеет она торчать тут в своих траурных гугенотских тряпках и бросать мне в лицо обвинения, если сама поддерживала наших врагов? Я сделала шаг к Жанне, и в этот миг мне было безразлично, согласится она на брак или рухнет замертво к моим ногам. Жанна вжалась в кресло.

Я остановилась. Я не ожидала, что она так отшатнется от меня, не ожидала, что руки ее так судорожно вцепятся в юбки. Взглянув в округлившиеся глаза Жанны, я вдруг поняла: да она же испугалась! Испугалась меня. Она и вправду верит, что я — то самое чудовище, какой изобразили меня гугенотские памфлетисты. Она вняла инсинуациям и сплетням, хотя сама знала, каково это — быть одинокой женщиной, принужденной защищать свою страну и своих детей.

Язвительное чувство юмора взяло во мне верх над гневом.

— Ну что ж, теперь вы меня увидели, — со смешком проговорила я. — И что же, я вправду такая злая, как болтают?

— Одно то, что вы так легкомысленно говорите об этом, все подтверждает.

— Ну так думайте себе что хотите; мне все равно. Я предлагаю вашему сыну невесту королевской крови, а вашему королевству — защиту от Испании. Кто еще сделает столь щедрое предложение?

Несколько мгновений Жанна молча сверлили меня взглядом, а затем вздернула подбородок.

— Вам не удастся подчинить меня своей воле. Я не призову сюда своего сына и не дам никакого ответа, пока мне не будет позволено поговорить с вашей дочерью наедине.

Я задумалась. Марго, конечно, здесь… Но могу ли я ей доверять? Я проклинала тот час, когда открыла ей свои замыслы, потому что теперь вынуждена была полагаться на нее. Жанну не переубедить; она пошлет сыну еще одну порцию зловещих предостережений, и тогда он шагу не сделает из своего замка. Моя надежда покончить с религиозной распрей рассыплется в прах. Вспыхнет война, как неизбежно вспыхивала раньше, и я снова вынуждена буду править страной, которая пожирает себя самое.

Разве что… Мысль об этом прокралась в мою голову, точно кошка на мягких лапах. У меня же есть подарки Козимо…

— Хорошо, — сказала я Жанне. — Нынче после обеда я пришлю к вам Марго.

Я спустилась в свой кабинет. Войдя, сразу заперла дверь и из потайного шкафчика в стене достала шкатулку. Откинув крышку, поглядела на двух кукол, которые покоились на бархатном ложе.

Достала женскую фигурку.

«Вначале надобно осуществить олицетворение, прикрепив к кукле предмет, связанный с нужной вам особой…»

Значит, надо добыть прядь волос Марго.

Хотя Марго злилась на меня и бродила по дворцу с привычно меланхоличным видом, от нее веяло здоровьем, лицо после долгих прогулок в садах разрумянилось, в завитках густых волос играло солнце.

— Ты чудесно выглядишь, — сказала я и, глядя, как сузились ее бирюзово-зеленые глаза, поправила выбившийся из ее прически локон. — Итак, помни: отвечай на вопросы, но не слишком откровенничай. Не стоит ее чрезмерно напрягать. — Я обхватила пальцами ее подбородок. — Понимаешь?

— Да. — Марго насупилась. — Я буду безупречной, послушной невесткой и постараюсь как можно меньше говорить.

— Именно. — Я подтолкнула ее к лестнице. — Буду ждать тебя в кабинете.

И когда она приподняла юбки, чтобы ступить на лестницу, незаметно прихватила пальцами прядь ее волос.

Придя в кабинет, я задернула занавеси на окнах, поставила на письменный стол две свечи и туда же положила куклу. И остро ощутила всю нелепость происходящего — вот я стою, собираясь прикрепить локон дочери к восковой фигурке, чтобы вынудить Марго поступать согласно моей воле. Собравшись с духом, я взяла фигурку. Затем зажгла свечи и остановилась. Что же дальше? У меня есть булавки. Надо ли воткнуть одну из них в куклу, дабы придать силу своему желанию? Нет, так можно все испортить. Вдруг Марго во время разговора с Жанной закричит от боли?

Может, опуститься на колени? Не будет ли это святотатством? Пожалуй что будет. Не стоит.

— Я, Екатерина Медичи, сим призываю на тебя, Маргарита Валуа, свое сокровенное желание, — прошептала я, вытянув руки над свечами и закрыв глаза. — Да не будет у тебя иной воли, кроме моей. Ты скажешь Жанне Наваррской все, что она хочет услышать, и ничего, что могло бы заронить в нее сомнения.

Я открыла один глаз. Незримого присутствия силы не ощущалось, воздух не сгустился, не пробежал дрожью по моей коже — не было ничего, что происходило всякий раз, когда пробуждался мой дар или когда я встречалась с Нострадамусом. Если я обладала способностью к колдовству, сейчас она ничем себя не проявила. Я снова взяла куклу, сжала ее в ладонях и повторила заклинание. Мне припомнилось, что где-то я читала: при наложении чар необходима кровь. Открыв шкатулку, я достала булавку и уколола палец. На кончике пальца набухла темно-красная капля. У меня на глазах она медленно сползла по ногтю и шлепнулась на лицо куклы. Я застыла, прислушиваясь, не раздастся ли над головой глухой стук, возвещающий, что Марго внезапно рухнула в обморок.

Тихо.

Снова я прошептала заклинание, извлекла из-под корсажа амулет и прижала его к кукле. Зло против зла, говорил Козимо. Я выждала, рассудив, что заклинаниям, равно как духам или травяным зельям, нужно время, чтобы настояться, впитаться и оказать желаемое воздействие. Прождав, как мне показалось, достаточно долго, я задула свечи, собрала все, чем пользовалась для ворожбы, и сложила назад в шкатулку. В последнюю минуту укол вины побудил меня снять амулет и спрятать там же, рядом со склянкой, которую некогда подарил мне старик Руджиери. Затем я раздернула занавески и распахнула окно. Сев за письменный стол, расправила чистый лист пергамента и обмакнула перо в чернильницу.

Именно тогда я и начала писать свою исповедь.

Часы текли незаметно, а я пробуждала в памяти прошлое, заполняя своими воспоминаниями один лист за другим. Когда Марго постучала в дверь, я с трудом оторвала от записей затуманенный взгляд.

— Королева хочет тебя видеть, — войдя, сообщила она.

Я сунула листы пергамента в портфель. Странное спокойствие снизошло на меня, когда я направлялась к покоям Жанны. Она сидела за позолоченным столом и держала в руке перо. На ней было голубое платье, притом она надела жемчуга — неслыханное для нее излишество! Жанна обернулась в кресле. Вид у нее был безмятежный, как будто она приняла снадобье, восстанавливающее силы. Если то было последствие моей ворожбы, то такого побочного результата я никак не ожидала.

— Мадам, не знаю, как вам удалось этого достичь, но ваша дочь — самая добродетельная из всех принцесс, которых я имела честь знать. — Жанна протянула мне пергамент. — Вот мое согласие. Если только вы исполните все обговоренные нами условия, ваша дочь будет моему сыну прекрасной женой. Она говорит, что не мыслит более высокой чести, нежели стать королевой Наварры и жить в нашей стране.

Я с самого начала не верила, что ворожба подействует. Да и как мог такой заурядный, скучный ритуал совершить невозможное? Однако, похоже, совершил, хотя я выразила свое желание не совсем точно. Мне нужно было, чтобы Марго и принц Наваррский жили во Франции, чтобы ни при каких обстоятельствах он не смог вернуться в свое королевство, вотчину протестантов, которые станут настраивать его против нас.

— Ваша дочь говорит, что не сможет принять нашу веру, — продолжала Жанна, — но когда я сказала ей, что мой сын пожелает воспитать их будущих детей протестантами, она ответила, что, будучи его женой, готова во всем подчиняться его желаниям.

Я прикусила губу, чтобы не выдать себя язвительным смехом. Марго воистину моя дочь! Она воздержалась от того, чтобы пробудить в Жанне подозрения, однако ухитрилась пообещать то, чего, как она прекрасно знала, я никогда не допущу. Марго до сих пор глубоко переживала насильственный разрыв с Гизом; она, похоже, готова была пойти на что угодно, лишь бы расстроить мои замыслы. Однако свадьба состоится, и скоро принц Наваррский будет под моим присмотром.

— Я поеду с вами в Париж, — продолжала Жанна, к моему безмерному удивлению. — Марго попросила меня помочь ей с подготовкой приданого. Кроме того, я напишу сыну. Вы, кажется, говорили, что хотели бы устроить свадьбу в августе?

Я кивнула, тайком выискивая на ее лице хоть малейшие следы двоедушия. И ничего не нашла. Жанна никогда не была мастерицей скрывать свои чувства.

— Да, в августе. — Я незаметно вздохнула с облегчением. — Мы устроим свадьбу, пышнее которой еще не видала Франция.

— Но никаких излишеств! — строго проговорила Жанна. — Наша вера проповедует простоту. А теперь мне нужно отдохнуть. Встретимся завтра, чтобы обсудить подробности. Может быть, за завтраком? Как вы, итальянцы, называете завтрак?

— Alfresco. Да, прекрасно.

Уходя от Жанны, я невольно дивилась, как судьба, эта величайшая шутница, ухитрилась свести вместе таких непохожих свекровь и тещу.

Глава 30

Жанна поселилась в только что достроенном Королевском особняке и предалась предсвадебным хлопотам с таким пылом, словно вовсе не была больна. Она таскала меня по всему Парижу, чтобы взглянуть то на отрез материи, то на пару подсвечников или столовые приборы. В лавке на левобережье Сены она пришла в такой восторг от изящных, шитых золотой нитью перчаток итальянской работы, что я купила их для нее. Жанна приняла подарок с ребяческим восторгом, доказав тем самым, что и ей не чужда суетность. Увлекательно было наблюдать за женщиной, какой могла бы стать Жанна, если бы религиозное рвение не наложило оков на ее сердце.

Едва пришло известие, что ее сын покинул Нерак, я приказала расклеить объявления, приглашавшие всех жителей страны в Париж для участия в великом событии. Все шло, как было задумано, но однажды вечером у Жанны случился обморок.

В сопровождении Марго я по выстланным сырым туманом улицам поспешила в особняк. В зале у входа толпились люди, одетые в черное, — сплошь гугеноты. Все они разом, как по команде, повернулись к нам и натянуто поклонились.

Из толпы выступил Колиньи.

Он выглядел более здоровым, чем при последней нашей встрече, лицо округлилось и посвежело, чрезмерная худоба исчезла, глаза смотрели живо и зорко. Время, проведенное в Шатильоне с новой женой, совершило в нем чудесные перемены, и, когда он отвесил нам поклон, я внутренне похолодела от недоброго предчувствия.

— Я не знала, что вы вернулись, господин мой, — проговорила я. — Вам следовало бы известить нас о своем приезде.

— Прошу прощения, ваше величество. Я едва только прибыл в Париж и разместился в своем городском доме, как узнал, что ее величество королева Наваррская заболела. Я решил, что лучше будет вначале явиться сюда, дабы предложить свои услуги.

В голосе его прозвучали странные нотки, смысла которых я определить не смогла. Насколько серьезен этот обморок Жанны? Неужели нам предстоит встречать ее сына в трауре?

— Она слишком слаба, чтобы сойти вниз. — Колиньи словно прочел мои мысли.

— Тогда мы поднимемся к ней.

Я сделала знак Марго, и Колиньи повел нас через толпу гугенотов: они расступились, храня многозначительное молчание. Беспокойство мое усиливалось. Жанна — моя гостья. Неужели они полагают, что я могла причинить ей вред?

Когда мы вошли в спальню, Жанна полулежала на кровати, опираясь спиной на подушки, и лицо ее было белее простыней. Прилив воодушевления, побудивший ее метаться по всему Парижу, поглотил все силы больной.

— Мадам, — пробормотала она, — мой смертный час близок.

— Чепуха. — Я погладила ее по руке, холодной и сухой. — Вы просто переутомились. Скоро встанете на ноги. Нам еще предстоит подготовиться к свадьбе, помните?

— Подойди ближе, дорогая моя. — Взгляд Жанны переместился на Марго. — Я должна кое-что тебе сказать.

Марго наклонилась к ее бесцветным губам. Я услышала невнятный шепот.

— Да. — Моя дочь кивнула. — Обещаю.

Жанна вздохнула. Едва глаза ее закрылись в изнеможении, из алькова выступили пасторы. Я повернулась к двери, чтобы уйти, и краем глаза заметила на столике у камина шитые золотом перчатки, те самые, которые я подарила Жанне. Перчатки были вывернуты наизнанку, кончики пальцев отрезаны.

— Я пришлю к ней нашего придворного врача, мэтра Паре, — сказала я Колиньи, когда мы вышли из спальни. — Она нуждается в опытном докторе и…

— Прошу прощения, но в этом нет необходимости. — Голос Колиньи прозвучал отчужденно, словно он разговаривал с назойливым незнакомцем. — Я уже послал за опытным доктором; он будет здесь к ночи.

Опешив от его тона, я ограничилась коротким кивком и ушла. На обратной дороге в Лувр я спросила Марго, что сказала ей Жанна.

— Попросила меня оберегать ее сына.

— Оберегать? — Я нахмурилась, вспомнив, что те же самые слова слышала от Нострадамуса. — Но почему?

Дочь подняла на меня взгляд.

— Разве ты не поняла это по лицам гугенотов, по тому, как с тобой разговаривал Колиньи?

Я застыла. Так вот что я уловила в голосе Колиньи, но не сумела определить, — подозрение! Подозрение, направленное на меня.

— Ты, верно, шутишь, — проговорила я с нервным смешком. — Жанна болеет уже много лет, все это знают. Сам Колиньи говорил мне об этом.

— В последние дни она чувствовала себя неплохо. — Марго не сводила с меня с глаз. — Это ведь ты купила ей те перчатки? Почему у них обрезали кончики пальцев?

Я знала почему. То был старый трюк, изобретенный семейством Борджиа: яд помещался внутрь перчатки, и хозяин ее ничего не подозревал, пока не становилось совсем поздно. Перчатки обрезали для того, чтобы осмотреть кончики пальцев.

— Dio Mio, да они спятили! — Голос мой задрожал. — Как могло им прийти в голову, что я ее отравила?

— Ты же Медичи. Они никогда не верили в твою искренность.

— А ты веришь? — спросила я и затаила дыхание, страшась услышать ответ.

— Верю, — тихо сказала она. — Но я же не гугенотка.

Жанна Наваррская умерла на следующий день. Я последовала совету Марго и послала за Паре, чтобы он сделал вскрытие. В легких Жанны обнаружилось обширное нагноение, подтвердившее, что причиной смерти стала болезнь. После некоторых колебаний, — ибо я опасалась, что сын Жанны сочтет ее смерть веским поводом отменить наши приготовления, — я послала ему письмо с соболезнованиями и распорядилась, чтобы тело Жанны бальзамировали и отправили в Наварру для погребения.

К моему облегчению, сын Жанны сообщил, что не станет откладывать свой отъезд. В середине июля, под палящими лучами раскаленного до белизны солнца, он въехал в Париж.

Невыносимая жара навалилась на город; люди спали на крышах и в поисках хоть какой-то прохлады толпами заполняли берега Сены. Между тем головорезы, воры и нищие благоденствовали в почти беззаконной атмосфере города, до краев набитого тысячами католиков и гугенотов, которые съезжались со всей Франции, чтобы поглазеть на предстоящую свадьбу. Когда Генрих Наваррский со своей гугенотской свитой въехал в город, его единоверцы разразились такими громкими приветственными воплями, что в них потонули голоса редких католиков, осмелившихся выкрикивать оскорбления; так что со стороны могло показаться, будто весь Париж встречал его единогласным ликованием.

Я наблюдала за его приближением с балкона. Мне не терпелось снова встретиться с ним, собственными глазами увидеть, стал ли он, повзрослев, тем гордым всадником из моего давнего видения. Когда он спешился во внутреннем дворе — коренастый, плотный, весь в черном, — я подала знак Марго. Она выглядела воплощением чистоты и свежести: платье из светло-голубого шелка, жемчуга вплетены в прическу и обвивают шею.

Мы спустились в зал. Там уже толпились придворные, и дерзкое разноцветье их нарядов смешивалось с траурно-черными одеждами спутников Генриха Наваррского. Оглядев дворян-гугенотов, я не обнаружила среди них Колиньи и вздохнула с облегчением. Менее всего мне хотелось, чтобы его угрюмая физиономия испортила нынешнее событие.

Генрих Наваррский стоял у возвышения вместе с Карлом и Эркюлем; первый в ярком золотистом камзоле и шляпе с пером, второй в наряде из красно-коричневого шелка. Карл оживленно беседовал со своим кузеном Бурбоном, а семнадцатилетний Эркюль, похожий на крикливо разряженного карлика, с любопытством глазел на Генриха.

— Говорю тебе, то была лучшая охота в моей жизни! — донеслось до меня восклицание Карла. — Я прикончил вепря одним выстрелом. Одним! Колиньи сказал, что в жизни не видел ничего подобного. Правда же, Эркюль?

Мой младший сын пожал плечами. Я увидела, как Генрих откинул голову и расхохотался. Пламенно-рыжие волосы непокорными вихрами окружали его раскрасневшееся от солнца лицо. Когда мы с Марго подошли поближе, он повернулся к нам.

Я едва не споткнулась.

Он выглядел в точности как тот зрелый мужчина, которого я когда-то разглядела в мальчике, — вплоть до смеха, искрившегося в зеленых, близко посаженных глазах.

Свита Генриха Наваррского ненавязчиво сомкнулась вокруг него. За этим кольцом я разглядела своего Генриха. Он был великолепен в наряде из розовато-лилового бархата, длинные волосы ниспадали на плечи, в ухе покачивалась жемчужная серьга. Он стоял, кривя губы в сардонической усмешке, небрежно положив руку на плечо своего друга Гуаста.

— Дитя мое, как же ты вырос! — Я протянула руки к Генриху Наваррскому.

— Тетушка Екатерина! — Он наклонил голову. — Мы долго не виделись.

Я обняла его, привлекла к себе. Коренастое тело его на ощупь было твердым как сталь и пахло потом. Черный камзол давно был изрядно потерт, старомоден и лишен украшений. Но когда я отстранилась и взглянула в его глаза, осененные густыми, почти девичьими ресницами, на крепкий подбородок и выразительно очерченный рот, на густые встрепанные волосы и впечатляюще широкие плечи — мне подумалось, что от него веет здоровой сельской мужественностью, которую так редко можно встретить у французских щеголей.

— Ты выглядишь истым королем, — сказала я. — Я всем сердцем рада тебя видеть.

— Лучше бы я выглядел истым принцем, а моя мать была бы жива, — отозвался он.

— Да, конечно. Бедняжка, она так гордилась тобой. Я уверена, она сейчас смотрит на нас с небес и улыбается. Ну же, поздоровайся с Марго.

Я отошла в сторону. Марго сделала шаг вперед и, наступив на подол платья, едва не упала на Генриха Наваррского. Ее лицо вспыхнуло.

— Кузен, — пробормотала она и поцеловала его в поросшую щетиной щеку.

— Марго, верно? Не Маргарита, а именно Марго, — проговорил он вполголоса, улыбаясь. — Или что-то изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз? Лучше дай мне знать об этом сейчас, ладно? Нам с тобой вместе еще жить да жить.

Марго заколебалась. Она явно не ожидала обнаружить у Генриха чувство юмора.

— Можешь звать меня Марго, — натянуто сказала она. — Впрочем, как угодно. Что я смогу поделать?

Я нарочито громко рассмеялась.

— Ну разве они не очаровательны? — воскликнула я, оглянувшись на придворных, которые с напряженным вниманием наблюдали эту сцену.

Все разразились громкими аплодисментами.

— Тост! — воскликнул Карл.

Он выхватил у пажа пару кубков, расплескав часть кларета на пол, и сунул один принцу, второй Марго. Мне он предоставил позаботиться о себе самостоятельно. Эркюль ринулся вперед и, стремясь схватить последний кубок, едва не опрокинул на пол пажа вместе с подносом. Усмешка Генриха стала шире; он не тронулся с места.

Карл поднял кубок.

— За моего кузена Генриха и мою сестру Марго! — Он залпом выпил вино, и все последовали его примеру. — А теперь пойдемте к столу!

Сверкая золотым камзолом, Карл первым направился в пиршественный зал; за ним потянулись придворные. Я подала было руку принцу Наваррскому, поскольку хотела, чтобы за столом он сидел рядом со мной, и тут Марго сказала:

— Прошу прощенья, господин мой, но у меня разболелась голова. Мне лучше уйти.

Я одарила дочь убийственным взглядом. Словно не заметив этого, она присела в реверансе перед Генрихом и двинулась через зал в сопровождении недовольных дам из своей свиты, которые поневоле обязаны были последовать за ней. Генрих вопросительно изогнул бровь.

— Ничего страшного! — усмехнулась я. — Нервничает, как все невесты. Она просто переутомилась.

Едва пир закончился, Карл, по своему обыкновению, поднялся из-за стола и ушел. Во время трапезы мне едва удалось обменяться с принцем Наваррским парой слов, потому что Карл единолично завладел разговором и расспрашивал наваррца обо всем на свете: от погоды в его королевстве до охотничьих предпочтений. Герцог отвечал охотно и дружелюбно, однако ни слова сверх того, о чем спросили. Выпил он куда больше, чем, казалось бы, в человеческих силах, но по-прежнему оставался трезв и, удобно откинувшись на спинку кресла, с интересом разглядывал ужимки и выходки придворных. Генрих, сидевший рядом с опустевшим троном Карла, ковырял в зубах серебряной зубочисткой, а Эркюль явно вознамерился в одиночку уничтожить целое блюдо засахаренного миндаля.

Вот-вот должны были начаться танцы. Придворные выстроились для сальтареллы — буйного, жизнерадостного танца, который позволял кавалерам покрасоваться своей ловкостью, а дамам — выставить напоказ ножки. Стайка обильно накрашенных женщин — куртизанок с почти обнаженной грудью и кроваво-красными губами — неспешно прогуливалась вдоль помоста. Одна бесстыжая красотка с приклеенным к щеке бриллиантом подмигнула Генриху.

Тот выпрямился в кресле, отбросив расслабленность; даже Эркюль перестал набивать рот миндалем.

— Кто эти дамы? — спросил у меня наваррец. Голос его чуть осип от вина.

— Они состоят при дворе.

— Случайно не в вашей ли свите? До меня доходили слухи, будто вы нанимаете на службу самых изысканных женщин; их называют «летучий эскадрон», потому что на охоте они скачут верхом, словно амазонки. — Глаза его заблестели. — Мне нравится охота. Очень нравится.

Краем глаза я заметила, как Генрих поднес ладонь ко рту, пряча усмешку.

По правде говоря, я никогда не слыхала ни о каком «летучем эскадроне»; однако многие женщины при дворе жили за счет мужчин, и если принцу по вкусу это название — к чему его разочаровывать? Я хотела, чтобы наш гость чувствовал себя как дома.

— Можешь подойти к ним, — вслух сказала я. — Они всегда рады новым знакомцам, особенно любителям охоты.

Наваррец встал, провел руками по измятому камзолу. Я встретилась взглядом с Генрихом и едва не покатилась со смеху. Жанна, как видно, напичкала сына отвратительными баснями о нашей распущенности, но это, похоже, лишь раздразнило его интерес, потому что сейчас он разглядывал наших накрашенных шлюх так, словно они были лакомыми кусочками оленины, которые ему не терпелось испробовать.

— Составь компанию своему кузену. — Я щелкнула пальцами Эркюлю.

Тот метнулся к Генриху. Едва они спустились с возвышения, куртизанки плотно окружили их и, обвив руками с ярко-красными ногтями, повлекли прочь.

— «Летучий эскадрон»? — Генрих боком передвинулся ко мне. — Оригинальное название. Твоя идея, я полагаю?

— Не совсем. — Откинувшись в кресле, я ущипнула его за щеку. — Кто знает, какие ужасы рассказывала ему обо мне Жанна? Но принц совсем недавно потерял мать, и если он нуждается в женской ласке, кто мы такие, чтобы лишать его этого?

— Эти шлюхи, вне сомнения, знают свое дело, вот только что скажет Марго?

— Сомневаюсь, что ее это заденет, — доверительно заметила я, взяв кубок. — Разве ты не видел, как она покидала зал с видом мученицы в терновом венце? Можно подумать, ее отдают в жены самому Сатане.

— Она тоскует по Гизу. — Взгляд его из-под полуопущенных век переместился в зал. — А Гиз явно тоскует по ней. Я слыхал, он в бешенстве оттого, что мы посмели обещать Марго в жены еретику, и намерен протестовать.

— Пусть только попробует. — Я коротко глянула на сына. — Я запретила ему являться ко двору, пока за ним не пошлют. Если он попытается снова нам напакостить, то не выйдет за ворота поместья до конца своих дней.

— Разве кого-то из Гизов это остановит? — отозвался Генрих. — Они точно такие же, как Колиньи.

При этих словах лицо его потемнело, и мне стало не по себе. Меня беспокоила эта внезапно возникшая неприязнь к Гизу — до стычки из-за Марго они были лучшими друзьями. Я бы предпочла, чтобы так и оставалось. Гиз принадлежал к тем людям, которых лучше не выпускать надолго из виду, ведь отцом его был Меченый!

— Что ж, — сказала я, — ни Гизу, ни кому-то иному я не позволю разрушить наши замыслы. Смотри-ка, не твой ли это друг Гуаст болтает вон с теми юношами? Не хочешь к нему присоединиться?

— Гуаст меня утомил. Он жаден и вечно что-нибудь у меня клянчит. Теперь ему захотелось обезьянку; можно подумать, я выращиваю их на деревьях в собственной спальне!

— Подари ему своего брата Эркюля, — сострила я.

— Матушка, до чего же ты злая! — Генрих рассмеялся, поцеловал меня в щеку и легким шагом направился к своему алчному другу.

Я вздохнула. У меня болела нога, и хотелось поскорей добраться до постели. Я встала, прошла через толпу придворных и поднялась по лестнице. В последнюю минуту решила заглянуть к Марго. Я постучала в дверь ее покоев, и одна из ближних дам впустила меня.

В окно лился серебристый лунный свет. Моя дочь сидела у окна все в том же атласном платье, и призрачное сияние луны окружало ореолом жемчужины в ее волосах. При виде Марго сердце мое смягчилось. Она казалась такой маленькой и одинокой. Я вспомнила, что ей всего лишь девятнадцать и во многом она еще ребенок…

— Если не ляжешь спать, завтра утром у тебя будет усталый вид, — заметила я.

— Кому какое дело до моего вида? Если я не хочу спать, то и не буду. Или ты и это мне запретишь?

— Дитя мое, у тебя впереди целая жизнь. — Я шагнула к ней. — Не надо ожесточаться раньше времени. Первые муки любви проходят. Они развеются как дым, и ты все забудешь.

— Тебе-то почем это знать? Ты никогда не любила.

— Неправда! — возразила я и вдруг ощутила себя безмерно усталой и старой. — Ты полагаешь, будто знаешь меня, но это совсем не так. Я давно поняла, что у человека есть лишь два пути: либо принять то, что предлагает жизнь, либо умереть. Вот и все.

— Тогда я предпочла бы умереть.

— Но ты не умрешь. — Я склонилась над ее застывшей фигуркой, тронула губами сухую щеку. — Ты будешь жить. Иначе у тебя и не выйдет. Потому что ты — моя дочь.

День свадьбы приближался. Шпионы Бираго извещали меня о каждом шаге Генриха Наваррского, и я радовалась, слыша, что он с головой погрузился в предлагаемые Парижем развлечения. Если он и скорбел по матери, то весьма искусно скрывал свои чувства, до первых петухов пьянствуя в наших тавернах со своими товарищами-гугенотами и не пропуская ни единой шлюхи, которая попадалась на глаза. С Колиньи его не видели ни разу, и это радовало меня больше всего. До тех пор, покуда ко мне не явился Бираго. Дело происходило в моем кабинете; я сидела за столом, разбирая свою нескончаемую корреспонденцию.

— Госпожа, речь пойдет о его величестве. Один из моих осведомителей видел, как он тайком, в плаще с капюшоном пробирался через людскую. Поскольку он частенько выходит развлекаться подобным образом, никто вначале не счел это происшествие достойным внимания. Но два дня назад то же самое случилось снова.

— Шпион пошел следом?

— Да. Его величество встретился с Генрихом Наваррским, и они… — Бираго неловко кашлянул, прикрывая рот ладонью.

— Могу представить, — сухо проговорила я. — Надеюсь, бордель был хотя бы дорогой.

— Нет, госпожа. — Бираго поднял на меня взгляд, в котором явственно читалась тревога. — Они пошли не в бордель. Они отправились в городской дом Колиньи на улице Бетизи.

Я застыла в кресле, не произнеся ни слова. Затем спросила:

— Тебе известно, что они там делали?

— Боюсь, что нет. Мои шпионы люди усердные, однако мне не удалось проникнуть в личные покои Колиньи. Я, правда, сумел подкупить одного повара с тамошней кухни, но он, естественно, ничего не слышал.

— Сколько раз они встречались? — Мне стало трудно дышать.

— По меньшей мере дважды. — Бираго моргнул слезящимися глазами. — Карл решил отправиться к Колиньи после того, как тот отказался занять свои прежние покои во дворце: дескать, ему будет удобнее в городском доме, поскольку он привез гостей на свадьбу и там ему будет проще их разместить.

— Гостей… — эхом повторила я.

Мне припомнились лица людей, которых я видела, когда пришла навестить Жанну на смертном одре. Я узнала тогда нескольких видных вельмож-гугенотов, однако в то время, учитывая обстоятельства, не придала этому значения.

— Разузнай все, что сможешь. Мне нужно знать, сколько этих его друзей размещено в доме и что они замышляют. В том, что они что-то замышляют, я не сомневаюсь.

— Да, госпожа. А как же Карл? Следует ли мне с ним поговорить?

— Нет. Предоставь это мне.

Бираго кивнул и вышел. Лишь тогда я ощутила в ладони острую боль.

Я сама не заметила, как раздавила перо.

Я отправилась прямиком в покои сына. Там царил хаос, одежда и охотничьи принадлежности были разбросаны повсюду, охотничий пес Карла грыз кость, а сам Карл стоял у двери, в спешке надевая плащ. Минутой позже я бы его уже не застала.

Он стремительно развернулся ко мне, и лицо его побелело.

— Что… что ты здесь делаешь?

— Пришла навестить тебя. Помешала? Ты куда-то собираешься?

— Я… э-э… возле Венсенна обнаружилось новое стадо оленей, и мы с Генрихом…

— Не лги мне. — Я решительно встала у двери. — Ты ведь идешь на встречу с Колиньи?

Карл отпрянул, и на лице его отразилось безмерное изумление.

— С Колиньи? — нервно пробормотал он. — С чего ты взяла? Я не собирался встречаться с Колиньи. Он больше не любит охотиться.

— Думаю, любит. Только не на оленей. Мне известно о твоих встречах с Колиньи. Ты тайно ходил в его городской дом вместе с принцем.

Я помолчала. Глаза Карла расширились, губы беззвучно шевелились: он явно подыскивал подходящие оправдания.

— Скрывать это от меня незачем. Ты ясно дал понять, что намерен править так, как считаешь нужным. Просто расскажи мне правду, и я сегодня же покину двор.

— Покинешь… но как же… это невозможно! — пролепетал он. — Мы должны сыграть свадьбу Марго и наваррца!

— Какую свадьбу? — Я издала натянутый смешок. — Если тебе взбрело в голову заключать соглашения с Колиньи, ты рискуешь всем, чего мы достигли. По крайней мере, избавь меня от необходимости видеть, как погибнут все мои труды.

— Но я ни на что не соглашался! — Лицо Карла прояснилось. — Клянусь тебе, я только слушал…

— И что же ты слушал?

Кровь отхлынула от его лица. Он взирал на меня с такой ужасной смесью ошеломления и страха, что на миг я поневоле задумалась, где же совершила ошибку, как не сумела понять, что моя постоянная забота о Карле никогда не преодолеет влияние такого человека, как Колиньи. Мой сын был очень уязвим; он рано потерял отца, видел, как страдал под давлением Гизов его старший брат, и пережил многие годы войны. С тех самых пор, как он поднял плеть на Марго, я чувствовала, в нем что-то надломилось. Теперь Колиньи пользовался его слабостью, безудержным стремлением к прочному миру и борьбой за то, чтобы в нем видели короля, не зависящего от указаний своей матери.

— Чего он хочет? — спросила я. — Я не стану тебя винить, обещаю. Знаю, каково тебе сейчас; знаю, как хорошо он умеет убеждать нас поверить почти всему. Просто расскажи мне правду.

Карл теребил край плаща, украдкой поглядывая по сторонам, словно искал путь к бегству.

— Он… он… — Мой сын судорожно сглотнул и наконец выпалил: — Он хочет, чтобы я изгнал тебя из Франции! Он говорит, что ты навлечешь на нас новую беду, что ты, вполне вероятно, отравила Жанну Наваррскую и станешь вынуждать Генриха принять католическую веру. Он говорит, что, если это случится, гугеноты вынуждены будут начать войну, чтобы защитить наваррца.

Гнев закипал во мне, но я усилием воли подавила его, сохранив бесстрастный тон, будто признание Карла нисколько не застало меня врасплох.

— Он именно так и говорил?

— Да! Только мы ему не поверили. Генрих так и сказал: «Я женюсь на Марго и клянусь вам, ничто на свете не принудит меня перейти в католичество». — Карл метнулся ко мне, схватил за руки. — Прости! Колиньи попросил о встрече, и я не смог отказать. Но я знаю, что не должен был позволять ему вести при мне такие разговоры!

Я опустила взгляд на его пальцы, переплетенные с моими.

— И все же ты собирался пойти на новую встречу, — услышала я собственный голос и восхитилась своей способностью скрывать бурлящие во мне ярость и страх.

— Только чтобы ответить отказом! Я хотел сказать ему, что никогда, никогда не прогоню тебя прочь.

Я резко высвободила руки и намеренно отступила на шаг. Карл глухо вскрикнул, как будто я ударила его.

— Нет, — прошептал он, — не покидай меня! Пожалуйста, матушка, не надо! Я… я его боюсь. Он говорит, что я не должен тебя слушать, что ты сбиваешь меня с пути истинного. — Карл задрожал всем телом. — Мне так хочется верить ему, когда он говорит, что я могу стать великим королем, но он смотрит так странно, словно вовсе меня не видит. Он обещал, что поможет мне принести Франции мир и процветание, только мне кажется, что не меня он хочет вести и направлять.

Бедный мой сын! Колиньи загипнотизировал его, опутал ложью и обманом. Карл, однако, был более понятлив, чем я когда-то. Он уже почувствовал, что в глазах Колиньи является только средством для достижения цели. Колиньи не заботила судьба моего сына. Ему нужен был Генрих, его бесценный принц, наследник его покойной королевы; Генрих, который по крови своей обладал правом на престол. Колиньи хотел, чтобы Генрих Наваррский получил корону Франции. Вот почему он тогда подписал письмо Жанне, вот почему пытался сместить меня. Если бы ему удалось убрать меня со сцены, гугеноты смогли бы вести войну до тех пор, пока уже некому станет оспаривать права Генриха на трон.

— Карл, — проговорила я, тронув сына за плечо. — Ты должен пообещать, что никогда больше не станешь встречаться с этим человеком. Ты ему не дорог. Он — лжец. Он всегда был лжецом и предателем.

Губы Карла задрожали, в глазах проступили слезы.

— Обещаю, — прошептал он. — Клянусь.

— Не плачь. — Я привлекла его к себе. — Я здесь, с тобой. Я никогда не дам тебя в обиду. Никогда.

Я послала за Бираго и оставила Карла под его присмотром, а к дверям приставила стражу. Затем я вернулась в кабинет, где Лукреция уже закрыла ставни, чтобы защитить комнату от внешнего жара.

Долгое время я сидела в тишине, воскрешая в памяти прошлое.

Я снова видела Колиньи таким, каким он был на пиру в честь моей свадьбы, — серьезный юноша в белом, с удивительно красивыми глазами. Я вспоминала сумерки в Сен-Жермене, когда просила его помощи в борьбе с Гизами; ночь в Шенонсо, когда он овладел мной. Все слова, которые мы когда-либо говорили друг другу, все наши прикосновения промелькнули сейчас в моей памяти. И когда с этим было закончено, воспоминания о прошлом валялись у моих ног, словно смятые письма. На самом деле их было не так уж много, по пальцам сосчитать. Но достаточно, чтобы заполнить целую жизнь.

Наступил вечер. Лукреция, бесшумно проскользнув в кабинет, зажгла свечи и спросила, буду ли я ужинать. Нынче вечером не ожидалось никаких официальных приемов, а потому я велела накрыть стол в моих покоях, но почти не притронулась к еде. Лукреция с беспокойством осведомилась, не нужно ли мне что-нибудь еще.

— Да, — сказала я. — Передай Генриху, что мне надо с ним поговорить.

Вскоре Генрих явился — в просторных алого цвета панталонах и рубахе с распущенными завязками, из-под которой виднелись темные завитки на его скульптурно вылепленной груди. Волосы ниспадали на плечи, словно черная грива, глаза блестели от выпитого за ужином вина, и этим он живо напомнил мне своего деда Франциска.

— Здесь жарко, как в аду, — заявил он. — Найдется у тебя лента?

Я отстегнула с рукава полоску кружев, и Генрих, с беспечным видом направившись к столу, на ходу стянул волосы на затылке. Длинными тонкими пальцами он ухватил ломтик мяса с блюда с остатками жареного фазана.

— Марго просто невыносима. Я пригласил ее сегодня отужинать со мной, а она сообщила, что у нее болит голова. Она что же, держит меня за дурачка? У нее в жизни не бывало головной боли. Просто ей сейчас хочется сидеть в своих покоях и хандрить.

Генрих взял хрустальный графин и налил в кубок вина. Затем выпил, не сводя с меня глаз.

— Итак?

И тогда я спокойно, без малейшего гнева рассказала обо всем, что обнаружила.

— Бог ты мой, какая изощренная интрига, — вздохнул Генрих, когда я умолкла.

Я шевельнулась в кресле.

— Он исполнен решимости уничтожить всех нас, чтобы…

— Натравить на нас еретических демонов, — усмехнулся Генрих. — Что ж, поскольку Карл не пришел на нынешнюю встречу, надо полагать, Колиньи это послужило предостережением.

— Пока да, однако этого недостаточно. Он изыщет другой способ. Как всегда.

Я расстегнула плоеный воротник и отшвырнула прочь. Генрих прав: в кабинете ужасная духота. Мне хотелось распахнуть окно, однако мои покои располагались на втором этаже, как раз над садами, и я опасалась, как бы нас не подслушал кто-нибудь из придворных: они часто укрывались в темноте, дабы плести интриги или предаваться плотским утехам.

— Ты могла бы убить его, — сказал Генрих, и я бросила на него пронизывающий взгляд. Он снова взялся за графин. — Есть один способ. Никто и не заподозрит, что ты приложила к этому руку.

— Что за способ? — тихо спросила я.

— Гиз. Он винит Колиньи в убийстве своего отца. Подвернись ему случай, он бы искупался в его крови. Разумеется, ему надобно подсказать, как действовать. Мы же не хотим, чтобы он заколол Колиньи на глазах у всего двора.

— И ты мог бы…

— Уговорить Гиза? — Генрих провел пальцем по краю кубка. — Безусловно. У нас с ним имеются разногласия, но, когда речь заходит о Колиньи, мы прекрасно понимаем друг друга.

Я обвела взглядом комнату. Каждая вещь тут была мне знакома и близка, но дороже всего я ценила развешанные по стенам портреты моих детей. Взгляд мой остановился на картине, изображавшей Елизавету. Сходство было передано так точно, что казалось, сама Елизавета, живая, глядит на меня со стены. Нечто зловещее, некая ужасная сила всколыхнулась в глубине моего сознания.

«Пока живы он и подобные ему, мир в стране невозможен…»

— Что ты предлагаешь? — спросила я и поразилась тому, как легко приняла мысль об убийстве.

А еще меня поразило чувство облегчения: будто с плеч спало тяжкое бремя, о котором я раньше и не подозревала.

— Все должно быть проделано тайно, так что Гизу понадобится выбрать время и место. У Колиньи, полагаю, имеется некий распорядок дня?

— Не знаю. — Я прикусила губу. — Бираго может это выяснить, однако нельзя допустить, чтобы неизбежный шум поднялся до того, как состоится свадьба. Вот после свадьбы… — Я задумалась. — Что, если я вызову Колиньи к себе?

— Ты думаешь, он придет? — Генрих изогнул бровь.

— Придет.

Мысленно я уже видела перед собой Колиньи — в черном камзоле, непреклонного, как всегда. Я вдруг осознала, что хочу встретиться с ним лицом к лицу. Хочу услышать, как он говорит правду, хотя бы раз в жизни.

— Колиньи подозревает, что я убила Жанну, и опасается за жизнь наваррца. Лишившись поддержки Карла, он неизбежно испугается потери влияния. Да, я думаю, что он со мной встретится. У него попросту не будет выбора.

— Когда? — Глаза Генриха засверкали, словно ограненные камни.

— Я сообщу. Скажи Гизу, что я оплачу услуги того, кого он наймет для этого дела, но дай понять, что он действует на свой страх и риск. Если дойдет до огласки, я буду отрицать свою причастность.

Генрих залпом осушил кубок. Затем наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, и на меня повеяло резким мускусным запахом кларета, соли и пота, к которому примешивался аромат жасминовых духов — Генрих умащал ими шею и запястья.

— Предоставь Гиза мне, — проговорил он и, распустив волосы, уронил полоску кружев мне на колени.

Оставшись одна, я наконец-то распустила волосы. Спальню мою озарял неяркий свет; свечи были зажжены, покрывала на кровати откинуты. Меня дожидались Лукреция и Анна-Мария.

Вот только я знала, что нынешней ночью сон не принесет мне желанного покоя.

Повинуясь призывному перезвону колоколов, мы собрались не в прохладных недрах собора Нотр-Дам, но на помосте перед входом в собор, и теперь в громоздких пышных нарядах изнывали от жары. Вокруг помоста волновалось людское море — католики и гугеноты, ненадолго объединенные предстоящим событием. Моя дочь и ее жених преклонили колени у переносного, лишенного всех церковных примет алтаря. Марго была в лиловом; Генрих выбрал сиреневый, сочетавшийся с ее нарядом; его рыжие непокорные вихры торчали из-под шляпы того же цвета.

Монсеньор приступил к молитве — недолгой, чтобы дать нам возможность поскорее уйти с палящего солнца. Однако уже на середине молитвы Карл начал ерзать на троне, нетерпеливо барабаня длинными пальцами по подлокотнику.

— Ну же, ну! — бормотал он. — Благословил бы их, и вся недолга! Жара просто адская.

Я от души согласилась с ним. Мой чепец и платье из пурпурного дамаста насквозь промокли от пота. От жары страдали все; даже молодой Гиз, восседавший напротив со своей матерью, вдовой герцогиней, дядями, моей дочерью Клод и ее мужем, герцогом Лотарингским, — даже он, судя по всему, испытал облегчение, когда монсеньор наконец вопросил:

— Согласна ли ты, Маргарита Валуа, принцесса Французская, взять Генриха Бурбона, короля Наваррского, в законные супруги и жить с ним долго и счастливо, пока смерть не разлучит вас?

Я затаила дыхание. Марго не шелохнулась. Молчание затягивалось.

— Черт бы ее побрал! — прошипел Карл и, подскочив к сестре, увесистым тычком вынудил ее склонить голову, отчего венец съехал ей на лоб.

Лицо Марго вспыхнуло, и она резко выпрямилась.

— Она согласна! — ликующе выкрикнул Карл, и монсеньор обратился с тем же вопросом к жениху, который лаконично ответил:

— Да.

Венчание окончилось. Народ принялся бросать в воздух увядшие цветы, а мы, собравшись позади Марго, проследовали в Нотр-Дам. Идя по проходу к скамьям, я почувствовала, как кто-то тронул меня за плечо, и, обернувшись, увидела Генриха.

— Мои поздравления, матушка. Колиньи не прервал венчания.

— Тсс! — шикнула я под тягучие переливы труб. — Что с другим делом?

— Он согласился. — Сын придвинулся ближе. — У него на службе состоит некий… Морвер, так, что ли, его зовут. Думаю, тебе будет забавно узнать, что прежде этот господин служил в гугенотской армии. Он перебежчик, так же как тот, что застрелил Меченого. Вот ведь совпадение, правда?

— Да-да, конечно. Но помни: не раньше, чем я дам знать.

Я села рядом со своей невесткой, совсем измучившейся от жары. Елизавета до сих пор ничем не проявила своей способности к деторождению, хотя Бираго уверял меня, что Карл усердно исполняет супружеский долг. Я уже забеспокоилась, нет ли у нее каких-то изъянов; мне нужно было, чтобы Елизавета родила сына, который еще дальше отодвинет Генриха Наваррского от французского трона.

— После мессы тебе стоило бы удалиться к себе, — посоветовала я. — Вовсе незачем так переутомляться.

Елизавета устало кивнула в благодарность и снова обратила взгляд к алтарю. Там стояла на коленях Марго — одна. Генрих Наваррский сейчас присутствовал на гугенотской службе в храме неподалеку.

— Такая красивая невеста и такая печальная, — вздохнула Елизавета.

— Не беда, — резко бросила я, раздосадованная этим ее тоном. — Пускай только понесет дитя, тогда-то и будет счастлива.

Два дня спустя я вызвала к себе Колиньи.

Глава 31

Колиньи вошел в мой кабинет и поклонился. Жара словно вовсе не действовала на него — черный плоеный воротник подпирал подбородок, окаймленный бородой, камзол был застегнут наглухо, на плечи наброшен плащ. Я всегда отдавала должное его неотразимой притягательности; сейчас, будучи нацеленной на меня, она казалась проклятием.

— Присядьте, господин мой. — Я указала на кресло. — Не нужно церемоний.

— Если ваше величество не возражает, я бы предпочел постоять.

— Как вам угодно.

Я прошла к письменному столу, чувствуя, как взгляд Колиньи неотрывно следует за мной. И намеренно хранила молчание до тех пор, пока он не заговорил первым:

— Полагаю, меня вызвали сюда с некой целью?

Я повернулась, и наши взгляды скрестились. Уголки его губ дрогнули, словно он прятал столь редкую на этом лице усмешку. Может быть, его все это забавляет?

— Да, у меня была причина вызвать вас, и я уверена, что причина эта вам хорошо известна.

Я смолкла, разглядывая Колиньи. Лицо его хранило каменную неподвижность, и притом он нисколько не вспотел. Утреннее солнце уже припекало вовсю, однако на лице его не проступило ни единой капельки пота.

— Ваше величество говорит загадками.

— Вот как? Стало быть, вы не встречались с моим сыном и Генрихом Наваррским, не давали им советов, как управлять этой страной?

— Неужели я слышу упрек в нелояльности? — Колиньи сдвинул брови. — Если так, то вы заблуждаетесь. Я действительно встречался с его величеством и Генрихом Наваррским, но лишь для того, чтобы обсудить вопросы безопасности Франции.

— Во Франции царит мир. От кого же нам может грозить опасность?

— От Испании.

— Опять вы за свое! — Я расхохоталась.

— Вы можете считать, что Испании не стоит опасаться. — Колиньи прямо взглянул мне в глаза. — Однако вам не довелось слышать рассказы множества беженцев, которым пришлось спасаться от резни, устроенной Филиппом в Нидерландах и Фландрии.

Я воззрилась на него, позабыв в этот миг, что уже решила его судьбу. Мне было почти жаль этого человека, по сию пору пребывавшего в страхе перед воображаемой опасностью.

— Вы меня удивляете. Я предполагала, что за столько лет вы научились трезво оценивать угрозы, которыми сыплет Филипп Испанский. Ему по нраву изображать готовность в любой миг обрушиться на нас всей своей мощью, однако до сих пор этого не произошло и вряд ли когда-нибудь произойдет. У Филиппа хватает более насущных забот.

— А вы вечно недооцениваете своих врагов, — отозвался он неожиданно фамильярным тоном. — Ту же самую ошибку, полагаю я, вы совершили и с Гизами.

Я не позволила себе принять близко к сердцу мягкий упрек, прозвучавший в тоне Колиньи.

— Вы правы. Я вас недооценивала. — И прежде чем он успел сказать хоть слово, продолжала: — Мне известно, вы говорили с Карлом не об Испании. Вы говорили с ним обо мне.

Он изменился в лице. Поразительно! Этот человек заманил к себе моего сына, чтобы обратить его против меня, но сейчас выглядел так, словно ему и в голову не приходило, что я могу об этом узнать.

— Боюсь, вы неверно истолковали происходящее, — наконец сказал Колиньи. — Я действительно беседовал с королем, однако никогда не настраивал его против вас. Я только говорил, что…

— Что я, вполне вероятно, отравила Жанну и заставлю Генриха Наваррского обратиться в католичество. — Я усмехнулась, увидев, как при этих словах кровь отхлынула от его лица. — Да, и еще, что меня надлежит изгнать из Франции, иначе я погублю страну. Это все, господин мой? Или я что-то упустила?

Колиньи не шелохнулся. Он твердо встретил мой взгляд и тихим голосом проговорил:

— Когда-то я любил тебя… а теперь ты обвиняешь меня в злых умыслах против тебя?

— Как ты можешь говорить такое? — Сердце мое словно стиснула безжалостная рука. — Ты обманул меня, поверил лживым наветам, развязал против меня войну. Ты никогда меня не любил!

— Нет, любил. Любил так сильно, что решился на поступок, который всегда почитал немыслимым. — Глаза его подернулись печалью. — Или ты позабыла, как я спас тебя от Меченого?

— От Меченого? Почему… почему ты заговорил о нем?

— Потому что его убили по моему наущению. Я сделал это ради тебя.

— Ты заявил о своей невиновности. — Я застыла, словно прикованная к месту. — Я приказала провести расследование. Ты поклялся, что не причастен к убийству.

— Я солгал. — Голос Колиньи дрогнул; казалось, он из последних сил сдерживает чувства, которые вот-вот захлестнут его целиком. — Солгал, потому что думал… в то время мне еще казалось, что, когда все закончится, мы сумеем вернуть былую близость. Однако я ошибался. Ты отправилась в поездку по стране, а когда вернулась, все изменилось.

Я осознала, что подняла руку, лишь когда ладонь моя прижалась к губам.

— То была моя вина, — продолжал Колиньи. — Теперь я это знаю. Я ничем не выдал своих чувств. Когда мы снова встретились, прошло два года и моя жена умерла. Ее кончина пробудила во мне лютые угрызения совести. Многие месяцы следил я за ее мучительным угасанием, и сил моих хватало лишь на то, чтобы малодушно мечтать об избавлении от этих уз. Однако когда Шарлотты наконец не стало, я понял, что совершенно одинок. У меня не осталось ничего, кроме детей и веры. Затем ты вызвала меня в Блуа, и я понял, что мы уже никогда не станем прежними, и тогда что-то умерло во мне… окончательно, навсегда.

— Боже милостивый! — прошептала я, отвернувшись. Вопреки всем усилиям, в душе моей пробудилась пугающая надежда. — Ты ни разу не обмолвился об этом, даже в Блуа, когда одно слово могло бы, вполне вероятно, все изменить…

— Да, я знаю. И какой от этого был бы прок? Изменилась ты. Я счел наилучшим забыть о прошлом.

Слова его громом отдались в моих ушах. Я стремительно развернулась и ткнула в его сторону пальцем.

— Нет, я была все та же, — произнесла я дрожащим голосом, — это ты стал другим. Ты поверил, что я склонилась на сторону Филиппа и пообещала преследовать вашу веру. И начал войну. Нет, не я погубила нашу былую близость, это сделал ты!

Колиньи опустил голову. Казалось, он готов заплакать. Мне подумалось, что, если так и случится, если он станет молить о прощении за все, что совершил, за свое предательство и причиненную мне боль, я оставлю его в живых. Отошлю в Шатильон, к детям — лишенного всякой власти, но живого и невредимого.

Я не запятнаю свою совесть его кровью.

И тут я услышала голос Колиньи:

— Порой приходится первым нанести удар, не дожидаясь, пока ударят тебя.

Я оцепенела, встретившись с его взглядом. В глазах его явственно читалось то, что я так долго предвкушала… и чего страшилась.

Молчание протянулось между нами, как тугая струна, которая вот-вот лопнет.

— Ты все признаёшь, — беззвучно прошептала я. — Признаёшь свою вину.

— Да. Признаю. Я сражался за единственное, что у меня осталось, — мою веру. Мы с тобой оказались в тупике. Там, где ты видела компромисс, я не видел ничего. Но поверь, я никогда не хотел стать твоим врагом!

— Однако стал. — Я отступила на шаг, надменно вскинула подбородок. — Ты уйдешь из Совета и покинешь Париж. Ты недостоин служить нам. Будь благодарен уже за то, что я сохранила тебе жизнь, — иной монарх не сделал бы и этого.

— Если его величество прикажет, я оставлю свой пост. — Колиньи шагнул вплотную ко мне; голос его звучал так тихо, что слова были едва различимы. — Ты ошибаешься, полагая меня важной персоной. Со мной или без меня, но моя вера одержит верх. Мы станем сражаться за Наварру и гугенотскую Францию. Что бы ты ни сделала, этого тебе не изменить.

— Ты… ты считаешь, что можешь мне угрожать? — прошептала я. — Если так, то ошибаешься именно ты, потому что при любом исходе верх одержу я.

В последний раз я взглянула на Колиньи, запечатлевая этот миг в памяти, чтобы никогда не испытать соблазна пожалеть о нынешнем дне.

— Разговор окончен, господин мой.

Он поклонился и вышел, не оглянувшись.

В душе моей воцарилась леденящая пустота. Я вернулась к столу и взяла запечатанное письмо, которое написала сегодня утром. И, позвав пажа, велела:

— Доставь это письмо моему сыну, принцу Генриху.

А потом я занялась делами: написала письма, вымылась, надела свежее черное платье и села обедать. Ровно в час пополудни в переулке, ведущем от Лувра к улице Бетизи, раздался одинокий выстрел.

Лукреция собирала со стола, когда в моих покоях появился Генрих.

— В него стреляли, но он остался жив, — прошептал он, наклонившись к моему уху. — С ним была свита; его люди приметили дом, из которого был произведен выстрел. Ворвавшись туда, они обнаружили на столе аркебузу. На ней был герб Гизов.

Я глянула на Лукрецию, которая так и застыла с кувшином воды в руках. Жестом я велела ей выйти, резко отодвинула кресло и встала.

— Какой болван! Я же сказала, что это должно быть проделано тайно!

Генрих испустил раздраженный вздох.

— Гиз хотел, чтобы гугеноты знали, кто отомстил Колиньи за его отца.

— И этим подверг опасности всех нас! Колиньи угрожал мне. Он сказал, что будет бороться за Наварру. Теперь вместо безгласного трупа мы имеем раненого вождя гугенотов, который потребует правосудия.

Генрих помрачнел.

— Говорят, пуля попала ему в плечо. Может быть, он умрет.

— Но не скоро. — Я собралась с духом, стараясь взять себя в руки, хотя не могла отделаться от ощущения, что кубарем падаю в бездну. — Надо будет послать к Колиньи доктора Паре. А потом мы с Карлом навестим его.

Генрих уставился на меня с приоткрытым ртом.

— Но ведь там будут все — его свита, другие вожди гугенотов… — Он осекся. — Понимаю. Мы должны действовать так, будто непричастны к покушению.

Отвернувшись от него, я позвала Бираго. Когда он поспешил за Карлом, я сказала Генриху:

— Проследи, чтобы Гиз никому не показывался на глаза. Когда начнет смеркаться, приведешь его в олеандровый грот в Тюильри.

Мы прибыли на улицу Бетизи в карете, которую сопровождала вооруженная охрана.

Перед домом Колиньи уже собралась толпа гугенотов: весть о покушении разлетелась менее чем за полчаса. Я опасалась, что к наступлению ночи волнения охватят весь Париж.

Когда мы выходили из кареты, кто-то завопил: «Убийцы! Папистские изуверы!» — и Карл съежился. Я вздернула подбородок. Преградить нам дорогу никто не посмел. В нижнем зале тоже толпились гугеноты, сплошь мужчины. При нашем появлении все разом смолкли. К моему изумлению, вперед выступил Генрих Наваррский — с растрепанными волосами и распущенными завязками рубахи, будто только что из постели.

— Как он? — спросила я.

Генрих обшарил взглядом мое лицо. Я едва не отвела глаза, гадая, сумел ли он прочесть в моих чертах признание вины.

— Ранен в плечо. Рана тяжелая, но нам сказали, выживет. — Он искоса глянул на Карла и снова устремил взгляд на меня. — Вам не следовало приезжать. В этом не было необходимости. Они уже знают, кто убийца. Вы должны отдать приказ об аресте Гиза.

— Мы сделаем это, как только узнаем подробности. А теперь проводите нас к нему.

Наварра повел нас к лестнице. Гугеноты молча расступились.

Наверху ко мне тотчас поспешил Паре. Он постарел, однако держался так же энергично и деловито, как в те давние дни, когда пользовал перед смертью моего мужа и старшего сына.

— Я извлек пулю и вправил кости. Колиньи лишился пальца, ему раздробило локоть, но если он не станет перенапрягаться и будет вовремя менять повязки, то поправится.

Карл уже подошел к кровати. Распростертый ничком на узком ложе, Колиньи казался совсем маленьким, почти ничтожным.

Но когда он поднял на меня взгляд, я увидела, что глаза его горят всей силой его могучей воли.

— Друг мой, — тихо проговорил Карл, — я клянусь вам, что отыщу негодяя и заставлю его расплатиться сполна.

Колиньи все так же неотрывно смотрел на меня. Мир, окружавший нас, поблек.

— Ваше величество, — услышала я шепот Колиньи, — я подозреваю в покушении одного только Гиза.

— Паре говорит, вы поправитесь. — Я подошла к кровати. — Я рада, поскольку хорошо помню, что было, когда ранили Меченого. Врачи говорили, что, если бы пулю можно было извлечь, он остался бы жив.

Колиньи улыбнулся:

— Как я уже однажды вам сказал, моя жизнь не так уж и важна.

Его улыбка пронзила меня, словно острый нож, и я вдруг прозрела. С чудовищной ясностью я поняла, что Колиньи хочет умереть. Хочет погибнуть за веру, потому что тогда обретет гораздо большее влияние, нежели при жизни. Он тоже хорошо выучил урок, преподанный убийством Меченого.

Он видел, какое беззаветное обожание может породить мученическая смерть.

Я взглянула в его горящие глаза.

— Я сожалею только об одном, — проговорил Колиньи, обращая взгляд на Карла, — что моя рана помешает мне служить вашему величеству в это опасное время.

Протянув руку, он крепко ухватился за руку Карла. Охваченная ужасом, я смотрела, как мой сын наклонился к Колиньи, и тот зашептал, при этом сунув что-то в ладонь Карла.

Затем он без сил рухнул на подушки, и лицо его стало пепельно-бледным.

— Это та самая пуля. — Карл повернулся ко мне и показал раскрытую ладонь.

Я мельком глянула на искромсанный комочек.

— Адмиралу нужно отдохнуть, — сказала я и, чувствуя на себе пристальный взгляд Колиньи, взяла Карла за руку и решительно повела к двери.

Охранники тотчас окружили нас. Уже в карете, когда мы сидели друг против друга, покачиваясь на неровностях мостовой, я спросила:

— Что он тебе сказал?

Глаза Карла наполнились слезами.

— Ничего, — пробормотал он.

Едва мы доехали до Лувра, Карл проскочил мимо Бираго и почти бегом бросился во дворец. Мы с Бираго переглянулись.

— Ступай со мной, — сказала я ему.

В олеандровом гроте нежные кусты, привезенные из Флоренции, росли в вазонах с родной землей, дожидаясь пересадки. Щедро усыпанные бело-розовыми цветами, они источали сильнейший аромат, столь же чарующий, сколь смертельна могла оказаться вытяжка из этих цветов. На огороженных клумбах цвели розмарин и майоран; тут и там украшали грот эмалевые саламандры, лягушки, змеи и ухмыляющиеся сатиры.

К нам приближались двое мужчин. Один двигался с грацией, которую я тотчас узнала; второй был выше и гораздо шире в плечах. Когда он откинул капюшон, у меня перехватило дыхание. Золотоволосый, с чеканными чертами лица и темно-голубыми глазами, он обладал красотой молодого льва.

Генрих рядом с ним походил скорее на черную пантеру; его шею, не скрытую воротником, обвивала нить рубинов, волосы свободно рассыпались по плечам, а на подбородке темнела пробивающаяся эспаньолка.

— Вам грозит смертельная опасность, — сказала я Гизу. — Напрасно вы ослушались меня.

Взгляды наши встретились.

— Я знаю. — Голос у Гиза оказался хрипловатый, низкий, словно созданный для любовных перешептываний в спальне. — Уже сейчас еретики окружают мой особняк. Они размахивают ножами и дубинками и громко кричат, требуя моей головы. Мне повезло, что со мной был его высочество, иначе они набросились бы на меня, словно саранча. — Полные губы его раздвинулись в пренебрежительной усмешке. — Надеюсь, что здесь, в кустах, не прячутся сейчас никакие еретики.

Генрих рассмеялся, но я резко одернула обоих:

— Это не повод для шуток! Если мы промедлим, то можем дождаться новой войны, только на сей раз гугеноты сожгут Париж. — Я сделала знак Бираго. — Расскажи им.

Бираго в своем бархатном одеянии, с редкими прядями волос на лысой, покрытой коричневыми пятнами макушке походил на скрюченное от старости дерево, однако заговорил он властно и с достоинством:

— В Париже сейчас свыше шести тысяч гугенотов; многие приехали на свадьбу, но до сих пор не отбыли. Если они решат добиться возмездия за покушение на Колиньи, то пойдут куда дальше, нежели размахивать у ваших ворот ножами и дубинками. Они способны взять штурмом Лувр.

— Тогда, — помолчав, сказал Гиз, — позвольте мне исправить дело.

— Я дала вам время и место, а вы все испортили. — Я в упор поглядела на него. — Отчего вы считаете, будто я доверю вам хоть что-нибудь? Вам бы теперь благополучно добраться до своего поместья в Жуанвиле.

— Я и не ожидаю от вас доверия, — ответил Гиз с поразительным хладнокровием, — однако уверяю, что на сей раз не подведу. В отличие от Лазаря, даже Колиньи не сумеет восстать из могилы.

— Матушка, я пойду с ним! — Генрих шагнул ко мне. — Мы перебьем всех, кто будет в доме.

«Такова жизнь, малышка, — вдруг зазвучал в моей памяти голос покойного свекра. — Порой приходится первым нанести удар…»

Я прижала ладонь к груди, обратившись лицом к Сене, гнилостный запах которой примешивался к сладостным ароматам моего сада. Я более не могла отрицать очевидное. Если Колиньи выздоровеет, он станет воевать со мной до самой смерти. Либо его жизнь, либо моя.

Я повернулась к собеседникам. Они переместились в тень: Гиз, похожий на статую из слоновой кости, Генрих — гибкий, почти сливающийся с темнотой, и Бираго — зыбкое отражение моей собственной души.

— Всех? — прошептала я.

Перед моим мысленным взором промелькнули лица тех, кого я видела в доме. У них есть жены, дети. Смогу ли я жить, зная, что их гибель на моей совести?

— Всех. — Гиз начал бесстрастно перечислять имена. — Телиньи, зять Колиньи, его капитан Обинье, дворяне Рошфуко, Суисси и Арманьяк; все они сейчас находятся в доме и должны умереть. Дело гугенотов никогда не оправится от такого удара. — Он помолчал, мельком глянув на Генриха, который сделал примирительный жест. Гиз опять обратился ко мне. — Генрих Наваррский у вас. Предлагаю держать его под стражей, пока все не закончится. Само собой разумеется, он никогда уже не сможет вернуться в свое королевство.

Я заколебалась, глядя по очереди на каждого из них. Стук сердца отдавался гулом в ушах. Я думала о том, чего они требуют от меня, о том, чему я дам ход, если соглашусь… А затем, в тот самый миг, когда сомнения уже начали одолевать меня, я припомнила слова Колиньи: «Мы станем сражаться за Наварру и гугенотскую Францию…»

Или он, или я. Так было всегда.

Я вдруг осознала, что согласно кивнула.

— Завтра ночью, — тихо проговорила я. — Вы сможете сделать это завтра ночью.

Гиз поклонился. Генрих, подмигнув мне, натянул на голову капюшон.

— Какой завтра день? — спросила я, глядя, как эти двое растворяются в густеющей темноте.

— Двадцать третье, воскресенье, — ответил Бираго. — Канун Дня святого Варфоломея, покровителя лекарей.

Назавтра, в очередной нестерпимо палящий полдень, мне сообщили, что Генрих Наваррский вернулся после утреннего посещения Колиньи и отправился в свои покои, где к нему присоединился мой сын Эркюль. Я отправила к ним придворных шлюх: вино и плотские утехи отвлекут их внимание от того, что к дверям покоев приставили стражу. Генрих, вернувшись с вечерней прогулки, сообщил, что в городе пока тихо, хотя гугеноты по-прежнему толпятся в проулках вокруг дома Колиньи. Я отправилась повидаться с Карлом.

Он слушал меня, сидя на кровати в обществе своего пса и перебрасывая с ладони на ладонь искореженную пулю.

— Значит, это правда, — сказал он, когда я умолкла. — В Колиньи стрелял Гиз.

— Нет, — поправила я, подавшись вперед. — Гиз действовал по моему наущению. Я сожалею только о том, что он потерпел неудачу. Утром того дня я встречалась с Колиньи; я надеялась спасти ему жизнь, но он стал мне угрожать. Я простила ему деяния, которых не простил бы никто другой, а он признался, что и в самом деле ответствен за убийство Меченого и станет бороться за то, чтобы посадить на твой трон Генриха Наваррского. Я решила, что у меня нет другого выхода.

Карл опустил голову, и у него вырвался тихий прерывистый вздох.

— Почему они нас так ненавидят? — прошептал он. — Не понимаю! Почему, если мы всегда хотели только одного — мира?

— Не все гугеноты таковы. Посмотри на меня, Карл. — Я обхватила ладонью его подбородок, вынудила поднять лицо ко мне.

В подражание Генриху он начал растить эспаньолку, но в этот миг я видела в нем только мальчика из тех давних лет, когда Меченый и Колиньи развязали первую войну: тогда в его глазах было то же потрясение.

— Не все, — продолжала я. — Есть немало гугенотов, которые почитают своего короля и жаждут мира не менее страстно, чем мы. Понимаешь? Мы должны сделать это, чтобы их спасти.

По бледной щеке Карла поползла одинокая слеза. Выронив искромсанную пулю на пол, он кивнул, обхватил руками колени, притянул их к подбородку и свернулся калачиком рядом со своим псом.

Я оставила его на попечении Бираго. В коридоре меня дожидался Генрих.

— Действуем, как собирались, — сказала я. — Гиз еще не утолил свою ненависть к Колиньи; я не хочу, чтобы его месть обрушилась еще на кого-то, помимо людей в том доме.

— Я обо всем позабочусь. — Генрих одарил меня ободряющей улыбкой. — Положись на меня, матушка. После нынешней ночи гугеноты больше никогда не будут тебя беспокоить.

Его слова пробудили во мне смутную тревогу, хоть я и не поняла почему. Возвращаясь в свои покои, я говорила себе, что уже не могу повернуть назад, не могу позволить ни колебаний, ни сожалений. Я должна сделать все необходимое, дабы уберечь Францию. И до меня другие монархи безжалостно расправлялись со своими врагами, а Колиньи — изменник. За свои деяния он заслуживает смерти.

Все же я едва притронулась к еде и сидела молча, покуда мои дамы хлопотали вокруг, занимаясь своими делами.

— Кто-нибудь из вас видел Марго? — наконец пришло мне в голову спросить.

— Нет, госпожа моя. — Анна-Мария покачала головой. — Она не выходила из своих комнат, но я слышала, что нынче вечером она собирается на ужин с королевой Елизаветой.

Эти планы показались мне вполне приемлемы. Но все же было бы лучше, если бы Марго сегодня вечером побыла при мне. Елизавета ложится спать рано. Кто знает, куда может забрести моя дочь после ужина? Мне не хотелось, чтобы она отправилась навестить своего мужа или брата Эркюля и обнаружила у их дверей стражу.

— Я приведу ее сюда, — решила я. — Пожалуй, мне не помешает компания. Лукреция, ты пойдешь со мной. Анна-Мария, оставайся здесь и приготовь для Марго в моей спальне низенькую кровать на колесиках.

Я набросила на плечи бархатную шаль, распахнула дверь, и мы с Лукрецией вышли в коридор. На стенах чадили факелы, источая больше дыма, нежели света. Я искоса глянула на Лукрецию, и в ее ответном взгляде была такая настороженность, что мысли мои помимо воли вновь обратились к происходящему за стенами дворца. Я словно наяву видела, как Гиз и Генрих в сопровождении вооруженной свиты скачут по темным улицам Парижа к дому на Бетизи, где тяжело раненный человек лежит в кровати, не ведая о том, что к нему неумолимо приближается смерть.

— Все будет хорошо, — сказала я, обращаясь к Лукреции и, пожалуй, к себе самой. — Вот увидишь, все будет хорошо…

Мы шли длинными коридорами старого дворца, и меня поразило, какая здесь царит тишина. На сегодняшний вечер не было назначено никаких официальных увеселений, а стало быть, придворные наверняка отправились развлекаться всяк на свой лад. Тем не менее Лувр сегодня был необъяснимо безлюден и тих. Я привыкла видеть, как снуют повсюду стайки женщин, шурша юбками, на которых искрятся драгоценные камни, как рыщут в тенях изящные придворные кавалеры. Лувр был переполнен знатными гостями, прибывшими на свадьбу, однако сейчас казалось, что дворец внезапно опустел.

— Тихо, как в могиле. — Я снова глянула на Лукрецию. — Куда все подевались?

— Не знаю. — Она покачала головой.

Что-то в ее тоне, едва уловимая тревожная нотка вынудила меня резко остановиться.

— Лукреция, что случилось?

— Да ничего, — начала она и запнулась, глядя на меня из-под наброшенной на голову шали. — Я думала, вы знаете. Ходят слухи, будто его величеству нездоровится, и он велел погасить огни раньше обычного.

— Нездоровится? — нахмурилась я. — Но я ушла от Карла всего пару часов назад. Он был не в себе, но…

«Положись на меня, матушка. После нынешней ночи гугеноты больше никогда не будут тебя беспокоить», — припомнились мне загадочные слова Генриха, и с губ моих вдруг слетел негромкий вскрик.

Я сорвалась с места и прибавила шагу, прижимая ладонь к груди. Лукреция поспешила за мной. Мы пересекли внутренний двор, усеянный щебнем и прочим мусором; фонтан был превращен в груду булыжников, став жертвой моих затей по неустанному переустройству дворца. Я споткнулась; Лукреция крепко ухватила меня под локоть. Она жестом указала мне на ноги, и я, опустив взгляд, обнаружила, что до сих пор обута в мягкие домашние туфли.

— Надо было переобуться, — пробормотала я.

Мы обогнули фонтан и двинулись к освещенной канделябрами сводчатой галерее, откуда лестница наверх вела к покоям Елизаветы.

И в это мгновение я услыхала похоронный звон.

— Это звонят в Сен-Жермен Л'Оксерруа, — пояснила Лукреция, к моему вящему облегчению.

То была церковь напротив Лувра; поскольку в это время я обычно лежала в постели, читала или писала, то и не сумела распознать голоса колоколов. Звон, однако, не прекращался, предвещая беду, и меня охватил страх. Я застыла, судорожно кутаясь в шаль, Лукреция протянула ко мне руку, и тут…

Прогремел пистолетный выстрел. Мы с Лукрецией оцепенело воззрились друг на друга. Раздался второй выстрел, затем тишину прорезал отчаянный вопль, за ним другой. Крики боли и ужаса эхом раскатились в ночи, смешались с отдаленными воплями, звоном стали и лихорадочным топотом бегущих ног.

И вновь наступила жуткая тишина.

— Марго, — прошептала я. — Мы должны найти Марго, прежде чем…

Аркебузный залп грянул, казалось, над самыми нашими головами и заглушил окончание моей фразы. Лукреция вскрикнула; я стояла, пошатываясь, ошеломленная беспорядочным шумом, который доносился из дворца.

Краем глаза я заметила какое-то движение. Я резко обернулась, схватила Лукрецию за руку. По галерее со всех ног мчался юноша со всклокоченными волосами, в черном камзоле и черных узких штанах. Рот его был разинут в беззвучном крике, руки вытянуты вперед — словно он толкал перед собой стекло. За ним гнались несколько человек, в которых я сразу распознала наших придворных, — все в кожаных куртках и черных масках, в руках пистолеты и ножи. Юноша стремглав промчался мимо колонны, резко остановился, слишком поздно осознав свою ошибку, развернулся и кинулся назад. Он выскочил во внутренний двор, увернувшись от одного из преследователей, который бросился на него, едва не наткнулся на фонтан и теперь мчался прямо ко мне.

Руки его, казалось, вытянулись до невозможной длины, скрюченные пальцы бессильно хватали воздух. Я сама невольно вскинула руку, пытаясь дотянуться до него, и тут из его разинутого рта выплеснулась алая кровь. Он упал ничком почти у самых моих ног; в спине его торчала рукоять кинжала.

Завывая по-волчьи, двое в масках пинками перевернули беглеца на спину и поочередно вонзили кинжалы в его грудь. Затем один из них поднял голову — и увидел меня. Он застыл.

— Это королева-мать! — воскликнул он.

Я встретилась взглядом с его глазами, дико белевшими в прорезях маски. Он выдернул нож и убежал вместе с товарищами, буйно хохоча, словно на пирушке.

Я взглянула на убитого, который распростерся у моих ног. Зеленые глаза его, полные безмерного изумления, уже стекленели. На камзоле, залитом кровью, виднелся красный щит, на котором серебряной нитью были вышиты пересекающиеся посередине цепочки.

Щит Наварры.

«Вы и он — половинки единого целого. Вы нуждаетесь друг в друге для того, чтобы каждый из вас исполнил свою судьбу».

— Нет! — охнула я. — Нет, только не он!

Меня обуял первобытный страх. Опрометью бросилась я к лестнице, Лукреция за мной. Мы бегом поднимались по каменным ступеням, каждый вдох обжигал мои легкие, юбки липли к ногам. Мельком глянув вниз, я с ужасом обнаружила, что за мной остаются кровавые следы; должно быть, я, не заметив того, обмакнула подол юбки в лужу крови, натекшей из убитого юноши.

Лукреция тяжело дышала за спиной. На третьем этаже стояла тревожная тишина. Доносившиеся издалека выстрелы, пронзительное улюлюканье и крики ужаса казались ненастоящими — их приглушали гобелены на стенах. Шатаясь, мы добрели до дверей в покои королевы; на позолоченных дверях был небрежно начертан красный крест, и свежая краска еще стекала каплями. Молотя кулаком по дверям, я недоумевала, почему здесь не видно стражников, хотя в глубине своего смятенного разума знала, что опасаться нечего: моей невестке ничего не грозит. Были отданы тайные приказы, и жизнью рисковал лишь тот, кто осмелится выйти наружу.

— Это я! — закричала я что есть сил. — Откройте!

Голос мой заметался в коридоре диким эхом. Послышался скрип отодвигаемого засова, двери отворились, и я увидела Елизавету. На ней было домашнее платье; волосы, выбившиеся из сеточки, свисали неопрятными, влажными от пота прядями. Я ошеломленно воззрилась на повязку с красным крестом, белевшую на ее левой руке.

— Входите, входите скорей! — Прежде чем я успела сказать хоть слово, Елизавета схватила меня за плечи. — У вас нет знака! Без этого вас убьют!

Я вырвалась, не позволив ей втащить меня в комнаты. За спиной Елизаветы я различила бледные лица дам, стоявших на коленях у аналоя.

— Какой еще знак? — В голосе моем прозвучали истерические нотки. — Что происходит? Объясни немедля!

— Вот этот знак. — Елизавета потыкала пальцем в свою повязку. — Он показывает, что человек — католик. Разве вы не знаете, что там происходит? Там убивают еретиков. Все, кто не носит этого знака, обречены.

Лукреция мучительно застонала. Я поглядела на нее, и на миг мне показалось, что я схожу с ума.

— Но это же невозможно! Я велела им убить только тех, кто в доме. Этого просто не может быть! Не может быть!

Позади раздался душераздирающий крик. Три женщины, как безумные, промчались по коридору у лестницы и свернули за угол, в длинную галерею, которая вела в королевское крыло. За ними по пятам пробежали мужчины с пиками. Казалось, отчаянные вопли женщин эхом отражались от всех стен, с каждым разом становясь все громче и громче, так что в конце концов я ничего больше не могла расслышать.

И вдруг пронзительные крики разом оборвались.

— Входите, — повторила Елизавета. — Здесь, внутри, нам ничего не грозит. Знак защитит нас.

— Где Марго? — Я повернулась к ней. — Она с тобой?

— Нет. — Елизавета покачала головой. — Она не пришла ужинать. Она… сказала, что собирается навестить своего мужа.

— Dio Mio, она с Генрихом Наваррским! — Я протянула руку. — Дай мне свою повязку!

Елизавета, окаменев, уставилась на меня.

— Шевелись, женщина! — рявкнула я, и она принялась неуклюже сдирать с руки кусок ткани.

— Госпожа моя, не надо! Не ходите! Генрих Наваррский — гугенот; они и вас убьют! — Лукреция вцепилась в меня мертвой хваткой.

— Они меня не убьют. — Затянув узлом повязку, я заглянула в глаза своей верной подруге. — Я королева-мать. Они думают… — Голос мой дрогнул, сорвался. — Они думают, что это я приказала перебить гугенотов.

— Я пойду с вами! — выпалила Лукреция.

— Нет. Это слишком опасно. Мне лучше пойти одной. Оставайся здесь, с ее величеством. Заприте за мной дверь и никого не впускайте. Слышите? Что бы ни случилось, никого не впускайте!

Елизавета взяла Лукрецию за руку, а я повернулась прочь и в зыбком свете факелов двинулась по коридору в ту сторону, куда убежали кричавшие женщины. Сейчас, когда я осталась одна, все мои чувства обострились до предела, и даже самые слабые звуки резни, долетавшие из отдаленных уголков дворца, были отчетливо различимы и обрушивались на меня, словно морской прилив, от которого невозможно убежать.

Я шла по дворцу, где сейчас обретал плоть наихудший из моих кошмаров, где я жила со своим мужем, растила детей, управляла страной. Мне припомнился сон, который я видела после встречи с Нострадамусом: смутные фигуры людей, набат и душераздирающие крики. Вновь увидела, как бреду, оставляя кровавые следы. В то время я не понимала, что означает этот сон.

Стремясь убить одного человека, я в эту ночь обрекла на смерть тысячи людей.

И быть может, уже не успею спасти того принца, которого, по словам Нострадамуса, должна была оберегать.

Я брела ощупью по длинному коридору, подошвы туфель скользили по влажному полу. Я не смотрела под ноги, сосредоточившись лишь на том, чтобы делать шаг за шагом, стараясь не замечать пронзительных криков из ближайшей комнаты, которые немилосердно терзали мой слух.

— Наваррец, — шептала я. — Наваррец не должен умереть.

Сводчатая галерея, начинавшаяся справа, вела в закрытый сад. Я дошла до конца коридора и резко остановилась. Солдаты в мундирах нашей армии волокли нескольких обнаженных гугенотов; одежда, которую с них содрали, валялась грудой неподалеку, мужчины кричали и отбивались, женщины рыдали, закрыв лица руками. Солдаты пустили в ход пики, кося несчастных, словно спелую пшеницу. Те падали один за другим: одни погибали сразу, иные были еще живы. Солдаты принялись без разбора колоть в живых и мертвых, с силой вонзая пики в это месиво плоти.

— Только не Генрих! — взмолилась я. — Боже милостивый, только не он!

Я шла дальше. Если наваррец жив, то единственное место, где он может находиться, — личные покои короля. Что бы ни происходило во дворце, какое безумие ни творилось бы в его стенах, никто не посмеет тронуть его, если рядом с ним будет Карл. Я молилась о том, чтобы Марго каким-то образом узнала о готовящейся резне и именно поэтому не явилась на ужин к Елизавете, а вместо этого подкупила либо вынудила повиноваться стражу, приставленную к комнатам Наварры, и увела его в безопасное место.

В коридорах, по которым я проходила, мне все чаще попадались мертвецы — раздетые догола, с перерезанным горлом, с невидяще раскрытыми глазами и вспоротыми животами. Среди этих трупов мне все время чудилась дочь, чудились ее роскошные волосы, слипшиеся от крови. Я слышала причитания, доносившиеся, казалось, ниоткуда, и не сразу осознала, что эти тихие, жалобные звуки срываются с моих уст.

За спиной раздались взрывы смеха, и я круто обернулась. Позади меня бродили среди трупов придворные шлюхи. Они разоделись в лучшие наряды, груди их сверкали жемчугом и рубинами, лица были припудрены, а на белых повязках болтались распятия и четки. Шлюхи перешептывались, то и дело тыча пальцем в бывшего клиента или любовника, который теперь, зверски убитый, валялся у их ног. Когда одна потыкала чей-то труп туфлей на высоком каблуке, меня чуть не стошнило желчью.

Прежде я тысячу раз проходила этой дорогой, направляясь навестить сына, но теперь заплутала и остановилась. Нужно сосредоточиться, отыскать хоть что-нибудь знакомое — картину, статую, любой предмет обстановки, который выведет меня на верный путь. Вокруг был словно лабиринт. Я резко развернулась и двинулась темным коридором, избегая больших комнат и галерей, тщательно огибая черные лужи крови. Мой подол влажно хлюпал при каждом шаге, деревянные панели стен были густо забрызганы алым. Повсюду валялось брошенное или сломанное оружие, словно кто-то разграбил весь наш арсенал. Затем я разглядела на дальних дубовых дверях инициалы Карла и позволила себе вздохнуть с облегчением. Я почти добралась до личных покоев сына.

Нога запнулась о что-то мягкое. Вскрикнув, я шарахнулась прочь, не в силах оторвать глаз от преграждавшего мне путь тельца — скрюченного, с горбом на спине, который был весь истыкан ножами. К горлу подступил пронзительный страшный крик, и лишь затем я осознала, что это вовсе не моя карлица, не дорогая моему сердцу Анна-Мария. Труп принадлежал мужчине — то был один из любимых шутов Карла, который так часто развлекал моего сына, кувыркаясь через голову и жонглируя шарами.

Я поспешно обогнула убитого и метнулась уже напрямик к дверям. Протиснувшись между створками, я с немалым облегчением увидела пятерых солдат королевской гвардии, которые стояли на посту перед спальней Карла. Лица их были совершенно бесстрастны, однако, подойдя ближе, я заметила, что рука одного из гвардейцев, сжимающая алебарду, дрожит. Эти люди были швейцарскими наемниками, получавшими щедрое жалованье за то, что служили одному только королю. Они явно были поставлены здесь охранять моего сына и, стоя на посту, вслушивались в звуки кошмара, творившегося в Лувре.

Гвардейцы расступились, пропустив меня в приемную. Бираго скорчился в кресле, обхватив голову руками. Он поднял взгляд, и я увидела в глазах его горестное отчаяние.

— Они здесь? — спросила я, прерывающимся голосом.

Бираго жестом указал на спальню, где совсем недавно, но, казалось, целую вечность назад я оставила Карла спящим и под его присмотром.

— Приходил Гиз со своими людьми. — Голос Бираго звучал отрешенно, словно в полусне. — Приказал мне выйти. Его величество был в ярости. Я умолял его успокоиться, но, когда Гиз заявил, что его, дескать, держат взаперти ради собственной безопасности, он… он словно с цепи сорвался. Он начал кричать, что никогда больше не примет приказов ни от одного Гиза, что скорее убьет их.

Бираго беспомощно поглядел на меня.

— Госпожа, он был точно одержимый. Кричал, что прикончит Гиза и всех католиков, которые посмели тронуть его гостей-гугенотов. И тут прибежала Марго. Она сказала, что Генрих Наваррский и Эркюль оказались заточены в своих покоях и вот-вот их убьют. Гиз попытался остановить ее, но Марго ударила его по лицу и стала умолять Карла спасти ее мужа. Она так неистовствовала, что Карл приказал доставить Эркюля и Генриха сюда, к нему.

Слушая Бираго, я почувствовала, как тает напряженная решимость, гнавшая меня сюда через весь дворец.

— Они живы, — услышала я собственный шепот. — Хвала Господу, они живы.

— Свита наваррца, его друзья и челядь… думаю, все они мертвы. — Бираго с трудом поднялся с кресла. — Когда Генриха привели сюда, он был весь в крови и плакал. Он обвинил Карла и вас, что вы спровоцировали резню, дабы вынудить его перейти в католичество. Он сказал, что Колиньи с самого начала был прав, а вы замыслили развязать руки Гизу, дабы он перебил всех гугенотов во Франции.

Слова эти будто тугой петлей стянули мне горло.

— Но он жив? — спросила я.

Бираго кивнул, я толкнула дверь спальни. Оказалось не заперто, и я вошла.

На полу перед входом лежал охотничий пес Карла — он заворчал, когда вместе со мной в спальню проник свет из прихожей. Возле алькова сидел, съежившись, Эркюль; лицо его, изрытое оспой, было залито слезами. Увидев меня, он подтянул колени к груди, и глаза его округлились от страха.

Я глянула на кровать. Карл, опершись на резное изголовье, одной рукой обхватил Генриха, а другой приставил к его горлу кинжал. Наваррец не сводил с меня глаз; рукав его на плече был разорван. Он был в черном камзоле, но даже на черном виден был влажный блеск крови.

— Теперь ты довольна? — Из тени в углу выступила Марго, и я, обернувшись, встретила ее горящий злобой взгляд. — Ты своего добилась. Превратила мою свадьбу в кровавую бойню.

— Но… это не я! — вырвалось у меня. — Ты же знаешь, что я здесь ни при чем.

— Неправда! Ты хотела смерти Колиньи, и теперь его кровь на руках у всех нас.

— Помолчи! — шикнула я на нее и вновь повернулась к Карлу. — Сын мой, прошу тебя, успокойся. Отпусти Генриха.

Карл помотал головой и сильней надавил на лезвие кинжала. По шее наваррца поползла струйка крови. Мой сын задрожал всем телом.

— Он должен принять католичество, иначе умрет! Гиз убьет его!

— Нет, послушай меня. Он одной с нами крови; он муж Марго. Гиз его не тронет.

Карл теснее обвил рукой Генриха, и острие кинжала оказалось в такой опасной близости от пульсирующей жилки на горле, что я не решилась броситься к кровати.

— Гиз сказал, что вернется за ним, — дрожащим голосом проговорил мой сын, едва удерживая слезы. — Он сказал, что Генрих — еретик и должен расплатиться за все зло, которое причинили нам его единоверцы. Я должен спасти Генриха. Пускай он отречется от своей еретической веры!

Я сделала еще один шаг к кровати. Пес зарычал, скаля зубы.

— Он отречется, — сказала я. — Обещаю. Он сделает все, о чем ты попросишь, только дай ему сделать это самому, без принуждения.

Карл заколебался. Рука его дрогнула, и острие кинжала царапнуло по горлу наваррца. Тот негромко вскрикнул.

— Пускай скажет! — прошептал Карл и другой рукой обхватил подбородок Генриха. — Ну же, говори! Говори, не то я перережу тебе глотку раньше, чем это сделает Гиз!

Генрих взглянул на меня, и в его глазах я увидела такую бессильную ненависть, что едва устояла на ногах.

— Отрекись, — сказала я наваррцу. — Ради всего святого, сделай это, чтобы спасти свою жизнь!

По горлу Генриха пробежал судорожный комок.

— Я… — выдавил он, — не признаю иной веры, кроме католической. Я — католик!

Карл обмяк, кинжал вывалился из его пальцев, и в тот же миг я метнулась к кровати, чтобы оттащить Генриха. Он отшатнулся от меня и почти упал в объятия Марго. Дочь обхватила его, рыдая так, как ей на моей памяти никогда не случалось рыдать прежде: словно весь наш мир рухнул, обратившись в прах.

— Тебе нечего опасаться, — сказала я. — Я тебя защищу.

— Так же, как защитили тысячи погибших? — Рот Генриха искривила горькая усмешка. — Мадам, как бы вы ни хотели иного, но эта ночь никогда не будет забыта.

Я встретилась с его ледяным взглядом. И ничего не сказала. Я добилась того, к чему стремилась с той самой минуты, когда задумала женить наваррца на своей дочери. Он теперь католический принц; его дети родятся и вырастут католиками. Я обеспечила наше будущее, лишила гугенотов вождя королевской крови.

И однако я знала, что потеряла Наварру. Быть может, навсегда.

Глава 32

Три дня спустя мы собрались в соборе Нотр-Дам, чтобы отпраздновать переход Генриха Наваррского в католичество. Покуда он стоял на коленях перед алтарем, принимая причастие из рук злорадно ликующего монсеньора, я упорно смотрела ему в спину, не желая видеть торжествующие ухмылки католических вельмож и придворных, которые пережили резню, уже вошедшую в историю под названием «Варфоломеевская ночь».

Я цепенела от ужаса, но прилагала все силы, чтобы внешне оставаться бесстрастной, не выдавая ни своего стыда, ни страха перед тем, что совершила. Тот самый мир, который я стремилась обрести посредством союза Марго и Генриха Наваррского, теперь оказался на краю гибели. Франции грозила еще большая опасность, чем когда-либо, а потому я трудилась без устали и не вставала из-за стола. Я составляла объяснительные письма в Англию, Нидерланды и другие лютеранские страны, в то время как оттуда сыпались на меня громогласные проклятия. Вперемешку с радостными поздравлениями из Испании и Рима.

Париж за стенами Нотр-Дама был омыт морем крови. Когда началась резня, мало кто утруждал себя размышлениями, католик перед ним или протестант. Чернь воспользовалась подходящим случаем, чтобы безнаказанно убивать друг друга, и жертвами этой бойни стали сотни невинных людей. Трупы плыли вниз по Сене, словно речной мусор в половодье; мосты и закоулки между домами были завалены мертвыми телами. Над городом во весь рост вставал грозный призрак эпидемии, и покуда уцелевшие бежали, прихватив то, что могли унести, я приказала копать за городскими стенами общие могилы. Трупы сваливали туда, присыпая негашеной известью, чтобы ускорить разложение.

Мой сын Генрих явился ко мне, осунувшийся и полный раскаяния. Я молча выслушала его рассказ о том, как он, Гиз и их спутники ворвались в городской дом Колиньи и застигли гугенотских вельмож врасплох. Пока эти люди гибли в бою, пытаясь защитить своего вождя, Гиз по лестнице взбежал в спальню Колиньи. Вытащив раненого из кровати, он нанес ему множество ударов ножом, а затем вышвырнул тело из окна. Залитый кровью, Гиз, торжествуя, смотрел сверху, как один из его пособников отсек Колиньи голову. Затем Гиз привязал ее к седлу, словно охотничий трофей, и так проскакал через весь город, подстрекая толпу к насилию. Все гугеноты, которые не укрылись за прочными дверьми, пали жертвой ярости католиков и были зверски убиты обезумевшей от ненависти толпой.

— Клянусь тебе, я пытался это остановить, — говорил Генрих дрожащим голосом, — но тайные приказы, которые Гиз оставил своим приспешникам в Лувре, уже были приведены в действие, и его люди принялись убивать всех, на ком не было белой повязки. Я не знал, что делать. Это был сущий кошмар, от которого я не мог укрыться.

Я кивнула. У меня не хватало духу упрекать Генриха. Никогда прежде я не видела сына таким; по крайней мере, он чувствовал раскаяние. Ужас на его лице говорил, что он принимал участие в резне не по своей воле. Его сбили с пути молодость и недостаток опыта. В своем религиозном рвении он зашел дальше, чем следовало.

— Потворствуя Гизу, ты пошел против моей воли, — сказала я негромко, — но это не твоя вина, а моя ошибка. Мне следовало отступиться еще после первого, неудачного покушения. Иди. Присмотри за наваррцем, а также проследи за тем, чтобы Гиз немедля покинул Париж. Пока я не приму другого решения, он должен оставаться в своем поместье. Он зашел слишком далеко.

Когда мой сын ушел, явился Бираго, осунувшийся от изнурительных стараний обуздать хаос. Он сообщил, что гугеноты со всей Франции бегут через границы в Женеву. Там меня заклеймили прозвищем Королева Иезавель. Печатные памфлеты перечисляли все злобные сплетни, которые когда-либо ходили обо мне: я, дескать, змея-итальянка, чудовище в женском обличье, в сговоре с Испанией желающее искоренить протестантскую веру. В другое время я могла бы прийти в ярость от подобного поклепа, очертя голову ринулась бы доказывать свою невиновность, но теперь велела Бираго ничего не предпринимать. Пускай клевета льется только на меня, лишь бы это избавило от бесчестья моих детей.

Каменное бесстрастие, с которым я встретила весть об ужасной кончине Колиньи, было делом чересчур личным, чтобы рассказывать о нем даже самым близким людям. С наступлением ночи, оставшись одна в своих покоях, прислушиваясь к тому, как снаружи, в коридорах, слуги скребут и моют полы, я ожидала, когда меня охватит горе, боль настолько безжалостная, что заставит меня осознать всю безмерность моей вины. Я опасалась, что сердце мое, ожесточенное борьбой и предательством, превратилось в камень и мне более не суждено испытать живых чувств. Узнав, что изувеченный труп Колиньи так и висит на сколоченной наспех виселице, куда поместил его Гиз, я приказала снять тело и принести мне его голову.

И только после того, как солдат раскрыл холщовый мешок и отступил, предоставляя мне всматриваться в безжизненное лицо, которое было уже очищено от запекшейся крови, а потому походило на восковую копию давно знакомого человека, — только после того лед, сковавший меня изнутри, дал трещину. Я не увидела ни следа той опасной кипучей энергии, что некогда так восхищала, а потом страшила меня, не различила в этих остекленевших глазах горделивого блеска, которым любовалась когда-то. Дрожащим пальцем провела я по холодным губам, навсегда исказившимся в гримасе боли, — и нестерпимая мука всколыхнулась во мне, как огнем обжигая горло.

— Нет! — прошептала я, отвернувшись. — Dio Mio, нет…

Лукреция махнула рукой солдату, чтобы уходил, затем обняла меня и крепко прижала к себе. А я раскачивалась, вновь и вновь отчаянно повторяя: «Нет!» В тот миг я поняла: что-то умерло во мне вместе с Колиньи и я никогда уже не буду прежней. Ничего не осталось от той Екатерины, наивной девочки, едва приехавшей во Францию. Колиньи был рядом со мной с самого начала; он знал меня невинной. Из всех людей, с которыми свела меня жизнь, только он один прикоснулся к той женщине, которой я надеялась стать.

И теперь он мертв. Убит по моему приказанию.

Я отправила его тело в Шатильон для погребения, а также позаботилась о том, чтобы вдова и дети Колиньи получили пенсию за годы его службы, — хотя он умер изменником и имущество его по закону принадлежало короне. То было мое искупление, мой прощальный дар Колиньи. Единственный способ, каким я могла с ним проститься.

Теперь, глядя, как Генрих возвращается к нам — с каменным лицом, не подавая вида, какую цену заплатил он за свою жизнь, я больше не могла сдерживаться. Все, что скопилось во мне за эти дни, сейчас неудержимо рвалось наружу — адская смесь усталости, тревоги и безмерного облегчения. Когда наваррец дошел до наших скамей и сел рядом с Марго, которая обратила на меня ненавидящий взгляд, я откинула голову и громко расхохоталась.

Я выдержу. Я все-таки Медичи.

Мы перебрались в Сен-Жермен, оставив Лувр его призракам. Я хлопотала над Карлом, которого мучил приступ лихорадки. Доктор Паре обследовал его и объявил, что болезнь серьезная, но жар скоро пойдет на убыль. Карл, однако, жаловался на бессонницу. Паре прописал ему ежедневно принимать маковый отвар, а нам посоветовал по возможности оберегать моего сына от перевозбуждения, так как был уверен, что Карл страдает от нервного расстройства, вызванного недавними событиями.

Генрих отправился с нами; внешне он не был пленником. Он отрекся от еретической веры, и хотя Генрих следил за ним неусыпно, кажется, совершенно смирился со своей участью. У него были собственные покои, он каждый день ездил верхом, упражнялся в стрельбе из лука и даже проводил время с Марго. По всей видимости, она рассказала Генриху, что Карл болен, и он, к моему изумлению, стал навещать моего сына. Несколько раз Бираго докладывал мне, что Карл и наваррец все послеобеденное время играли в карты или кости и смеялись, точно лучшие друзья. Такой оборот событий не мог не пробудить у меня подозрений, и я без всякого предупреждения нанесла Карлу визит, намереваясь лично определить, насколько далеко зашла эта новообретенная дружба.

Когда я пришла, Карл и Генрих сидели за столом на козлах, пили вино и играли в карты, а Марго и Эркюль поблизости о чем-то шептались. После резни мой младший сын так и льнул к Марго, раболепно выказывая ей благодарность за вмешательство, которое в ту ночь, по его глубокому убеждению, спасло ему жизнь, — хотя вряд ли ему могла грозить серьезная опасность.

При виде меня оба они застыли. Карл резко вскинул голову.

— Как это мило! — бодро проговорила я, и в замкнутом пространстве комнаты голос мой прозвучал излишне громко.

Лицо Марго стало каменным, как всегда в эти дни, когда она видела меня. Не обратив на нее ни малейшего внимания, я подошла к столу. Карл, в подбитой мехом мантии, осунувшийся и бледный, сидел напротив пышущего здоровьем наваррца. Глядя на плотную, мускулистую фигуру Генриха, на его румяное лицо и густую золотисто-рыжую эспаньолку, я испытала вдруг дурное предчувствие. Что, если я допустила промах? Я стремилась спасти Генриха из-за видения, которое посетило меня много лет назад, из-за слов Нострадамуса, который говорил, что судьба принца Наваррского тесно связана с моей. Вдруг я ошиблась? Наваррец в душе так и остался гугенотом; я не питала иллюзий, будто обращение, совершенное под острием кинжала, могло искренне отвратить его от ереси. Со временем, твердила я себе, он обратится к католической вере всей душой. Но сейчас, при виде того, как он непринужденно улыбается под моим испытующим взглядом, я поневоле задумалась — уж не взлелеяла ли я ненароком новую угрозу безопасности Франции?

— Похоже, ты сегодня в выигрыше? — Небрежным взмахом руки я указала на столбик монет, красовавшихся на столе рядом с наваррцем.

— Только сегодня. — Он пожал плечами.

— Да, вчера он продулся в пух и прах! — подтвердил Карл с горячечным воодушевлением. — Зато сегодня фортуна ему благоволит. — Он переглянулся с Генрихом через стол. — Не так ли, мой друг?

— Истинно так. — Наварра откинулся в кресле, прихватив со стола свой кубок. — Его величество великодушен. Не всякий монарх пожелал бы дать волю такому, как я.

В этих словах мне почудился скрытый смысл. Я метнула пронизывающий взгляд на Марго. Она накрыла своей ладонью руку Эркюля; оба следили за мной с напряженным интересом, точно пара охотничьих псов, готовых по первому слову броситься на добычу.

Я вновь поглядела на Карла.

— Смотри не проиграйся, — пробормотала я и потянулась потрогать его лоб — очень уж он вдруг раскраснелся.

При моем прикосновении Карл отшатнулся, и я ощутила, что от лица его веет неестественным жаром.

— У тебя жар. Вспомни, что говорил Паре: тебе нельзя переутомляться. Думаю, на сегодня азартных игр хватит.

Карл начал было возражать, однако наваррец тут же поднялся.

— Ваша мать права, — проговорил он, одарив моего сына сердечной улыбкой. — Мне бы не хотелось, кузен, чтобы вы из-за меня опять разболелись. Может, сыграем завтра, когда вы хорошенько выспитесь?

В его голосе прозвучало сострадание, и сердце мое сжалось. Генрих говорил так, словно и впрямь беспокоился о здоровье Карла.

— Завтра не выйдет, — отозвался Карл. — Разве ты забыл? Завтра мы едем охотиться в Венсенн.

— Да, правда. — Генрих на мгновенье замер. — И как я мог забыть?

Я издала деланый смешок и положила руку на плечо Карла.

— Не думаю, что тебе было бы разумно скакать целый день верхом, пока ты еще не избавился от лихорадки.

— Но я обещал! — Карл вывернулся из-под моей руки и неуклюже встал, запахнув полы просторной мантии.

Он сильно исхудал и рядом с Генрихом казался ребенком, обряженным в королевские одежды. Даже голос у него был по-детски капризный.

— Мне полегчало, и я хочу поехать на охоту. Мне надоело торчать в четырех стенах.

— Посмотрим, — повторила я и обратилась к наваррцу: — Если ты, господин мой, желаешь проехаться верхом, тебе может составить компанию Генрих. Уверена, Марго не откажется денек побыть с Карлом и позаботиться о том, чтобы он не скучал. Не так ли, моя дорогая?

— Разве у меня есть выбор? — едва слышно пробормотала дочь.

— Вот и славно. — Я улыбнулась. — Стало быть, улажено. Завтра Генрих отвезет его в Венсенн, а если Карл к вечеру почувствует себя лучше, мы устроим ужин в кругу семьи.

Наваррец, не дрогнув, встретил мой взгляд; глаза его были лишены всякого чувства, будто стеклянные.

— С удовольствием, — проговорил он.

Затем он, Марго и Эркюль ушли, а я, уложив Карла в постель, тут же вернулась к себе и вызвала Генриха. Вид у него был помятый — мой вызов прервал его послеобеденный сон.

— Что случилось? — спросил он, мгновенно почуяв мое напряжение.

Я прошлась по комнате, стараясь разобраться в причинах необъяснимо охвативших меня опасений. Затем рассказала Генриху о своем визите.

— Все выглядело так, будто они что-то замышляют.

— Если бы дело касалось Марго, я бы не усомнился, что так оно и есть. — Генрих рассмеялся. — Она ненавидит нас, поскольку мы использовали ее бракосочетание, чтобы перебить гостей-гугенотов. Как будто ее когда-нибудь заботила судьба еретиков! Зато бедняга Карл попросту хочет оправдаться. Его терзают угрызения совести; в конце концов, он ведь силой вынудил Генриха перейти в католичество. К тому же, какой вред способен причинить нам наваррец? Гугеноты рассеяны и бегут, спасая свои шкуры… А Генрих — не Колиньи.

— И однако, он может выступить против нас! — огрызнулась я, но тут же прикусила губу, сожалея, что помимо воли выдала свой тайный страх. Впрочем, было поздно, и я прибавила: — Я помню, что Генрих — муж Марго. Он обязан нам жизнью, и у меня нет никаких доказательств, что он что-то замышляет, но… Мне не нравится его близкая дружба с Карлом.

Генрих кивнул.

— Что я должен сделать?

Я помолчала, размышляя.

— Возьми его завтра на охоту, как и было задумано, но постарайся затянуть время, чтобы вам пришлось заночевать в Венсеннском замке. Обо всем остальном позаботится Бираго.

— Матушка, неужели ты хочешь… — Глаза Генриха округлились.

— Нет! — оборвала я. — Конечно же нет. Я не хочу его смерти, но в то же время я должна быть уверена, что он не выступит против нас. Лучше ему какое-то время посидеть в Венсенне под стражей. Марго при желании к нему присоединится. Как только наваррец ее обрюхатит, нам уже можно будет не беспокоиться о его благонадежности.

— Что ж, в Венсенн так в Венсенн. — Генрих коснулся губами моей щеки.

Утро следующего дня я пережидала в своем кабинете, занимаясь письмами, хотя мысли мои блуждали далеко. За несколько часов мне едва удалось закончить пару писем; наконец я поднялась, чтобы отправиться пообедать, и тут в кабинет ворвался Бираго.

— Идемте, идемте скорее! — задыхаясь, выговорил он. — Его величеству стало хуже!

Мы бегом бросились в спальню Карла. Комната выглядела так, словно по ней пронесся жестокий ураган: стулья и столы опрокинуты, тарелки сброшены с полок, сундуки перевернуты. Лишившись дара речи, я ошеломленно смотрела, как Паре, обхватив моего сына за плечи, изо всех сил прижимает его к кровати. Карл извивался всем телом, изо рта его извергалась кровянистая пена.

Бираго в отчаянии заломил руки. Паре пытался просунуть меж зубов Карла кожаный жгут, но мой сын внезапно испустил гортанный вопль и выгнулся назад с такой силой, что отшвырнул врача от кровати. Я вскрикнула: тело моего сына изогнулось немыслимой дугой, затылком едва не доставая до пяток; ночная сорочка с треском лопнула на груди. Паре, пошатываясь, двинулся было к Карлу, но тот опять начал извиваться в конвульсиях. Тогда мы с Бираго бросились к кровати; я ухватила Карла за руки, Бираго вцепился в его ноги, и тогда Паре наконец удалось просунуть меж зубов жгут. Мощь конвульсий, в которых содрогалось тело Карла, превосходила все человеческие представления. Мне едва хватило сил, чтобы удержать его прижатым к кровати; глаза его бешено вращались, из носа текла кровь.

Внезапно Карл затих, и только грудь с клокочущим звуком вздымалась и опадала.

— Что это? — в ужасе прошептала я. — Что с ним случилось?

— Не знаю, — вполголоса ответил Паре. — Я, как всегда, принес его величеству дневное питье, но здесь были их высочества Марго и Эркюль, а потому я оставил питье на столике и вернулся позже. Их высочества уже ушли, а его величество спал. Я подождал снаружи и тут услышал, как он задыхается и хрипит. Когда я вбежал в комнату, он уже был вот в таком состоянии. С утра он выглядел лучше и жара у него не было. Я проверил.

— Марго была здесь? — Я взглянула на Бираго.

— Посмотрите, что у него на груди! — прошептал тот.

Я взглянула на торс сына, видневшийся из-под разодранной ночной сорочки. На бледной коже Карла темнел амулет из потертого серебра, на котором был вычеканен старинный рисунок. Я застыла. Паре уже отошел к перевернутому столику, возле которого валялась в луже разбросанная посуда, поднял кубок и поднес к носу.

И тут же отшатнулся.

— Миндаль! — Паре выронил кубок и поднял на меня глаза, полные безмерного ужаса. — Какая-то разновидность мышьяка! Это было подмешано в его питье. Боже милостивый, нашего короля отравили!

— Это невозможно! — прошептала я.

Но амулет был тот самый, который подарил мне Козимо. В последний раз я видела вещицу в Шенонсо, в тот день, когда творила единственные в своей жизни чары. Тогда я вернула амулет в шкатулку вместе с восковыми куклами и больше не надевала ни разу, а просто, переезжая с места на место, брала шкатулку с собой, засунув между других вещей.

— Я этого не делал! — Паре рухнул на колени. — Клянусь, ваше величество, это не я!

Я слушала его причитания, холодея от ужаса. Никогда еще на моей памяти, даже будучи при смертном одре моего мужа и старшего сына, доктор Паре не терял самообладания.

И тут все поплыло у меня перед глазами, словно комната медленно опрокидывалась в темный ревущий океан.

— Марго! — прошептала я и, шатаясь, выбежала из спальни.

Я ворвалась к себе, переполошив своих дам, направилась прямиком в спальню и обыскала забитый вещами туалетный столик. Шкатулка исчезла. Круто развернувшись, я бросилась в комнаты Марго. Дочь сидела вместе с Эркюлем на банкетке у окна. Когда она вскочила, зашуршав юбками, мне сразу бросилось в глаза, что она напугана. После того как столько дней лицо ее представляло собой маску каменного безразличия, этот испуг сам по себе был признанием вины. Я окинула взглядом ее белое атласное платье, крупные, как виноград, жемчужины в волосах: она разоделась, как на праздник. Затем я перевела взгляд на Эркюля. Он отпрянул, и лицо его побелело.

И я все поняла.

— Где шкатулка?

Я осталась на месте, не приближаясь к Марго, ибо опасалась, что могу убить ее голыми руками.

Марго повернулась к ближайшему сундуку и, достав шкатулку, подала мне ее на вытянутых руках. Внутри в беспорядке валялись восковые куклы. Слыша оглушительный грохот собственного сердца, я откинула крючок под обивкой и открыла потайное отделение, где лежала склянка, подаренная мне Козимо. Склянка была пуста. Осторожно понюхав ее, я уловила зловещий запах миндаля.

— Как… как ты смогла это сделать? — не проговорила, а прошептала я.

— Козимо, — кратко ответила Марго, и в голосе ее не было ни малейшего намека на страх или раскаяние.

— Ты… ты и Козимо…

— Я написала ему. Он посоветовал отыскать шкатулку. Это было нетрудно. Ты ее не очень-то и прятала.

Я не могла шевельнуться. Шкатулка в моих руках сделалась вдруг невыносимо тяжелой, словно мраморная.

— Почему? — услышала я, как со стороны, собственный голос.

— Карл хочет умереть из-за того, что ты натворила! — Глаза Марго засверкали. — Ты убила его подданных, восстановила против него всех гугенотов. — Она сделала паузу, явно желая добиться пущего эффекта. — Но что самое главное, ты убила Колиньи, которого он любил, как родного отца.

— Ложь! — прошипела я. — Карл тут совершенно ни при чем. Ты поступила так, потому что любила Гиза, но я заставила тебя выйти за наваррца, а теперь ты решила, что…

Я наткнулась на ее понимающий взгляд и осеклась.

— Что, матушка? — промурлыкала Марго. — Что теперь ты замышляешь: убить Генриха? Ты ведь затем послала его на охоту вместе с Генрихом — чтобы его прикончили в глухом лесу, а потом изобразили, будто произошел несчастный случай? Тогда уж Генрих точно не станет вождем гугенотов. Ты захватишь его королевство, избавишься от всех прочих гугенотов и опять выдашь меня замуж за кого тебе пожелается.

— Матушка ненавидит нас, — пробормотал Эркюль. — Она ненавидит нас и поэтому не предупредила, что замышляется резня. Она хочет смерти нам всем.

В ужасе смотрела я на дочь, не в силах до конца поверить услышанному. Что же я сделала не так, где ошиблась, если она выросла такой дрянью? Я любила всех своих детей, любила как могла; я готова была на все, лишь бы защитить их. Да, в раннем детстве я нечасто могла одарить их материнским вниманием, но лишь потому, что их отобрала у меня Диана! После смерти моего мужа дети наконец-то стали целиком принадлежать мне, и я оберегала их, ни разу не усомнившись в том, что поступаю правильно. Как Марго, столь юная и прекрасная, могла превратиться в это злобное, совершенно чужое мне существо? Я пыталась пробудить в себе гнев, обрушить на ее голову поток брани… Но правда жалила мое сердце, словно змея, и я никуда не могла от нее деться.

Ради мести Марго готова на все. Она — Медичи, и проклятие, тяготеющее над ней, — не что иное, как моя кровь.

— Я дала Карлу амулет и яд, — продолжала Марго, как будто могла прочесть мои мысли. — Так посоветовал Козимо: завоевать доверие Карла, показав ему, на что я способна.

Я ощутила, как шкатулка выскользнула из моих рук, но звука падения не услышала.

— И это еще не все, — проговорила Марго, медленно, со злобой улыбаясь. — В Венсенне Карл собирался отпустить Генриха. Потом явилась ты и отобрала у него последнюю надежду на искупление. Теперь он думает, что наваррец умрет. Вот почему он принял яд. Он больше не в силах выносить бремя своей вины.

Я взглянула в ее лицо, в ее глаза, где не было и тени раскаяния, — и, схватив ее за плечи, затрясла так, что жемчужины из волос горохом посыпались на пол.

— Он думает, наваррец умрет, потому что ты обманула его! Ты хоть понимаешь, что наделала? Понимаешь? Твой брат умирает из-за тебя!

— Это твой яд и твой амулет! — Марго расхохоталась мне в лицо. — Все скажут, что это сделала ты, — точно так же, как убила королеву Жанну, как подсунула меня наваррцу, чтобы заманить гугенотов в Париж и перебить их. Все скажут, что ты отравила собственного сына, и никто никогда больше тебе не поверит!

Эркюль съежился, как побитый щенок.

— Это не я! — пролепетал он. — Не я! Я этого не делал!

Я оттолкнула Марго и медленно отступила на шаг.

— Как только я позабочусь о твоем брате, — сказала я ей, — я разберусь с тобой так, как ты заслуживаешь.

Я поместила своих младших детей под стражу и послала солдат в Шомон. Козимо арестовали и привезли в Бастилию.

С наступлением вечера я в сопровождении Бираго отправилась туда, чтобы допросить его. Войдя в сырую камеру, располагавшуюся в недрах крепости, я содрогнулась при виде своего астролога, который был привязан к стулу, наготу его прикрывала лишь истрепанная набедренная повязка. В полумраке видны были развешанные на стене клещи всех размеров и прочие орудия пыток.

Козимо походил на оживший труп, его изжелта-бледное тело покрывали кровоподтеки. Казалось, вся жизнь, которая еще сохранилась в нем, при виде меня переместилась в глаза, и взгляд их живо напомнил мне маленького мальчика, встречавшего меня на пороге отцовского дома. Я помнила этого человека с детства; мы были почти ровесники. Он мой соотечественник — итальянец, уроженец Флоренции. На миг я оцепенела, охваченная сомнением. Что, если и это — месть Марго? Что, если она сама обнаружила шкатулку, напитала ложью слух Карла, подтолкнув к безумию его и без того некрепкий разум, а потом замыслила обвинить в соучастии Козимо?

— Госпожа, — пробормотал Бираго, — надо начинать. От этого разговора зависит жизнь его величества.

Я кивнула, и Бираго, усевшись за небольшим столиком, достал из мешка лист бумаги и перо, которым обычно вел записи на заседаниях Совета. Козимо впился в меня немигающим взглядом; воспоминания, которые связывали нас, терзали мое сердце. А тем временем между стылых стен камеры раздавался звучный голос Бираго:

— Козимо Руджиери, ты обвиняешься в том, что умышлял умертвить его величество, прибегнув к яду. Ее величество пришла сюда, чтобы узнать рецепт противоядия. Если ты сообщишь ей этот рецепт, она обещает оставить тебя в живых.

Козимо не шелохнулся, ничем не показал, что расслышал хотя бы слово.

— Козимо, — заговорила я, — ты знаешь, я не желаю тебе зла. Просто скажи, как мне спасти моего сына. Тебе известны составные части яда. Каково противоядие?

Щека Козимо дернулась.

— Если не скажешь сам, правду вырвут из тебя силой! — Бираго резко хлопнул ладонью по столу. — Не бывает яда, от которого не было бы противоядия. Ты знаешь, как спасти короля, и расскажешь нам об этом.

Рот Козимо искривился. Смех, вырвавшийся у него, был похож на скрежет лопнувшего железа.

— Ты так ничего и не поняла? Всю свою жизнь, все силы я употребил на то, чтобы овладеть тем самым даром, который ты отказалась признать в себе. И все, что я узнал, все, что открыл, я поставил на службу тебе. Я делал то, чего у тебя недоставало силы сделать самой. Я — твое орудие.

Меня пробрал озноб.

— Ты… ты заблуждаешься. Как ты смеешь притязать на мою жизнь?

— Потому что я — твой! — Козимо напрягся всем телом, натянув путы, и под кожей еще отчетливей проступили ребра. — Ты никогда не думала обо мне. Ты бросала меня одного и забывала о моем существовании, но я… я всегда был твоим. Пока ты внимала глупцу Нострадамусу, который только и знал, что пичкать тебя туманными стишками, я погружался в глубины темнейшей тьмы, дабы исполнить чаяния твоего сердца. И однако, ты пренебрегала мной! Ты отвернулась от меня, и теперь…

— Хватит! — Я со всей силы ударила Козимо по лицу, ударила так, что голова его мотнулась назад. Глаза его распахнулись, из рассеченной губы потекла кровь. — Ты рассказал моей дочери про шкатулку? Ты надоумил ее разрушить доверие моего сына ко мне, убедив в том, что я хочу убить наваррца?

Козимо вновь расхохотался, визгливо и едко, брызгая кровью из лопнувшей губы.

— Да! Да, я это сделал! И теперь ты можешь излить на меня свою ярость. Теперь ты можешь стать той королевой, которой тебе суждено было стать с рождения, — такой могущественной и наводящей страх, что твое имя останется в памяти навеки. Я всегда знал, кто ты есть на самом деле, хотя ты никогда не любила меня и не верила в меня! — Он резко подался ближе. — Или ты вправду веришь, будто копье, которое отняло жизнь твоего мужа, направил несчастный случай?

Я застыла.

— Нет! Это… это неправда!

— Разве ты не чувствуешь дыхания судьбы? — Козимо жутко ухмыльнулся. — Ею пронизан каждый миг нашего бытия, она связывает нас навеки. Все, что ты предприняла с того рокового дня, было предсказано и предрешено. Ты будешь королевой до самой смерти; ты спасешь Францию от гибели, но род, который ты всеми силами стремишься сохранить, бесплодное твое потомство — обречено!

— Да он спятил! — Бираго вскочил, дрожа от бешенства. — Надо позвать палача!

Я вспомнила предостережение, которое услышала из уст Нострадамуса много лет назад, под стенами Шомона: «Этот человек играет со злом и в конце концов совершит зло. Такова его судьба».

— Или ты скажешь, как спасти моего сына, — я взглянула в глаза Козимо, — или, клянусь, еще до того, как закончится эта ночь, ты станешь молить о милосердии.

— Я больше не нуждаюсь в милосердии, — прошептал он. — И сделать ты ничего не сможешь. Слишком поздно.

— Значит, слишком поздно и для тебя. — Я повернулась к Бираго. — Пусть ему отрежут язык и отрубят руки, чтобы он никогда более не мог заниматься своим мерзким ремеслом. Если он после этого останется жив, поместить на галеру и отправить в Италию.

С этими словами я направилась к двери.

— Нет! — пронзительно завизжал Козимо. — Не уходи, моя герцогиня!

На сей раз я не оглянулась.

В полночь Бираго пришел в мои покои и сообщил, что Козимо испустил дух во время исполнения приговора. Труп его бросили в одну из общих могил, вырытых под стенами города, и место его погребения останется безымянным.

Затем он спросил о Карле. Сидя в кресле у камина, я ровным, безжизненным голосом проговорила:

— За ним ухаживает Паре. Мы больше ничего не можем сделать. Ступай отдохни. Ты устал. Поговорим завтра.

— Госпожа, — промолвил он негромко, — нельзя верить бредням этого мерзавца. Смерть вашего супруга была несчастным случаем. Вы же были там. Вы все видели.

— Я больше не могу об этом слышать. — У меня перехватило дыхание. — Уйди, прошу тебя.

Он ушел, а я осталась неотрывно глядеть в огонь и слушать, как он нашептывает мне тайны.

«Ты спасешь Францию от гибели, но род, который ты всеми силами стремишься сохранить, бесплодное твое потомство — обречено…»

Козимо никогда не был провидцем, но этим его словам я поверила. Ни у одного из моих сыновей нет детей. Карл женат уже два с лишним года, но его королева остается бездетной. Когда Карл умрет, наследование трона сможет обеспечить только Генрих, поскольку теперь уже совершенно ясно, что оспа искалечила Эркюля и он неспособен править. Словно зверь, заплутавший в лабиринте, разум мой вновь и вновь возвращался к тому дню в Провансе, когда Нострадамус сказал, что все мои сыновья доживут до зрелых лет. Он не упомянул только, что все они умрут бездетными, и, однако, я оказалась лицом к лицу с этой угрозой, неумолимым фактом, на который невозможно закрыть глаза.

Если у Генриха не родится сын, его наследником сделается наваррец. Будущим Франции станет распоряжаться гугенотский принц, который считает меня своим врагом, сын женщины, в смерти которой обвиняют меня, человек, чьих друзей зверски убили под моим кровом и которого я вынудила сменить веру. Все, за что я так долго боролась, мир, который я отвоевывала для своих потомков, погибнет под пятой Генриха Наваррского.

С трудом поднявшись на ноги, я подошла к окну и вгляделась в ночь. Деревья в садах раскачивались на ветру, рассекали ветвями траурно-черное небо, усыпанное мириадами звезд. Глядя на далекие созвездия, искрившиеся, точно россыпи льдинок, я думала об одном: стала бы я сражаться, грешить, обманывать, зубами и когтями продираться сквозь лабиринт, который сама же и создала, если бы все мое будущее было предопределено?

Я вернулась к письменному столу и, казалось, целую вечность завороженно смотрела на стопку чистых листов и перья.

«Вы нуждаетесь друг в друге для того, чтобы каждый из вас исполнил свою судьбу».

Я присела к столу и принялась составлять предписания.

Генрих вернулся два дня спустя, в забрызганной грязью охотничьей одежде.

— Дело сделано, — сообщил он, стянув перчатки. — Я отвез его туда, где днем раньше мы заметили в лесу оленя-самца. Потом я отправил нашу свиту загонять оленя и, когда мы остались одни, повернулся к нему и сказал: «Убирайся. Исчезни раньше, чем кто-нибудь из нас захочет тебя убить».

Генрих подошел к моему буфету, налил себе вина и осушил кубок одним глотком.

— Не сомневаюсь, что сейчас он уже на полпути к своему королевству. — Он отставил кубок и резко повернулся ко мне. — Если ты хотела освободить наваррца, почему просто не отослала его вместе с Марго?

— Все должно выглядеть так, словно он сбежал. Католики, Гизы… все они смирились бы только с таким исходом дела.

— Ну да, а я теперь оказался в роли болвана, который позволил ему удрать. — Генрих в упор поглядел на меня. — Зачем ты это сделала?

Я подняла глаза. Генрих слишком хорошо меня знал. Из всех моих детей он один видел меня насквозь. Я подавила побуждение рассказать ему всю правду, напомнила себе, почему вынуждена обманывать его. Карл по-прежнему был прикован к постели лихорадкой, однако приступы конвульсий, мучившие его, ослабевали. Паре полагал, что он, быть может, все-таки выживет, и лихорадочно искал противоядие. Козимо был мертв; Марго сидела под замком в своих покоях. Мне приходилось скрывать правду. Генрих никогда не должен узнать, что натворила Марго; пускай он останется в неведении и будет чист от всяческих подозрений. И хоть я была так зла на Марго, что не желала ее видеть, она все же оставалась женой наваррца. Ее надо оберегать. Если уж кого и обвинят в отравлении Карла, пускай это буду я.

— Тебе нужно знать только одно, — осторожно проговорила я вслух. — Ты должен покинуть Францию.

— Ты… ты хочешь, чтобы я уехал? — Генрих побледнел. — Почему?

— Бираго рассказывает, что многие гугеноты, из тех, кто после Варфоломеевской ночи бежал в Женеву, сейчас замышляют вернуться и выступить против нас. Они считают тебя виновником той бойни, одним из главных виновников, как я или Гиз. Я хочу, чтобы ты был подальше от опасности. Я напишу твоей тетке Маргарите; она с радостью примет тебя в Савойе. Ты не единственный, о чьей безопасности я забочусь. Эркюля я тоже отошлю из Парижа, как только заручусь согласием Елизаветы Тюдор принять его ухаживания.

— Воображаю это зрелище: наш Эркюль обхаживает Елизавету Тюдор! — Генрих скорчил гримасу и пристально глянул на меня. — Все это довольно неожиданно. Сначала ты хочешь, чтобы я заточил наваррца в Венсеннском замке, потом говоришь, что я должен пригрозить ему смертью, дабы вынудить сбежать. А теперь я узнаю, что Карл серьезно болен. — Глаза Генриха блеснули. — С какой стати ты отсылаешь меня именно тогда, когда я могу вскорости стать королем?

— Карл болен, это правда, но вполне вероятно, что в таком состоянии он проживет еще не один год. — Я стойко выдержала его взгляд. — Ты должен слушаться меня. Тебе нужно уехать и ждать моего вызова. Умоляю тебя… — Мой голос дрогнул. — Тебе нужно уехать отсюда. Если ты останешься, твоей жизни будет грозить опасность.

— Опасность? — Глаза Генриха сузились. — Какая? Только не говори, что во всем опять виноваты эти чертовы гугеноты!

— Нет, дело не в гугенотах. — Я отвела взгляд. — Дело в твоем брате. Карл болен не только лихорадкой. Паре говорит, что у него умственное расстройство. Карлу кажется, что его преследуют убитые в Варфоломеевскую ночь. Те, кто погиб по нашей вине.

— Тогда позволь мне поговорить с ним! Я же его брат! Он должен знать, что я не смог бы остановить Гиза и несколько тысяч верных ему католиков, одержимых желанием устроить резню.

— Нет, тебе сейчас не следует даже пытаться говорить с Карлом! Он не в себе. Он грозится отправить тебя в Англию вместо Эркюля. Я скорее умру, чем отпущу тебя на этот еретический остров. Елизавета открыла английские порты для тех, кто бежал из Франции, ее страна кишит нашими гугенотами. Любой из этих мятежников может посягнуть на твою жизнь.

К моему облегчению, Генрих в задумчивости нахмурился. Как бы он ни притворялся несведущим, но на самом деле был прекрасно осведомлен обо всех последствиях Варфоломеевской ночи и до сих пор злился на себя за то, что тогда спасовал перед Гизом, а потому в чужих глазах выглядел так, словно по собственной воле допустил гибель тысяч невинных.

— Эркюль непричастен к бойне, — продолжала я, — и поэтому Елизавета станет жеманничать с ним так же охотно, как с другими своими поклонниками. Ты — иное дело; ей сообщили, что ты в ту ночь побывал в доме Колиньи.

— И это все? Других причин нет?

— Нет. — Я вынудила себя улыбнуться. — Обещаю, это будет ненадолго. Мы сможем писать друг другу каждый день.

— Да, пожалуй, мне не повредит развеяться на стороне. — Мгновение Генрих колебался, но все же кивнул и усмехнулся. — Не сомневаюсь, что в Савойе будет куда веселей, чем здесь. — Он поцеловал меня в щеку. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — я имею в виду наваррца. Бог весть, что он может натворить, когда почувствует себя в безопасности.

— Что верно, то верно, — пробормотала я, глядя, как мой сын ленивым шагом направляется к двери.

Оставшись одна, я без сил опустилась в кресло. Я ни о чем не думала. Просто закрыла лицо руками и разрыдалась так, как не рыдала уже много лет. Я оплакивала бессчетное множество потерь: девочку, которой была когда-то, и родных, которых у меня не осталось; родину, которую едва помнила, и другую страну, которую сейчас пыталась спасти. Я оплакивала своих детей — и тех, что умерли, и тех, что выжили и выросли, отравленные ненавистью наших религиозных войн. Я оплакивала друзей и врагов, погибшие надежды и потерянные иллюзии.

Но более всего я оплакивала саму себя — и ту женщину, которой я стала.

Два месяца спустя я сидела у постели Карла, который выкашливал остатки легких. Ему не исполнилось еще и двадцати четырех лет, но яд Козимо, разъедавший изнутри его плоть, постепенно сделал свое дело, и сейчас Карл обливался потом, смешанным с его собственной кровью.

Пальцы сына стиснули мою руку. Глаза его были закрыты, грудь едва вздымалась. Незадолго до того он подписал документ, в котором вверял мне регентство до возвращения Генриха. Елизавета, жена Карла, уже погрузилась в траур и не отходила от домашнего аналоя; только я, Бираго и верный пес Карла оставались при нем, то терявшем сознание, то вновь ненадолго приходившем в себя.

Вскоре после четырех пополудни жар ослаб. Порывистый дождь замолотил по стенам замка, и в это мгновение Карл открыл глаза и посмотрел на меня.

И прошептал:

— Прости.

Часть 7

1574–1588

ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ СЫН

Глава 33

Я расхаживала по своей комнате дворца в Лионе, пинала носками туфель усаженный драгоценными камнями подол бархатного темно-красного платья и всякий раз, когда из внутреннего двора доносился какой-то звук, резко оборачивалась к окну.

Во Францию пришла осень. Листва на дубах отливала медью, холмы нежились в опаловой дымке молочно-белого тумана. Прошло четыре месяца после смерти Карла — четыре долгих и нелегких месяца, за которые я похоронила сына, отправила его вдову в Шенонсо и неустанно трудилась над тем, чтобы обезопасить свое государство. Теперь я получила известие, что Генрих проехал через Авиньон и движется вверх по Роне, сопровождаемый Эркюлем. Самый младший из моих сыновей приобрел немалый вес, сделавшись новым наследником трона.

Скоро мой возлюбленный сын станет королем.

Я отвернулась от окна. Шаркая ногами, вошел Бираго с охапкой неизменных бумаг. Глядя, как он водружает эту охапку на стол, я поморщилась. Мне бы следовало почувствовать сострадание к Бираго; смерть Карла обездолила и изрядно состарила его, и он пытался унять горе, работая от зари до зари. Сегодня, однако, я была не в том настроении, чтобы снисходительно взирать на его скорбное лицо или выслушивать долгий список неотложных дел.

— Что бы это ни было, пусть подождет, — бросила я.

— Но это депеши из Англии. Королева Елизавета требует, чтобы мы поддержали ее протест против испанской агрессии в Нидерландах. Она заявляет, что…

— Что если мы не ввяжемся в это дело, она не позволит Эркюлю ухаживать за ней. Она уже несколько месяцев пользуется этим предлогом, чтобы не отвечать согласием на наши требования. Если уж ей так необходима наша поддержка против Испании, пускай даст нам что-нибудь взамен.

— Но эти беспорядки могут перекинуться на территорию Франции. Нам нельзя…

Я топнула ногой.

— Разве я выгляжу так, будто собралась на заседание Совета?

Бираго выпрямился, насколько позволяло его нынешнее состояние.

— Прошу прощения. Вижу, пришел в неподходящее время. Похоже, государственным делам придется подождать.

Прихрамывая, он вышел. Лукреция освободила мою вуаль, зацепившуюся за плоеный воротник.

— Чувствую себя телячьей ногой на праздничном блюде, — пожаловалась я. — Неужели необходимо так наряжаться?

— Безусловно. Или вы хотите предстать перед его величеством во вдовьем трауре?

— Мне все равно, в чем пред ним представать. Я только хочу, чтобы он поскорее приехал и…

Окончание фразы заглушил пушечный выстрел. Я опрометью выскочила из комнаты и побежала по коридору со всей скорость, какую позволял тугой корсет и громоздкое платье. Мои дамы едва поспевали за мной.

Во внутреннем дворе я сразу заметила Марго, окруженную фрейлинами. Она надела шелковое платье персикового цвета с таким широким плоеным воротником, что ее голова покоилась в этом воротнике, точно в раме; лицо было напудрено, изысканная прическа украшена перьями, на шее и на груди блистали турмалины. Я освободила Марго от заточения в собственных покоях, однако потребовала, чтобы ее сопровождали строгие матроны, отобранные лично мной.

— Платье тебе к лицу, — заметила я, подойдя к дочери.

Мой гнев на Марго понемногу начал остывать; Карл умер, а она после бегства наваррца жила, как в аду, будучи женой и королевой только по названию. Тому, что она совершила, не было оправдания, однако я слишком хорошо знала, как горек бывает вкус разочарования.

— Как бы я ни вырядилась, все равно двор смотрит на меня, будто на убогую вдовицу. — Марго одарила меня саркастической усмешкой. — Так и шепчутся за спиной: «Ах, бедная Марго, муж бросил ее и даже ребеночка в утешение не оставил!» — Она умолкла, едва заметно вздернула подбородок, лишь сейчас сообразив, что ненамеренно призналась мне в своей тайной слабости. — Кстати, о моем муже… Ты слыхала недавние новости? Насколько я понимаю, он, к великой радости своих подданных, добрался до Наварры и торжественно отрекся от католической веры. Теперь он снова гугенот. Хотелось бы знать, как скоро он решит объявить нам войну.

Мне бы и хотелось выразить ей сочувствие, да только она, само собой, никогда бы этого не допустила.

— С чего бы Генриху Наваррскому воевать с нами? — парировала я. — Он следующий после Эркюля наследник трона. Полагаю, он предпочел бы сохранить с нами хорошие отношения. — Я ущипнула ее за руку. — И вот еще что: не вздумай замышлять никаких каверз. Я сохранила твою тайну и теперь хочу, чтобы ты не мешала Генриху спокойно править.

— О, насчет моей тайны можешь не беспокоиться, — язвительно отозвалась она. — Генриху она не нужна, ему и собственной тайны хватает.

И, предоставив мне ломать голову над этими загадочными словами, величаво поплыла к своим дамам.

Все-таки Марго невозможна; как бы я ни старалась, ей неизменно удавалось вывести меня из равновесия. Усилием воли я изгнала ее из своих мыслей и вытянула шею, пытаясь хоть что-то разглядеть за бесчисленными головами придворных. Я не позволю Марго испортить мне настроение. Мне пятьдесят пять, и я пережила немало потерь. Сегодня день моего триумфа. Сегодня сбудется все, о чем я мечтала.

На трон взойдет Генрих III. Наконец-то у нас будет король, достойный Франции.

— Можно, если хотите, пробраться ближе к воротам, и тогда вы первой встретите его, — проговорила Лукреция, чувствуя мою радость.

— Не надо. — Слезы навернулись мне на глаза. — Эта минута принадлежит ему, так пускай насладится ею сполна.

И все же, когда я наконец увидела, как сын в сопровождении свиты въезжает во двор, так гордо и прямо сидя в седле, я не сумела сдержаться.

— Генрих, мой сын! — Протолкавшись через толпу, я простерла к нему руки. — Генрих!

Сын спешился, и я бросилась к нему в объятия, вдохнула незнакомый резкий запах. Темные волосы его надушенными волнами ниспадали из-под шляпы, лиловый камзол облегал тугое, мускулистое тело. Я обхватила его лицо руками, и он, наклонившись, поцеловал меня в губы.

— Милая матушка! — прошептал Генрих и, не выпуская меня из объятий, повернулся к замершей в ожидании толпе. — Сегодня, — произнес он звенящим голосом, — я воздаю почести своей матери, которая твердой рукой провела эту страну через множество бед и опасностей, дабы я смог дожить до сегодняшнего дня.

Все вокруг зааплодировали, а я почувствовала, как по лицу текут ручьями непрошеные слезы.

Мы вернулись в Париж, двигаясь по дорогам неспешной процессией, чтобы народ мог вдоволь насмотреться на Генриха. Он ехал верхом во главе кавалькады, до мелочей похожий на того короля, каким я всегда представляла его в мечтах; разодетый в сиреневую, шитую серебром парчу, он царственно, но вместе с тем от души махал рукой людям, толпившимся по обочинам дороги, а они кричали: «Да здравствует Генрих Третий! Да здравствует король!»

В Лувре я устроила пир в честь Генриха, украсив зал ветвями вечнозеленых растений — символом постоянства. Я сидела на возвышении рядом с Генрихом и Эркюлем; по обе стороны от нас протянулись в зал столы, за которыми сидели Гиз (я разрешила ему вернуться в честь восхождения Генриха на трон), его дядя монсеньор и другие католические вельможи. Марго заняла место за отдельным столом, вместе с дворянскими женами и другими влиятельными дамами двора.

Генрих восседал на троне, и на голове его красовался королевский венец. Он сердечно беседовал с придворными, которые выстроились в ряд, чтобы обратиться к нему с приветствиями, и называл каждого по имени с той безошибочной точностью, которая напомнила мне его деда Франциска I. Мы угощались жареным мясом вепря, лебедями, павлинами и фазанами; после пиршества труппа карликов разыграла комическую пьесу. По окончании представления Генрих подал знак своему телохранителю Гуасту, и тот бросил актерам кошелек с золотом. Карлики попадали на пол и, теряя парики, принялись драться за добычу, что вызвало у зрителей новые раскаты бурного хохота.

— В Савойе у каждого вельможи имеется собственная театральная труппа. — Генрих зевнул. — Никто больше не содержит шутов. — Он повернулся к Эркюлю, который глазел на дерущихся карлиц с таким видом, словно готов был проглотить их живьем. — Как думаешь, обезьянка? Не избавиться ли нам от шутов?

Вопрос прозвучал добродушно; Генрих никогда не проявлял враждебности по отношению к младшему брату, однако сейчас Эркюль покраснел точно рак и огрызнулся:

— Я тебе больше не обезьянка! Я теперь дофин!

Генрих улыбнулся и снова перевел взгляд на заполненный людьми зал. Музыканты настраивали инструменты.

— Монсеньор, пару слов о мадам Лотарингской-Водемон, — внезапно проговорил мой сын, когда придворные начали выбирать партнеров для предстоящего танца.

Я понятия не имела, о ком речь. Монсеньор, сидевший с другой стороны, подался ко мне, и по его изможденному лицу стало ясно, что он подслушивал каждое наше слово.

— Его величество имеет в виду мою кузину Лотарингскую, с которой познакомился недавно в Савойе. Она занимает место фрейлины в свите герцогини.

— Да, — сказал Генрих, — она очаровательна. Я хотел бы видеть ее при нашем дворе. Позаботьтесь об этом.

— Почту за честь, — ответил монсеньор медоточивым тоном, который появлялся у него всякий раз, когда он чуял выгоду.

Пускай он от старости лишился почти всех волос и зубов, но ум его по-прежнему работал, как хорошо смазанный механизм. Я собиралась уже наклониться к Генриху и подробнее расспросить его о вышеупомянутой мадам Лотарингской-Водемон, но тут заметила, что взгляд сына переместился на Гуаста, который мрачной тенью маячил у подножия помоста.

— Я так устал. — Генрих опять зевнул. — Пожалуй, стоит удалиться к себе.

— Но как же танцы? — возразила я. — Все ожидают, что ты будешь открывать бал.

— Пускай этим займется Эркюль. Может взять себе в пару Марго.

Прежде чем я успела возразить, Генрих встал и, спустившись с возвышения, вышел из зала. Гуаст следовал за ним по пятам.

Я притворилась, что не замечаю колкого взгляда монсеньора, и отыскала глазами дочь. Она перебралась из-за стола на кушетку, стоявшую возле пилястров, и сейчас полулежала там, окруженная толпой воздыхателей. Зрелище это не прибавило мне спокойствия.

Словно почувствовав мой взгляд, она подняла голову и посмотрела на меня — холодно и многозначительно.

Я проснулась еще до рассвета. Нам с Генрихом предстояло обсудить список дел для заседания Совета, которое должно состояться на этой неделе, — первого заседания, на котором он будет присутствовать в качестве короля. Наспех позавтракав, я сложила бумаги в портфель, вышла и в коридоре повстречала Бираго. Он тяжело опирался на палку, и его морщинистое лицо искажала гримаса боли.

— У тебя распухла нога, — заметила я. — Опять подагра?

— Боюсь, я переел на пиру. — Бираго поморщился. — Впрочем, я принял питье и…

— И должен сегодня отдохнуть, — перебила я.

Бираго хотел было запротестовать, но я предостерегающе вскинула руку:

— Нет. Возвращайся в постель, друг мой. У меня всего лишь частная встреча с сыном. Я потом к тебе загляну.

Бираго благодарно кивнул и, хромая, ушел, а я двинулась дальше. Свернув за угол, в королевское крыло, я увидела, что у дверей в покои Генриха стоит часовой.

— Его величество еще не вставал, — сообщил он. — И велел, чтобы его не беспокоили.

— Что ж, пора ему и проснуться. Посторонись.

У солдата хватило ума не прекословить, и я прошла в приемную сына. В комнате царил полумрак, лучи восходящего солнца лишь едва пробивались между плотными занавесями. На столе стояли графин и два кубка; полуоткрытая дверь в стенной панели вела в спальню. Я шагнула к этой двери, и вдруг меня охватило странное, недоброе предчувствие. Было так тихо, что я могла различить доносившееся из-за двери похрапывание. Заглянув в спальню, я увидела прямо перед собой кровать; алые занавески балдахина были раздернуты, и взору моему предстал крепко спящий Гуаст. Его мускулистое тело было совершенно обнажено, поросшая темным волосом рука откинута поверх измятых подушек.

Подавив глухой вскрик, я подалась назад. И стремительно развернулась, уловив за спиной какой-то звук. Из ниши в стене приемной выступил Генрих. Он был в просторной домашней накидке из белого шелка, густые волосы в беспорядке падали на плечи. Без придворного наряда он выглядел моложе своих двадцати трех лет, хотя на широкой груди, видневшейся под распахнутой накидкой, курчавилась темная поросль — точь-в-точь как у его отца.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, и я услышала в его голосе досаду, смешанную со стыдом.

— Не важно. Тебе следовало запереть дверь. Что… что это все значит?

— Я приказал часовому никого не впускать. — Генрих прошел мимо меня и захлопнул дверь спальни. — Только у тебя одной и хватило смелости нарушить мой приказ.

Сын отошел к столу, взял графин. Наполняя кубок, он посмотрел на меня.

— Что до «всего этого» — думаю, ты и сама уже знаешь ответ.

Я прижала портфель к груди, на мгновение лишившись дара речи.

Генрих поднес кубок к губам, начал пить, не сводя с меня глаз.

— Ну? Неужели так ничего и не скажешь?

Я не хотела задавать вопросы. Не хотела осознавать то, что было ясно и так. Генрих всегда был неустрашим — отважный боец, готовый отстоять и свою жизнь на войне, и свое положение при дворе, достойный носить имя своего отца. Среди всех моих детей он был самым одаренным: прилежней Марго, сообразительней Елизаветы, любознательней Карла. Я считала, что в нем соединились лучшие стороны как Медичи, так и Валуа, и возлагала на него все свои надежды. Верила, что в его лице Франция наконец получит сильного короля. Ему случалось совершать ошибки; он был импульсивен и упрям, но ведь он молод, а стало быть, еще научится держать себя в руках. И как в случае с его братьями, я всегда буду рядом, чтобы наставлять и направлять своего сына-короля.

Но такого я предвидеть не могла.

— Давно… давно это началось? — наконец сумела выдавить я.

— Сколько себя помню. — Генрих отошел к окну и раздернул занавеси. В комнату хлынул ослепительно-яркий свет. Сын повернулся ко мне. — Я, если помнишь, познакомился с Гуастом во время своей первой кампании против гугенотов. Он помог мне пережить… в высшей степени трудное время. С тех самых пор он всегда был со мной. Если бы не он, я, вполне вероятно, пал бы жертвой тех самых убийц-гугенотов, которые, по твоим словам, так жаждут пролить мою кровь. — Он помолчал. — Гуаст предан мне, как никто… не считая тебя, конечно. Я хочу даровать ему титул. Он заслужил награду за все, что сделал и делает для меня.

— Это невозможно, — не раздумывая, сказала я. — Все сразу поймут, что к чему. Посели его в сельском замке, оплачивай его расходы из своего кошелька, но только не здесь, не при дворе.

Я говорила — и сама себе дивилась. Всего лишь через день после возвращения моего сына я столкнулась с тем, с чем даже и не представляла, как справляться… и уже изыскиваю способы скрыть тайну Генриха.

— Матушка, — негромко проговорил он, — уж кто-кто, а ты должна бы знать, как невыносимо отказаться от того, кого любишь.

«Генриху и собственной тайны хватает», — вспомнился мне презрительный голосок Марго.

— Любишь? — эхом повторила я. — Ты… любишь его?

— Да, насколько мы вообще способны любить. Знаешь, Марго, конечно, стерва, но она права. Когда ее разлучили с Гизом, она сказала мне, что мы не такие, как все прочие люди, мы не умеем любить по-настоящему, поскольку не способны отдавать, не ожидая ничего взамен. — Генрих задумчиво посмотрел на закрытую дверь спальни. — Были времена, когда я считал, что смогу любить таким образом, однако я ошибался. Впрочем, Гуаст принимает то, что я ему предлагаю, и наши отношения в какой-то мере можно назвать любовью.

— Это моя вина. — Я опустила глаза, терзаясь глубокой внутренней болью, которой никогда не признавала вслух. — Меня не было рядом, когда ты и твоя сестра были еще совсем маленькими, я не могла показать вам, как сильно вас люблю. Нельзя было допускать, чтобы вас растила Диана. Я должна была драться за вас зубами и когтями, чтобы отобрать у этой волчицы.

— Я тебя не виню, — отозвался Генрих, и в голосе его прозвучало такое понимание, что мне неудержимо захотелось расплакаться. — К тому же никто со мной этого не сотворил. Винить тут некого. Таких, как я, много.

Тугой комок подкатил к моему горлу.

— А что, по-твоему, скажет двор? Что скажут послы, вельможи? Думаешь, они поймут? — Голос мой задрожал, выдавая тщетную попытку сдержать нахлынувшие чувства. — Наши враги обратят эту твою склонность против тебя, объявят ее слабостью. Подумай о Гизе: он теперь вождь наших католиков, а Церковь запрещает…

— Не поминай при мне Гиза и Церковь! — Лицо Генриха отвердело, и в голосе его явственно послышалась сталь. — Милостью Церкви я омылся в слезах, милостью Гиза — в крови! Мне больше не нужно доказывать, на что я способен. Я теперь король и стану править не только на словах, но и на деле — я, и никто другой.

— Не понимаю тебя… — Я похолодела.

— Что ж, позволь объяснить.

С этими словами он подвел меня к креслу. Портфель выскользнул из моих пальцев. Генрих сунул мне в руку кубок с кларетом и нагнулся, чтобы поднять портфель. Положив его на край стола, он порывисто, всплеснув полами накидки, опустился передо мной на колени, сжал другую мою руку и заглянул мне в лицо с такой нежностью, что глаза мои наполнились слезами.

— Я хочу сказать, — мягко начал Генрих, — что я не таков, как мой брат Карл. Матушка, я хочу править сам. Я теперь король Франции. Мне нужно все решать самому.

Я обмякла, не в силах вымолвить ни слова, а сын поднес мою руку к губам и коснулся ее легким поцелуем.

— Ты, должно быть, так устала. Последние пятнадцать лет ты вела неустанную борьбу, чтобы спасти нас от гибели. Ты потеряла мужа, двоих сыновей и многих друзей; настала пора снять это бремя с твоих плеч. Я теперь король. Разве не этого ты хотела — сына, способного править страной, ради которой ты принесла столько жертв?

Я молча кивнула, держа в одной руке кубок, к которому так и не притронулась. Другая моя рука все так же безвольно покоилась в ладонях сына.

— Я знаю, чего ты боишься, — сказал Генрих. — Именно поэтому ты позволила наваррцу бежать. Ты хотела, чтобы он оказался в безопасности — на тот случай, если мы не оправдаем твоих ожиданий. Пока наваррец связан браком с Марго, остается надежда, что, если когда-нибудь ему выпадет занять французский престол, он снова перейдет в католичество.

Я вздрогнула, как от удара. Генрих мягко покачал головой:

— Не говори, что это не так. Я тебя не корю. Ты любишь Францию, а оба старших моих брата умерли, не оставив наследников. Эркюль не годится для трона, а теперь ты думаешь, будто я пренебрегу своим долгом. Однако тебе незачем этого бояться! Я не допущу, чтобы любовь к Гуасту помешала мне действовать сообразно доводам рассудка. Правду говоря, я намерен как можно скорее жениться и зачать ребенка, дабы никто не посмел усомниться в моей мужской силе. В конце концов, что бы там ни говорили люди, а я — мужчина. Господь оснастил меня не хуже прочих.

И опять он словно прочел мои мысли. Мне казалось, что я, прибегнув ко лжи и интригам, скрыла от него правду, но теперь стало ясно, что мне не удалось скрыть ничего. Единственное, что осталось тайной для Генриха, — та ужасная месть, которую учинила нам Марго.

— Ты только представь себе, — улыбнулся сын. — У тебя скоро будет внук нашей крови, и отнюдь не отпрыск еретика. Я даже выбрал себе невесту. Я женюсь на Луизе Лотарингской-Водемон.

— Но она из семьи Гизов! — воскликнула я. — Как ты можешь снова связать нашу жизнь с этим кланом?

— Она вовсе не из Гизов. Луиза происходит из Лотарингского дома, она племянница мужа моей сестры Клод. Она живет в Савойе с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, а Гизов почти и не знает. — Генрих сжал мою руку, не давая мне прибегнуть к новым возражениям. — К тому же она все понимает. В Савойе мы много беседовали с глазу на глаз, и Луиза знает обо мне всю правду. Она сказала, что для нее стать моей королевой — великая честь и она сделает все, чтобы оказаться достойной такой чести. В конце концов, от нее только и требуется, что произвести на свет наследника, а ведь ты не станешь отрицать, что ни у Гизов, ни у Лотарингского дома никогда не было недостатка в потомстве.

Он уже все обсудил с Луизой. Он обдумал это еще до своего возвращения. Голова у меня шла кругом; я чувствовала себя так, словно шагнула с крутого обрыва в пропасть неведомого. Подсознательно я понимала, что, если стану возражать, если попытаюсь разубедить Генриха, он попросту перестанет мне доверять. Таково первое решение, которое он принял, став королем, и я должна с уважением отнестись к его воле — как бы нелегко это ни было.

Я отставила кубок, наклонилась к Генриху, обхватила его лицо ладонями, вдохнув запах его тела, смешанный с ароматом дорогих духов, которыми он умащивал свои волосы.

— Ты уверен в этой девушке?

Сын кивнул.

— Ты займешься этим, матушка? Ты окажешь мне честь, устроив мою свадьбу? Я не знаю никого, кто бы лучше тебя справился с этим делом.

Я заглянула в его глаза — такие темные и выразительные, так похожие на мои глаза в юности, что казалось, я смотрю в зеркало.

— Да. Я займусь твоей женитьбой. А теперь отдохни. Ступай к своему Гуасту.

Генрих поцеловал меня и встал. Поднявшись с кресла, я потянулась было к портфелю, в котором лежали мои рекомендации к заседанию Совета, но сын сказал:

— Оставь. Я просмотрю это позже.

Я улыбнулась и, выйдя из комнаты, направилась прямиком к Бираго. Он полулежал на кушетке, прикрыв шапочкой лысую, в бурых пятнах макушку, рядом с кушеткой стоял походный столик — Бираго, как всегда, был с головой погружен в работу.

Я рассказала ему все. Когда я закончила, он некоторое время молчал и наконец сказал:

— Может быть, это и к лучшему.

— Ты, верно, шутишь? — Я потрясенно уставилась на него. — Генрих хочет жениться на девушке из семьи Гизов!

— Формально, как он сказал, она принадлежит к Лотарингскому дому. Кроме того, она вряд ли может быть опасна.

— Вот как? А что, если он ошибается? Что, если монсеньор решит взять ее под свое крылышко, как некогда Марию Стюарт? — Я понизила голос. — Она знает о Генрихе всю правду, он сам мне так сказал. Сообща с монсеньором она может сделать из него посмешище, восстановить против него весь двор.

— Госпожа, я доверяю монсеньору не более, чем вы, но Луиза Лотарингская-Водемон не принесет в этот брак ничего, кроме себя самой. К тому же люди, обладающие подобной склонностью, вполне способны иметь дело с женщинами. Будь иначе, половина всех браков в мире оказалась бы бездетна.

Я впилась в него взглядом, гадая, не питает ли и сам Бираго противоестественного пристрастия к мужчинам. За все годы, которые он служил мне, я ни разу не замечала даже намека на нарушение приличий и привыкла видеть в нем бесполое существо, хотя, безусловно, у него были свои потребности плоти. При мысли о том, что я, быть может, недостаточно хорошо знаю своего ближайшего помощника, с губ моих сорвался отрывистый смешок.

— Ты и вправду полагаешь, будто она станет добросовестно закрывать глаза всякий раз, когда Гуаст займет ее место в постели Генриха?

— Да. Именно так поступают во всех королевских семьях, независимо от склонности супругов, и все королевские браки служат только одной цели: произвести на свет наследника. После его величества трон наследует принц Эркюль, а мы знаем, что он не способен ни править, ни обзавестись потомством. После него идет наваррец. В иных обстоятельствах я бы согласился, что Луиза — далеко не лучший выбор, однако нам нужна передышка, чтобы упорядочить дела в стране. На троне новый король; наши расходы многократно превышают доходы; в стране неурожай; гугеноты вновь тайком просачиваются через наши границы. Мы не можем позволить себе роскошь оспаривать выбор короля, главное — чтобы у него была королева.

— Ты испытываешь мое терпение, — сухо проговорила я. — Все наши трудности мне и так хорошо известны. Разве не я правила страной все эти годы?

— Госпожа, никто не подвергает сомнению ревностность ваших трудов. Однако теперь у нас совершеннолетний король, и он должен править сам. — Бираго помолчал. — Львице всегда нелегко отпустить своего детеныша, но рано или поздно ей приходится это сделать. Львенок должен стать настоящим львом. Что сейчас нужно королю, так это опытные советники, которые направят его на верный путь, и королева, которая примет то, что он может ей дать. Однако, если вы попытаетесь перечить сыну, он может заупрямиться. Вспомните Карла. Нам нельзя допустить той же ошибки.

Я нахмурилась.

— Ладно, будь по-твоему. Но ты должен разузнать о Луизе все возможное. И еще: она выйдет замуж без всяких выгод для себя и прибудет к нам одна, без своры братьев и дядей, ищущих королевских милостей. Я не желаю, чтобы нам на голову свалился весь Лотарингский дом. Надеюсь, это понятно?

— Безусловно. А что станем делать с монсеньором? После заключения этого брака он наверняка будет рассчитывать на место в Совете.

— Пускай рассчитывает хоть на манну небесную. Как только он доставит к нам Луизу, ему надлежит вернуться в свою епархию и заняться наставлением паствы. Его присутствия при дворе я не потерплю. Если кому из Гизов и можно доверять, так только покойникам.

Шесть дней спустя кардинал лично явился попрощаться со мной.

Я ужинала в своих покоях, как вдруг потянуло холодком. Подняв глаза, я увидела монсеньора: он стоял у стены, и его призрачная фигура колыхалась на фоне гобелена красноватым дымком. Монсеньор поднял руку. На губах его промелькнула сардоническая усмешка; затем я моргнула, и призрак растаял.

Лукреция зябко поежилась и подошла к окну, чтобы задернуть занавески.

— Что-то сквозит, — пожаловалась она.

— Это не сквозняк, — сказала я. — Монсеньор умер.

Мои дамы оцепенели. Я вернулась к еде.

Наутро пришло известие, что монсеньор по дороге в Савойю подхватил лихорадку и слег в постель. Он скончался в тот самый час, когда я видела его в своих покоях. Ему было сорок девять лет.

Я не скорбела о нем — не настолько я лицемерна. И однако же, приятно было думать, что, явившись ко мне в виде призрака, монсеньор тем самым окончательно признал мою победу.

Глава 34

Коронация моего сына состоялась в феврале, а два дня спустя он сочетался браком с Луизой Лотарингской-Водемон.

Расследование Бираго выявило, что невеста невероятно добродетельна. Даже Клод, которая недавно разрешилась второй дочерью и из-за легкой лихорадки не смогла присутствовать на свадьбе, одобряла выбор Генриха. Наша будущая королева, которой исполнился двадцать один год, вела прежде уединенную жизнь вдвоем с отцом, а после его смерти перебралась в Савойю и стала фрейлиной моей золовки Маргариты.

У меня не осталось никаких причин для возражений: единственным ее недостатком было родство с Гизами. И все же, глядя, как она идет по проходу к алтарю — хрупкая, юная, в бледно-лиловом платье, — я невольно гадала, чем же эта девушка могла привлечь моего сына. Генрих тем не менее выказывал неподдельное восхищение невестой и даже выдернул из висевшей над их головами гирлянды розу, чтобы украсить ее светлые волосы. От этой выходки Луиза зарделась и подняла на жениха полный обожания взгляд карих глаз; Генрих поцеловал ее, и весь двор разразился аплодисментами.

Бираго, сидевший по другую сторону прохода, перехватил мой взгляд и подмигнул.

После свадьбы я посвятила все лето тому, чтобы вместе с Генрихом подобрать новый состав Совета, а Бираго наставлял его в государственных делах — подобострастно и без малейшего нажима, и мой сын, судя по всему, даже не подозревал, что его наставляют. Гуаст, вопреки первоначальным опасениям, не привлек внимания придворных сплетников даже после того, как все же получил титул и в придачу роскошный новый гардероб, зато Луиза, державшаяся скромно и с достоинством, снискала всеобщие похвалы. Бираго докладывал, что мой сын посещает ее спальню по меньшей мере дважды в неделю.

В конце июля пришло известие, что здоровье моей дочери Клод ухудшилось. Ей было всего двадцать семь, но трудные роды и затянувшаяся послеродовая лихорадка истощили ее силы. Я немедля решила поехать к ней. В последнюю минуту, когда мы с Лукрецией уже забирались в карету, появилась Марго с дорожной сумкой.

— Моя сестра больна, и я хочу ее навестить, — заявила она.

Я удержалась от соблазна язвительно заметить, что прежде Марго не было никакого дела до Клод. Правду говоря, моя вторая дочь так тихо и неприметно жила в Лотарингии, вдалеке от наших запутанных дел, что мы все подчас забывали о ее существовании.

Прибыв в дом Клод, мы узнали, что она сейчас отдыхает. Не желая беспокоить дочь, я попросила ее мужа, бледного от тревоги, проводить меня в отведенные мне покои. Когда я устроилась в мягком кресле, вытянув на скамеечке больные ноги, а Лукреция принялась разбирать вещи, герцог привел к нам старших детей Клод — малышку Кристину и Карла.

Десятилетняя Кристина была точной копией Клод в этом возрасте — такая же пухленькая, с карими глазами, кроткими, как у лани. Ее брат Карл стройной фигурой и высоким ростом явно пошел в лотарингских Гизов; задумчивое лицо его отчасти портили юношеские прыщи. Нетрудно было заметить в глазах детей боязливый трепет перед легендарной бабкой, о которой им, без сомнения, порассказали много небылиц; но затем Кристина порывисто обвила пухлыми ручками мою шею:

— Ах, бабушка, до чего же ты старенькая!

Она просто не могла помнить меня. Ежегодно я посылала детям Клод подарки и деньги, не пропуская ни дней рождения, ни Рождества, но самих детей не видела ни разу, ибо Клод, изредка приезжая ко двору, никогда не брала их с собой. Тем не менее от невинного восклицания Кристины на глаза мои навернулись слезы.

— Здравствуйте, госпожа бабушка! — неловко прокашлявшись, вслед за ней проговорил Карл.

— Дитя мое, ты так вырос. — Я улыбнулась ему. — Уже почти взрослый. Ну, подите сюда, я привезла вам подарки.

При этих словах моя внучка просияла.

— Лукреция, — продолжала я, — покажи Кристине ее новое платье. Думаю, оно превосходно подойдет к ее цвету лица.

Покуда Кристина шумно восторгалась платьем из розового бархата, которое мои дамы сшили для нее из моих придворных нарядов, Анна-Мария подала мне томик, переплетенный в темно-бордовую флорентийскую кожу: его по моему заказу изготовили в Италии специально для Карла, и на обложке книги было вытиснено сусальным золотом его имя.

— Это «Государь» Макиавелли, — пояснила я, вручив Карлу подарок. — Моя любимая книга. Полагаю, ты уже достаточно большой, чтобы оценить по достоинству ее премудрости.

Мальчик прикоснулся к книге так бережно, словно это была величайшая драгоценность.

— Спасибо! — выдохнул он.

Глаза его засияли точно так же, как сияли глаза его тезки, моего покойного сына, когда ему дарили щенка или нового сокола. Этот Карл явно обладал склонностью к наукам; судя по тому, как он отошел к окну, дабы благоговейно полистать книгу, его внимание никогда не привлекут ни оружие, ни доспехи.

Я откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, наслаждаясь безыскусной радостью детского общества.

Тем же вечером, позднее, я отправилась повидать Клод. Один взгляд на ее исхудавшее тело и смиренную улыбку заставил меня похолодеть от страха. Тем не менее я озабоченно поцокала языком, достала видавший виды тигель, травы и принялась готовить питье из ревеня, покуда Лукреция отдавала распоряжения слугам.

Целых два месяца я каждое утро просыпалась, купала свою дочь и помогала ей добраться до кресла у окна, выходящего в сад. Иногда я читала ей вслух. Порой мы сидели молча, и Клод любовалась садом, улыбаясь, когда слышала, как юная дочь ее весело смеется вместе с Марго.

— Марго так полна жизни, она и сама как дитя, — сказала однажды Клод. — Она будет хорошей матерью. Ты должна позаботиться о ее воссоединении с мужем. Ей непременно нужно обзавестись собственными детьми.

Я улыбнулась, сдерживая слезы при мысли о том, как наблюдательна и душевно тонка наша Клод и как мало на самом деле мы ее знали.

Однажды, августовским днем, я очнулась от послеобеденной дремоты и обнаружила, что Клод неотрывно смотрит на меня. Она никогда не была красива, но сейчас черты ее обрели почти невесомую хрупкость, большие серые глаза на истаявшем лице казались особенно огромными.

— Я устала, матушка, — тихим голосом проговорила Клод.

У меня перехватило горло. Я поняла, что скоро потеряю свою дочь, ту, которой меньше всего уделяла внимания, чья стоическая преданность нашей семье уберегла ее от крайностей, присущих всем нам. Лишь сейчас я запоздало осознала, что из всех нас именно Клод была самой мудрой. Она лучше всех знала, как избежать ярости и боли, которыми была исковеркана наша жизнь.

Я приподнялась было, чтобы помочь ей вернуться в постель.

— Нет, я хочу остаться здесь, у окна. — Клод покачала головой. — Позови остальных.

Один за другим входили в комнату те, кого хотела видеть Клод: одержимый горем муж, который любил ее так, как немногие мужчины любят своих жен; любимые слуги и служанки; преданная кормилица, что заботилась о ее крошечной дочурке; ее сын Карл, у которого дрожали губы. Кристина играла в моих покоях с Анной-Марией, ибо я не хотела, чтобы она увидела мать умирающей; подобное зрелище слишком мучительно для юной души.

Я стояла, сжимая руку Лукреции, и тут вошла Марго, живо напомнив мне своим видом, какими она и Клод были когда-то в детстве: одна — безрассудная и дерзкая, жадная до восхвалений, другая — флегматичная и неброская, вечно остававшаяся в тени.

— Я была тебе плохой сестрой, — проговорила Марго, опустившись на колени возле Клод. — Прости меня.

— Мне нечего прощать. — Клод погладила Марго по щеке. — Пожалуйста, будь добра к матушке. Почитай и поддерживай ее, ведь ты теперь ее единственная дочь. Обещай мне.

— Я… да, обещаю. — Марго отвернулась.

Наши взгляды встретились, и на краткий миг горе объединило нас.

Мы вместе ждали конца. На закате Клод поцеловала мужа и закрыла глаза.

После похорон супруг Клод по моему настоянию увез детей к бабушке и деду, чье поместье располагалось неподалеку от родового гнезда Гизов в Жуанвиле. Оставшись в доме вместе со слугами, Лукреция, Марго и я уложили все вещи Клод и отправили их в качестве дара от ее имени монастырю Святой Клары, которому она покровительствовала при жизни.

В ночь перед нашим отъездом я стояла в своих покоях, наблюдая за укладкой сундуков, как вдруг ощутила пробуждение своего дара. Я так и застыла с приподнятой рукой; стены вокруг меня растаяли.

…Я стою в освещенном факелами коридоре перед парадным залом; слышно бренчание лютен и звон литавр, которые перемежаются со взрывами хохота, и хотя не вижу придворных, знаю, что они веселятся. Озираюсь: почему я здесь? Затем вижу, что ко мне приближаются шестеро мужчин в масках и плащах с капюшонами; предводитель их широкоплеч, и лица его, скрытого маской, я не могу разглядеть. Рядом с ним, натянув плащ поверх горба, идет Эркюль. Они минуют меня, и я замечаю, с каким блеском в глазах Эркюль поглядывает на широкоплечего вожака. Лицо сына, изрытое оспой, порозовело от предвкушения. Я тянусь к нему, чтобы задержать, остановить, но рука моя проходит сквозь тело Эркюля, словно он соткан из дыма.

Они вступают в многолюдный зал. На возвышении сидит, небрежно откинувшись на спинку трона, Генрих; на нем роскошный красный с золотом камзол. Он улыбается, наблюдая за кем-то. Проследив за его взглядом, я вижу посреди зала Гуаста: глаза у него завязаны, и придворные куртизанки, заливаясь хохотом, вертят его кругом. Гуаст машет руками, пытаясь схватить кого-нибудь. Во всеобщем веселье никто не замечает людей в масках, никто не видит, как их вожак подталкивает Эркюля вперед. Эркюль срывает повязку и усмехается в безмерно изумленное лицо Гуаста; шлюхи бросаются врассыпную, и хохот их замирает.

— Час пробил, — говорит мой младший сын.

Я открываю рот, чтобы выкрикнуть предостережение, шлюхи начинают вопить, а Эркюль выхватывает из-под плаща кинжал. Гуаст вскидывает руки. Отсвет факелов вспыхивает на лезвии, и миг спустя Эркюль вонзает кинжал по самую рукоять в живот Гуаста.

Воцаряется мертвая тишина. Эркюль стоит, тяжело дыша, его взъерошенные волосы торчат, словно черные перья. Гуаст в предсмертном потрясении смотрит на кинжал, торчащий у него в животе. Черная кровь извергается из раны, и он, обмякнув, оседает на пол.

Тишину разрывает страшный крик Генриха. Шатаясь, сбегает он с помоста, и в это мгновение люди в масках, повинуясь властному жесту вожака, утаскивают Эркюля прочь. Вслед за ними обращаются в паническое бегство придворные, и наконец в зале остается один только Генрих.

Я вижу, как он падает на колени рядом с Гуастом, не замечая, что стоит в луже крови…

Настоящее обрушилось на меня, словно бурный поток весеннего паводка. Я стояла на коленях, протянув перед собой молитвенно сложенные руки.

— Госпожа моя, что случилось? — Лукреция наклонилась ко мне, лицо ее было бледно от тревоги.

— Помоги нам Боже, — прошептала я. — Эркюль убил Гуаста.

Мы добрались до Лувра в полночь, после двух дней безумной спешки. Во внутреннем дворе чадили факелы, задыхаясь в гнилостном тумане. Едва мы вышли из кареты и конюхи бросились разбирать наш багаж, я велела Марго отправляться прямиком в свои покои, а сама поспешила во дворец.

Он казался совершенно заброшенным. Идя по тускло освещенным коридорам, я не встретила по пути ни одного придворного, не услышала никаких звуков. Воздух в коридорах был холодный и затхлый; определив дорогу по канделябрам, развешенным на равном расстоянии друг от друга по стенам, и молчаливым гвардейцам, которые стояли на посту у галереи, я добралась до королевских покоев и, к облегчению своему, обнаружила там Бираго.

— Я жду здесь с тех самых пор, как это произошло, — сказал он; лицо его было восково-желтым от усталости. — Он заперся в спальне и никого не хочет впускать.

— А… Эркюль? — прошептала я.

— Бежал. Я снарядил людей на поиски, но пока что никто не знает, где он скрывается.

— Продолжайте искать. Он не мог уйти далеко. — Я теснее запахнула плащ. — Распорядись, чтобы в кухнях развели огонь, а потом принеси горячей еды. Ступай. — Я сопроводила свои слова взмахом руки. — Об этом я позабочусь сама.

— Госпожа… Вам следует знать… Тело… до сих пор там, в спальне.

Я кивнула и, подавляя дрожь, направилась к двери. Постучала. В этот миг я отчетливо вспомнила, как была здесь в последний раз, вспомнила обнаженного Гуаста, спавшего в постели Генриха.

Отклика не было. Я постучала снова, на сей раз громче, вслушиваясь в гулкое эхо, как будто дворец был совершенно пуст.

— Генрих! — позвала я. — Это я. Я здесь. Открой мне, сын.

Я уловила приглушенный звук движения, звяканье покатившегося по полу предмета, а затем Генрих отозвался глухим, безжизненным голосом:

— Уходи.

— Нет, Генрих, прошу тебя, открой. Я… Я хочу увидеть его.

Наступило долгое молчание. Я подумывала уже, что придется приказать выломать дверь, но тут услышала скрип повернувшегося в замке ключа. Схватив стоявший поблизости подсвечник со свечой, я толкнула дверь.

Несмотря на холод, в лицо мне ударила нестерпимая вонь. Я заметила на буфете незажженный канделябр, подошла к нему и своей горящей свечой поочередно коснулась вощеных фитилей. Пламя вспыхнуло, разгоняя темноту. Генрих сидел на краю кровати, длинные пряди волос падали ему на лицо. На нем был тот же алый с золотом камзол, что и в моем видении, только рукава камзола были расстегнуты и манжеты рубашки болтались на запястьях окровавленными клочьями.

За спиной у него на кровати лежал раздувшийся труп Гуаста.

Сердце мое словно разорвалось надвое.

— Он… он не попрощался, — смятенным голосом проговорил Генрих. — Я твердил ему, что негоже уходить, не попрощавшись… — Он поднял голову, и у меня едва хватило духу смотреть в его затравленные глаза. — Почему, матушка? Почему они так поступили?

— Не знаю, — пробормотала я и шагнула к нему. — Сын мой, ты должен проститься с ним. Он услышит тебя, хотя и не сможет ответить. Потом мы похороним его, как подобает…

— Я не могу! — Генрих застонал, закрывая лицо руками. — Не могу отпустить его в темноту! Он терпеть не может темноты. Он… он вечно хочет, чтобы на ночь у кровати оставляли свечу.

— Мы оставим ему свечу.

Голос мой прозвучал на удивление спокойно, хоть сердцем я скорбела о сыне: ему выпало пережить такое горе, познать боль утраты, которую неспособно излечить время.

— Пойдем со мной. — Я протянула руку.

Пальцы Генриха были вялы и холодны, на них запеклась кровь. Мне представилось, как он в одиночку выносит тело Гуаста из зала, несет вверх по лестнице, через галерею, к дверям спальни…

Рука Генриха с силой сжала мою ладонь.

— Я хочу, чтобы их всех арестовали и посадили в Бастилию — Эркюля, его кровожадных подручных, всех, кто замешан в этом… Но более всего я хочу уничтожить наваррца.

Я замерла, заглянула в его широко раскрытые глаза.

— Почему… почему ты думаешь, что он причастен к этому?

Генрих встал, взял с буфета какую-то вещь и протянул мне; то был кинжал, которым убили Гуаста. Лезвие кинжала во всю длину покрывала засохшая кровь, а на рукояти я, потрясенная до глубины души, увидела эмблему Генриха Наваррского — переплетенные серебряные цепочки.

— Это его герб. — Голос Генриха похолодел. — Он подговорил на убийство Эркюля, но на самом деле убийца — он, наваррец. Это его рук дело. Он убил моего Гуаста. Я хочу отомстить ему.

Не ответив, я взяла кинжал, и он показался мне невероятно тяжелым. Потом позади нас раздалось деликатное покашливание, и я, сдавленно вскрикнув, обернулась. Это был Бираго, и в руках он держал накрытый крышкой поднос. Когда из-под крышки поплыл к нам запах горячей еды, в глазах Генриха заблестели слезы. Опершись на мое плечо, он позволил мне увести его из пропахшей смертью комнаты — словно, кроме меня, ему в этом мире опираться было больше не на кого.

Несколькими часами позже, когда в зимнем стылом небе появились розовые отблески зари, я вернулась в свои покои. Генриха, которому доктор Паре дал лошадиную дозу ревеня и мака, уложили в постель в другой комнате, как можно дальше от его спальни, а Бираго между тем надзирал за уборкой: слуги унесли труп Гуаста и принялись наводить чистоту в королевских покоях.

Меня ждали Лукреция и Анна-Мария, а еще Марго. Она сидела на скамеечке для ног, держа на коленях мою дряхлую шестнадцатилетнюю любимицу Мюэ. Когда я медленно вошла, измотанная настолько, что едва держалась на ногах, Марго переложила Мюэ на ее подушку.

— Эркюль в Шамборе, — сказала она. — Я дала кое-кому знать, что желаю поговорить с ним. Пары взяток хватило, чтобы добиться своего.

Я смерила ее взглядом. Горький опыт научил меня, что Марго никогда и ничего не делает просто так. С какой стати она по доброй воле сообщает мне подобные сведения?

— Шамбор — охотничий замок. В это время года там всегда пусто. С чего бы Эркюлю отправляться туда в одиночку?

— Потому что он отправился туда не в одиночку. С ним люди. Шамбор их как раз вместит.

— Люди? И сколько же их там?

— Ходят слухи, что он собрал целую армию и намерен двинуть ее против Генриха. — Марго притворялась равнодушной, однако я уловила в ее голосе дрожь страха — впервые с тех пор, как она совершила свою страшную месть. — Эркюль просто дурачок. Он не понимает, что творит. Я… я не хочу, чтобы он попал в беду. В этой семье и так уже было пролито слишком много крови.

— И это все? — Я твердо встретила ее взгляд. — Что ж, тогда мы завтра же отправимся в Шамбор. И вот что я скажу: если Эркюль и вправду тебе дорог, ты изыщешь способ пробудить в нем благоразумие, пока не станет поздно.

Глава 35

В сопровождении гвардейцев мы отправились в долину Луары. Я подробно расспросила Марго и не обнаружила никаких скрытых побуждений, никакой причины, кроме искреннего желания спасти Эркюля от гнева Генриха. Неужели после того, как мы вместе оплакивали Клод, у нее открылись глаза и она осознала, что, кроме родных, у нее никого нет, что без нас она останется воистину одна в целом мире? Тесная связь, которая установилась между нею и Эркюлем после резни в Варфоломеевскую ночь, не поддавалась никаким объяснениям, однако беспокойство Марго за Эркюля я посчитала знаком, что она далеко не так бессердечна, как кажется. На долю Эркюля с детских лет выпало немало страданий. Оспа изуродовала его лицо и тело; при дворе он был всеобщим посмешищем, а теперь еще волей судьбы оказался наследником трона, к чему был совершенно непригоден. Вспоминая слова, которые вырвались у Марго в день возвращения Генриха, я гадала, не видит ли она в младшем брате некое подобие себя самой? Ведь она на свой лад тоже была среди нас чужой, отверженной, замужней, но лишенной мужа, бездетной и неприкаянной в мире, где больше не могла исполнять роль избалованной музы.

Какова бы ни была причина такого поведения, сейчас я нуждалась в Марго. Если кто-то и мог образумить Эркюля, то именно она. Так думалось мне. И эта мысль лишь укрепилась, когда наша карета свернула на дорогу к охотничьему замку Франциска I. Под стенами раскинулось море походных палаток, а между ними сновали сотни солдат.

Карета резко остановилась. Под взглядами ухмыляющейся солдатни мы с Марго выбрались наружу. Я никогда и представить не могла, что Эркюль способен собрать такую внушительную армию — достаточную, чтобы осадить целый город. Я обоняла запах немытых тел, видела алчный огонь, горящий в глазах этих людей. Настоящий сброд, которым кишат темные закоулки, который за плату готов на любое преступление, — вот какова была армия моего сына, грабительская шайка обедневших иностранных наемников, разбойников, убийц и заурядных воров. На свое денежное содержание Эркюль вряд ли мог удовлетворить ненасытные аппетиты этого отребья.

Сбор этого войска явно оплатил из своего кармана некто, обладающий солидными средствами. Возможно ли, чтобы это был Генрих Наваррский? С тех самых пор, как я увидела кинжал, принесший смерть Гуасту, меня одолевали подозрения. Наваррец никогда не казался мне беззастенчивым авантюристом. Люди в масках и плащах с капюшонами, разбойный сброд — все это попахивало инсценировкой, как будто меня намеренно подталкивали на ложный путь.

В замке на мозаичных полах повсюду валялись разбитые бутылки и опустошенные фляги, хрящи и обглоданные кости. На стенах чернели пятна копоти от костров, наши драгоценные гобелены были сорваны и превращены в подстилки для сна. Поджарые охотничьи собаки рылись в грудах объедков.

Марго указала куда-то рукой. Я повернулась: к нам направлялся Эркюль. Под сводами огромного зала он казался еще меньше обычного. Я почти ожидала от него обычного лепета, что он ничего такого не сделал, его заставили… Однако Эркюль предпочел хранить упорное молчание.

— Твой брат в ярости, и я тоже, — наконец холодно проговорила я. — Что это на тебя нашло?

Лицо Эркюля вспыхнуло. Мы стояли почти вплотную друг к другу. Расправив плечи, он пробубнил как по писаному:

— Если ты будешь мне угрожать, я двину на Париж свою армию!

— Ничего подобного ты не сделаешь! — Я презрительно расхохоталась. — Ты распустишь эту свою так называемую армию и вернешься ко двору, чтобы на коленях умолять о прощении.

Глаза его засверкали злобой.

— Эркюль, послушай! — Марго поспешно встала между нами. — Ты не можешь двинуть армию против Генриха, это будет государственная измена.

Губы Эркюля беззвучно зашевелились. Но наконец он обрел голос и выпалил так, словно боялся, что не сумеет выговорить этих слов:

— Я распущу свою армию, когда добьюсь уважения, которого заслуживаю!

Я тотчас поняла, что это не его речи — у него бы попросту не хватило духу заявить такое. Эркюля научил так говорить некто, чья цель отнюдь не ограничивалась убийством королевского фаворита. Никто не стал бы тратить столько денег и времени, чтобы сыграть на чувстве неполноценности, терзавшем Эркюля, не имея перед собой высшей цели.

— Как ты посмел подумать, что можешь навязывать мне свою волю? — понизив голос, проговорила я.

Он прикусил нижнюю губу, покосился на Марго. С меня было довольно. Схватив Эркюля за руку, я подтащила его к ближайшей оконной нише, толкнула на банкетку и встала над ним.

— И где же теперь твой хозяин? Думаешь, ему есть до тебя дело? Он воспользуется тобой ради собственных целей, а когда добьется своего, не задумываясь, отдаст тебя на заклание! Кто он? — Я придвинула лицо вплотную к лицу Эркюля. — Говори немедля! Кто он такой? Зачем все это делает?

Эркюль отшатнулся, выпучив глаза.

— Прекрати! — Марго бросилась к нам. — Разве ты не видишь, что он напуган до смерти?

— Вот и прекрасно! — огрызнулась я. — Пускай пугается. Он понятия не имеет, что я могу сотворить.

— Не трогай его! — Голос Марго сорвался. — Он не виноват! Он не…

— Гиз, — прошептал Эркюль, и я медленно повернулась к нему. — Это Гиз сказал мне убить друга Генриха.

Я похолодела. Марго метнулась было к Эркюлю, чтобы заткнуть ему рот, но я, выбросив вперед руку, удержала ее. Она зло блеснула глазами, а Эркюль между тем уже говорил, лихорадочно торопясь облегчить свою душу:

— Гиз пришел ко мне. Он сказал, что Генрих грешен перед Богом и человеческой природой. Сказал, что Франция не потерпит ни короля-содомита, ни наследника-еретика. Он обещал, что я буду вознагражден. Он… он даже дал мне кинжал.

Слезы хлынули из его глаз; как ни силился он побороть искушение, но все же быстро глянул на Марго, которая словно окаменела.

— Ты об этом знала? — Я посмотрела на нее.

— Конечно нет! — Марго вздрогнула. — Я была с тобой, у смертного одра моей сестры. Неужели ты станешь обвинять меня в том, что я передала кому-то кинжал наваррца, если меня даже не было в Париже?

— Генрих хочет бросить Эркюля в Бастилию. — Я не сводила с нее глаз. — Если ты хоть что-то знала об этом деле и скрыла от меня, будь уверена, ты разделишь его участь.

— Нет! — Эркюль неуклюже вскочил с банкетки и рухнул к моим ногам.

Припав к моим коленям, он обвил меня руками и расплакался, словно обманутый ребенок. Впрочем, он и был в душе обманутым ребенком.

— Я же сказала, — запинаясь, пробормотала Марго, — мне ничего не известно.

Я наклонилась к сыну, подняла его на ноги, вытерла рукавом залитое слезами лицо.

— Не плачь. Я позабочусь, чтобы с тобой ничего не случилось, но ты должен рассказать мне, что посулил тебе Гиз.

Глаза Эркюля округлились.

— Ты обещаешь, что не позволишь Генриху бросить меня в Бастилию?

— Обещаю. Итак, что сказал Гиз?

— Он… он сказал, что Генрих проклят и у него никогда не будет сына. Что я единственный наследник Генриха, потому что… — Эркюль запнулся, опустил глаза.

Я обхватила ладонью его подбородок.

— Что — «потому что»? О чем еще говорил Гиз?

— О наваррце. Он сказал, что Генрих и его еретики должны умереть. Тогда я смогу стать королем.

Страх пронзил меня. С той самой кровавой ночи я знала, что рано или поздно мне придется столкнуться с Гизом, но не ожидала, что он станет действовать так же, как его отец: намеренно вызовет хаос, дабы ввергнуть нас в войну с Наваррой. Ибо можно было не сомневаться, что именно это он замышлял: изобразить причастность наваррца к убийству Гуаста, дабы посеять подозрения и разброд.

— Спасибо, сын мой. — Я принудила себя поцеловать выпяченные губы Эркюля. — Помни: Гиз тебе не друг. Он никому не друг. Ты никогда больше не должен с ним видеться.

Эркюль кивнул, с глубоко несчастным видом взирая на Марго. Она, в свою очередь, не сводила глаз с меня.

— Как ты поступишь? — спросила она, и впервые за все время я уловила в ее голосе дрожь неуверенности.

— Предоставьте Гиза мне, — твердо сказала я.

Я распустила сброд, наводнявший Шамбор (на это ушли все мои личные деньги) и вместе с Эркюлем и Марго вернулась в Париж. Когда мы въехали в город, где на бесчисленных шпилях уже лежал снег, а грязь на улицах сковало морозом, у меня уже был готов план.

Генрих встречал меня в Лувре. Мне не понравилось, как он выглядел: сильно исхудал и был с ног до головы одет в черное. Он сбрил эспаньолку, и впалые щеки лишь сильнее подчеркивали безжалостный огонь, горевший в глазах. Ну да, по крайней мере, он был на ногах. Бираго рассказал мне, что Генрих почти справился со своим горем и даже начал посещать спальню Луизы. Хотя, глядя на нее, неприметной тенью сидевшую в уголке на стуле, я могла только гадать, во что выливались эти посещения.

Мой младший сын пал на колени перед бесстрастной фигурой Генриха и во всем покаялся. Когда он смолк, Генрих жестом велел ему удалиться, так и не сказав ни слова. Затем он перевел взгляд на меня. Я вздохнула с облегчением, различив в его голосе нотки прежнего вызова.

— Итак, моего безмозглого братца сбил с пути истинного Гиз, который убил Гуаста, поскольку полагает, что я не способен ни править страной, ни произвести на свет наследника.

— И не только, — сказала я, прямо глядя ему в глаза. — Гиз желает окончательно уничтожить тебя. Он воспользовался кинжалом с гербом Наварры, чтобы запутать нас, обратить тебя против Наварры и ввергнуть нас в войну. — Я помолчала, тщательно обдумывая каждое слово. — Я считаю, что нам следует заключить с наваррцем договор. Ему нужна защита от Испании, и в этом мы можем помочь. Он пойдет нам навстречу.

На виске Генриха запульсировала жилка. Он резко встал и выразительно махнул рукой Луизе. Та поспешно вышла. Генрих прошел к письменному столу.

— Договор с Наваррой, — произнес он. И, сумрачно хохотнув, снова повернулся ко мне. — Я знаю, почему Гиз меня ненавидит. Быть может, вместо того, чтобы искать согласия с Наваррой, мне стоило бы просто отрубить голову наглецу Гизу.

— Нет, как раз этого тебе делать не следует. Если мы убьем вождя наших католических вельмож, все они тотчас обратятся против нас. Притом у нас нет никаких доказательств, кроме слов Эркюля, уж об этом-то Гиз позаботился. Он, однако, забыл, что я сталкивалась с подобным замыслом и прежде. Мне известно, что он жаждет развязать религиозную войну, точь-в-точь как его отец Меченый. Он использовал Эркюля как приманку, однако вряд ли решится зайти дальше, если мы придем к соглашению с наваррцем, который в любой момент может призвать под свою руку тысячи гугенотов.

Глаза Генриха сузились.

— И ты думаешь, наваррец захочет с тобой встречаться после того, что мы с ним сотворили?

— Я напишу, что хочу привезти к нему Марго. Он поймет меня; в конце концов, он следующий после Эркюля наследник трона. Увидеть на троне Гиза ему хочется ничуть не больше, чем нам. — Я понизила голос. — А ты за время моего отсутствия постарайся сделать все, чтобы Луиза понесла.

Генрих заколебался, и по лицу его промелькнула едва уловимая тень отвращения. Я не стала давить на него. Вспомнила тихую и неприметную, как мышка, королеву, которую он одним жестом отослал из комнаты; затем вспомнила Гуаста, каким увидела его тогда в постели Генриха, — нагого, мускулистого, сильного. Мне не хотелось признаваться в этом, но в глубине души я уже предчувствовала наихудший поворот событий и понимала, что должна подготовиться к нему. Тем не менее, покуда этот день не настал, я должна поддерживать ту иллюзию благополучия, которой Генрих окружил свой брак.

— Ладно. — Сын коротко кивнул. — Только не обещай наваррцу ничего, о чем я потом могу пожалеть.

— Безусловно. — Я шагнула к нему, и он молча принял мой поцелуй.

В приемной с четками в руках сидела Луиза. Я задержалась, смерив ее взглядом с головы до ног.

— Поменьше молитв, мадам, и побольше усердия. Вы меня поняли?

Она чуть заметно кивнула и, присев в реверансе, прошмыгнула назад в спальню Генриха.

Глава 36

Я собиралась в дорогу. Поскольку поездка могла продлиться несколько месяцев, я не сразу известила о своем решении Марго. Когда я наконец призвала ее к себе, она, судя по всему, восприняла эту новость с облегчением.

Генрих перебрался с Луизой в Венсенн, оставив меня закрывать Лувр на зиму. Стоя посреди своих покоев, окруженная со всех сторон сундуками, я отправила фрейлин раздобыть съестное, чтобы подкрепиться после долгого хлопотного утра. Оставшись одна, побрела в спальню за Мюэ. Мои личные вещи хранились в сундучках из сандалового дерева, а Мюэ, когда я уходила, дремала на подушке в кресле. Брать ее с собой я не собиралась — моя верная собачка к старости совсем ослепла и оглохла, так что ей предстояло остаться на попечении Анны-Марии. Сейчас я хотела только посидеть с ней рядом и погладить ее, но, когда подошла к креслу, где спала Мюэ, свернувшись клубочком и прикрыв мордочку кончиком хвоста, обнаружила, что она не дышит.

Я оцепенела, не в силах тронуться с места. Когда наконец я решилась провести рукой по ее белой шерсти, такой же густой и мягкой, как в щенячьи годы, пальцы мои ощутили угасающее тепло. Мюэ умерла перед самым моим приходом.

Мир мой рухнул. Мюэ была последним живым напоминанием о покойной Елизавете, единственным ее подарком. И сейчас, стоя над тельцем собачки, я увидела, как наяву, всех, кого любила и кого потеряла, ощутила, как гнетет и давит на плечи бремя нескончаемых тягот. С губ моих сорвался крик, похожий больше на безысходный вой.

В спальню вбежали Лукреция и Анна-Мария.

— Нет, нет, нет… — услышала я собственный голос, когда они остановились возле меня. — Мюэ, моя Мюэ…

Лукреция обняла меня. Анна-Мария заплакала. Услышав всхлипывания, я потянулась к ней, и мы рыдали в объятиях друг друга, словно дети.

В тот же день, после обеда, мы завернули Мюэ в мою шаль и отнесли в Тюильри, где садовники принялись долбить лопатами промерзшую почву. Мои руки дрожали, когда я прижимала к себе ее тельце, укутанное в самодельный саван; я никак не могла расстаться с ней, и Лукреции пришлось силой отбирать у меня мертвую Мюэ. Я отвернулась, глядя на свинцовое небо; ветер хлестал в лицо, и я слушала шорох земли, которой начали засыпать могилу.

— Прощай, Мюэ! — прошептала я.

И холодные слезы потекли по моему продрогшему, изборожденному заботами лицу.

Мне было пятьдесят семь лет. Смерть неизменно следовала за мной по пятам; я похоронила мужа и четверых детей, убила своего любовника и бесчисленное множество врагов, но эта малая утрата совсем подкосила меня.

Если бы смерть в этот день пришла за мной, я бы встретила ее с радостью.

Чтобы пересечь Францию, нам понадобилось три недели. Когда мы наконец въехали в засыпанный снегом внутренний двор замка в Нераке, наваррец ожидал нас.

Он не выехал нам навстречу, чтобы полюбоваться торжествами, которые устроили его подданные в честь нашего прибытия; не видел, с каким изумлением жители Наварры смотрели на Марго, которая восседала на своей кобылке, одетая в алое с золотой каймой платье и подбитый горностаевым мехом плащ. Я тем не менее знала, что Генриха Наваррского уже известили о том, какой шум вызвало ее появление, и он приветствовал нас сардонической усмешкой. На нем был неброский камзол из черной шерсти, мешковатые штаны едва доходили до колен. Он был все так же ладно скроен и плотно сбит; медно-рыжие вихры торчали во все стороны, словно разворошенная ветром солома, окладистая борода подчеркивала длинный нос. Марго он крепко поцеловал в губы, его зеленые глаза заискрились смехом. Она сморщилась. Наваррца нельзя было счесть непривлекательным, но я, даже стоя поодаль, уловила исходящий от него едкий запах мужского пота и поняла, почему Марго презирает мужа. Генрих явно не утруждал себя регулярным мытьем, в то время как Марго была истовой поборницей чистоты.

— Как я рад тебя видеть, дорогая, — промурлыкал он и окинул взглядом вереницу повозок с багажом, въезжавшую вслед за нами во двор. — Ты что, прихватила с собой весь Париж?

И, не дожидаясь ответа, повернулся ко мне с широкой улыбкой, словно мы не виделись всего лишь неделю.

— Тетушка Екатерина, добро пожаловать в мои скромные владения.

Я тотчас же приметила произошедшую в нем перемену. Наваррец мог притворяться безразличным, напуская на себя тот бесшабашный вид, который так привлекал парижских шлюх, но я почуяла в нем новообретенную уверенность в себе. Надежно укрывшись в своем горном королевстве, в окружении верных гугенотов, Генрих ощутил почву под ногами. Теперь уже не он, а я была гостьей при враждебном дворе.

— Сын мой, у тебя такой здоровый вид. — Я улыбнулась в ответ. — Здешний воздух явно идет тебе на пользу.

— Конечно! — хохотнул он. — Это ведь мой воздух. — И прибавил, взяв Марго за руку: — Прошу прощения — наш воздух, дорогая. Все, чем я владею, теперь и твое, моя королева. Пойдем, я приготовил для тебя покои. — Он помолчал. — Надеюсь, тебе там понравится. Боюсь, мне не под силу состязаться с роскошью Лувра.

— Этого я от тебя и не ожидала, — отозвалась Марго.

Она взяла Генриха под руку, и он повел ее в замок, предоставив мне плестись следом и подчеркнуто не замечать критических взглядов его гугенотских советников.

Разговоры о делах Генрих откладывал, ссылаясь на приближавшийся праздник Рождества. Желая показать Марго своим подданным, он устроил поездку по стране, и в пути нас щедро потчевали чесночной похлебкой и форелью из горных ручьев. Трясясь в носилках вслед за королевской четой, я разглядывала кряжистых селян, которые взирали на меня недоверчиво и с опаской. Протестанты до мозга костей, они видели во мне чудовищную «королеву-мать», вдохновительницу Варфоломеевской ночи, и некоторые доходили даже до того, что при виде меня соединяли два пальца в древнем знаке, оберегающем от сглаза.

Впрочем, меня мало интересовало отношение этих людей — куда занимательней было наблюдать их отношения с Генрихом. Можно было не сомневаться, что они любят своего короля. Куда бы он ни пошел, вокруг неизменно собирались подданные, и Наварра, не выказывая никаких опасений за свою жизнь, терпеливо уделял время каждому и внимательно выслушивал жалобы. Было очевидно, что он, покинув Францию, без устали трудился над тем, чтобы сменить жалкое обличье вероотступника на возвышенный облик несгибаемого монарха, поскольку отчетливо сознавал, что любовь и восхищение подданных суть наилучшая защита короля. Чувствуя угрызения совести, я тем не менее помимо воли сравнивала обходительные манеры наваррца с высокомерием, свойственным моему Генриху. В то время как мой сын вынужден был оберегаться от тех, кто мог причинить ему зло, наваррец оставался внешне беззаботен, и радость жизни, которую он излучал всем существом, неизменно воздействовала на окружающих. Даже Марго в присутствии мужа оттаяла и начала кокетничать, как в юности. Я не заметила пока ни единого признака, чтобы они разделяли ложе, однако, глядя, как Марго не сводит с него глаз, подозревала, что вскорости дойдет и до этого. Чем бы ни пахло от Генриха, Марго явно была им очарована, а когда она понесет дитя, наваррец окажется еще прочнее привязан к нам.

Между тем за всю свою жизнь я не могла припомнить более суровой зимы. Снег валил неделями, засыпав всю округу, и, покуда я, зябко ежась в стылых каменных стенах, грелась у огня, Генрих расхаживал по своей крепости в одной рубахе, словно в разгар лета. Его жизнерадостность и непринужденность вскоре начали действовать мне на нервы, поскольку он вел себя так, будто мы и впрямь явились к нему погостить по-родственному. Моя досада лишь усилилась, когда я получила известие, что Елизавета Тюдор наконец-то согласилась принять ухаживания Эркюля и Генрих отправил моего младшего сына в Англию на борту галеона, груженного подарками. Я злилась, что не смогла присутствовать при отплытии Эркюля, и беспокоилась о том, каково ему придется вдали от родного дома.

Марго, со своей стороны, вполне освоилась на новом месте. Как-то днем я пробудилась от послеобеденного сна, продрогшая и закоченевшая больше прежнего. Вдвоем с Лукрецией мы отправились поискать тепла в зал и там обнаружили мою дочь: стоя на голом полу, она раздавала указания небольшой армии слуг, сновавших туда и сюда с ящиками, гобеленами и разнообразной мебелью. Генрих, восседавший у камина в новеньком позолоченном кресле, вертел в руках кубок, и на губах его играла беззаботная усмешка.

— Dio Mio, — проговорила я, — что все это значит?

— А ты как думаешь? — огрызнулась Марго. — Я меняю обстановку. Весь этот камень и ледяные кирпичи — сущее варварство! Я — королева, и мне полагается жить в подобающих условиях.

Я искоса глянула на Генриха. Он пожал плечами.

— Если так будет продолжаться, она опустошит мою казну, — пробормотал он, — но, по крайней мере, мы будем подыхать с голоду в изысканной обстановке.

Тем же вечером Марго в одном из своих причудливых париков и придворном наряде самого откровенного фасона возглавляла пиршество: более полусотни блюд подавалось в заново обставленном зале, и королева откровенно наслаждалась тем, что вокруг не было ни одной дамы, способной ее превзойти. Потом я узнала, что той ночью они с Генрихом разделили ложе. Наконец-то развеялось мое опасение, что им так и суждено прожить до конца дней, не познав истинной цели своего союза.

На следующий день наваррец сообщил, что желает меня видеть.

Я вошла в его личный кабинет — по-мужски сдержанную, обшитую деревянными панелями комнату, в которой Марго, вихрем пронесшейся по всему замку, так и не удалось побывать. Широкое окно кабинета выходило на покрытые снежными шапками горы, пол был застлан потертым ковром, на стенах красовались оленьи рога.

Генрих указал мне на кресло. Наполнив два кубка подогретым сидром, он вручил один мне и без обиняков сказал:

— Я хочу договориться. Не желаю, чтобы мою привычную жизнь и впредь переворачивали с ног на голову. Скажите, чего ради вы приехали сюда, а я, если сумею, исполню ваше желание.

Я отпила сидра, придя в замешательство от его прямоты.

— Я желаю, чтобы мы достигли согласия, — начала я. — Уверена, что мы оба хотим одного — мира.

— И стало быть, настало время забыть прошлые обиды?

— Ты смеешься надо мной? — Я вздрогнула.

— Отнюдь нет. Однако вы здесь не ради мира, вы прибыли, чтобы заключить договор. Хотите, чтобы мы стали союзниками, чтобы я поддержал вас войсками, если вам понадобится помощь в борьбе с Гизами; взамен вы пообещаете оставить мне право наследовать трон. Я прав?

Генрих невозмутимо разглядывал меня, ожидая ответа, и в этот миг я поняла: пробудилась та врожденная мощь, которую я почуяла в нем при первой встрече. Ему пока не хватало изощренности, но если он избегнет естественной для молодого короля склонности к героическим деяниям, то со временем Генрих Наваррский станет великолепным правителем. Мысль эта одновременно взволновала и обеспокоила меня; наваррец — идеальный оплот против махинаций Гизов, но вместе с тем он еретик.

— Да, — сказала я наконец, вскинув голову. — Ты прав. Именно поэтому я здесь.

— Я ценю вашу искренность. — Генрих отошел к столу. — Однако же, поскольку я не стремлюсь к кровопролитию, мне хотелось бы знать, что я выиграю, если соглашусь на ваши условия?

— Ты остановишь Гизов. Все, что тебе нужно сделать для этого…

— Переменить веру? — Он хохотнул. — С какой стати мне это делать? Вы же не хотите, чтобы я занял французский трон. Вам нужен временный спаситель — до тех пор, покуда ваш сын не обзаведется наследником. После этого вы откреститесь от меня.

— Неправда! — возразила я. — Ты понятия не имеешь обо всем, что я для тебя сделала.

— О нет, — негромко проговорил Наварра, — я это знаю. Пускай иные утверждают, что вы живете единственно ради власти, но мне-то известно: вы стремитесь сохранить королевство своих сыновей. Мы с вами во многом схожи… хоть и далеко не всегда прибегаем к схожим методам.

— Что ты хочешь этим сказать? — Я ошеломленно воззрилась на него.

— Только одно: я знаю, что той ночью вы спасли мне жизнь. — Генрих проницательно взглянул на меня. — Вы оставили меня в живых, а затем позволили бежать. В то время я не понимал, почему уцелел, когда столько людей погибло, но теперь понимаю. По какой-то неведомой причине мне и вам предназначено сыграть главные роли в этой пьесе. Вот почему я остаюсь мужем вашей дочери и до сих пор не потребовал расторжения брака. Однако для каждого человека наступает время любой ценой защищать свои убеждения. Вот и я должен защищать свою веру.

Он повернулся ко мне спиной, открыл ящик стола.

— Притом, даже если я перейду в католичество, проку от этого не будет. Видите ли, Гиз принял деньги от Испании, чтобы создать против меня Католическую лигу.

Недоброе предчувствие всколыхнулось во мне. Генрих протянул обрывок бумаги. Напрягая глаза, я прочитала:

«Господин мой герцог принял предложение пятидесяти тысяч золотых экю, пожертвованных его католическим величеством на изничтожение ереси. Ваше величество могут быть уверены, что герцог употребит свои силы на то, чтобы предотвратить провозглашение еретика Генриха Наваррского…»

Далее шел оборванный край бумаги.

— Где ты это взял? — Я не сдержала дрожи в голосе.

— Мои разъезды порой перехватывают на границах тайных курьеров; в сумках у этих курьеров обнаруживаются прелюбопытнейшие вещи. Вы представить себе не можете, что некоторые доверяют совершенно постороннему человеку. Увы, курьер, перевозивший это письмо, удрал с остатком донесения. — Генрих улыбнулся. — Как видите, независимо от того, какую веру я приму, Гиз не успокоится, покуда не отправит меня на тот свет.

— Но откуда… откуда тебе знать, что это правда? — Я с трудом сглотнула. — Всякий шпион, который недаром ест свой хлеб, мог состряпать ложное донесение, чтобы потрафить своему хозяину.

— Я знаю, что это правда, ибо знаю Гиза. И вы его тоже знаете. — Генрих обогнул стол, взял мою руку и поднес к губам. — Что ж, тетушка, думаю, ваш сын сейчас нуждается в вас. Быть может, мы с вами еще встретимся — после того, как вы управитесь с Гизом.

С этими словами он вышел. Когда его шаги затихли в коридоре, я медленно скомкала обрывок бумаги.

До Парижа я добралась в середине ноября, после девяти месяцев отсутствия. Бираго выехал мне навстречу; в черном дамастном камзоле он был похож на краба. Сжимая в скрюченных пальцах палку, он забрался ко мне в карету.

— На улицах волнения, — сообщил он. — Разразилась чума, и его величество укрылся с королевой в Венсенне. Заразу удалось удержать в пределах бедных кварталов, однако он не желает возвращаться в Париж, пока не будет уверен, что его жизни ничего не угрожает.

Бираго умолк, деликатно кашлянул в ладонь. Выглядел он ужасно — исхудавший, ссутуленный, костлявые плечи проступают под мантией.

— Что-нибудь еще? — тихо спросила я.

Нельзя было мне уезжать так надолго; нельзя было взваливать бремя всех забот о сыне и государстве на хрупкие плечи своего старого друга.

— Касательно того дела, о котором вы упоминали… Я не обнаружил никаких следов денежных выплат из Испании, но Гиз тайно встречался с другими католическими вельможами. Судя по всему, он стремится заключить союз с Испанией и Римом, на манер Триумвирата, который был создан его покойным отцом.

— Итак, — пробормотала я, глядя на шпили Нотр-Дама, — Меченый восстает из мертвых. Продолжай следить за ним. Я хочу знать все; что он делает, куда ходит, какие места посещает, с кем встречается. Придет время, и я с ним разделаюсь.

Анна-Мария была безумно рада моему возвращению. Наобнимавшись вдоволь, мы с Лукрецией сняли дорожные плащи, и я подумала о том, сколь во многом привыкла полагаться на этих двух женщин. С самого моего приезда во Францию они были моими неизменными спутницами; когда я нуждалась в них, всегда оказывались рядом, пожертвовав ради меня возможностью обзавестись собственной семьей и домом.

Вечером я сидела перед зеркалом. К насморку, плохому кровообращению и привычному комку в груди, из-за которого мне то и дело становилось трудно дышать, прибавилось еще одно: мои волосы совершенно поседели. Я попросила Лукрецию остричь их, поскольку на людях всегда носила чепец с вуалью и не видела больше необходимости в локонах. Тогда меня это обстоятельство нисколько не огорчило — напротив, я порадовалась, что больше не нужно каждую неделю красить волосы соком грецкого ореха, возиться с раскаленными щипцами и хитроумными прическами. Сейчас, однако, глядя на свое изжелта-бледное лицо с редким старческим пушком, я не могла не заметить, как неумолимо подступает к нему дряхлость. Подбородок одряб, на лбу и в уголках рта пролегли глубокие резкие морщины. Темные глаза, бывшие некогда самой примечательной чертой моего лица, запали, обведены темными кругами, потеряли блеск, кожа в уголках их покрылась сетью морщин.

Анна-Мария принесла мой ночной чепец.

— Как полагаешь, — тихо спросила я, — я не слишком стара?

Она встретилась взглядом с моим отражением в зеркале. Из нас трех Анна-Мария более всего походила на себя в молодости; ее лукавое личико почти не изменилось, а благодаря крохотному росту и проворным движением она и вовсе казалась вечно юной.

— Госпожа моя, — улыбнулась Анна-Мария, — вы не можете быть слишком старой, пока Франция нуждается в вас.

— Да, — пробормотала я и накрыла ее ладонь своей. — Именно так мне и подумалось.

Затем я отправилась в кровать и, измученная усталостью, сразу заснула. И мне приснился сон.

…Кровь капает с потолка. Я лежу навзничь в постели; чувствую, как мои губы раскрываются, чтобы закричать, но самого крика не слышу. Капли крови стекают с расписных карнизов и одна за другой падают на мое покрывало. Смерть рядом. Смерть вокруг. Я чую близость ее, почти ощущаю железистый привкус и горечь. Я извиваюсь, пытаюсь отползти, но капли падают все быстрее и чаще, превращаются в кровавый дождь, который низвергается на меня, заливает широко открытые глаза, рот…

— Госпожа моя, проснитесь!

Лукреция, наклонившись к моему изголовью, немилосердно трясла меня за плечи.

— Dio Mio, никогда еще у меня не было такого ужасного сна! — Я с трудом села, обливаясь потом.

— Вы кричали. — Лукреция вгляделась в меня. — Так громко кричали, что было слышно в соседней комнате, и мы проснулись.

— Который час? — пробормотала я.

— Почти рассвело. — Она поглядела на погасшую свечу у моего изголовья. На боку свечи виднелись насечки, отмечавшие часы. — Поспите еще немного.

— Нет… нет, мне пора вставать. Я должна сегодня быть в Венсенне, повидаться с Генрихом.

В памяти еще мелькали обрывки сна. Я торопливо поднялась с постели, и Лукреция помогла мне облачиться в домашнее платье. Затем она подбросила дров в камин и поставила рядом с ним графин, чтобы подогреть утреннее вино.

— Принести вам что-нибудь поесть? — спросила она и вдруг запнулась.

— Лукреция, — окликнула я, — в чем дело?

Она молчала. Я обернулась и увидела, что на пороге стоит Генрих. Худой, бледный, он был одет в неброский черный камзол, волосы в беспорядке рассыпались по плечам.

— Эркюль, — очень тихо произнес он.

У меня перехватило горло.

— Но ведь Эркюль в Англии, ухаживает за королевой Елизаветой…

— Нет. Елизавета дала ему отставку, а потому он отправился в Нидерланды и там ввязался в лютеранский мятеж. Его захватили в плен. Бираго уплатил выкуп. Пару дней назад он вернулся, но… — Голос Генриха задрожал. — Матушка, ты должна ему помочь. Доктор Паре говорит, что Эркюль умирает.

— Умирает? — Я оцепенела, подумав, что, верно, ослышалась.

— Да. Его ранили в ногу, началось заражение. Я заставил всех поклясться, что не скажут тебе ни слова. Хотел, чтобы ты услышала это от меня. Но ты приехала такая уставшая. Тебе требовалось отдохнуть.

— Отведи меня к нему. — Я протянула руку к платью.

У ложа Эркюля я увидела Бираго и старого доктора Паре. Они встретили меня горестными взглядами, лица их осунулись от усталости. Должно быть, они бодрствовали всю ночь, заботясь о моем сыне, чтобы я могла поспать.

Я шагнула к кровати. Кожа Эркюля стала совсем прозрачной, под ней отчетливо проступали вены.

— Матушка, ты вернулась… — Хриплый голос его звучал тихо, едва ли громче шепота.

— Мне сказали, что ты ранен. — Я прикоснулась ладонью ко лбу сына. — Можно, я тебя осмотрю?

Я говорила негромко и ласково, чувствуя, как пышет жаром его лицо.

— Не позволяй им отрезать мне ногу… пожалуйста!

— Тебе не отрежут ногу. Обещаю.

Паре откинул край простыни. Мне едва удалось сдержаться и не вскрикнуть при виде гниющей раны на правом бедре Эркюля; воспаленная плоть, казалось, вот-вот лопнет. Зловещие красные полосы протянулись, точно щупальца, к распухшим чреслам.

— Я видел такие раны на поле боя, — сказал Паре. — Если не вмешаться, заражение распространится на кровь. Его высочество был слишком плох, когда его привезли сюда, и я не решился на ампутацию. Теперь…

— Я не виню тебя. — Я остановила его. — Ступай. Принеси мне горячей воды, чистого полотна и макового настоя.

Я смахнула груду одежды со стоявшего неподалеку стула и, присев у кровати, взяла Эркюля за руку.

— Я здесь, с тобой. Все будет хорошо, вот увидишь.

И другой рукой погладила Эркюля по щеке. Борода его, спутанная и жесткая, изрядно отросла, однако не могла скрыть того, как пугающе исхудало его лицо.

— Матушка, — прошептал Эркюль, — мне страшно.

На глаза мои навернулись слезы. Он был плоть от плоти моей, последний плод моей любви к мужу. С самого начала он был обречен; изуродованный болезнью, он оказался беспомощен в мире, которому ведома одна только жестокость. И я тоже не сумела помочь ему. Я должна была его защитить. Уберечь.

— Не бойся, — сказала я. — Тебе ничего не грозит. Я люблю тебя. Твой брат Генрих и Марго, твоя сестра, любят тебя.

Шесть дней я неотлучно была при Эркюле, промывала рану и не скупясь поила его настоем мака и ревеня. Он так исхудал, что под кожей проступали кости. Я знала, что его уже ничто не спасет, а потому старалась, насколько возможно, избавить от боли. Когда дыхание сына стало совсем слабым, а нога почернела, я легла в постель рядом с ним и положила его голову себе на грудь. Я напевала ему песенки, которые матери обыкновенно поют своим маленьким детям; и он прижимался ко мне, успокоенный звуком моего голоса, неустанным движением моей ладони, гладившей его волосы.

И когда Эркюль наконец обмяк и затих, сердце мое разбилось на тысячу осколков. Я обхватила руками безжизненное тело и зарыдала над ним так, как никогда не рыдала при жизни. Я оплакивала сына и злосчастную судьбу, которая с первых шагов в жизни отняла у него будущее.

Я потеряла сына. Генрих потерял наследника.

И если Гиз добьется своего, то Франция потеряет все.

Передав тело Эркюля бальзамировщикам, я отправилась в покои Генриха. Когда я вошла, сын поднялся с кресла, испытующе вглядываясь в мое лицо.

— Эркюль… — только и проговорил он и, когда я кивнула, застонал и отвернулся.

— Нам нужно обдумать свои дальнейшие действия, — сказала я.

Голос мой звучал отрешенно, скрывая нестерпимую боль, которая грозила вот-вот выплеснуться наружу. Сейчас, как никогда, я должна оставаться сильной. Сейчас главная опасность — то, что у Генриха нет наследника-католика.

— Действия? — Сын взглянул на меня с нескрываемым страхом. — Какие еще действия? Что, по-твоему, я должен предпринять?

— Мы пригласим наваррца ко двору. — Я твердо встретила его взгляд. — Он теперь стал твоим вероятным наследником. Правда, в разговоре со мной он наотрез отказался перейти в католичество, но, быть может, нам удастся его переубедить.

— Пригласить наваррца ко двору? — Генрих провел дрожащей рукой по волосам. — Да он же еретик! Гиз нипочем не согласится с тем, чтобы наваррец был объявлен наследником. Он его попросту убьет.

— Возможно. — Я помолчала. — Но ты еще молод, и Луиза тоже молода. Если она забеременеет…

Я осеклась, потому что Генрих разразился безумным хохотом. И тут же стих.

— Ты не понимаешь, — прошептал он. — Я пытался… Господь свидетель, я старался, как мог! Я касаюсь ее, касаюсь и… ничего не чувствую. У меня не выходит… — Генрих сглотнул, затравленно глянул на меня. — Луиза не виновата. Дело во мне. Я… неспособен быть с женщиной.

Эти слова окончательно разрушили жалкие остатки иллюзии, которую Генрих когда-то сотворил в утешение мне и себе. Я не стала увещевать его, не стала ни укорять, ни подбадривать. Как и я, он не мог изображать желание, которого не испытывал. Мне придется смириться с тем, что он не оставит потомства.

Остается только Наварра. Он должен спасти нас от Гиза.

Я протянула руки, и Генрих, шатаясь, упал в мои объятия. Он все же мой сын. Он все же наш король.

И пока он жив, у нас есть надежда.

— Положись на меня, — сказала я. — Я не подведу. Я буду сражаться за тебя до последнего дыхания.

Глава 37

Мы с Генрихом выехали из Парижа навстречу наваррцу. Оба мы были в трауре по Эркюлю, чье тело покоилось сейчас в аббатстве Сен-Дени. Мы откладывали похороны, ожидая ответа на приглашение. Наконец после нескольких недель проволочки наваррец прислал письмо, в котором выражал желание быть с нами в час нашей скорби. Скоро он приедет; вместе мы изыщем способ справиться с Гизом.

Когда кортеж, медленно двигавшийся по долине, наконец появился в поле зрения, я всмотрелась в него с нарастающей неуверенностью. Даже для бережливого Генриха Наваррского кортеж оказался прискорбно мал — всего лишь жалкая горстка всадников и повозок. Они подъехали ближе, и Генрих стиснул поводья так, что костяшки пальцев побелели.

— Я вижу Марго, — отрывисто бросил он. — Наваррца с ней нет.

Добравшись до Королевского особняка, моя дочь сбросила на пол покрытую дорожной грязью одежду и осталась в нижней сорочке до колен. Ее ближние дамы, совершенно выбившиеся из сил, кувшинами таскали горячую воду в выстланную полотном ванну. Я ждала, нетерпеливо притопывая ногой. Дамы сделали реверанс и удалились. Марго со вздохом облегчения забралась в ванну.

— Силы небесные! — наконец взорвалась я. — Где Генрих? Неужели он не понимает, что может стать наследником французского трона?

Марго плеснула ароматной розовой водой на свои полные груди. Живот ее, к моему вящему огорчению, остался безнадежно плоским.

— Он крайне сожалеет, но вынужден отказаться от вашего приглашения, поскольку его Совет выступил против этой поездки. Совет считает, что здесь наваррцу грозит опасность. Притом для того, чтобы его объявили наследником, он должен будет снова отказаться от своей веры. Подобное решение, сказал он, нельзя принимать второпях. Он написал тебе письмо. — Марго ткнула пальцем в сторону груды дорожной поклажи, сложенной у кровати. — Оно там, в моей сумке.

Ковровая сумка, валявшаяся раскрытой на полу, оказалась битком набита разнообразной косметикой. Сложенный лист пергамента с печатью Генриха Наваррского я отыскала под эмалевым зеркальцем Марго.

«Сердечно приветствую ваше величество и выражаю крайнее сожаление, что в это нелегкое время не могу поддержать его королевское величество, моего кузена, своим личным присутствием. Я глубоко скорблю о кончине его высочества Эркюля, герцога Алансонского, однако государственные дела вынуждают меня оставаться в пределах своей страны до тех пор, пока мой Совет не примет иного решения. Надеюсь, ваше величество не забыли нашей последней беседы и моих предостережений, ибо верные гугеноты во Франции по-прежнему сообщают мне, что некий вельможа все так же стремится к обретению незаконной власти, каковое стремление может представлять угрозу его королевскому величеству. Вы найдете во мне дружественного монарха, который весьма опасается за благополучие короля, моего кузена, и искренне надеется, что ваше величество и его королевское величество сочтут необходимым обуздать амбиции вышеупомянутого вельможи прежде, чем положение станет непоправимым. До указанного времени я вряд ли смогу добиться согласия своего Совета на путешествие во Францию».

— Он вам не доверяет, — заметила Марго, не сводя с меня глаз. — Он опасается, что Гиз убьет его, как убил Колиньи. Что бы я ни говорила, мне не удалось его переубедить.

— Значит, плохо старалась. — Я сложила письмо и сунула в карман платья.

— Тебе легко говорить! — огрызнулась она. — Мне осточертело с ним возиться! Он обращается со мной как с вещью. Едва ты уехала, он вернулся к попойкам и охоте, а мне больше не дал на расходы ни единого гроша! Я этого не потерплю. Я, в конце концов, его жена и королева.

— Ты нисколько не изменилась. — Я взглянула на нее с отвращением. — Твой младший брат еще не лег в могилу, а ты думаешь только о себе. Если Генрих отказался приехать, ты должна была остаться с ним.

Марго выпрямилась так резко, что вода из ванны выплеснулась на пол.

— Не смей попрекать меня Эркюлем! — К моему изумлению, в глазах ее заблестели слезы. — Только он один и любил меня. Вам всем было на него наплевать; никто из вас и пальцем не шевельнул, чтобы его спасти. Ты позволила Генриху отослать Эркюля в Англию, и вот теперь он мертв. Это ты виновата в его смерти! Ты, и только ты во всем виновата! Франция всегда была тебе дороже всего, дороже семьи, Бога, чего угодно! И вот погляди, к чему это нас привело!

Я молчала, ошеломленная жестокостью этих слов и тем, как они необъяснимо вторили моим собственным угрызениям совести.

— Я сделала все, что могла, — продолжала Марго, выбираясь из ванны. — Сказала Генриху, что вы сделаете его наследником, если он приедет в Париж и сходит к мессе. Я умоляла его ради памяти Эркюля забыть о наших разногласиях, и знаешь, что он сделал? Рассмеялся мне в лицо! Он же вечно смеется, из кожи вон лезет, изображая веселого короля.

Она схватила полотенце и раздраженно завернулась в него.

— Я сыта по горло таким муженьком! Я торчала при его жалком дворе и улыбалась, пока не заноют зубы. Терпела оскорбления его проповедников и выслушивала их заунывные молитвы, изображала верную супругу, покуда он спал со всякой шлюхой, которая подвернется под руку, а потом взял в любовницы даму из моей свиты. Он бессердечен. Он отправил меня к границе, даже не попрощавшись; его гвардейцы сопроводили меня только до Прованса. Мне пришлось ехать через всю Францию с жалкой горсткой слуг, точно какой-нибудь вдове! Да пускай он сдохнет, мне наплевать. Я к нему не вернусь.

Я изогнула бровь. Как бы ни скорбела Марго по Эркюлю, но сейчас она была такой, какой я знала ее всю жизнь, — скандальной и глупой девкой, безразличной ко всему, что не затрагивало ее собственные удобства.

— Это вряд ли, — сказала я. — Более того, советую тебе не устраиваться здесь надолго, потому что, как только закончится траур, я сама отвезу тебя к Генриху.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и решительно вышла. Мне следовало бы знать, что наваррец не высунет носа из своей крепости, не рискнет снова стать нашим пленником или пасть жертвой Гиза. Впрочем, если он не желает приехать ко мне, я поеду к нему сама.

Я могу предложить ему корону. И какова бы ни была ее цена, он должен смириться с тем, что заплатит ее, и принять католичество.

Я позаботилась о том, чтобы похороны Эркюля прошли с необычайной пышностью. Когда гроб опускали в усыпальницу, Марго разрыдалась, однако через несколько дней уже принимала гостей в моем особняке, где почти до утра горели свечи и звучал веселый смех, опровергая драматичные притязания на вселенскую скорбь.

Наконец сорокадневный траур подошел к концу. Генриху и Луизе предстояло открыть двор в Лувре, и я отправилась в особняк, чтобы сопровождать Марго на празднества. Марго вырядилась в черное бархатное платье с огромным, выше головы, плоеным воротником, корсаж с разрезами на плечах почти целиком обнажал грудь. Жемчужные нити обильно обвивали ее шею, глаза были подведены, губы накрашены ярко-алой помадой.

— Ты похожа на шлюху, — осуждающе заметила я. — Сейчас же прикройся.

Марго сверкнула глазами и схватила какую-то полупрозрачную шаль. Набросив ее на плечи, она с независимым видом направилась к ожидавшей нас карете, предоставив мне ковылять следом.

В Лувре жарко пылали в канделябрах восковые свечи, заливая золотистым сиянием собравшихся придворных. В парадном зале оказалось не так многолюдно, как я ожидала; постоянная нехватка средств и сомнительное положение с наследованием трона побудили многих дворян укрыться в своих поместьях. И однако же, я, занимая вместе с Марго места на возвышении, заметила нескольких видных католических вельмож, которые прятали в бородах презрительные усмешки.

Напряжение, царившее в зале, было ощутимо, как дым, тянувшийся из каминов, и запах поданной к столу жареной свинины. Когда паж положил на мою тарелку порцию мяса, меня вдруг замутило, и я поспешно отодвинула угощение. Подняв взгляд на придворных, я заметила одинокую фигуру, стоявшую в тени под пилястрами, в алом плаще, наброшенном на широкие плечи.

И невольно вздрогнула, узнав Гиза.

Я не видела его с самой Варфоломеевской ночи. Под алым плащом на нем был темный бархатный камзол, туго облегавший мускулистый торс, белокурые волосы были коротко острижены на солдатский манер, худощавое лицо исполнено гордости. К тридцати пяти годам он обрел опасное сходство со своим покойным отцом, хотя излучал кипучую чувственность, которой был лишен Меченый. Я могла понять, почему моя дочь так тосковала по этому мужчине. И едва эта мысль промелькнула в моей голове, я искоса глянула на Марго.

Она откинулась в кресле, на губах ее играла улыбка. У меня бешено заколотилось сердце. Я краем глаза глянула туда, где сидели на возвышении Генрих и Луиза; королева в своем наряде была бледна и отрешенна, как тень, на ее запястье покачивались четки. Сын заметил мой неотступный взгляд и, проследив за ним, посмотрел туда же — над волнующимся морем придворных, в темноту под пилястрами. Он оцепенел, и кровь разом отхлынула от его лица.

Я принялась было за еду, но свинина показалась мне по вкусу ничем не лучше сухой щепки. Гиз все так же сверлил меня взглядом. Марго болтала с сидевшей справа от нее дамой, то и дело протягивая руку к графину, чтобы наполнить свой кубок, и притворялась, будто не замечает присутствия в зале своего бывшего любовника, хотя сама то и дело украдкой посматривала на него. Нечто соединяло их, и я всем существом чувствовала эту связь — не высказанное словами единение двух заговорщиков. Я подалась вперед, сдвинувшись на край кресла, и тут Генрих поднялся на ноги. Смерть Эркюля поставила под угрозу само продолжение рода Валуа, который правил Францией почти два столетия, и мы с Генрихом немало потрудились над его осторожной речью.

Облаченный в пурпурную мантию и корону с сапфирами, он заговорил с непринужденным изяществом. Голос его эхом разнесся по залу: он поведал собравшимся о своей скорби по ушедшему брату и о необходимости окончательно исцелить страну от разлада.

— И пускай помнят мои враги, — заключил Генрих, и я заметила, как взгляд его остановился на Гизе, — что в это нелегкое время я не потерплю никаких раздоров. Франция — вот что должно быть для нас превыше всего. А посему, — он указал на Марго, — я ныне объявляю мужа моей сестры, моего кузена и тезку Генриха Наваррского, прямым наследником трона — если он согласится на поставленные мной условия и до того времени, когда ее величество, моя супруга и королева, коли будет на то Божья воля, произведет на свет сына.

Придворные усердно захлопали. Генрих собирался уже сесть, но тут из тени выступил Гиз.

— Ваше величество, — произнес он таким звучным и повелительным тоном, что все, кто был в зале, замерли. — Мы не можем не радоваться вашей готовности ставить превыше всего нужды королевства, но, опасаюсь я, Франция ныне нуждается в более непреклонном решении, нежели выбор наследника.

Генрих застыл. Я поспешно встала:

— Господин мой герцог, мы только что объявили…

— Мадам, я не глухой, — перебил Гиз и целеустремленно зашагал к возвышению.

Дойдя до места, он остановился и извлек из-под плаща какай-то сверток. Я не могла оторвать взгляда от могучих, со вздувшимися венами рук, которыми Гиз заколол Колиньи, а затем вышвырнул его тело из окна второго этажа.

— Здесь у меня жалобы от бургомистров тех городов, которые расположены на границе с Наваррой. — Гиз потряс пакетом. — Генрих Наваррский безнаказанно устраивает набеги на эти города, устраняет католических чиновников и замещает их гугенотами. Пока мы здесь оплакиваем смерть нашего дофина, он позаботился о том, чтобы все города вдоль границ его королевства подчинялись только ему.

Я глянула на Марго. Она ответила мне таким же прямым взглядом, и глаза ее были холодны как ледышки.

Генрих не шелохнулся, не произнес ни слова и лишь неотрывно смотрел на Гиза. Я заметила, как переменилось его лицо: в нем проявилась жесткость; видно было, что он с такой силой стискивает челюсти, что губы приоткрылись, зловеще обнажив полоску зубов.

— Ваше величество, — продолжал Гиз, — наваррец вас дурачит. Он никогда не согласится на ваши условия. Заняв трон, он предаст нас всех во власть ереси.

— Вам ли не знать, что проще всего состряпать ложные доказательства вины именно тогда, когда никакой вины нет, — наконец заговорил Генрих, и в голосе его зазвучал убийственный холод. — Если то, о чем вы говорите, правда, почему же я не узнал об этом раньше?

— Я и сам получил эти сведения лишь пару дней назад, от доверенного лица. — Рассчитанное спокойствие Гиза пугало меня. В отличие от Меченого, он хорошо научился владеть собой. — Я немедля отправился в путь, чтобы предостеречь вас, однако Жуанвиль, где находится мое поместье, расположен слишком далеко от Парижа. Тем не менее, если вы сомневаетесь в моих словах, прочтите эти письма сами. — Он положил сверток на край помоста. — Вы увидите, что нам не обрести мира, покуда жив наваррец. Он угрожает нашей вере и…

— Лучше воздержитесь от дальнейших речей, не то перейдете границу дозволенного. — Генрих поднял палец, прерывая его на полуслове. — Вам и так повезло, что вас не взяли под арест, памятуя о прошлых ваших деяниях.

Я заметила, как на лице Гиза под бородой заходили желваки.

— Вы неверно судите обо мне, ваше величество. Я предан вам, но сейчас наступило время не говорить, но действовать. Мы должны закончить начатое.

— А вы, — сказал Генрих, — все больше напоминаете поведением своего отца. Впредь советую вам быть осторожней. Я не потерплю, чтобы моей страной правил Гиз.

В тишине, которая воцарилась после этих слов, я различила звук своего неровного дыхания.

— Я не хочу править Францией, — негромко сказал Гиз. — Хочу только спасти ее.

— Я прочту эти письма. — Генрих коротко махнул рукой. — А пока повелеваю вам вернуться в свое поместье и более не покидать его. До сих пор я был терпелив, но даже у моего терпения есть предел.

Гиз развернулся и вышел из зала, оглушительно лязгая шпорами в тревожной тишине.

— Ступай со мной! — прошипела я Марго, когда Генрих подобрал пакет и удалился в примыкавшую к залу приемную.

Едва мы вошли в приемную, Генрих резко повернулся к Марго:

— Это правда? Твой муж меня обманывал?

— Почем мне знать? — Она разгладила крохотную морщинку на перчатке. — Я же сейчас не с ним.

— Тогда откуда Гиз узнал об этом? — Генрих сунул ей под нос сверток. — Каким образом ему стало известно то, чего не знаю я? — Он запнулся. Глаза его бешено сузились. — Так это твоих рук дело? Ты знала, что наваррец собирается захватить эти города, но нам не сказала ни слова. Нет, ты предпочла уведомить своего любовника!

Марго выразительно выгнула бровь:

— А ты думал, я стану вам помогать после того, как вы отняли у меня Гиза?

Генрих впился в нее взглядом, дрожа всем телом. На долю секунды мне почудилось, что сейчас он ее ударит. Затем он швырнул сверток к ногам Марго.

— Поскольку ты моя сестра, — проговорил он звенящим от ярости голосом, — я не стану наказывать тебя так, как ты заслужила. Однако отныне ноги твоей не будет при моем дворе. Я изгоняю тебя. Ты сегодня же покинешь Париж, но и к наваррцу не вернешься. — Он искоса глянул на меня. — Займись этим.

Генрих вышел. Я обратила взгляд на Марго. В этот миг мне казалось, что я и вправду способна ее возненавидеть.

— Так ты сговорилась с Гизом против нас?

— Почитай сама. — Марго пнула пакет носком туфли. — Письма здесь мои.

— Боже милостивый, — прошептала я, — но почему?

— Эркюль мертв. — Она усмехнулась. — Мне безразлично, кто наследует трон, раз уж мы все равно обречены.

Я попятилась от нее, от расчетливой злобы, которой горели ее глаза. «Но род, который ты всеми силами стремишься сохранить, бесплодное твое потомство — обречено», — услышала я, как наяву, слова Козимо, пугающие в своей пророческой точности.

И Марго, будто тоже слышала эти слова, торжествующе вздернула подбородок.

Январь обрушился на нас круговертью ветра и снега. Кутаясь в меха и теплый шерстяной плащ, я стояла во внутреннем дворе и провожала Марго. Ее увезут в замок Уссон в Оверни — уединенное владение, где проще организовать надежную охрану, единственное, кроме Бастилии, место, где она никому не сможет причинить вреда и где с ней самой не случится ничего плохого. Когда ей сообщили об этом решении, она не произнесла ни слова.

Она вышла из дворца в сопровождении гвардейцев и направилась к оседланной для нее кобылке. Я смотрела, как она поднимается на деревянную подставку, а затем с грациозной легкостью взлетает в седло. Каждое ее движение дышало силой.

Она подобрала поводья и повернулась ко мне. Внезапно мне показалось, что я вот-вот расплачусь. Я не хотела понимать Марго; не хотела знать, откуда и каким образом появилась пропасть, которая разделила нас. И все же я ее понимала. Она любила всем своим существом; она всецело предалась человеку, который отрекся от нее. Не важно было, сумеет ли Гиз когда-нибудь оценить ее жертву. Для Марго важно было только одно: она его не забыла и никогда не забудет.

— Помни, кто ты такая, — сказала я дочери. — Помни, чья кровь течет в твоих жилах.

— Как я могу забыть? — Марго одарила меня горькой усмешкой. — Это мое проклятие.

Она ударила каблуками по бокам кобылки и поскакала прочь. Гвардейцы последовали за ней.

Через минуту она растворилась в бурлящей завесе снега.

За суровой зимой пришло голодное лето, а его сменила на редкость дождливая осень. Снова урожай гнил на полях, в Париже начались бунты из-за цен на хлеб. А осведомители Бираго ежедневно сообщали, что в поместье Гиза собираются католические вельможи, стягиваются его приспешники, свозятся армейские припасы — все на деньги Филиппа Испанского. С другого конца страны доходили не менее тревожные известия: наваррец захватывал все новые города, собирал под свое знамя тысячи гугенотов и вывозил артиллерийские орудия из каждого замка, которым ему удалось завладеть. Война была неизбежна, война не на жизнь, а на смерть. Сидя безвылазно в своих покоях, слушая, как молотит по окнам дождь, я строчила письмо за письмом, умоляя Генриха встретиться со мной, пока еще не поздно.

Как-то вечером, когда я сидела за столом, разминая затекшие от пера пальцы, дверь отворилась. Подняв голову, я увидела Генриха. После прилюдного унижения, испытанного в Лувре, он удалился в Венсенн; хотя мы каждую неделю встречались на заседаниях Совета, после того дня он ни разу не посетил меня с глазу на глаз.

— Знаешь, почему он меня презирает? — спросил сын.

— Знаю. — Я взглянула на него покрасневшими от усталости глазами. — Он считает, что ты умышлял перебить его друзей и братьев по вере. Хотя мы спасли ему жизнь, он никогда не простит нам той чудовищной ночи.

— Нет, я имею в виду Гиза.

Генрих вошел в комнату. Его длинные, до плеч волосы были собраны сзади, открывая взору незаурядное лицо. На тридцать пятом году жизни черты Генриха обрели четкость и угловатость, свойственные всем Валуа, но глаза остались такими же, как у всех Медичи, — выразительные, непроглядно-черные, с длинными ресницами. Бираго рассказал мне, что Генрих ежедневно упражняется с мечом и луком, а после обеда уделяет по нескольку часов верховым прогулкам в лесу; это было заметно по его подтянутой фигуре и прямой осанке.

— Когда-то я любил его. — Лицо Генриха, озаренное пламенем свечи, заметно смягчилось. — Когда мы отправились вместе воевать с гугенотами — на ту, первую войну, — мы ели за одним столом, спали в одном шатре. Мы стали больше, чем просто друзья. Он стал мне братом — таким, какими никогда не были для меня ни Франциск, ни Карл, ни Эркюль. Он неизменно оберегал меня. Поклялся, что скорее умрет, чем допустит, чтобы со мной случилось нечто дурное.

Генрих издал негромкий смешок.

— Я полюбил его. Да и как я мог устоять? Он был прекрасен, как бог, неистов, как язычник. Он воплощал в себе все черты, какими хотел обладать я. — Генрих остановился у моего стола, провел длинными пальцами по гладкой поверхности орехового дерева, словно вспоминая прикосновение к коже любовника. — Когда я наконец решился открыться ему, он пришел в ужас. Нет, он превосходно скрыл свои чувства. Он говорил как по писаному: дескать, польщен такой честью, однако недостоин ее. Но я-то видел в его глазах омерзение, которое он едва мог сдержать. Я бы мог приказать ему уступить мне; мог поставить его на четвереньки, по-собачьи, и так овладеть им; но я знал, что даже в этом случае, не будь я его принцем, он убил бы меня. Лишь тогда осознал я, как же он на самом деле низок. Он взял то, что было для меня драгоценно, священно, и одним только взглядом превратил в нечто постыдное. Я поклялся, что больше никогда не полюблю, никогда больше не стану добычей чьего-то презрения.

Генрих поднес руку к горлу, словно та давняя боль жгла его до сих пор.

— И я сдержал слово. Никто иной, даже мой бедный Гуаст, не пробуждал во мне такой страсти, какую когда-то пробудил он.

Сын наклонился ко мне и тем же тихим, почти сокровенным голосом проговорил:

— Теперь с этим покончено. Я хочу, чтобы ты изыскала способ избавиться от Гиза. И побыстрее, пока этого не сделал я.

Он сунул руку за отворот камзола и достал незапечатанное письмо.

— Это от наваррца: он согласен на встречу, если ты отправишься к нему. Он получил все твои письма и утверждает, что хочет войны не более, чем мы. Скажи ему, что, если он перейдет в католичество, я сделаю его своим наследником и пришлю ему голову Гиза.

Я потянулась было обнять сына, но он резко отстранился и вышел.

До крепости Сен-Брис, располагавшейся на гугенотских землях провинции Коньяк, я добралась в середине декабря. Я ехала по вымороженной насквозь округе, где нагие деревья были увешаны сосульками и леденящий ветер обдувал выросшие вдоль обочины сугробы. Однако Наварра, встречавший меня во внутреннем дворе крепости, был одет, как обычно, в шерстяной камзол, только на голове теперь красовалась черная шляпа с пышным белым пером. Эта шляпа поразила меня — я сразу вспомнила, что именно в ней щеголял Наварра в моем видении, которое посетило меня столько лет назад.

Заметив, что я разглядываю шляпу, он улыбнулся.

— Это чтобы врагам было проще отыскать меня в бою, — пояснил он весело, а затем наклонился ко мне и поцеловал в губы, обдав мое лицо своим теплым дыханием.

Я промерзла до костей, но от наваррца все так же веяло жаром, точно от раскаленной печки.

— Тетушка Екатерина, я и не представлял, как по вам соскучился!

— А я вижу, что ты, господин мой, ничуть не изменился. — Я позволила себе улыбнуться.

— Ну, я бы так не сказал. — Он выпятил подбородок. — Вот, глядите, что сотворили со мной Гиз и его Католическая лига. Раньше у меня в бороде не было ни единого седого волоса.

Голос его звучал легкомысленно, но под этим легкомысленным покровом скрывалась сталь.

— Что ж, — я улыбнулась, — стало быть, у нас найдется, что обсудить.

С этими словами я позволила наваррцу проводить меня в дом. Мы устроились в его личном кабинете, где я смогла вволю погреться у камина с кубком горячего вина. И только затем мы ринулись в бой. Я сразу заметила, что Генрих поднаторел в искусстве дипломатии; ни одно из моих предложений не побудило его сделать хоть крохотную уступку. Он держался так, словно ему и впрямь безразлично, сохранит ли он права на французский трон.

— Довольно! — Наконец я ударила кулаком по столу. — Мы сидим тут уже два с лишним часа, а разговор так и не сдвинулся с мертвой точки. Ты же знаешь, что я не могу арестовать Гиза. Он слишком влиятелен; его арест обратит против нас всех французских католиков.

— Гиз влиятелен только потому, что вы, оставляя его безнаказанным, позволяете ему набраться сил. — Генрих откинулся в кресле, и на губах его заиграла странная полуулыбка. — Что я получу, если соглашусь на ваши условия, кроме нескончаемой войны с Гизом, который явно вознамерился сжить меня со свету? — Он поднялся, чтобы подлить вина в кубок. — Притом же я подозреваю, что, если б вам удалось добиться настоящего мира, вы бы попросту не знали, куда себя деть. Что до меня, я сыт по горло распрями. Будь на то моя воля, я бы нипочем не стал затевать новую войну.

Глядя, как он возвращается в кресло, я подумала: не удивительно ли, что именно этот человек, который взойдет на трон, лишь когда у меня больше не останется сыновей, — именно он, быть может, и сумеет дать Франции все то, ради чего я боролась столько лет. Неужели Нострадамус был прав? Неужели я спасла Генриха только потому, что он, по сути, и есть мой подлинный наследник?

Настало время это выяснить. Мне предстояло разыграть последнюю фигуру.

— Тебе и не нужно воевать, — наконец сказала я. — Обратись в нашу веру, и это положит конец всем войнам. Гиз не сможет выступить против католического наследника. Твои братья по вере тебя простят. И в конце концов, ты получишь Францию.

— Неужели про вас все-таки говорят правду и религия на самом деле ничего для вас не значит, когда речь идет о короне? — Генрих засмеялся, но тут же усмешка его погасла. — Я уже ответил: нет. Я не стану менять веру. Если вам больше нечего сказать, то, боюсь, война неминуема.

Я отставила кубок на столик у камина и, поднявшись, неспешно отошла к окну. Ранние зимние сумерки опустились на мир, словно укрыв его черным плащом. Непроглядная ночь воцарялась в сердце моем, завладевала плотью, проникала в самые кости. Времени почти не осталось. Колебаться больше нельзя.

— А если я отдам тебе голову Гиза? — не оборачиваясь, спросила я. — Это тебя устроит?

Слышно было, как трещат, сгорая, смолистые сучья в камине. Я ждала, напрягшись всем телом. Потом услышала долгий вздох Генриха и лишь тогда оглянулась. На его нахмуренном лице плясали тени.

— Ты же знаешь, я на это способна. Мне случалось прибегать к этому и прежде.

Рот наваррца дернулся. Он поставил кубок на каминную полку, встал у камина, скрестив руки на груди и неотрывно глядя в огонь.

— Колиньи той ночью погиб ужасной смертью, — ровным голосом проговорил он. — Мои братья по вере умирали в невообразимых муках. Я думал, что тоже умру. Я слышал крики и видел, как сражались мои люди, когда за нами пришли приспешники Гиза. Если бы не Марго… — Генрих перевел взгляд на меня. — Он заслужил это. Он омылся в гугенотской крови.

Я не дрогнув встретила его задумчивый взгляд.

— Что ж, хорошо, — проговорил он тихо. — Я согласен. Если вы отдадите мне Гиза, я стану защищать вашего сына. И когда придет время, я стану защитником всей Франции — защитником, который неизменно стремится к миру и веротерпимости, независимо от того, какую веру избирают его подданные.

Я наконец-то позволила себе выдохнуть.

— В таком случае для всего мира мы должны оставаться врагами. Ты станешь готовиться к войне за моей спиной. Гиз узнает об этом и нанесет удар. Только не пытайся взять приступом Париж, силой захватить трон Генриха. Сделай то, о чем мы уговорились, и возвращайся в свои владения. Остальное предоставь мне.

Генрих смотрел мне в глаза. Тишина, стоявшая между нами, была пронизана воспоминаниями. Я увидела наваррца таким, каким он был на свадьбе моего сына Франциска, — настороженным мальчишкой с проницательными глазами; увидела тот день, когда он прибыл в Париж, чтобы взять в жены Марго, и я, обнимая его, ощутила его силу. Мне припомнилась кровавая ночь, когда Карл, навалившись на Генриха, приставил к его горлу кинжал; и тут же воображение нарисовало мне его облик в день побега — как он скачет по нашей истерзанной распрями земле, возвращаясь в свое горное королевство. Я увидела наваррца во всех его воплощениях — мальчиком, юношей, зрелым мужчиной; и теперь уже нисколько не сомневалась в том, что его, равно как и моя, судьба была предопределена свыше.

Мы воистину были половинками единого целого.

Я выслала Генриху подробные указания и уложила вещи, чтобы вернуться в Париж. За день до моего отъезда прибыл курьер со срочным донесением. Я распечатала его, прочла — и не смогла побороть мрачного удовлетворения. Хотя событие, о котором шла речь в письме, было само по себе чудовищно, произошло оно как нельзя кстати.

Мария Шотландская была казнена по приказу Елизаветы Тюдор. В завещании она передала свои спорные права на английский престол Испании; теперь Филипп мог выступить в роли мстителя за смерть Марии и обрушить священный огонь на королеву-еретичку.

А Гиз получил превосходный предлог объявить войну наваррцу.

Глава 38

Громада Лувра вздымалась из густого тумана; был полдень, но по фасаду горели факелы — пузыри призрачного сияния, лишь отчасти освещавшие мне дорогу через внутренний двор. Никакая свита не дожидалась меня после долгого отсутствия; один лишь Бираго двинулся мне навстречу, шаркая ногами и стуча палкой по булыжникам.

— Я вручил ваше письмо его величеству в собственные руки, и он сделал, как вы просили, — негромко проговорил он по дороге во дворец. — Король ждет вас в парадном зале. Вам следует узнать, что у него новый фаворит, некий Валетт, сын мелкого парижского дворянина. Его величество сделал Валетта капитаном своей новой личной гвардии, которую он называет «Сорок Пять». В последнее время король все больше опасается наемных убийц.

Я понимающе кивнула. Мы шли по непривычно тихим и безлюдным коридорам Лувра, где в прежние времена каждый уголок полнился смехом и беспечным порханием придворных. В этой жизнерадостной толпе бродила и я — неуклюжая чужеземка в изысканных нарядах, снедаемая страстью к мужу, которому была не нужна, и ненавистью к любовнице мужа. То было время, когда гугеноты казались лишь досадной безделицей, а на троне восседал могущественный и мудрый король. Время, которое миновало бесследно и осталось только в грезах.

В зале жарко пылали восковые фитили канделябров. У возвышения стояли несколько мужчин, одетых в черное, и среди них Гиз, также с ног до головы в черном. Когда эти люди склонились передо мной, я едва сдержала усмешку: то были католические вельможи, которых по моему предложению пригласил Генрих. Во Франции цветом траура считался белый, но все они обрядились на испанский манер в черное, движимые единым порывом выразить негодование по поводу мученической смерти Марии Стюарт. Сын превысил мои указания с обычной для него страстью к эффектным сценам.

Я направилась к людям в черном. Они расступились, и я подняла взгляд на возвышение.

Генрих сидел на троне, перекинув одну ногу через подлокотник. Он один нарядился в белый дамаст, в ухе покачивалась жемчужная серьга. Коралловые браслеты охватили его запястья; в руках он держал бильбоке — детскую игрушку, раскрашенный шарик на веревочке, который был прикреплен к гладкой палочке. Генрих подбрасывал шарик и ловил его в округлую чашечку наверху палочки. Рядом с ним стоял стройный, поразительно красивый юноша с густыми темными кудрями и ярко-синими глазами; я заключила, что это и есть новый фаворит Генриха, Валетт, поскольку он держал в руках точно такую же игрушку и не сводил с меня пристального взгляда.

Цок-цок.

— С возвращением, матушка. — Генрих улыбнулся. — Надеюсь, путешествие выдалось для тебя приятным, хотя и не слишком полезным?

Он подкинул шарик. Цок-цок.

Я искоса глянула на Гиза. Он взирал на меня так, будто видел впервые.

— Мы, как видишь, скорбим о нечестивом убийстве нашей невестки Марии Шотландской, — проговорил Генрих так гладко, словно заранее отрепетировал подготовленные мной фразы. — Вот чего следует ожидать всем католикам, когда на троне оказывается еретик, — казней и поругания веры. Сам Господь, говорят, рыдает над этим мученичеством.

С этими словами Генрих встал и спустился с возвышения. Он подошел ко мне, и я уловила аромат фиалок.

— Гляди-ка, что мы задумали.

Люди в черном окружили меня, едва не дыша в спину. Я взглянула на большой лист бумаги, развернутый на столе, — карту Франции, которая была размечена булавками в выделенных местах. Хотя именно я посоветовала Генриху так сделать, сейчас сердце мое заныло при виде наглядной демонстрации моего хитроумного хода. Если мы потерпим поражение, то окажемся один на один с огромным католическим войском.

— Три армии, — сказал Генрих. — Одна, под командованием моего Валетта, перехватит германских наемников, которых нанял наваррец. Вторая, ведомая герцогом Гизом, схватится с самим наваррцем. И третья, которую возглавлю лично я, займет позиции здесь, — он ткнул пальцем в карту, — у Луары, преграждая путь в Париж. — Генрих расхохотался и подбросил шарик. — Прелестно!

Цок-цок.

— Но… это же война! — пробормотала я в притворном потрясении, чувствуя, как Гиз остановился у меня за спиной.

Он стоял так близко, что его дыхание щекотало мне затылок. На одно леденящее мгновение показалось, будто он чует обман.

— Как могли вы подумать, что наваррец поступит честно? — затем проговорил он. — Он лжет так же легко, как дышит. Разве он уже однажды не перешел в католическую веру лишь затем, чтобы снова впасть в ересь?

Я воззрилась на Генриха. Сын наклонил голову к плечу.

— Стало быть, наваррец не сказал тебе, что готовится к войне?

— Разумеется нет! Я отправилась к нему, чтобы обсудить условия наследования, и он…

— И он оставил тебя с носом. — Генрих обогнул стол.

Валетт, подавив зевок, с кошачьей грацией оперся о трон.

Я стояла молча, словно силилась постигнуть, как была обманута.

— Мой кузен Генрих Наваррский весьма хитроумный субъект. — Генрих повернулся к Гизу. — Он попросил мою мать о встрече с глазу на глаз, однако забыл сообщить ей, что уже навербовал наемников.

И, не дожидаясь ответа Гиза, снова обратился ко мне:

— В отличие от тебя, он знает, что примирение между нами невозможно.

— Клянусь тебе, я не знала! — пролепетала я, сама почти веря своему деланому изумлению.

Генрих улыбнулся.

— Мы понимаем, — сказал Гиз. — Ваше величество, вы уже не та. Вы устали от тягот управления государством. Вам надлежит отдохнуть, а этим делом предоставьте заняться нам.

— Да, матушка, — подхватил Генрих, — отдохни. Ты достаточно потрудилась.

Он повернулся ко мне спиной, всем своим видом показывая, что мне пора удалиться. Понурив голову, я медленно вышла из зала. Дело сделано; обратной дороги нет. Впервые за всю свою долгую жизнь я способствовала началу войны. Если наваррец сдержит слово, он не вторгнется в наши земли, не отнимет силой трон у моего сына. Он станет сражаться с Гизом и убьет его, и тогда, если будет на то Божья воля, у нас наконец настанет мир.

Из окна своих покоев я наблюдала, как во внутреннем дворе толпились солдаты, точили до смертоносной остроты клинки, грузили на повозки боеприпасы. У меня на глазах крепнул и набирал силу дракон войны, и, хотя я понимала, что происходит это во исполнение моих замыслов, горло тем не менее сжимал страх.

Однажды были замечены идущие к нашим позициям войска Наварры. Ночью после этого Генрих пришел ко мне. В эти дни мы намеренно держались подальше друг от друга, и сейчас он, едва захлопнув дверь, крепко обнял меня. Мускулы его окрепли от физических упражнений; когда он отстранился и заглянул в мои глаза, мне подумалось, что он стал похож на себя прежнего.

— Завтра я отбываю, — сказал он. — Ты уверена, что наваррец выполнит свою часть сделки?

— Уверена. — Я кивнула. — Помни только, что тебе не следует ввязываться в бой. Ты должен уцелеть, это главное. Предоставь сражения наваррцу.

С этими словами я приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы, запустив неловкие пальцы в его волосы и жадно вдыхая запах его кожи.

Никогда еще в жизни я так не гордилась своим сыном.

Армия ушла; в Париже был объявлен комендантский час. Я ждала известий, а между тем мой верный Бираго, изнуренный многолетней подагрой, упал без сознания у моих ног.

Его отнесли в постель, а я немедленно вызвала Паре.

Наш престарелый доктор с годами стал так же немощен, как мы, его пациенты; хромая и подслеповато щурясь, он раздвинул подбитую мехом мантию Бираго, приложил ухо к впалой груди моего друга и долго вслушивался. Выпрямившись, он печально покачал головой.

— Помолись за меня, лекарь, — едва слышно усмехнулся Бираго. — Мне повезло больше, чем многим другим, — все эти годы я счастливо избегал твоих зелий и пиявок. — Затем он обратился ко мне. — Госпожа, вам незачем здесь оставаться. Франция нуждается в вас больше, чем я.

— Чепуха, — возразила я, борясь с неумолимо подступающими слезами. — Ты верно служил Франции. Так пускай теперь она подождет.

Я не отходила от постели Бираго. Мы избегали всяких упоминаний о настоящем или будущем, находя утешение в общих воспоминаниях о прошлом: о нашем путешествии по штормовому морю во Францию, о моей свадьбе и долгих годах, когда мы вместе крепили положение страны, создавали сеть осведомителей и обучали моих сыновей. Из всех мужчин, которых я знала в своей жизни, Бираго пробыл со мной дольше всего. Я не могла представить, как буду жить без него. И однако же, день за днем я видела, как он понемногу угасает. Подагра превратила его ноги в месиво воспаленной плоти; все чаще у него случались приступы жара и ему становилось трудно дышать, так что мы с Лукрецией поставили в его покоях низенькую кровать на колесиках и по очереди спали на ней, готовые в любую минуту броситься ему на помощь.

Настал день, когда Бираго покинул меня. Дыхание его стало совсем слабым, в груди клокотало. Иссохшие пальцы сжимали мою руку. Лишь на краткий миг он сумел побороть боль и слабо улыбнулся.

— Госпожа… Мне будет вас не хватать…

Он умер, как жил, ни на что не сетуя. Я держала его руку, пока она не похолодела, и смотрела, как целеустремленное выражение исчезает с его лица, так что постепенно он сделался совсем спокоен и вновь казался молодым.

— Не уходи далеко, мой старый друг, — прошептала я, склонив голову. — Подожди меня.

Я горько оплакивала Бираго. Еще острей, чем когда-либо, ощущала я свое одиночество, просыпаясь утром и почти ожидая, что он вот-вот, хромая, войдет в комнату с грудой неизбежных бумаг. Бираго был моим союзником и советником; теперь его не стало. Казалось, вся жизнь моя потеряла смысл, и я словно блуждала в темноте, лишившись единственного человека, который знал меня лучше, чем я сама.

В то время как я предавалась скорби, пришло известие, что Гиз и Наварра сошлись в ожесточенном бою на поле близ Луары. Гугенотская армия, идя в битву за своим королем в неизменной шляпе с белым пером, распевала псалом Давида. Не прошло и четырех часов, как на залитой кровью траве громоздились горы трупов. Курьеры доставили мне последние новости, но из этих путаных донесений невозможно было понять, что же произошло на самом деле. Никто не мог сказать, ранен или убит наваррец, убит или ранен Гиз. Опустившись на колени, я долго молилась. Ближе к ночи я получила письмо, тайно отправленное наваррцем. Дрожащими руками я распечатала его.

Письмо оказалось кратким, но тем ужаснее было его содержание.

Я потерпел поражение. Гиз обошел меня и объявил о своей победе. Я выполню свое обещание и отступлю. Не могу рисковать жизнью своих уцелевших солдат и не хочу подвергать вас еще большей опасности.

Храни вас Бог.

Подписи не было — на тот случай, если письмо попадет в чужие руки. Клочок бумаги выскользнул из моих пальцев. Я стояла не шевелясь. Мне хотелось закричать, завыть, осыпать проклятиями судьбу. Воображение помимо воли рисовало наихудший исход дела: скованные вечной зависимостью от Гиза, мы с Генрихом станем покорными пешками в его замысле превратить Францию в католическую твердыню. Испанская армия вторгнется в наши пределы, гугеноты будут изничтожены, и правление моего сына будет отмечено не почетом и ликованием, но позорным бесчестьем. Я была так уверена в нашем успехе, в том, что именно ради этого свершения соединило меня и наваррца пророчество, произнесенное Нострадамусом много лет назад.

Однако в будущем нет непреложных истин, вспомнила я и прижала ладонь ко рту, подавляя взрыв язвительного хохота. Похоже, и впрямь не найти более жестокой шутницы, нежели судьба.

Затем я поднялась с постели и приготовилась встречать сына. В этой краткой войне ему не довелось сражаться — одетый в доспехи, он отсиделся в лагере. Когда он въехал во внутренний двор Лувра, лицо его от потрясения было бледно как смерть.

Луиза обняла его, заливаясь слезами.

— Спаси меня, Боже, — промолвил Генрих, прижимая ее к груди. — Все, чем я владею, теперь во власти Гиза.

Я подошла к нему. Дрожа всем телом, он подал Луизе знак отойти.

— Помни, он не знает о нашем замысле. — Я понизила голос. — Приглашу его ко двору, как будто вы по-прежнему союзники.

— У него под рукой целая армия! Он потребует мою душу.

— Обещаю тебе, он не одержит победы. — Я обняла сына, привлекла к себе. — У нас остается последний шанс…

Даже сюда, в парадный зал Лувра, долетали отзвуки приветственных криков, которые раздавались на улицах. Я легко могла представить, как дети бросают охапки цветов, женщины утирают слезы, а мужчины — все до единого, кожевники, лавочники, торговцы и нищие, — потрясают кулаками, громко выкрикивая имя Гиза, прославляя того, кто избавил Францию от гугенотской угрозы. Недобрая ирония судьбы заключалась в том, что они и понятия не имели, кто помимо воли обеспечил Гизу этот триумф.

Я искоса глянула на Генриха, облаченного в корону и усыпанную драгоценными камнями мантию. Он прямо и неподвижно сидел на троне, установленном на помосте; Луиза рядом с ним сцепила на коленях унизанные кольцами руки. Я расположилась у подножия помоста, а вдоль дальней стены выстроилась в полном составе личная гвардия Генриха — Сорок Пять. Валетт, в кольчуге и с пистолетом за поясом, охранял позолоченные двери зала.

И вдруг я услышала топот приближавшихся шагов. Я застыла в кресле, с беспощадной яркостью припомнив тот день, когда во дворец ворвался Меченый и я — в этом самом зале, рядом со своим сыном Карлом — встретила его лицом к лицу. Тогда я была неистовой, непокорной; готова была биться с Гизами не на жизнь, а на смерть. Жажда возмездия не угасла с годами, но теперь я выжидала, внешне сохраняя спокойствие, словно паук посреди любовно сплетенной паутины.

Прошлое повторялось, но я, в отличие от Гизов, многому научилась на своих ошибках.

Я опять украдкой бросила взгляд на Генриха. Он расправил плечи, глядя, как в зал входит Гиз, сопровождаемый шестью одетыми в черное вельможами. В белом камзоле и коротких штанах с разрезами он казался великаном; мускулистые ноги его облегали кожаные сапоги, броский красный плащ был по новой моде подвязан к плечу. Светлая борода Гиза была коротко подстрижена, острые, как у хищной птицы, глаза сверкали на загорелом лице, где только редкие морщинки выдавали, что ему уже пошел тридцать седьмой год.

Остановившись перед возвышением, Гиз поклонился:

— Ваше величество, я прибыл по вашему повелению.

— Мое повеление, — отозвался Генрих, — состояло в том, чтобы вы прибыли один, без свиты.

— Что я могу поделать, если народ меня любит, — отвечал Гиз с такой дерзостью, что я стиснула зубы. — Если вы прикажете, я попрошу людей разойтись.

— Кто здесь король, господин мой, вы или я? — Генрих стремительно встал и гневно ткнул пальцем в Гиза. — Немедля отошлите своих дворян!

С этими словами он окинул взглядом католических вельмож, под просторными плащами которых можно было укрыть целый арсенал. Как по команде, Сорок Пять разом обнажили мечи, и свист стали, покинувшей ножны, эхом разошелся по громадному залу.

С лица Гиза отхлынула кровь. Я испытала мрачное удовлетворение оттого, что мы пока еще способны напугать его. Он-то помнил, как запросто проливается кровь в этих стенах. Тем не менее Гиз не велел своей свите удалиться, а вместо этого извлек из-под плаща свиток пергамента.

— Лига желает только проследить за тем, чтобы наши соглашения были исполнены. — Он положил свиток на край помоста. — Вот наши условия. Мы требуем, чтобы вы ввели во Франции святую инквизицию, дабы очистить страну от гугенотской ереси. Мы хотим, чтобы вашим наследником был объявлен Карл Лотарингский, сын вашей покойной сестры Клод, а еретик Генрих Наваррский был исключен из наследования и объявлен государственным изменником, коему впредь появляться в пределах Франции было бы запрещено под страхом смерти.

На скулах Генриха явственно заходили желваки. Мне стало не по себе; я почти ожидала, что он сейчас громовым голосом отдаст приказ убить Гиза, хотя мы давно уже условились — только не здесь. Не в Париже, жители которого в подавляющем большинстве католики и не преминут отомстить нам, если что-то случится с их кумиром. Я вдруг осознала: Луиза страшится того же, что и я. Взгляды наши встретились, и я увидела в ее глазах безмолвный ужас. Бедная Луиза! Не обученная быть королевой, обреченная на бесплодный брак без надежды на материнство, она угодила в водоворот ненависти и обмана, которые окружали нас. Генриху не следовало жениться на Луизе. Ей здесь нечего делать.

Мой сын молча в упор смотрел на Гиза. К облегчению моему, я заметила, как он едва уловимо качнул головой, и тон его, когда он наклонился подобрать свиток, резко переменился.

— Сдается, вы все предусмотрели, — заметил он с отрывистым смешком. — Вы и ваши спутники непременно должны сегодня отужинать с нами, чтобы обсудить эти условия во всех подробностях.

Гиз нахмурился. Мое сердце забилось чаще. Неужели мы, изображая покорность, зашли слишком далеко?

— Как только ваше величество подпишет эти условия, — сказал Гиз, — у нас будет вдоволь времени для ужинов. Я жду вашего ответа через три дня.

Не говоря более ни слова, он развернулся и пошел к выходу. Красный плащ трепетал за его спиной, вслед за ним дружно двинулись вельможи из его свиты.

Едва они ушли, Генрих отшвырнул свиток и, сойдя с возвышения, широкими шагами подошел к сводчатому окну. Я услышала, как снаружи с новой силой раздались крики: «Да здравствует Гиз! Да здравствует герцог!» — это Гиз и его спутники вышли из Лувра.

— Терпение. — Я приблизилась к сыну. — Твой час настанет.

— Когда? — напряженным шепотом спросил он, не оглянувшись.

— Скоро. — Я коснулась его плеча. — Он сам расставил себе ловушку. Теперь нам нужно лишь дождаться, когда он в нее угодит.

Грозовые тучи собирались в свинцовом небе, потрескивали молнии, но дождя не было. Во влажном воздухе пахло серой. Сидя в своих покоях, я с тоской вспоминала Бираго, поскольку каждый час получала донесения от его осведомителей, по-прежнему работавших на меня. Гиз, дожидавшийся, когда мой сын вручит ему свиток со своей подписью — знак полной капитуляции, — не терял времени даром и собрал всю свою родню в парижском особняке Гизов, где пребывал и сам. И покуда горожане толпились перед дверями особняка, с терпеливым благоговением ожидая явления своего героя, приспешники Гиза заполняли город.

Париж, столетиями служивший резиденцией французским монархам, теперь стал твердыней Гиза.

На заре третьего дня меня разбудил размеренный рокот барабанов. Я поспешно оделась. В тот миг, когда я потянулась за шалью, вошла Лукреция со свертком из черной ткани.

— Вот, возьмите. — Она вручила мне сверток. — Вонзите его в черное сердце Гиза. Никто в мире не заслужил такой участи больше, чем он.

Я развернула ткань и увидела кинжал. Рукоять его украшали переплетенные серебряные цепочки — герб Наварры. Я не видела этого кинжала со дня смерти Гуаста, но не сомневалась: именно этим клинком мой сын Эркюль убил любовника Генриха.

Я снова завернула кинжал в черную ткань, кивнула Лукреции и вышла в окутанный тишиной коридор.

Генрих сидел в своих покоях. Я устроилась рядом, и мы стали ждать, слушая, как нарастает снаружи гул, похожий на кровожадные крики дикарей.

Новости доходили до нас урывками; мы узнали, что большинство дворцовых служащих бежали, прослышав, что Гиз поднял чернь перегораживать брусьями улицы, дабы помешать нам уйти через главные ворота. Не считая садов Тюильри, которые были ограждены глухими стенами и оставлены без надзора, все прочие выходы из дворца охранялись приспешниками Гиза — точно так же, как в Варфоломеевскую ночь.

Все было подготовлено для нашего поражения. Мы до сих пор не подписали условия Лиги, а стало быть, Гиз захочет свергнуть нас силой и посадить на трон племянника Генриха, моего внука.

Наконец-то Гиз открыто проявил себя изменником. Как бы мы теперь ни поступили, наши действия будут оправданны.

Известие, которого мы ожидали, доставил один из приспешников Гиза. Он протянул Генриху письмо и боязливо ждал, то и дело озираясь на замерших вдоль стен Сорок Пять. Мой сын распечатал письмо, пробежал глазами и уронил на пол. Затем жестом велел посланнику убираться.

— Гиз требует, чтобы я сдался. — Генрих поднял взгляд на меня.

Странное ощущение овладело мной — словно вся моя жизнь была подготовкой именно к этой минуте. Я подошла к столу Генриха и обмакнула перо в чернила.

— Тогда ты должен подписать их условия. Подпиши и оставь свиток здесь. Я передам его Гизу. Собери вещи, сколько сможешь унести, возьми Луизу, Валетта, своих Сорок Пять и отправляйся в замок Блуа. Вы можете проехать через Тюильри, переодевшись слугами. Никто не обратит на вас внимания — слуги покидают нас толпами, словно крысы тонущий корабль. — Я взяла завернутый в черную ткань кинжал. — Когда пробьет час, пусти его в ход ради памяти Гуаста.

Генрих долго смотрел на кинжал, затем наклонился над столом и начертал на свитке свою подпись.

— А как же ты? — спросил он, кусая губу. — Как я брошу тебя здесь, если не могу быть уверен, что с тобой ничего не случится?

— Гиз не посмеет меня тронуть, — мягко проговорила я. — Уезжай. И что бы ни произошло, не возвращайся.

Гиз не стал штурмовать Лувр, хотя не встретил бы никакого сопротивления. Последние придворные, слуги, большинство наемников из гвардии — все они покинули нас, бросили меня с горсткой ближних дам на произвол того, что уготовила нам судьба.

Сидя у камина в своих покоях — фрейлины спали тут же, на тюфяках, чтобы быть у меня под рукой, — я впервые задумалась о той ночи, когда дала Гизу и Генриху разрешение убить Колиньи. Бодрствовал ли он тогда подобно мне, зная, что конец его близок? Молился ли, лежа на одре болезни, своему бесстрастному богу, или же бродил в испепеленных руинах воспоминаний, возвращаясь мыслями в волшебный дворец под названием Фонтенбло, где некогда повстречал юную невесту, одинокую и отчаянно нуждавшуюся в том, кому можно было бы довериться? И если Колиньи думал обо мне в последние минуты перед тем, как в спальню ворвался убийца, — улыбнулся ли он хотя бы мимолетно, зная, что в конечном счете все мы заплатим по счетам одному и тому же кредитору?

Светало. На улицах дымились костры, и защитники баррикад спали вповалку прямо на мостовой, упившись дармовым вином от щедрот Гиза. Я встала, оделась и велела вынести во внутренний двор мой портшез. И вышла, жмурясь, в холодный утренний свет. У ворот дворца слонялись две рыночные торговки. Направляясь к портшезу, я услышала, как одна из них проворчала:

— Это же она, королева Иезавель!

Рука моя, протянувшаяся к задвижке портшеза, замерла.

— Иезавель! — визгливо выкрикнула другая торговка. — Королева Смерть!

Я бесстрастно смотрела на эти искаженные злобой лица, скалившиеся на меня от чугунных ворот, за которыми прошла огромная часть моей жизни. И память перенесла меня в детство, в тот страшный день, когда к нашему родовому палаццо собралась толпа, жаждавшая моей крови.

«Смерть Медичи! Смерть тиранам!»

Затем я отвернулась и натянула капюшон. Анна-Мария заламывала руки — она страшилась, что меня возьмут в заложницы, хотя Гиз дал слово, что, как только я доставлю свиток, он отпустит меня восвояси. Я улыбнулась Анне-Марии. Лукреция помогла мне втиснуть распухшие пальцы в перчатки.

Мы обнялись.

— Сохрани вас Бог! — прошептала она. — Увидимся в Блуа.

— И не забудь, — строго сказала я, — возьмешь мой ларец с драгоценностями да одно-два приличных платья, этого достаточно. Все прочее может остаться. Пускай семейство Гизов расплавит мое золотое блюдо, чтобы отчеканить памятные монеты.

По щеке Анны-Марии скатилась слеза. Лукреция притянула ее к себе, а я забралась в портшез.

Восходящее солнце пробилось сквозь белесую пелену неба. Я медлила. Я покидала Лувр, место моих величайших триумфов и провалов, изгнанная семейством, которое мне, несмотря на все ухищрения, так и не удалось повергнуть во прах. Жители Парижа поносили мое имя, а мой сын со своей королевой и фаворитами скакал сейчас в долину Луары.

И в последний раз глянув на старый каменный дворец, который милосердная заря окрасила нежно-розовым цветом, я простилась с ним без слез и без сожалений.

В конце концов, я — Медичи.

Глава 39

У арабов есть поверье, что день и обстоятельства нашей смерти предопределены и, что бы мы ни делали, изменить их невозможно. Я никогда не доверяла ни религиозным убеждениям неверных, ни даже обещанию вечной жизни, которым утешает нас Католическая церковь. Слишком много видела я в жизни обмана во имя религии.

Тем не менее мне как раз представился подходящий случай поразмышлять о той незримой силе, которая направляет наш жизненный путь, и спросить: отчего эта сила сочла уместным ниспослать мне столько испытаний? Разве только я одна боролась за благо моих детей? Другим выпало прожить на свете гораздо меньше, чем мне, добиться лишь сотой доли того, чего добилась я; и однако, их возвели на престол, одарили ореолом святости, между тем как я, словно закоренелая преступница, тону в море клеветнических измышлений.

В ожидании неизбежного конца я вижу, как передо мной проходят мертвые. Первый герцог Гиз, грозный Меченый; Жанна Наваррская; Колиньи; Мария Стюарт — одни враги мне, другие пособники, но все — жертвы собственных убеждений. При жизни они были более или менее влиятельны, умерев — стали легендой.

И я спрашиваю себя: какую эпитафию начертает история на моем обелиске?

В парадном зале замка Блуа с его лиловыми сводами и позолоченными пилястрами собралась ассамблея Католической лиги, дабы предаться ликованию по поводу капитуляции моего сына. Мое посольство к Гизу увенчалось успехом; как я и предвидела, он не попытался меня задержать. Он принял соглашение и позволил мне воссоединиться с сыном, хотя поездка в Блуа после стольких месяцев тревог и забот отняла у меня последние силы.

А потому меня не было в зале, но я послала туда Лукрецию, и она рассказала обо всем, что видела и слышала. Там собрались все, кто неустанно строил козни, стремясь погубить нас, — католические вельможи, губернаторы, чиновники, вероломные послы и неизбежные шпионы. А перед ними на возвышении стоял мой Генрих в горностаевой мантии и уверенным, твердым голосом произносил речь, в которой отдавал должное мне.

— Нам нельзя забывать испытаний, которые перенесла королева-мать ради блага этой страны. Я полагаю уместным, дабы эта ассамблея от имени Франции выразила ей нашу благодарность. Есть ли меры, к которым она не прибегала, дабы облегчить наши лишения? Было ли, чтобы почтенный возраст либо слабое здоровье побуждали ее щадить себя? Мало ли жертвовала она собственным благом во имя нашего? Именно у нее я выучился быть королем.

Жаль, я не могла увидеть лица этих вельмож, лицезреть собственными глазами, как они ежатся, слушая похвалы итальянской Иезавели. Увы, я прикована к постели, боль тисками сдавливает мою грудь при каждом вдохе, тело изнуряет жар, а отекшие ноги распухли. Многочисленные мои хвори наконец-то взяли надо мной верх. Доктора вливают мне в горло мерзкие микстуры и облепляют травяными примочками опухшие икры. Они уверяют, что это лишь временное недомогание и я непременно поправлюсь.

Я улыбаюсь. Доктора не смеют сказать мне то, что я уже знаю сама.

Я слишком много сплю. За окном падает снег, а в моих покоях дамы неусыпно следят за тем, чтобы жаровни всегда были раскалены докрасна. Гобелены и золотое блюдо, переносной столик и мои любимые портреты — все, что было со мной в Лувре, окружает меня и здесь. Лукреция неисправима. Я велела ей не брать лишнего, и что же она? Перевезла в Блуа в повозках и на спинах мулов всю мою спальню.

Иногда я просыпаюсь среди ночи и слышу дыхание своих дам, которые спят в приемной. Анна-Мария хотела лечь в изножье моей кровати, но я отказала. Она немолода. Ей нужна собственная кровать, а не подушка у меня в ногах. «К тому же, — брюзгливо заметила Лукреция, — госпожа вовсе глаз не сомкнет, слушая, как ты храпишь».

Анна-Мария храпит. Не замечала.

В середине ночи, оставшись наедине со своими мыслями, я зажигаю свечу, ставлю ее на покрытую чернильными пятнами подставку переносного столика и достаю свои тетради. Я ласково глажу истрепанные страницы, которые были политы дождями Луары, высушены солнцем Байонна, забрызганы слякотью Наварры. Я с любовью перечитываю их, воссоздавая в памяти свою жизнь. Из Флоренции в Фонтенбло, из Шенонсо в Лувр, герцогиня и жена дофина, королева-супруга и королева-мать — я сыграла все эти роли.

Порой меня одолевает дрема рядом со стопкой тетрадей, а проснувшись, я обнаруживаю, что они исчезли, вернулись в свою укромную нишу. Лукреция всегда просыпается раньше меня. Много лет она хранила мою тайну и никогда не упомянула о ней ни единым словом. Я знаю: когда придет время, я смогу доверить ей исполнение моей посмертной воли.

Какой сегодня день? Не помню. Должно быть, уже скоро Рождество. Когда-то время казалось таким драгоценным, таким непостоянным, преходящим и даже ускользающим. Теперь часы плетутся, словно нити на челноке Пенелопы, — распускаются и сплетаются сызнова, пытаясь отсрочить неизбежное.

Приходит Генрих, от него веет мускусом. Он опять слишком худ, одет в темно-красный бархат, темные волосы падают на плечи; явно чем-то возбужденный, он останавливается около моего туалетного столика, перебирает склянки, гребни, ручное зеркальце. Видно, что зеркальце приводит его в восторг; он пожирает глазами эту безделушку точно так же, как некогда в детстве.

— Почему он еще жив? — спрашиваю я.

Генрих пожимает плечами, тонкие пальцы его ласкают рельефную ручку зеркала.

— Я жду.

— Ждешь? Чего?

Сын откладывает зеркальце и подходит к моей кровати. Лицо его раскраснелось, но не от гнева, а от удовольствия. Что-то произошло.

— Рассказать тебе тайну? — Он наклоняется к моему уху. — Филипп Испанский отправил армаду для вторжения в Англию. Мадам Тюдор разнесла эту армаду в щепки. Весь Париж теперь потешается над Гизом, который взял у Филиппа деньги, чтобы основать Лигу. По всему городу развесили листовки: «Пропала Великая армада! Нашедшего просят сообщить господину герцогу».

Генрих отстраняется, заливаясь смехом.

— Разве не восхитительно? Еретичка Тюдор торжествует победу, а Филипп разгромлен. Гиз лишился своего испанского союзника.

Мне страстно хочется встать с постели, послать за Бираго, вместе с ним разобрать депеши на предмет сведений, которые могут нам пригодиться. Но Бираго мертв, а я не могу шевельнуться. Я могу лишь смотреть, как мой сын выходит из комнаты, напевая себе под нос:

— Пропала, пропала армада в морях…

И я знаю, что скоро он осуществит свою месть.

Прошлой ночью снова начался жар. Приходили и уходили тени, шептались: «Жидкость в легких… надо пустить кровь». Я чую их страх. Они боятся за меня. Боятся, что я умру. Я хочу умереть, жажду навеки погрузиться в блаженное забытье. Но не сейчас.

Франция цепко держится за меня; она не даст мне уйти.

Я видела знак. Свершилось.

Рано поутру меня будит внезапный крик, а потом тяжелый удар. Звуки доносятся сверху; прямо над моими комнатами расположены покои сына. В спальню вбегают мои дамы, протирая сонные глаза, и тут я вижу, как сквозь балки потолка проступает алая капля. Медленно сползает она по изумрудно-золотому карнизу и наконец срывается, падает на простыни рядом с моей правой рукой.

Я вскрикиваю. Лукреция проворно бросается ко мне; по ее озабоченному лицу, по дрожанию ладони, которую она прикладывает к моему лбу, я понимаю, что ни она, ни Анна-Мария ничего не видят. Не видят капель, которые падают уже одна за другой, забрызгивая мою постель. Зато я вижу. Вижу кровь. Кровь капает с потолка, как в том сне, который снился мне перед смертью Эркюля.

Только на этот раз все происходит наяву.

Лукреция берет со столика у кровати склянку с маковым настоем. Она думает, что мне больно, и хочет приготовить питье, но я возражаю:

— Нет. Ступай. Узнай, что происходит.

Лукреция озадаченно переглядывается с Анной-Марией, но в этот миг входит Генрих. В руке у него кинжал с окровавленным лезвием. Генрих бросает кинжал мне на кровать. Мои подруги шарахаются от кровавого пятна, которое расползается по простыням.

— Дело сделано, — говорит сын. — Он бился, как дикий зверь, но я вырвал его из своего сердца.

Я смотрю на него молча, не в силах отвести глаз. Вижу брызги крови на его эспаньолке, кровавый потек сбоку на шее.

— Я пригласил его позавтракать, — продолжает Генрих, и голос его становится тихим, почти меланхоличным, словно он размышляет о чем-то, оставшемся в прошлом. — Он пришел с братом, но больше никого не взял. Он и вправду решил, будто я сам стану его обслуживать. Что ж, я и обслужил. Я первым нанес удар, а потом позволил своим Сорока Пяти прикончить его. Увы, пришлось убить и его брата.

Я опускаю глаза. Гиз мертв. Мой сын наконец-то отвоевал свой трон.

Лукреция поднимает кинжал за рукоять и юбками протирает лезвие дочиста.

Прошлой ночью мне снился сон. Я видела людей, которые плакали, стоя на коленях. И видела комнату, кровать, задрапированную черным, которая ожидает меня. Я просыпаюсь, тяжело дыша, запутавшись в простынях. Вбегают Анна-Мария и Лукреция. Даже раскаленные жаровни не могут прогнать холод. Дыхание срывается с губ моих подруг крохотными облачками пара; дрожа, они стоят у моей кровати и изумленно смотрят на меня, а я говорю:

— Помогите мне подняться.

Они пытаются разубедить меня, ссылаются на ужасный холод, на лихорадку и скопление жидкости в моих легких. Они грозятся позвать врачей. Ничего подобного я не потерплю. Я начинаю подниматься сама, подхлестнутая решимостью, которая для меня не менее неожиданна, чем для них.

— Я должна, — говорю я. — Должна.

Они надевают на меня черные юбки и корсаж, кутают меня в плащ и протягивают мне перчатки. Я качаю головой.

— Нет, не надо. На мне не было перчаток.

Они смотрят на меня так, словно я сошла с ума. Возможно, так и есть. Но мне нужно увидеть это собственными глазами и убедиться: то, что я увидела много лет тому назад во Флоренции, сбылось.

Мы идем по стылым коридорам, и подошвы наших туфель стучат по каменным плитам. Замок тих и безжизненен, словно ледяной лабиринт. Все мои силы уходят на то, чтобы делать шаг за шагом. Ноги мои тяжелы, как гранитные столбы. Из груди вырывается свистящий хрип. Во рту привкус крови. При всех иных обстоятельствах я бы рухнула замертво.

Я сворачиваю за угол. Вот она — открытая дверь. Из комнаты доносятся причитания. Лукреция сжимает мою руку, шепчет, что это комнаты слуг и нам здесь делать нечего.

Я качаю головой и направляюсь к двери с неуклюжей медлительностью, словно меня влечет из мира призраков в зыбкость смертной плоти. Я останавливаюсь, хватаюсь за дверной косяк.

Незнакомые люди поворачиваются ко мне, лица их залиты слезами. Не слыша их, я смотрю на огромную кровать, черный полог. Вдруг осознаю, что беззвучно двигаюсь к этой кровати, волоча бесчувственные ноги по растоптанным зимним цветам, вдыхая, но не ощущая резкого запаха камыша и ладана, протягиваю руку, чтобы раздернуть занавески, и вижу…

Вздыхаю, наконец-то узнав окончание своего давнего видения.

Глаза Гиза закрыты, красивое лицо омыто от крови, которая забрызгала его в минуты борьбы за жизнь. Его мускулистые ноги словно выточены из слоновой кости, изумительны в своем совершенстве. На широкой груди темнеют следы ран — следы сорока шести пронзивших его кинжалов. Серебряное распятие покоится в крупных руках со вздувшимися венами. Кажется невозможным, чтобы этот человек, чья жизнь была неразрывно связана с моей, от того дня, когда он впервые играл с моими детьми, до ночи, когда он лишился отца, и жестокостей, которые он учинил в канун Дня святого Варфоломея, — чтобы именно этот человек был сейчас так покоен и тих. Он был последним в своем роду. Как ни было могущественно семейство Гизов, оно никогда не оправится от такого удара.

В конце концов Франция, вопреки всему, победила.

Я отступаю. Поворачиваю прочь. Жар охватывает меня. Душа моя трепещет в предвкушении.

Осталось сделать только одно.

БЛУА, 1589

Все кончено, как и предсказал столько лет назад старый Маэстро. Я исполнила свою судьбу. Уже сейчас жар усиливается, и я чувствую, как все слабее бьется сердце. Скоро мои домочадцы придут прощаться со мной; сын будет сидеть у кровати и держать меня за руку, а мои дамы будут плакать. Начнется бдение.

Я запечатала прощальное письмо к Генриху. В нем я напоминаю сыну, что путь к миру теперь свободен. Если он придет к согласию со своим кузеном Бурбоном, наваррец станет оберегать его и будущее Франции. Он позволит Генриху править, пока не придет его очередь воссесть на трон.

Теперь пора закрыть мои тетради. Лукреция знает, что надо сделать; это мой долг, моя последняя жертва. Я должна унести свои тайны с собой в могилу. И все же с какой неохотой отрываюсь я от этих переплетенных в кожу томиков, иссеченных всеми ненастьями моей жизни! Ведь проститься с ними означает отказаться от всего, что я любила и потеряла.

Это последняя страница моей исповеди.

Я ссыпаю остатки давнего дара Маэстро в свое маковое питье. Склянка помутнела, хрупкая, но обманчиво прочная на ощупь. Соскребая с ее стенок крупицы порошка в свой кубок, я думаю: не удивительно ли, что столь крохотная вещица может содержать в себе такую силу. Порошка осталось немного; он не убьет меня сразу, поскольку выдохся с годами, зато может ускорить мой уход.

Тьма подступает, и я закрываю глаза и в последний раз вызываю в памяти видение, в котором Генрих Наваррский сидит на черном боевом коне и на его шляпе красуется белое перо. У него густая медно-рыжая борода, обветренное лицо дышит решимостью. Я смотрю, как бросается к нему паж, восклицая: «Париж не сдастся!» — как при этих словах во взгляде наваррца вспыхивает нетерпение. На сей раз мне не нужно напрягать слух, чтобы различить его ответ; я не потеряю обещание будущего в мимолетности настоящего.

Я вижу, как Генрих откидывает голову и хохочет.

— Стало быть, не хотят сдаваться? — говорит он. — Что ж, придется мне дать им то, чего они хотят. В конце концов, Париж стоит мессы!

Я вздыхаю. Так оно и есть.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

5 января 1589 года, в возрасте шестидесяти девяти лет Екатерина Медичи скончалась в замке Блуа, расположенном в долине Луары. В своем завещании она назначила денежное содержание слугам и домочадцам, разделила между внуками большую часть своих земельных владений. Замок Шенонсо отошел Луизе, жене короля Генриха; другая невестка Екатерины, вдова Карла Елизавета Австрийская, жила там вместе с Луизой до своей смерти, случившейся в 1592 году.

Генрих унаследовал все прочее имущество матери. Свою дочь Марго, которая до 1599 года оставалась узницей в замке Уссон, Екатерина в завещании не упомянула.

Иностранные послы добросовестно разослали сообщения о смерти Екатерины и вернулись к насущным делам. При жизни Екатерину боялись и ненавидели, и город Париж сообщил Генриху, что, если он посмеет похоронить мать в базилике Сен-Дени, горожане выволокут тело крюками и бросят в Сену. Поэтому тело Екатерины сорок дней пролежало в открытом гробу в Блуа и лишь затем было погребено неподалеку, в церкви Сен-Совье. Позднее останки Екатерины были перемещены в Сен-Дени. Во времена Великой французской революции мятежная толпа осквернила базилику и вышвырнула прах Екатерины, равно как и всех французских королей и королев, в общую могилу. Тем не менее великолепная мраморная усыпальница, которую Екатерина возвела для своего мужа и себя самой, сохранилась до наших дней.

В 1589 году монах-капуцин, нанятый якобы жаждущей мести сестрой Гиза, смертельно ранил кинжалом Генриха III. Перед смертью Генрих заключил перемирие со своим кузеном Бурбоном, Генрихом Наваррским. Были ли его действия вдохновлены предсмертным наставлением Екатерины, сказать сложно, однако Генрих Наваррский действительно взошел на французский трон под именем Генриха IV и стал одним из наиболее любимых и веротерпимых королей Франции. Впрочем, ему потребовалось десять лет на то, чтобы покорить Париж. В конце концов он перешел в католичество ради того, чтобы город признал его своим королем: именно это решение породило его знаменитую остроту: «Париж стоит мессы».

Главенство над Католической лигой, созданной убитым герцогом Гизом, принял на себя другой его брат; Лига и далее обладала значительным влиянием на французских католиков, пока в январе 1596 года Генрих IV не подписал договор, который положил этому конец.

Старшая ветвь семейства Гизов окончательно прервалась в 1688 году.

Марго была освобождена из-под домашнего ареста только после того, как согласилась на расторжение брака. Она вернулась в Париж, где жила во все возрастающей пышности, став легендой при жизни и написав собственные, чрезмерно украшенные мемуары. Она скончалась в 1615 году, в возрасте шестидесяти одного года, на пять лет пережив бывшего супруга.

Генрих IV вторично женился на Марии Медичи, происходившей из младшей ветви этого рода. В 1601 году Мария произвела на свет будущего Людовика XIII. Подобно Екатерине, она долгие годы терпела неверность своего мужа; овдовев, добилась власти в качестве регента при своем несовершеннолетнем сыне.

Генрих IV правил Францией двадцать один год. Несмотря на переход в католичество, он по-прежнему проявлял терпимость к гугенотам и прилагал все усилия, чтобы сохранить в стране религиозную стабильность. В возрасте пятидесяти шести лет он был убит католическим фанатиком, когда ехал в карете по улице Сент-Оноре. После его смерти Франция опять оказалась ввергнута в религиозную распрю. Потомки Генриха продолжали династию Бурбонов до ее свержения в 1793 году. Преследование гугенотов прекратилось, когда революция 1789 года дала им равные с католиками права перед законом.

Личность Екатерины Медичи до сих пор остается окутанной завесой зловещих легенд. Ее обвиняли в нескольких наиболее гнусных преступлениях XVI века, включая убийство Жанны Наваррской и Гаспара де Колиньи. Некоторые утверждают, будто она отравила старшего брата своего мужа, а также двух своих старших сыновей, не говоря уж о множестве второстепенных фигур, которые имели неосторожность ей перечить или враждовать с ней.

Истинна ли эта легенда? В самом ли деле Екатерина безжалостно уничтожала всякого, кто стоял на ее пути? Обладала ли она любовью к власти? Те, кто знал ее лично, говорили и «да», и «нет»; те, кто не знал ее, точно так же выражали противоположные мнения. Елизавета I как-то сказала, что из всех европейских правителей она больше всего боится именно Екатерины; если бы подобный вопрос задали Филиппу II Испанскому, у него наверняка нашлась бы веская причина примкнуть к этому мнению. Как ни странно, именно Генрих IV, услышав нелицеприятные высказывания о покойной теще, резко ответил: «Что, спрашиваю вас, может поделать женщина, оставшаяся после смерти мужа с пятью детьми на руках и перед лицом двух семейств, которые только о том и мечтали, чтобы завладеть короной, — я говорю о нас (Бурбонах) и Гизах. Дивлюсь, что она не натворила чего похуже».

Чтобы изобразить Екатерину, я вынужден был пойти дальше исторически сложившегося образа вдовы в черном, вечно плетущей интриги сеятельницы зла. Уцелевшие до наших дней письма Екатерины говорят о ней очень многое, равно как и письма ее современников. Я обращался также к множеству исторических и современных источников, чтобы лучше понять и саму Екатерину, и время, в котором ей выпало жить.

К своему изумлению, я обнаружил отважную девушку, которая, пережив нелегкое детство и сложный брак, стала настоящей гуманисткой, обладавшей поразительной способностью к компромиссу. Екатерина ненавидела войну и боролась за мир; она была королевой и матерью, чья главная цель состояла в том, чтобы обеспечить выживание династии. Пускай Екатерина не раз совершала серьезные ошибки, я все же не верю, что именно она была вдохновительницей Варфоломеевской ночи; скорей уж, она стремилась уничтожить Колиньи, который по меркам той эпохи может считаться государственным изменником. После того как первое, анонимное покушение на Колиньи провалилось, Екатерина в спешке и панике не смогла предугадать, что, посылая Гиза убить Колиньи и других гугенотских вождей в его доме, она вызовет массовые убийства шести тысяч человек в Париже и его окрестностях и очернит свое имя в глазах потомков. Хотя она не была абсолютной пацифисткой в вопросах религии, ее позиция в корне отличалась от позиции Гизов, которые выступали за систематическое преследование еретиков. Всю свою жизнь Екатерина чуждалась оголтелого фанатизма, который царил в Испании, и делала все, чтобы ослабить подобные настроения во Франции. Беда в том, что лишь немногие из ее окружения разделяли эти стремления.

Интерес Екатерины к оккультным наукам подтвержден документально; подобно большинству людей эпохи Возрождения, она глубоко верила в существование тайных сил. Видения, которые посещали ее, или случаи ясновидения были письменно подтверждены ее родными и друзьями; несколько эпизодов, описанных мной в книге, взяты целиком из их воспоминаний. Она покровительствовала Нострадамусу до самой его смерти; Козимо Руджиери был ее личным астрологом и действительно предал ее. Тем не менее пресловутая тяга Екатерины к черной магии и ядам кажется недостоверной; легенда о том, что в Блуа у нее был специальный шкафчик с ядами, — чистой воды выдумка. Потайные отделения, которые можно увидеть и в наши дни, явно предназначались не для снадобий, а для личных документов. Я не обнаружил ни единого конкретного свидетельства тому, что Екатерина кого-то отравила или прибегала к черной магии; зато многие предметы, обнаруженные после ареста Козимо Руджиери в Шамборе, говорят о том, что он мог заниматься подобными вещами. Щедрость Екатерины к своим близким, ее длившаяся всю жизнь дружба со своими фрейлинами и Бираго, любовь к животным, необычная для того времени, подтверждаются несколькими источниками.

Бесплодие Екатерины, которым были отмечены первые годы ее брака с Генрихом, является предметом бесчисленных спекуляций. Некоторые источники возлагают вину на Генриха, которому пришлось подвергнуться операции интимного свойства, чтобы исправить дефект способности к семяизвержению; другие утверждают, что сама Екатерина обладала чересчур плотной девственной плевой, для нарушения которой потребовалось хирургическое вмешательство. Разумеется, подобные медицинские аномалии проверить невозможно, и я убежден, что объяснение лежит на поверхности: Диана де Пуатье удерживала Генриха от визитов на супружеское ложе до тех пор, пока не поставила Екатерину в полную зависимость от себя и не утвердила свою власть над этим браком. Тот факт, что Екатерина внезапно забеременела именно тогда, когда появление наследника стало для нее вопросом жизни и смерти, выглядит чересчур явным совпадением. Екатерина, правда, не остановилась на этом и произвела на свет еще семерых здоровых детей; я намеренно не упоминаю в этой книге о ее сыне, умершем во младенчестве, и трагически закончившейся в 1556 году беременности девочками-двойняшками.

Екатерина Медичи прожила сложную жизнь в чрезвычайно сложное время, и ради того, чтобы избавить читателя от блужданий в подлинном лабиринте событий, имен и титулов, я несколько видоизменил события. К примеру, я упоминаю только троих из девяти детей Клод, дочери Екатерины; старшего из этих детей звали Генрих, а второго — Карл. Я поменял их именами во избежание путаницы — учитывая, какое количество Генрихов населяет повествование. Я также не упомянул ни о внебрачном сыне Карла IX от его любовницы, ни о втором сыне Франциска I, тоже Карле, который умер еще до смерти самого Франциска. Кроме того, хотя Филипп II Испанский сыграл в жизни Екатерины значительную роль, их встреча в Байонне — художественный вымысел, хотя тема их разговора отнюдь не вымышлена. Почти такая же беседа состоялась у Екатерины с чрезвычайным посланником Филиппа герцогом Альба.

В высшей степени непосильным трудом для литератора было бы описание всех членов обширного семейства Гизов, и опять же, ради того, чтобы избежать путаницы, я свел число представителей этой семьи к минимуму. Серьезному изменению подвергся титул брата Меченого — монсеньора, который на самом деле — кардинал Лотарингский, а не кардинал Гиз.

Я также изрядно сократил роль в событиях принцев Бурбонов. Антуан, король-консорт Наварры и отец Генриха IV, вызвал значительные беспорядки в годы правления Франциска II; и он, и его брат Конде погибли в сражении, причем второй через пару лет после первого. Дабы облегчить линию повествования, Антуан кратко упоминается в книге, но Конде не упоминается вовсе.

Все прочие ошибки, изменения и пропуски, как намеренные, так и случайные — мои, и только мои.

Всем желающим побольше узнать о Екатерине Медичи и ее эпохе, предлагаю короткую библиографию.

Castries Due de. The Lives of the Kings and Queens of France. New York: Alfred A. Knopf, 1979.

Chamberlain E. R. Marguerite of Navarre. New York: Dial Press, 1974.

Frieda L. Catherine de Medici. London: Weidenfeld & Nicolson, 2003.

Heritier J. Catherine de' Medici. New York: St. Martin's Press, 1963.

Knecht R. J. The Rise and Fall of Renaissance France. London: Fontana Press, 1996.

Mahoney I. Madame Catherine. New York: Coward, McCann and Geoghegan, 1975.

Roeder R. Catherine de Medici and the Lost Revolution. New York: Garden City Publishing, 1939.

Sedgwick D. H. The House of Guise. New York: Bobbs Merrill, 1938.

Seward D. Francois I: Renaissance Prince. New York, Macmillan, 1973.

Strange M. Women of Power. New York: Harcort Brace Jovanovich, 1976.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я хотел бы выразить искреннюю признательность тому, кто стойко поддерживал меня все годы, прошедшие в поисках издателя, и ни разу не посоветовал бросить писать. Дженнифер Уэлтц из литературного агентства Джин В. Наггар неизменно остается моим другом и защитником моих интересов. Мне чрезвычайно повезло с редактором Сьюзен Портер, которая подготовила к изданию уже две мои книги, — ее мудрые замечания всегда побуждают меня взглянуть по-новому на уже устоявшиеся идеи. Помощник редактора Джиллиан Квинт, литературный сотрудник Джуд Грант, корректор Карен Ниннис, журналист Лайза Барнс и вся творческая команда «Баллантайн букс» всегда относятся ко мне с исключительным теплом и заинтересованностью. Не могу также не отметить добрым словом своего редактора в Великобритании Сюзи Дуре и неоценимую поддержку творческой команды «Ходдер и Стоутон».

Кроме того, я считаю своим долгом поблагодарить всех замечательных блоггеров, которые писали о моей книге в ЖЖ и проявили такой энтузиазм и доброжелательность. Без вас рекламная кампания не была бы и вполовину такой успешной.

И наконец, я говорю спасибо тебе, мой читатель. Ты каждый день вдохновляешь меня на подвиги, и я надеюсь, что еще много лет смогу радовать тебя. Я всегда готов принять участие в электронных читательских конференциях.

Более подробные сведения вы найдете на страницах моего сайта: www.cwgortner.com.

Примечания

1

Имеется в виду кафедральный собор Санта-Мария дель Фьоре, который флорентийцы называют просто Дуомо, что значит «собор». — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Средневековый танец, величественный и степенный, состоящий из шагов и поклонов.

3

Необходимый, обязательный (фр.).

4

Отлично! (фр.).

5

Не нужно, дитя мое (фр.).

6

Добро пожаловать во Францию, малышка Екатерина (фр.).

7

Малышка (фр.).

8

Макиавелли Н. Государь. Перевод Г. Муравьевой.

9

Боже мой! (ит.).

10

Шлюха! (ит.).

Content

К. У. Гортнер
ОТКРОВЕНИЯ ЕКАТЕРИНЫ МЕДИЧИ

БЛУА, 1589

Часть 1 1527–1532 НЕЖНЫЙ ЛИСТОК

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть 2 1532–1547 НАГАЯ, КАК ДИТЯ

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 3 1547–1559 СВЕТ И ПОКОЙ

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 4 1559–1560 ТИГРЫ

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть 5 1560–1570 БУРЯ

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть 6 1571–1574 АЛАЯ НОЧЬ

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Часть 7 1574–1588 ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ СЫН

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

БЛУА, 1589

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания