Ким Стрикленд

КЛУБ ЖЕЛАНИЙ

Посвящаю эту книгу моему мужу Джефу — он помог мне встать на крыло.

Ноябрьский воздух сух, точно подгоревшая корочка слойки. Полночь, холодно, но воздух буквально обжигает ноздри. Грета высунулась в окно, потянула носом — хоть бы чуточку влаги! — и сама не заметила, как оказалась на пожарной лестнице.

Внизу уходили к горизонту оранжевые огни чикагских фонарей. Грета пробежала глазами до самой кромки земли на западе и устремила пристальный взгляд на небосвод, выискивая ответ на свою тревогу. От напряженного внимания глубже стали морщинки на лбу и в уголках глаз, резче обозначились тоненькие линии вокруг рта, куда, случается, попадает помада. Ветер хлестал Грету по лицу прядями длинных седых волос. Приложив ко лбу руку со вздувшимися венами, она все принюхивалась, но не чувствовала ни подступающего снегопада, ни близкой бури. И все же что-то было не так. Она это чуяла.

Воздух не тот — словно что-то или кто-то иссушил, взбаламутил его. Грета бросила последний взгляд в темноту и, покачивая головой, отправилась восвояси.

Опять придется кое-что подправлять, думала она. Опять этому миру требуется починка.

1

Клаудия поднималась по щербатым деревянным ступеням старинного дома, где обитала Гейл, и размышляла: явится еще кто-нибудь или отныне в Клубе книголюбов останутся только двое — сама Клаудия да Гейл? Надавив на кнопку звонка, она терпеливо разглядывала подвешенные на двери тощие початки кукурузы.

Порывисто задувало со стороны озера, что днем виднелось в конце Эджуотер-стрит. Хорошо, должно быть, жить так близко к воде, думала Клаудия, не жарко. Впрочем, Гейл, скорее всего, обожает это место по другой причине: оно напоминает ей иные времена. Жаль, вечерами озера в конце улицы не видно — только черная холодная пустота. Поежившись, Клаудия обхватила себя руками.

— А мы уж думали, ты не придешь! — Дверь открыла не Гейл, а Линдси.

— Я разве опоздала? — Клаудия глянула на часы — всего лишь четверть седьмого — и встретилась глазами с Линдси: — Хочешь сказать, все уже в сборе?

Линдси закрыла дверь.

— До единого! — И вздернула брови: а я, мол, что говорила!

Протягивая Линдси пальто, Клаудия заглянула поверх ее плеча в гостиную.

Все члены Клуба книголюбов были в наличии. Все пятеро.

С бокалами в руках они устроились на двух диванах, между которыми Линдси умудрилась втиснуть высокое кресло в стиле эпохи королевы Анны. Клаудия улыбнулась про себя: даже в пустяках Линдси безотчетно ведет себя как первая леди. И разумеется, именно голос Линдси поднялся над общим гомоном:

— Я все думаю о том, что случилось в прошлый раз. С ума сойти! По-моему, мы владеем колоссальной позитивной энергией.

Ну вот пожалуйста, — и полминуты не прошло, отметила Клаудия.

Гейл поставила на журнальный столик поднос с овощами, фруктами и сыром и выпрямилась во весь свой нешуточный — как-никак метр восемьдесят два! — рост. Запустила руку в ежик высветленных волос, явив миру темные корни — почти такие же длинные, как и белые концы.

— Сегодня, я полагаю… — Гейл бросила взгляд на Линдси, — нам стоит сосредоточить нашу энергию на книге, которую мы собрались обсудить. — И вышла в кухню.

Клаудия проводила взглядом Гейл, накручивая на палец прядь собственных волос того же тускло-каштанового цвета, что корни у Гейл. Вообще-то, научиться колдовать очень заманчиво. Может, она даже отважилась бы сотворить что-нибудь новенькое с осточертевшей прической. Но отказываться от Клуба книголюбов тоже не хочется. Уж пусть лучше Клуб останется тем, чем был до сих пор (Гейл, похоже, того же мнения), а отклонение в сторону оккультизма, приключившееся в прошлом месяце, станет первым и единственным. Наверное, так будет правильно.

— Мне ужасно понравилось! — Мара прижала к груди свой экземпляр книги «Дом». — В конце я просто вся обревелась. — Она горестно покачала головой и шмыгнула носом, будто снова собралась всплакнуть.

Лицо у Мары крупное, щекастое, как у толстухи, а тело крохотное. Клаудию этот контраст всякий раз приводил в изумление.

— Такая прелесть, — продолжала хлюпать носом раскрасневшаяся Мара. — Грустно, а все равно прелесть.

— А его жена и та, другая женщина, — они ведь остались друзьями, — подала голос Джил, сидевшая рядом с Марой и так разительно непохожая на нее. Прямо-таки лед и пламя: невозмутимая, всегда элегантная Джил и пылкая, не имеющая абсолютно никакого вкуса Мара.

Сегодня Джил, в черном костюме от Прада, выглядела феерически. Модный наряд в сочетании с длинными черными волосами и сливочной кожей удивительным образом подчеркивал синие глаза, что для самой Джил не было секретом — Клаудия в этом ни минуты не сомневалась.

— Как такое возможно? Ни за что не поверю, что они остались друзьями, — продолжала Джил. — Особенно после всего, что было.

— Да ведь они сто лет дружили. — В комнату вернулась Гейл с другим подносом, на этот раз с пирожными и шоколадными конфетами. — Их же было водой не разлить еще до того, как объявился тот, второй. — Она опустила поднос на стол и присела на диван рядом с Клаудией.

— Хочется надеяться, что у меня подобных друзей нет. — Джил откусила кусочек брокколи.

— Она не бросила Джозефа, потому что Джозеф для нее — точно дом родной. — Клаудия ткнула пальцем в переносицу, поправляя очки. — Она вернулась к себе, а он — дома, и она здесь — дома. Вот она и решила остаться… там, где ей хорошо. Ну, как дома. И осталась с ним.

— От кого еще можно ждать столь глубокого проникновения в суть вещей? Только от нашей училки английского!

Едкая реплика Линдси вызвала общий смех.

Клаудия скорчила ей гримасу: большое спасибо!

— В гостях хорошо, а дома лучше, — хихикнула Мара.

— Туда и отправляйся! И собачонку свою прихвати, — добавила Линдси голосом злой колдуньи.

А у Клаудии мелькнуло в голове, что Линдси как раз похожа не на злую колдунью, а на добрую фею Розовой страны. Такая же круглолицая, с идеально завитыми светлыми локонами до плеч. И то же пристрастие к розовому цвету. Совсем нетрудно представить Линдси в пышном платье и в золотой короне.

— А я-то надеялась, что мы не начнем с ходу цитировать колдуний. — Гейл закатила глаза и шваркнула свой «Дом» на кофейный столик.

— У меня есть несколько книжек про колдовство. — Мара живо переводила взгляд с одного лица на другое, высматривая реакцию на свои слова. — Начала читать, после того как… ну сами знаете. Может, я и зря это говорю, но мне кажется… Нет, правда, что-то в этом есть!.. В том, что мы сделали в прошлый раз.

Линдси захлопала в ладоши:

— Ага! Видите, видите! Говорю вам, это неспроста!

— Пожалуй, я чего-нибудь выпью. — Гейл направилась к бару.

— Да брось, Гейл! — Линдси пристроилась на самом краешке кресла, однако ее осанке позавидовала бы и королева. — Сама понимаешь — без разговора не обойтись. Таить все в себе вредно для здоровья.

Клаудия видела, что Гейл еле удержалась от колкости. Наверняка у нее был готов ответ — что-нибудь насчет вреда излишней заботы о здоровье.

— А по-моему, вообще не стоит придавать значения тому, что произошло в прошлый раз. — Гейл помолчала. Тишину нарушало лишь бульканье льющегося в бокал вина. — Мы тогда перебрали с выпивкой и чересчур увлеклись историями о привидениях, колдовстве и прочей ерунде.

— Именно, — поддержала ее Джил. — Ну, дождь кончился, свечка погасла. Что с того? Мы-то тут при чем? Простое совпадение. А все эти заклинания — чушь собачья. Нет, правда.

Гейл на обратном пути удовлетворенно кивнула и прищелкнула пальцами. «Точно!» — читалось на ее лице.

— А вдруг это и впрямь наших рук дело? — вскинулась Мара. — Жалко будет, если мы так и не узнаем, сработало то заклятье или заговор или как там его еще?

Временами Мара походила на неугомонного терьера — что одновременно и раздражало, и умиляло. Ухватив какой-нибудь сюжетный ход в книге или черту характера героя, она была способна замордовать всех до смерти. Как, например, в прошлый раз, когда с пеной у рта доказывала, что Игнатиус Рейли из «Сговора остолопов» Джона Кеннеди Тула вовсе не полоумный. В такие минуты Клаудия без труда могла вообразить Мару с книжкой в зубах, как она таскает ее и треплет. К тому же в черных кудряшках Мары начала пробиваться седина — точь-в-точь как у терьера.

— Разве вам не интересно выяснить? — настаивала Мара. — Неужели просто взять все и бросить? Забыть, будто ничего и не было? Только подумайте — а вдруг это правда?! Нет, мы должны разобраться. Хотя бы попробовать. Чтобы убедиться. Вот было бы здорово, если б мы и впрямь могли что-то менять. И речь вовсе не о том, чтоб разгонять облака для соревнований по сквошу, как у Каролин Смит в «Кухонных ведьмах», а о том, чтобы помогать друг другу. В книжках по черной магии, что я читала, пишут о том, как управлять своей жизнью и судьбой. И не столько при помощи какого-нибудь там глаза тритона или болиголова, сколько собственной энергией. Надо только овладеть ею и использовать в добрых целях.

Хм-м. Колдовство. Управление собственной судьбой. Клаудии все это начинало нравиться. Быть может, ее идея привести Мару в Клуб не так плоха. Или даже более — превосходна.

— И я что-то подобное читала, — вступила Клаудия, снова поправляя очки. — Литература «Нью-эйдж»[1] часто касается этой темы. Женщины испокон веков собирались для врачевания, вместе молились об удаче, отмечали победы и праздники. Потом власть забрали мужики, женские сборища были запрещены, а тех женщин, которые не подчинились, клеймили как ведьм. И все потому, что мужчин пугала сила, которую обретали женщины, собираясь вместе. — Клаудия, радуясь, что вновь обрела дар речи, торопливо продолжала: — Потому и число тринадцать считается несчастливым: это количество лунных месяцев и наших месячных в году. Все взаимосвязано.

— А книжку, которую я читала, — заметила Гейл, — сочинил какой-то шизик, еще в шестидесятых. Так он уверяет, что от негативного психического влияния — ну, от сглаза, что ли — можно-де отбиться лимоном с солью.

Все уставились на Гейл.

— В чем дело? — удивилась она.

Никто не проронил ни слова.

— В чем дело, спрашиваю? Нельзя уж и книжку про колдовство купить? Я просто хотела кое-что выяснить, вот и все. — Она запнулась. — Подумаешь, одна-единственная подержанная книжонка. Нечего думать, будто я повелась на всю эту чушь.

— Кто еще покупал книги по колдовству в этом месяце? — Линдси подбоченилась: ни дать ни взять — атаманша; посмотрела на Клаудию (та покачала головой — нет), затем перевела взгляд на Джил, которая тоже отрицательно мотнула головой.

Линдси извлекла две книги из сумки от Луи Вуитона, лежавшей на полу возле кресла. Мара выудила три книжки из своей кошелки. Линдси глянула на Гейл:

— Ну?

Гейл со вздохом отправилась за своим «подержанным шизиком шестидесятых».

Линдси шлепнула на журнальный столик «Гримуар» — толстенный том магических заклинаний.

— У меня от всего этого просто дух захватывает. — Она принялась листать глянцевые страницы.

Гейл поймала взгляд Клаудии: «Ну, началось!»

— Знаешь что, Линдси, — заявила Гейл, — нет у меня ни терпения, ни сил на твой очередной новомодный бзик. Я еще не очухалась от японской чайной церемонии! И не собираюсь тратить время на колдовские затеи.

— Но это же совсем другое! — Линдси стащила том заклинаний со стола к себе на колени и, откинувшись на спинку кресла, углубилась в книгу.

Клаудия прекрасно видела, что та притворяется. Линдси вряд ли хоть слово могла различить из-под насупленных бровей. На лице без труда читалось: «Не больно-то вы много времени потратили на чайную церемонию!»

— По-моему, Гейл хочет сказать… — Клаудия повела бровью, глянув на Гейл, — что не готова принять за чистую монету ни магию, ни какое иное верование, основываясь на одном небесспорном вечере и столь же сомнительных историях из книжек. — Клаудия знала, что, несмотря на всю браваду, Линдси очень ранима. — Ведь так, Гейл?

Линдси демонстративно перевернула страницу «Гримуара».

Клаудия, стиснув зубы и округлив глаза, выразительно кивнула Гейл.

— Точно, — промямлила Гейл.

— Я ведь никого не пытаюсь обратить! — Линдси оторвалась от книги. — Просто все это кажется мне ужасно интересным. Хочется самой разобраться, понять. Если кто-то готов составить мне компанию, буду только рада. — Она покосилась на Мару. — Ни на чьи убеждения я и не думаю покушаться. Я вообще никогда никого не заставляю делать что-то против воли.

Клаудия и Гейл снова переглянулись, и на этот раз Линдси их застукала:

— Может, прекратите?

— Что? — Гейл невинно похлопала ресницами.

Линдси ожгла ее свирепым взглядом, потом возвела очи к небу и потрясла головой:

— Бог знает, почему я терплю вашу парочку!

— Потому, дорогая, что мы терпим тебя, — отозвалась Гейл. — Сама знаешь, как мы тебя любим, только…

— …только мы не умеем, как ты, с распростертыми объятиями встречать все новое, — закончила Клаудия. — Вот и все.

— А давайте-ка попробуем еще разок, — предложила Мара, — и посмотрим, что будет. Не выйдет ничего — значит, так тому и быть. Вопрос закрыт, говорить не о чем.

— Ох, не нравится мне это, — распахнула синие глаза Джил. — Лучше не надо!

— По-моему, Мара дело говорит. — Линдси откинулась на спинку кресла, сложила руки, скрестила ноги.

— Но ведь дождя сегодня нет! — Лицо Джил исказила страдальческая гримаса.

— А мы попробуем какой-нибудь другой заговор, — горячилась Мара. — Только чтоб проверить — получится или нет.

— Ну а если получится? — спросила Джил. — Тогда что?

Такой поворот застал Мару врасплох.

— Об этом я не подумала, — хихикнула она.

— Что, собственно, вы намереваетесь учинить в моем доме? — поинтересовалась Гейл. — У меня дети наверху, и мне очень не хотелось бы…

— Не бойся, мы не станем устраивать заклание жертвенного козла у тебя в гостиной, — съязвила Линдси.

Мара испуганно глянула на нее — вечно ты все портишь! — и снова обернулась к Гейл:

— Просто зажжем свечу — как тогда, — возьмемся за руки, вместе что-то скажем…

Гейл оглядела всех членов Клуба:

— Тот шизик из придурочной книжки, что мне подвернулась, свято верил, что его с утра до ночи осаждают темные силы.

Она посмотрела на Клаудию, явно рассчитывая на поддержку, но та лишь пожала плечами. Ей по душе пришлись слова Мары об управлении собственной энергией и о том, чтобы с ее помощью помогать друг другу. Что, если пятерка членов Клуба и впрямь обладает чудодейственной силой? Мара права: жаль было бы не воспользоваться. И что плохого в том, чтобы при помощи этой силы помогать друг другу?

А Гейл гнула свое:

— Он пишет — я про шизика, — дескать, сам отлично понимал, что это злой дух велит ему выскочить на встречную полосу. Пришлось гнать домой за лимоном и солью.

Все промолчали; Гейл осталась в меньшинстве. Посмотрела на Джил, та покачала головой, завела глаза.

— Да господи боже мой! — воскликнула Гейл. — Если только так и можно выбить из вас эту дурь, черт с вами. Попытка не пытка. Только сбегаю гляну, спит ли ребятня. — Она шагнула к лестнице, но вдруг обернулась: — А кстати, для кого будем ворожить сегодня?

Мара смущенно поерзала:

— Я тут подумала… может, для Типпи?

— Типпи?

— Ага, для моего котика.

Гейл хотела было что-то сказать, даже рот открыла, но издала лишь глубокий вздох и пошла наверх.

Свечка в виде новогодней елочки — единственная зеленая свеча, которую сумела раскопать Гейл, — горела посередине журнального столика в затемненной гостиной Гейл. Верхушка оплавилась, сама свечка скособочилась и напоминала скорее кустик, чем деревце. Подруги собрались в кружок вокруг столика со свечой, взялись за руки и, представляя себе черного пушистого Типпи, мысленно омывали его хранительным белым светом.

У Типпи недавно обнаружился диабет. Кот уже не прыгал, а временами вообще ковылял так, словно ему очень больно передвигаться. Ветеринары, впрочем, уверяли Мару, что боли кот не испытывает, а ходит так из-за невроза, вызванного тем же диабетом. Ковыляние чудесным образом пропадало всякий раз, когда подходило время укола инсулина. Вот уже полтора месяца Мара ежедневно носилась со шприцем в руке за котом, выдохлась и готова была испробовать что угодно.

Как и в прошлый раз, Мара с Линдси сочинили короткое заклинание. В качестве образца взяли заговор из романа «Кухонные ведьмы», который Клуб читал в октябре. Обороты и строй заговора оставили, а слова кое-где поменяли, подгоняя под специфические кошачье-диабетические нужды.

План был такой: сначала искупать Типпи в хранительном белом свете, затем окунуть в исцеляющий зеленый и завершить процедуру омовением в красном (цвет крови, поскольку ни в одной из книг не нашли, какой цвет соответствует поджелудочной железе).

— Переходим к зеленому исцеляющему, — скомандовала Линдси подругам, окружившим увечную свечную елочку. — А теперь красный — цвет силы и энергии.

Чуть погодя они принялись распевать заклинание, сперва запинаясь, но с каждым разом все увереннее и громче.

Мы взываем к древней силе, в этот час и в этот год.

Просим мы, чтоб исцелился наш любимый Типпи кот.

Пусть страдания оставят неповинного кота.

Мы так хотим, да будет так!

Повторяя «кота» и «так», Гейл вскидывала брови — подчеркивала нелепость рифмы. Ее разбирал смех; она прилежно терпела, но пару раз плотину все же прорвало, и Гейл сдавленно хрюкнула, заразив весельем и Джил. Теперь обе, превозмогая себя, сдерживали хохот, что было весьма непросто, поскольку Мара сверлила их злобным взглядом. Ну в точности рассвирепевший терьер.

Закончили заклинание так же, как и в прошлый раз: воздели сомкнутые руки вверх, ощутив ладонями горячую волну.

Когда круг распался, Клаудия наклонилась над столом задуть свечу.

— Постой! — замахала руками Линдси. — Не задувай! Свеча должна сама догореть. А то заклинание не исполнится.

— Ой! — Клаудия отшатнулась. — Прости, я совсем забыла.

— Спасибо вам всем. — Золотистые веснушки ярче вспыхнули на носу и щеках Мары, да еще и красные пятна разбежались по всему лицу, сползли на шею. — Вы меня так уважили, я страшно благодарна! Надеюсь, я вас не слишком затруднила. — Мара нервно хихикнула. — Спасибо.

— Дашь знать, как там Типпи, — сказала Линдси.

— Ну конечно. На следующем же заседании Клуба.

— Кстати! — Гейл взяла со стола свой экземпляр «Дома». — У кого-нибудь еще есть желание обсуждать книгу?

Раздался общий стон.

— В таком случае выберем книгу для следующего заседания. То есть если вы еще намерены прикидываться, что это Клуб книголюбов.

Когда все разошлись, Гейл навела порядок в гостиной. На ковре и темно-зеленой обивке дивана остались крошки, но это подождет до утра. Гейл с ног валилась, а Эмили, ранняя пташка, вскочит в шесть.

Бесформенный комочек, некогда бывший елочкой, одиноко догорал посередине журнального столика. Гейл наклонилась задуть огонь, передумала, отступила.

Сходила на кухню за тарелкой, осторожненько приподняла остаток свечки и подсунула тарелку под него. Растопленный воск чуть было не загасил слабое пламя, но огонек уцелел, и посреди темной комнаты отважно продолжал трепетать маленький кружок света.

2

Градусник бибикнул мерзко, точь-в-точь как будильник Клаудии. Нарочно придумано, не иначе, — ежеутреннее напоминание о том, что время-то уходит.

Держа градусник на отлете в вытянутой руке, Клаудия прищурилась на мутноватые цифры: 36,3. Черт! Всю неделю треклятая температура была повышенной, и у Клаудии уже затеплилась надежда. Каким бы славным рождественским подарком оказался положительный результат теста на беременность. Вот было бы счастливое завершение долгого года стараний. Клаудия снова уронила голову на подушку, закрыла глаза.

Беспрестанные, но, увы, безуспешные попытки увеличить численность их семейства стали дурно сказываться на самой Клаудии, на Дэне и на их браке. Они чаще цапались в последнее время, хотя по натуре не были спорщиками. Препираться обожают старики, а ей и Дэну до старости еще далеко. По крайней мере, Клаудия так считала — до того, как они решили завести ребенка. Однако, судя по статьям, которые она теперь регулярно штудировала, года через два ей, пожилой тридцатипятилетней женщине, можно будет поставить крест на мысли о ребенке.

Она с завистью смотрела на Гейл и Джона — те без видимых усилий выдавали по младенцу каждые два-три года. Вероятно, ей и Дэну следовало заняться этим раньше, но они были слишком озабочены карьерой. Во всяком случае, Дэн уж точно. Малышка Эмили уже третья у Гейл и Джона. Теперь небось успокоятся. До чего все-таки странно: Гейл — и вдруг мамочка. Да еще какая замечательная мамочка. Клаудия такого и вообразить не могла в тот день, когда рыжеволосая, вся в черном девица в первый раз переступила порог комнаты в общаге. Девица пыхнула сигареткой и вселила в сердце Клаудии благоговение и трепет.

Если на то пошло, первой должна была бы обзавестись потомством Линдси. Эта обожала вести народ за собой, точно наседка цыплят, и вечно нянчила чужих детей. Дело даже не в деньгах — Линдси они не были нужны, как, скажем, той же Клаудии, которая смотрела на своих сопливых подопечных исключительно как на способ прикупить новую пару джинсов. Надо думать, теперь за это и расплачивается — никак не может завести собственного сопливого карапуза.

Хотя у Линдси и Джеймса детей тоже нет. Оттого, наверное, что Линдси чересчур увлечена… чем? Да самой собой. Все эти ее идеи и модные затеи… Неужели она и впрямь полагала, что сможет уболтать их с Гейл на уроки фехтования?

— О чем с утра пораньше призадумалась? — Дэн обнял Клаудию.

Она повернулась к нему лицом, и муж притянул ее к себе.

— Мы столько… мы так давно хотим ребенка, — пробормотала Клаудия, уткнувшись в теплое крепкое плечо. — Я уж иногда думаю… — Она не договорила.

Дэн отвел волосы с ее щеки:

— Я тоже иногда задумываюсь, почему у нас никак не получается, но ведь существует такая штука, как медицинское вмешательство. Об этом мы с тобой еще даже не заговаривали. Зачать ребенка в чашке Петри, конечно, совсем не романтично, но…

— Вообще-то, мне другое покоя не дает. Я все думаю: а если это… ну, знак, что ли? Что нам не суждено иметь детей. Или что мы еще не готовы.

— А по-моему, вполне нормальное дело — чувствовать, что ты не готов. — Дэн лег на спину. — Но мы ведь уже все переговорили: почему хотим детей, почему именно сейчас.

Глядя на профиль мужа, Клаудия вдруг подумала, что мысль завести ребенка не вызывает у него такого восторга, как ей казалось.

Он повернул к ней голову:

— Это просто хандра. Ты ведь терпеть не можешь, когда что-то делается не по-твоему.

Клаудия приподнялась на локте:

— Ты это к чему?

— А что, разве не так? Чуть что не по-твоему, ты ж становишься как… — Дэн помолчал, подбирая нужное слово. — Как нарыв. Не дотронься.

— Как нарыв?

— Ага. Вот, полюбуйтесь! Уж и губы надула.

Клаудия набрала воздуха, готовая к отпору, — и тут обнаружила, что нижняя губа у нее выпятилась.

— Что, с правдой не поспоришь? Твое счастье, что эти надутые губки просто сводят меня с ума! — Дэн перекатился на нее, придавил своим телом к кровати.

А у Клаудии слезы подступили к глазам, обожгли горло. Вспомнилось время, когда желание обрушивалось на них внезапно, как снег на голову, и секс доставлял радость, а не преследовал определенную цель. Она так любит Дэна и так хочет детей от него! Он был бы чудесным отцом. Все дети на него вешаются, обожают, когда он строит им рожи и вытаскивает монетки у них из-за ушей.

Больше всего на свете Клаудии хотелось, чтобы Дэн сам захотел стать отцом.

Он соскользнул на матрас и заглянул в лицо Клаудии:

— Не переживай.

Беспечность, с которой он это обронил, при желании можно было бы принять за безразличие. Но к чему себя накручивать? Пряча влажные от слез глаза, Клаудия прижалась лбом к груди мужа, а тот снова обнял ее и похлопывал по спине. Размеренно, рассеянно. Как младенца — чтобы тот отрыгнул после кормежки.

Снег валил хлопьями. Снежинки в полете цеплялись друг за дружку, словно в надежде облегчить встречу с землей. Они уже укрыли траву, их натиску уступали и тротуары с мостовыми, прежде сырые, а теперь припорошенные тонким снежком. Вечно мне везет как утопленнику, подумала Гейл.

За полтора месяца, с октябрьского заседания Клуба книголюбов и первого сеанса черной магии, с неба не упало ни капли дождя, ни единой снежинки, а сегодня, когда для рождественских покупок осталось всего-навсего десять дней, за окном настоящая метель, черт бы ее подрал.

Розовый куст у гаража, еще не сбросивший листья, весь в снегу выглядел странно. Неестественно. Гейл перевела взгляд на соседний двор — там все розы были загодя любовно укрыты пленкой.

Она снова обратила взор к своему одинокому жалкому кустику. Ну и ладно, чего уж теперь. Поздно. Прошлые зимы как-то пережил без ее помощи — и еще одну переживет.

В другой комнате чем-то громыхала Эмили. Спрашивается, куда Эллен смотрит? Гейл минуты считала до прихода няньки, а когда та наконец явилась, Гейл сама с превеликим удовольствием вернулась бы в детскую. Но надо отправляться по магазинам. Какой же из нее выйдет Санта-Клаус, если под ногами будет крутиться Эмили? Господи, да чем она там грохочет?

Может, она слишком строга с девочкой? Может, все ее терпение ушло на Вилла и Эндрю? На прошлой неделе, например, когда Эмили стучала картофелиной по окну, Гейл влетела в гостиную с воплем: «Не сметь тарабанить картошкой по стеклам!»

Вообще-то она не из крикливых, но в тот раз дико разозлилась. Теперь и сама никак не решит, что смешнее — эта нелепая фраза или злость, с которой она эту фразу орала.

Раньше Гейл и представить не могла, что когда-нибудь будет кричать, — ну разве что на сцене. Однако выбор был сделан в пользу школы бизнеса и рекламы, а не театра и изящных искусств. Во-первых, надежнее, а кроме того, реклама отвечала творческим наклонностям Гейл и ее авангардизму. Занималась она по-своему, не следуя никаким шаблонам и образцам, — отправилась в Аргентину и год там проучилась. Что по иронии судьбы и стало началом конца ее оригинальничания, поскольку именно в Аргентине она встретила Джона.

Гейл была по душе ее теперешняя жизнь. Нет, правда. Но бывали дни, когда с грустью вспоминалась недолгая рекламная деятельность, хромированный стол в известном рекламном агентстве, помощник на побегушках, шикарные деловые костюмы. На худой конец, она согласилась бы на толику уважения окружающих и по возможности — изредка — на свободную минутку для себя.

Снег повалил еще гуще. Ни пройти ни проехать. Еще вчера мальчики играли в песочнице, а теперь она почти скрылась под белым ковром. На шоссе будет светопреставление, на машине отправляться в город в такое ненастье страшновато. Можно бы дернуть на электричке, размышляла Гейл, но ведь еще ничегошеньки не куплено, а в руках все до дому не дотащишь. Груду китайской пластмассы, которую надо купить в магазине игрушек, ей на себе точно не донести. Сделав глоток давно остывшего кофе, Гейл хмуро покосилась на сыплющуюся за окном помеху.

Хоть дети порадуются. Рождество все-таки будет снежным, а то мальчишки все переживали: «Как же сани Санты проедут без снега?»

Да-а, зато теперь из-за этого самого снега сани Санты рискуют остаться пустыми. Гейл отставила чашку и снова взяла список покупок. Что ж делать-то?

«Ладно, миссис Клаус, — сказала она себе, засовывая список в кошелек, — забирайтесь-ка вы в машину и отправляйтесь по магазинам, как все остальные горемычные Санта-Клаусы».

Подумаешь, небольшой снегопадик. Давно ли какая-то там непогода стала мешать ей пройтись по магазинам?

Джил отперла дверь в студию, щелкнула выключателем. Над головой мигнули и медленно разгорелись лампы дневного света. Брр. На дворе декабрьская стужа — и здесь немногим теплее. Джил пошла включить обогрев. Серебристый шар термостата обжег пальцы холодом. Насквозь ледяная комната. Вот уж сколько дней Джил сюда не наведывалась.

Высокие, от пола до потолка, окна студии выходили на запад и на север. В северные окна были видны склады на противоположной стороне улицы и чуть дальше — железнодорожные пути, насыпь, камни, всякий сор. Теперь все покрывал снег.

Джил со скрещенными на груди руками прислонилась к кирпичной стене у окна. Мимо пролетел поезд метро. Насколько он тише электричек, почти бесшумный в сравнении с ними. Электрички шныряли по решетчатой эстакаде прямо под западными окнами. Серая краска эстакады отслоилась, обнажив ржавые переплеты металла.

Эти неприглядные железяки по-своему красивы, думала Джил. Ей нравилась их мощь. Они придавали пейзажу индустриальный оттенок, не давали забыть, что это все же и город Широких Плеч, а не только набитый яппи город Офисных Клетушек. Мерный стук проносящихся мимо каждые десять минут поездов успокаивал ее за работой, дарил ощущение, что снаружи мир живет, даже если ей самой кажется, что время остановилось.

Джил отвернулась от окна и обвела взглядом студию. Она давно избегала этого места, стараясь не вспоминать, как помрачнели за последнее время ее рисунки. Вдруг обнаружилось, что все более и более темные краски вытесняют с палитры ее излюбленные прохладные цвета. Под вечер Джил делала шаг назад, окидывала взглядом два-три полотна, над которыми работала весь день, и видела только водоворот сумрачных черно-красных тонов.

Работа не клеилась. И что странно: очередная картина захватывала Джил целиком, часы пролетали, как поезда за окном, а в итоге новое разочарование. Нет, она не стремилась создать что-то веселенькое, но ведь и не такое же беспросветно унылое. Это совсем не в ее духе. Не хотелось бы нагнать тоску на зрителей предстоящей в марте выставки.

Определенно, ее настроение связано с колдовскими бреднями, завладевшими умами книголюбов. Из всех сумасбродных затей, в которые ее втравливала Линдси, эта — уж точно ни в какие ворота. Круче даже безумного плана первокурсницы Линдси учредить в колледже при Художественном институте первый в его истории женский клуб. Самоуверенная нахалка. И все же — как не восхититься подобной дерзостью! Но… колдовство?

Не то чтобы Джил была жутко религиозной особой, отнюдь. Во всяком случае, теперь уже не была. Однако сама идея колдовства вызывала смятение. Должно быть, сказывалось влияние католической церкви, оставившей глубокий след в детской душе. И хотя сейчас Джил уверяла, что геенна огненная ее не пугает, все же она побаивалась. Какая жалость, что следующее заседание Клуба назначено именно у нее, а то бы она просто не пошла. Впрочем, если повезет, Марин котяра к тому времени сдохнет и все благополучно закончится само собой.

Джил сняла пальто, накинула рабочую блузу, точнее, лабораторный халат Северо-западной больницы — позаимствовала сто лет назад у приятеля, студента-медика, да так и не вернула. Вытащила из кармана резинку и стянула черные блестящие волосы.

Присев на край стола и потирая руки, Джил огляделась. Над чем бы сегодня поработать? Ее познабливало. Когда же эта комната нагреется? Джил отхлебнула принесенного с собой кофе. Тьфу, остыл. Совершенно ледяной.

Она сняла с мольберта одну из картин, прислонила к стене, а пустой мольберт подтащила ближе к северным окнам. Начнем сегодня что-нибудь новое. Давно пора.

Яркая белизна чистого холста выступила из заляпанной красками рамы. Повозившись с крышкой, Джил откупорила банку с грунтовкой и неторопливо размешала. Широкой кистью нанесла грунтовку на девственный холст и задумалась: что она здесь напишет?

Джил работала несколько часов подряд, не прерываясь даже на перекур. И решительно ограничилась исключительно холодной гаммой — ее палитру из красного дерева заняли крупные синие и зеленые кляксы, а красный и желтый присутствовали только в виде капель, да и тех она почти не касалась. Краски на холст Джил наносила шпателем; в этой технике она не писала уже довольно давно, но сейчас сочла самым верным. Не углубляться в детали, не размениваться на мелочи. Это, разумеется, будет абстрактная композиция, и хорошо, что пока в ней нет смысла. Потом что-нибудь придумается. Теперь же самое главное — вернуть утраченное. Испытать радость, чего в последнее время Джил явно не хватало.

Недавно она рассталась с Майклом, но проблема не в этом. Напротив, их разрыв как раз дело хорошее. И одна Джил не осталась, на свидания бегает исправно, но боже ты мой, куда подевалась радость? Такое впечатление, что все парни этого города озабочены поисками жены. Разве это не удел женщин старше тридцати — самозабвенно подыскивать себе пару? Надо отдать должное Майклу, с ним хотя бы вначале было весело.

Джил отступила на шаг от мольберта. Похоже, это будет море. Волны набегают на берег, пятятся и вновь наступают. Бесконечная череда взаимных уступок. Притягательность морского прибоя всегда была тайной для Джил. Разве не должен раздражать этот рваный ритм? Однако же шум прибоя обожаем во всем мире.

На полотне удалось схватить покой океана и борьбу волн. Синие, зеленые, бронзовые тона наползали друг на друга, смешиваясь и растекаясь, меняясь с каждым ударом шпателя, почти как прибрежный песок под наплывом волны. Джил снова отступила и оценивающе глянула на работу. А ведь хорошо! Прохладно, умиротворяюще. Очищающе. Джил вздохнула: наконец-то. Сегодня нескольких бесов она одолела.

Джил посмотрела на часы: начало шестого. Потянулась, расправила плечи. Мечтая о сигарете, повернулась к окну и вздрогнула от неожиданности: ни унылых железнодорожных путей, ни снежных полей. Глубокая ночь, непроглядная темень. Ничего не видно — лишь ее отражение в нимбе льющегося из комнаты света.

Струйка пота стекала в правый глаз. Линдси уперлась коленками в пол, задница — кверху, ладони — на щиколотках. В Интернете бикрам-йога выглядела куда привлекательней: бодрость, энергия и здоровье в одном флаконе.

Рождество позади, до конца старого года чуть меньше недели, но Линдси не собирается откладывать выполнение новогодних зароков на потом. Если дело касается чего-то нового, Линдси не станет тянуть кота за хвост. Никогда. Уму непостижимо — все (кроме нее) члены Клуба книголюбов согласились перенести следующее заседание на январь! Она вознамерилась было убедить их отступить от старой традиции и встретиться в декабре, но поговорила с Клаудией и поняла, что это дохлый номер.

— Мы же только что встречались, Лин. И у всех с праздниками дел по горло. Давай подождем.

Не надо было начинать с Клаудии: из всех членов Клуба у нее наисильнейшее отвращение ко всему новому.

Савасана. Вот ради чего можно полюбить бикрам-йогу всей душой. Исходное положение — «поза трупа», полный покой и «добрый» взгляд вверх, сквозь потолок.

Заклинания, заговоры, проистекающие из всего этого возможности — прямо дух захватывает! В тот вечер, когда они загасили свечку, она почувствовала себя всемогущей. Никогда ничего подобного не испытывала. А эти тетки не желают продолжать! Гейл до сих пор убеждена, что свечка погасла сама собой, но Линдси-то следила. Пламя съежилось и исчезло, только тонкий дымок взвился. Не сквозняк тому причиной и не расплавленный воск. Это они сделали.

Двойной выдох и сесть прямо. Старик рядом выдал два мощных выдоха, Линдси с ее жалким сопением до него как до неба. А ведь ему, должно быть, под семьдесят. В два с лишним раза старше Линдси — и хоть бы хны. Линдси вернулась в «позу кролика».

Вот бы Мара позвонила и сказала, что Типпи чувствует себя лучше! Тогда бы они увидели, тогда бы уразумели, с чем столкнулись! Это же способ изменить жизнь каждой из них. Они смогут исцелять друзей и самих себя, исполнять все свои мечты… ну, почти все.

Очередная савасана закончилась чересчур быстро. Линдси с трудом поднялась. Еще две позы — и конец, обещал инструктор, но Линдси сильно сомневалась в его математических способностях, если он вроде отсчитывает пять секунд, а тянутся они все пятнадцать.

До следующего заседания Клуба меньше двух недель. Придется подождать. А тогда уж она постарается убедить их, что дело стоящее. Мысли Линдси вновь возвратились в зал, где им и следовало быть, но где их хозяйку начали одолевать сомнения — а стоящее ли дело бикрам-йога? Возможно, это все-таки не для нее. Мокрая от пота как мышь, Линдси обвела взглядом братьев-йогов: толстые, худые, пожилые, молодые, женщины, мужчины. Господи, неужели кому-то из них нравится эта пытка?

Линдси скорчилась для заключительной позы «голова-к-коленям», но, вопреки приказу инструктора, не распахнула глаза, а зажмурилась. Бесполезно — под веки все равно натекло едкого пота. Когда-нибудь, надо думать, она все же разгадает свое предназначение. Когда-нибудь найдет свое место в этой жизни.

Типпи запрыгнул к Маре на живот и испустил требовательный вой: давай играть! Мара разлепила веки и повернула голову к часам. Без восемнадцати четыре утра.

— На место, Типпи. — Снова погружаясь в забытье, улеглась на бок.

Ей снился тот же сон, про яхту, она в расшитом блестками бальном платье поет «Мой путь», а вокруг толпа друзей с бокалами шампанского. Дивный сон! Мара его обожала. Как далека от него серая реальность Мариных будней…

Типпи замолотил лапами, цепляясь когтями за одеяло.

— Ночь на дворе, Типпи. Ночью никто не играет, — пробормотала Мара, уползая под одеяло с головой.

И резко откинулась на спину.

— Типпи? — шепнула она.

Мара уже и не помнила, когда Типпи в последний раз запрыгивал на кровать. Вообще куда-нибудь прыгал.

— Как ты сюда забрался? Неужели прыгнул? Сам?

Кот смотрел на нее, урчал и месил лапами хозяйкин живот. В темноте сверкали изумрудные глаза.

Размеренное похрапывание Генри означало, что муж спокойно себе почивает, и, следовательно, от него Типпи помощи не получал.

Выходит… заклинание. Что же еще? В ночном полумраке Мара таращилась на потолок, рассеянно поглаживая мурлыкавшего кота. Типпи давно уснул, а она все размышляла о тех несчетных возможностях, что открывает его исцеление.

3

В приемной ветлечебницы всегда пахло одинаково — антисептиком, кедровыми опилками и кошачьей мочой. Мара терпеливо ждала на лавке у окна.

После заклинания Типпи точно заново родился. Мара от радости и возбуждения места себе не находила. Спала и видела, как придет на очередное заседание Клуба, как объявит всем, особенно Джил, что колдовство сработало!

Так было до прошлой пятницы.

Днем она вернулась с работы и обнаружила Типпи в полубессознательном состоянии. В миске нетронутая еда. Кот поднял на Мару полные скорби глаза, она в панике схватила Типпи в охапку и помчалась в лечебницу. Там его, чтобы спасти кошачью жизнь, тут же положили под капельницу. Тяжелейший рецидив. Мара с ужасом поняла, что бедный Типпи может не выкарабкаться. А что же колдовство?

Доктор Эффингем, ветеринар, оставил Типпи в лечебнице на все выходные. И теперь Мара сидела в приемной ни жива ни мертва. Сказали, что доктор хочет поговорить с ней. Значит, дело плохо. Что, если он предложит усыпить Типпи? Каково будет решиться на такое?

«Он славно пожил, — скажет доктор Эффингем, — но настал момент, когда жизнь начнет приносить ему куда больше страданий, чем тихая смерть».

Нет, Мара не хочет, чтоб бедный Типпи мучился. Если ветеринар скажет, что так будет лучше, она к его словам прислушается.

В носу защипало, к горлу подступили рыдания. Нет, нет, только не думать… Мара уставилась в окно.

Ее шеф, доктор Сили, был очень недоволен, когда узнал, что ей придется задержаться из-за кота. Но доктор Сили всегда чем-нибудь недоволен.

Генри постоянно уговаривает ее уволиться, твердит, что у него сердце переворачивается, когда он видит ее удрученную физиономию. Так-то оно так, но в следующем году Алан, их старший, поступает в колледж, а года через два настанет очередь и Марти. Без ее зарплаты им не справиться. Генри говорит, что она как рабочая лошадка — ходит изо дня в день как заведенная на ненавистную работу и думает, что по-другому не бывает. Пожалуй, можно было бы сперва подыскать новое место, а уж потом уволиться, но где, скажите на милость, найти свободное время на поиски? И вообще, разве новая работа добудет ей бальное платье и яхту? Черта с два. А раз так, лучше сидеть как сидишь и не рыпаться.

Мару окликнули, и помощник ветеринара провел ее в кабинет, однако доктора Эффингема там не было. И Типпи тоже.

«О господи! — У Мары перехватило дыхание. — Неужели Типпи нет в живых? Умер в выходные, а они побоялись сообщить мне по телефону! А я с ним даже не попрощалась!» Она живо вообразила Типпи, как он сиротливо сидит в своей клетке, напуганный, тоскующий по любимой хозяйке, а кругом холодные железные прутья, и некому приласкать, некому утешить. Боже, что она натворила!

«Мя-я-у-у!»

Сердце у Мары в груди так и подскочило. Типпи! Знакомый негодующий вопль приближался со стороны холла. Помощник внес клетку с котом в комнату и поставил на стол из нержавейки.

— А вот и мы, — сказал он. — Доктор Эффингем сейчас придет.

— Спасибо.

На помощника Мара и не взглянула, бросилась к столу. Торопливо, трясущимися руками открыла замок клетки, подхватила Типпи на руки. Как он отощал! Мара села, прижимая кота к груди, а тот терся головой о хозяйскую щеку и громко урчал.

— Так, так, так… — В кабинет вошел доктор Эффингем, вытащил из ящичка на двери больничную карту Типпи. — Даже и не знаю, что такое с вашим котом.

— Он похудел.

— М-м-м… хм-м. — Ветеринар заглянул в карту. — Верно, верно. — Он помолчал, подсчитывая в уме. — Почти на триста граммов. Но удивительно другое. Нам пришлось отменить ему инсулин, иначе он отказывался от еды и вообще впадал в полусонное состояние. Сейчас содержание сахара в крови у него вернулось к норме и в особой диете он не нуждается.

Мара без слов уставилась на ветеринара.

— Мне приходилось слышать о подобных казусах, когда диабет внезапно, без всяких видимых причин, прекращается. Однако в моей практике такие случаи пока не встречались.

Мара точно воды в рот набрала. Смотрела невидящим взглядом прямо перед собой и все поглаживала пушистую шкурку Типпи.

Не встретив отклика, доктор Эффингем посерьезнел и перешел на сугубо официальный язык:

— Итак, мой диагноз: кот совершенно здоров.

Январь должен был открыть новую главу, начать все с чистого листа. Но минуло всего полторы недели нового года, а все благие намерения и обеты Джил были заброшены. Поклялась ведь держать себя в руках и не увлекаться спиртным, но в первые же выходные после Нового года была приглашена сразу на две шикарные вечеринки, и план полетел к черту. Вознамерилась стать сердечнее и отзывчивее, но попыталась было улыбнуться девчушке, стоявшей перед ней в очереди в магазине, — и аж скулы свело. Да и девочка ее усилий не оценила, даже не проводила Джил взглядом. Обычно на нее, с ее-то внешностью, все так и таращатся. Стало быть, забудем. А бросить курить она даже не пыталась. В этом удовольствии она себе отказать не могла.

Джил расхаживала по квартире, подбирая туфли, журналы, письма и чулки. Все-таки расписание Клуба составлено хуже некуда. Они встречаются по понедельникам, а ее уборщица приходит во вторник, из чего следует, что к заседанию квартира неизменно в наикошмарнейшем состоянии. Джил вытряхнула пепельницы в мусорное ведро на кухне, сунула в корзину для грязного белья объемистую охапку разных шмоток, собранных по всей квартире (на крышку, чтоб закрылась, пришлось как следует надавить).

Заглянула в спальню. Покрывало и одеяло сползли почти до пола и пребывают в таком положении с прошлой, кажется, среды. Повсюду ворохи одежды. На тумбочке у кровати еще одна переполненная пепельница, а также широкий ассортимент емкостей для питья, наглядная иллюстрация разнообразных ежевечерних умонастроений прошедшей недели: мартини в бокале для мартини, мартини в стакане для сока, сок в стакане для сока, почти пустая бутылка из-под воды «Эвиан». Фу! Может, просто-напросто захлопнуть дверь спальни? А если кто и увидит — в конце концов, это ее подруги. За маленький беспорядок не взыщут. Хотя Линдси аккуратистка дай боже! На последнем курсе Художественного института они вместе снимали квартиру на Принтер-роу, и это едва не стоило им дружбы.

Джил хорошо помнит, как они познакомились. Учебный год только-только начался, она шла по коридору, и вдруг Линдси ее останавливает и с ходу заявляет: они, мол, в одной мастерской и в одной группе, а раз так, то наверняка подружатся. Мгновенной реакцией Джил было — наверняка нет. Уж очень Линдси напористая. Но было в ней что-то притягательное — искренность, даже простодушие. А взгляд какой — в самую душу заглядывает. Словом, несмотря на первоначальную антипатию Джил, права оказалась Линдси. Они подружились.

Джил со вздохом принялась застилать постель. На Линдси, конечно, не угодить, так хоть попробовать остальных ублажить. А ей хотелось (это ж надо!) их ублажить. Уму непостижимо, до чего она сроднилась со всеми любительницами книги. Как? Почему? Над этой загадкой Джил ломала голову все пять лет членства в Клубе. Они так непохожи на нее саму. Мара и Клаудия — без пяти минут зануды. Неудивительно, что Клаудия привела в Клуб жену своего приятеля, тоже учителя. Лично Джил всегда считала, что Мара в Клубе — пресловутое пятое колесо. Поначалу она объясняла это тем, что Мара вступила в Клуб последней, когда они встречались уже целый год. Потом решила, что нет, не в этом дело, а в том, что Мара старше их всего на пару лет, а выглядит гораздо старше. И точно упивается своей старомодностью.

Или взять Гейл с ее скрытыми талантами. Вот уж про кого не скажешь «старомодная», однако за внешним блеском Джил чуяла в Гейл родственную душу. Ее — как, к слову, и Клаудию — Джил приняла сразу. И всем сердцем. Мол, друг Линдси — наш друг. И это совсем уж удивительно.

Джил управилась с кроватью, расчистила тумбочку, убрала с пола тряпичные горы. Комната начала приобретать приемлемый вид.

А ванной достаточно выглядеть чистой. Сделать ее чистой — задача Ломы. Надо будет сказать, чтоб та завтра не приходила. А то что же это: сегодня Джил сама вывезет всю грязь, а завтра Лома помашет тряпкой в чистой квартире и потребует платы? С какой стати! И если на то пошло, где гарантия, что Лома вообще делает уборку как полагается? Кто знает, может, она не использует чистящие средства вроде «Аякса» по назначению, а сливает их понемногу в раковину, сама же пробежится по дому со спреем и бумажным полотенцем — и все в ажуре. Вот как сейчас сделала сама Джил, чтоб создать видимость чистоты.

Джил заглянула в туалет. Нет, надо укрепить свою веру в Лому. Снаружи унитаз еще худо-бедно можно протереть, но внутрь Джил не полезет ни за какие коврижки.

Закончив с уборкой, Джил умылась, переоделась и подкрасилась. Через полчаса все будут в сборе, а надо еще накрыть на стол. Джил взялась за дверцу холодильника, помедлила, передумала и открыла морозильник. Вытащила бутылку водки «Грей Гус», поставила на стол, на замерзшем стекле бутылки протаяли отметины от пальцев. Махнула рукой на шейкер и смешала мартини прямо в стакане, а лед наковыряла вилкой.

Посасывая оливку, Джил расставила блюда с овощами и с крошечными, на один укус, бутербродиками. Слава богу, практически всю еду привезли в готовом виде; пленку с тарелок снять — и вся недолга. Только и осталось противень с горячими закусками в тарталетках закинуть в духовку. Надо, кстати, включить ее, чтоб грелась.

Джил еще раз придирчиво оглядела квартиру. А мило, черт возьми. Кто бы что ни говорил. Стол накрыт в столовой, а минибар она устроила на высокой застекленной горке, отделяющей кухню от гостиной и столовой. Там и тут горят ароматические свечи; будем надеяться, слегка отобьют запах сигаретного дыма. Кусай локти, Марта Стюарт![2]

Джил подхватила бокал, сигареты и вышла на балкон перекурить. Далеко внизу искрились на морозе огни, а может, это от холода слезились глаза. Балкон и вид с него — из-за них-то Джил и купила эту квартиру. В городе не часто встретишь такие балконы. Закрытый с трех сторон, а не прилепленный к стене кое-как, вроде о нем в последний момент вспомнили. И принадлежит только ей. А каким красивым выглядит отсюда город. С высоты не разглядеть ни грязи, ни преступности, ни бездомных, только огоньки разбегаются в разные стороны. Завораживает.

Хорошо, что сегодня ни снега, ни дождя. Никаких атмосферных осадков — стало быть, и заклинать нечего. Господи, хоть бы эта колдовская напасть как-нибудь сама собой рассосалась. В тот первый раз она, кажется, ясно дала понять, что не намерена участвовать. Но Линдси уж как упрется, да и Мара тоже. Джил только и оставалось либо присоединиться, либо отправиться восвояси в самую грозу.

Из-за дождя они тогда все засиделись. Чтобы скрасить вечер, выпили еще. А потом вдруг погас свет.

Они зажгли свечи, разговор как-то сам собой перешел на духов, Хэллоуин и, между прочим, на книгу, которую они читали. Тут-то Мара и предложила попробовать остановить дождь каким-нибудь заклинанием из «Кухонных ведьм». Линдси ухватилась за идею обеими руками. Гейл ехидно высказалась в том смысле, что уж если пробовать силы в черной магии, то не лучше ли начать с чего-нибудь попроще, скажем, усилием мысли загасить свечу. Но шпилька Гейл только подстегнула Линдси.

Потом Гейл объявила, что свеча погасла из-за сквозняка, а вовсе не из-за их дурацкой хоровой декламации, и Джил обрадовалась: теперь заклинаниям конец, раз и навсегда. Не тут-то было. Линдси и слышать ничего не хотела.

— Она просто взяла и погасла! Вы что, не видели? Если бы это был сквозняк, пламя сначала качнулось бы, вот так! — Линдси, подбоченившись, продемонстрировала, как должно было повести себя пламя. — А оно не качалось!

И заставила их попробовать еще раз.

Прочитав нараспев заклинание от дождя, они все принялись хихикать как дурочки и, корчась от смеха, валиться на диваны. Ну теперь все, подумалось Джил. Один пьяный вечерок, и точка.

И тут снова зажегся свет.

Смех замер. На полпути застыли стаканы в руках, на лицах отразился ужас.

— Боже мой! О господи! — Линдси так и запрыгала. — Вы видели? Видели?

— Ты впрямь веришь, что мы имеем к этому отношение? — Гейл уставилась на Линдси.

— И дождь кончился! — Мара уже вертелась у окна. Отдернула штору, чтоб все видели, и повернулась к ним: — Нет дождя!

— Вот это да! С ума сойти! Получилось! У нас получилось! — Линдси захлебывалась от восторга.

— На небе ни облачка. — Словно не веря глазам, Мара опять выглянула в окно.

— Я вас умоляю! Простое совпадение. — Джил небрежным жестом попыталась отмахнуться от безумной идеи.

— Совпадение? Как бы не так! — немедленно оскорбилась Линдси. — И свет включился, и дождь кончился сразу после нашего заклинания. По-твоему, это совпадение? Ничего подобного! И свечу тоже мы загасили. Я точно знаю. Никакое это не совпадение. И ничем другим этого не объяснить!

— Разве что сменой атмосферных фронтов. — Гейл припала к бокалу.

Джил ухмыльнулась, вспомнив насмешливое замечание Гейл. Ей нравилась Гейл. И чем дальше, тем больше, особенно с тех пор как та вместе с Джил выступила против колдовства. Джил окинула взглядом городские огни и еще разок затянулась. Выпустила изо рта огромное облако — не столько дыма, сколько пара (морозец!), ткнула недокуренную сигарету в балконную пепельницу (не так чтобы слишком полную) и направилась в дом.

В квартире воняло. Гадостно. Чем-то горелым. Джил проворно пересмотрела свечи. Нет, здесь все в порядке, дыма нет. Откуда же так омерзительно несет гарью? Матерь божья, духовка! Едва Джил приоткрыла дверцу, как в лицо пыхнуло дымом, а в нос ударил запах подгоревшего сыра; разило как в дешевой забегаловке.

— Черт бы тебя побрал, Лома! Ты хоть когда-нибудь заглядываешь сюда с тряпкой?

Сыр, некогда стекший с пиццы, спекся в черную дымящуюся корку на дне духовки. Пользоваться ею теперь, разумеется, невозможно. Джил захлопнула дверцу и выключила плиту. Настежь распахнула окна (может, успеет проветриться?), взяла противень и все до единой тарталетки счистила в мусорное ведро. А сверху напихала бумажных полотенец. Вроде как никаких тарталеток и не было. Впредь тебе наука: будешь знать, как всуе поминать имя Марты Стюарт.

Джил закурила еще одну сигарету (теперь уж все равно) и присела на высокий табурет у стойки. Именно так — закинув ногу на ногу, попыхивая сигаретой, потягивая мартини — она сиживала, бывало, в клубах, поджидая, когда кто-нибудь начнет приставать, чтобы потом отбрить наглеца.

Под руку подвернулась книга, назначенная к сегодняшнему обсуждению, — «Поймет лишь одинокий» (она сама и предложила). С сигаретой в руке Джил рассеянно листала страницы, пока не добралась до портрета писательницы на суперобложке. С фотографии улыбалась идеально причесанная, отменно отретушированная авторша. «Что она себе воображает? Каждый может накропать идиотскую книженцию про одиноких горемык. Каждый!» Джил в последний раз затянулась и захлопнула книгу.

Встала и принялась закрывать окна. Высоты она не боялась, но, когда от падения с тридцатого этажа защищает лишь хрупкая прозрачная преграда, мир перед глазами начинает плыть и кружиться. Зато достаточно одного взгляда на нечто незыблемое — на горизонт, на диван — и кружение останавливается, возвращается уверенность. Любопытная, но, надо полагать, нормальная реакция. Человек не создан, чтобы жить на такой высоте.

4

После непродолжительной, но упорной борьбы Клаудия совладала с массивной застекленной дверью в дом, где обитала Джил, и предстала перед швейцаром. С невозмутимым видом восседая за конторкой красного дерева, тот бесцеремонно, как сочла Клаудия, оглядел ее с головы до ног и, поглаживая усы, углубился в бумаги.

«Что за высокомерие, — подумала Клаудия, — не сознает иронии собственного положения, а гонору-то!»

— Мисс Требелмейер вас ожидает. — Не скрывая удивления, швейцар кивнул на лифт.

— Благодарю. — Клаудия попыталась гордо вскинуть голову — дескать, разумеется, мисс Требелмейер меня ожидает! — но добилась лишь того, что очки сползли на кончик носа.

Лифт вознесся на такую высоту и с такой скоростью, что у Клаудии заложило уши. В самой квартире ее поразили две вещи: изумительный вид на город и нестерпимая вонь подгоревшего сыра.

Обстановка квартиры неброская, словно призвана служить лишь рамой для чудесного вида, — белая мебель, белые статуэтки. По всей видимости, очень дорогие. Клаудия торопливо скользнула на кухню и налила себе вина. Вот беда, опять она последняя.

Отхлебнув из бокала, она быстро оглядела стол: что может так вонять? Вроде ничего подозрительного. Клаудия подошла к Маре и Гейл.

— Хоть убей, не поверю, что они гомосексуалисты. Этого просто не может быть, — говорила Мара.

— Ну не знаю, — протянула Гейл. — Нет дыма без огня.

Сегодня Гейл явилась в новой прическе (волосы зачесаны назад и с помощью геля приклеены к голове), в узких черных брючках и зеленой блузке. Высокая и стройная, как модель, Гейл в доме у Джил смотрелась абсолютно на своем месте.

— Да они уже пять лет женаты. И у них трое детей, — настаивала Мара.

— Трое приемных детей, — заметила Гейл. — Отчего же они не заведут своих собственных?

— А вдруг не могут? Или она не хочет портить фигуру? Кинозвезда все-таки.

— Голливудские сплетни? — К ним подошла Линдси. — Разве мы для этого собрались? — Она закатила глаза: — До чего дошло! Бульварные газетенки в Клубе книголюбов!

— Прости, старушка, — процедила сквозь зубы Гейл, подражая манере, в которой изъясняются богачи. — Не хотела обидеть тебя столь банальной темой. Поговорим о чем-нибудь другом, более стимулирующем работу мозга, — о фондовой бирже, например?

Линдси вздернула подбородок и снова завела глаза. Храбрится, подумала Клаудия. Она знала, что намек задел Линдси за живое. Удивительно, до чего ее смущает собственное богатство. Другим знакомым богатеям — хотя бы той же Джил — такое и в голову не пришло бы, они с удовольствием щеголяют состоятельностью. А Линдси почти всегда стыдится своих денег, точно они умаляют ее личные достоинства.

— Даже не знаю, что скучнее — бульварная пресса или фондовый рынок, — бросила Линдси.

— Ясно, фондовый рынок! — На лице у Мары явственно читалось: какие тут могут быть сомнения? — Бульварные газеты такие занятные. — Она хихикнула. — Ой, проговорилась! — Мара сложила губы в постную улыбочку. — Но я их читаю только в очереди к кассе, верите?

— Не-а. — Из кухни с бокалом мартини появилась Джил.

— Поздно, — мрачно сказала Гейл.

— Наше мнение о тебе испорчено навсегда! — добавила Клаудия.

— А как наш Типпи? — подбоченилась Гейл. — Я о нем постоянно вспоминаю, как только гляну на кофейный столик. Там пятно осталось от восковой елочки. И Джон очень подозрительно на него косится.

Мара помолчала для вящего эффекта и объявила:

— Он выздоровел!

Немая сцена. Все вытаращились на Мару.

— Не валяй дурака. — Забыв о стильной прическе, Гейл запустила в волосы пятерню.

— Нет, честно. Сегодня была у ветеринара, он говорит, такое в его практике впервые. Слышать-то слышал, а сам не сталкивался.

— Силы небесные! — Линдси по очереди заглянула в глаза каждой подруге. — Ну что? Будете возражать? Дамы, мы напали на золотую жилу!

«Началось», — промелькнуло в голове у Клаудии.

— Ты о чем? — Над ухом у Гейл торчал клок слипшихся волос.

— О колдовстве! О власти объединившихся женщин! Об умении творить чудеса! — Линдси вскинула руки ладонями вверх и широким жестом обвела комнату.

«Артистка Линдси в своем репертуаре», — подумала Джил.

— Так-то оно так, и все же нельзя отрицать возможность совпадения.

— Верно. — Гейл кивнула на Мару: — Ветеринар ведь слыхал о подобных случаях… — Она помолчала. — Трудно представить… Все-таки может быть, что…

Похоже, Гейл безуспешно пыталась убедить саму себя. Глядя в пол, она принялась острым носом туфли возить по ворсу ковра.

Клаудия смотрела на узкую дорожку, темневшую под ногой Гейл. Хорошенькое дело — Типпи выздоровел. Такое атмосферным фронтом не объяснишь.

— Линдси права! — заявила Мара. — Мы обладаем чудодейственной силой. Сначала остановили дождь, а теперь вылечили Типпи.

— И про свечу не забудь! Мы же загасили ее! — Линдси вздернула плечи и, мотая светлыми кудряшками, потрясла головой. — Только подумайте, какие перед нами возможности!

— Например? — поинтересовалась Гейл. — Устроиться пожарными?

Плечи у Линдси упали, оскорбленный взгляд впился в Гейл. От счастливой улыбки не осталось и следа.

Клаудия решила вмешаться:

— Вот что, девочки. Мы с вами толком не понимаем, что мы такое делаем. Наткнулись на что-то, а на что — и сами не знаем. Но если это настоящее колдовство, тогда нам здорово повезло.

— Я тоже считаю, что нам повезло. — Линдси больше не прыгала и не размахивала руками, сидела смирно и говорила очень тихо. — Но представьте, чего мы добьемся, если капельку подучимся. Мы сможем лечить больных и поддерживать бедняков. Кому-то нужна настоящая любовь, кто-то хочет обрести смысл жизни, да мало ли что. А вдруг сумеем даже избавить от целлюлита собственные задницы? — Линдси неожиданно хихикнула в точности как Мара.

Гейл натянула воображаемые вожжи: тпру!

— Не будем увлекаться. Вспомните, с чего все это началось. Мы перебрали с выпивкой и с чтением премерзкого романа. А сами заговоры и заклинания? Побойтесь бога, это ж беллетристика, а не настоящее колдовство. Мы затеяли это потехи ради, вроде как наши предки развлекались спиритизмом и столоверчением. Однако повеселились, и хватит. Не желаю участвовать в шабаше ведьм.

— Кто говорит о ведьмах? — вскинулась Мара.

— Разве не ты? — Джил стиснула свой бокал так, что побелели кончики пальцев. — Не ты ли собралась устроить натуральный шабаш?

— Это уж чересчур… — обиделась Мара. — Прямо «Ребенок Розмари»,[3] да и только.

— Шабаш — неверное слово, — с видом знатока покачала головой Линдси. — Это называется «круг». Викканцы называют это именно так, «кругом». И по-моему, прелестная мысль — собираться вместе, заниматься магией и помогать друг другу. Просто очаровательно!

— Кто называет «кругом»? — с нажимом уточнила Джил.

— Викканцы. Современные колдуны. Я про них читала. Они собираются, встают в круг и совершают магические обряды. Совсем как мы.

Клаудия по опыту знала, что заставить Линдси свернуть с намеченного пути (в данном случае — с пути к колдовству) нереально. Особенно теперь, когда ее глаза загорелись мечтой об аккуратненькой бесцеллюлитной заднице.

— Кто еще готов продолжать? Кто еще думает, что нельзя отказываться от такого могущества? Голосуем! — И Линдси первая вскинула руку.

— Может, все как следует обдумаем? — предложила Клаудия.

— О чем тут думать? Либо ты веришь, либо нет. Либо ты с нами, либо против нас.

— Записывай меня. — Мара подняла руку.

Клаудия смотрела на подруг и словно видела их впервые. Ну почему она вечно позволяет Линдси втягивать себя черт знает во что? Ведь до чего дошло — ее детище, Клуб книголюбов, голосует, стать им ведьмами или не стать! Спасибо хоть шабаш будет на демократических началах. Она покачала головой и медленно подняла руку, наблюдая, как та, словно чужая, принимает вертикальное положение.

— Ну не знаю, девочки, просто не знаю. Это противоречит здравому смыслу. — Гейл помедлила и нехотя подняла правую руку.

Все взгляды устремились на Джил — единственную, кто воздержался.

— Надо решать прямо сейчас? — Глаза Джил в растерянности перебегали с одного лица на другое. — Меня ваша идея, колдовство то есть, совсем не вдохновляет. Я католичка. Нехорошо это.

— Один из главных догматов викканства гласит, что путей много, — с готовностью объяснила Линдси. — Даже примкнув к викканству, ты можешь оставаться католичкой.

— Все это замечательно, — возразила Джил, — боюсь только, не все католики такие терпимые.

Линдси, только сейчас опустив руку, вздохнула:

— Что ж… Думаю, нет нужды принимать решение сию минуту.

— Терпеть не могу портить людям настроение, но вы иначе воспитаны, вам не понять. — Джил оглянулась в надежде, что кто-нибудь все же поймет, но остальные молчали.

— Думаю, нет нужды, — повторила Линдси, — чтобы к нам присоединились все без исключения. — Те, кто искренне заинтересован, вполне могут… заниматься этим отдельно. — И она многозначительно посмотрела на Мару.

Джил смерила Линдси сердитым взглядом и, демонстративно отвернувшись к столу, принялась перекладывать овощи на блюдах, смахивать крошки со скатерти.

Повисла тишина. Неловкая и странная — ведь когда они вместе, шуму от них обычно как на птичьем базаре.

Неужели все кончено? — мелькнуло в голове у Клаудии. Неужели книголюбы разойдутся? Из-за чего? Из-за парочки доморощенных заклинаний и свежеисцеленного кота по кличке Типпи? Какой недостойный конец ждет ее Клуб книголюбов. Нет, этого нельзя допустить. Она так любит их, своих подруг. Своих лучших подруг. На первый взгляд они, может, и не отличаются от прочих любительниц чтения — кучка теток за тридцать встречаются, чтобы обсудить книги, — но Клаудия сердцем чуяла, что для каждой из них Клуб значит куда больше, чем кажется. С Линдси она вместе выросла, с Гейл училась в колледже. Мару и Джил, правда, она ни в детстве, ни в юности не знала, но достаточно изучила за прошедшие несколько лет, чтобы понять: всех их объединяет одна черта — ни в каком другом месте они не придутся ко двору. Они отщепенцы. Это общее чувство отверженности и держит их вместе; только в Клуб их стайка изгоев и вписывается. Причем идеально. И Клаудия не станет сидеть сложа руки и смотреть, как все рушится.

Да, но в каком направлении действовать? Заговаривать болезни — это здорово, но, как ни крути, все же колдовство. Что, если в школе узнают? Соседи проведают? Поймут ли они или, что вполне понятно, перетрухнут?

Либо ты с нами, либо против нас. В одном углу комнаты — Линдси и Мара, могучая провикканская партия. В другом — оппозиционно настроенная Джил по-прежнему стоит спиной к остальным.

— А знаешь, Джил, эта штуковина не такая уж зловещая, как ты думаешь, — мягко начала Клаудия. — Скорее похоже на девичьи посиделки с гаданием и ворожбой. Помнишь нашу детскую игру «легкий как перышко, крепкий как доска»?[4] Помнишь, мы собирались вместе и делали классные штуки, на какие в одиночку не хватило бы ни сил, ни энергии? Если Типпи действительно мы вылечили, жалко было бы не узнать, на что еще мы способны. Вдруг Линдси права? Вдруг мы и впрямь сумеем что-то изменить к лучшему?

Джил перестала суетиться вокруг стола, замерла. Но не обернулась.

— Кроме того, — продолжала Клаудия, — не забывай про нашу застрельщицу — Линдси. Как думаешь, на сколько ее хватит? Сколько времени пройдет, прежде чем ей это дело надоест и она решит, что мы все срочно должны освоить погружение без акваланга?

Плечи Джил затряслись. Она смеялась! Наконец она повернулась с ухмылкой и покачала головой:

— Ладно! Какого черта! В жизни никто не называл меня жалким трусом и занудой! Только давайте откажемся от слова «колдовство», а назовемся, скажем, Кружок Викка? Тогда я, пожалуй, готова. — Джил подняла руку и неловко помахала где-то на уровне плеча, на лице у нее было написано: «Так и быть, я с вами, но все равно это идиотизм».

Линдси захлопала в ладоши и буквально заплясала на месте. Все разом заговорили, радуясь, что напряжение последних минут отступило.

— Итак, добрая колдунья Глинда?[5] — Подбоченившись, Гейл обернулась к Линдси: — Что будем делать дальше?

— Ты меня спрашиваешь?

— Затея-то твоя, тебе и карты в руки, — сказала Клаудия.

— Я… — Линдси запнулась. — Откуда мне знать, что делать дальше? Я в этой области не специалист.

— А когда это тебе мешало?

Линдси обиженно поджала губы, но тут же оттаяла.

— По-моему, прежде всего надо раздобыть книгу. — Она фыркнула. — Как-никак Клуб книголюбов! Надо достать самоучитель по колдовству… по викканству то есть.

— «Руководство по черной магии для полного идиота»? — скептически поинтересовалась Гейл.

— «Викка для дураков», — хихикнула Мара.

Линдси возмущенно дернула плечом:

— Нет! Настоящую книгу. Я видела одну в книжном магазине. Называется «Викка, духовный путь». Я ее только пролистала, автора не помню, но могу разузнать. Пусть каждая из нас купит по такой книге, прочитает, а там и решим, что делать. Она толстенная, зато куча полезных советов. Все описывается: как заниматься колдовством, какие есть ритуалы, терминология…

— Терминология? — встревожилась Мара.

— Названия праздников, имена богов и все такое.

— Бого-о-ов? — протянула Джил. — Их, стало быть, много?

— Здорово, правда?! — воскликнула Линдси. — Мы сами можем выбрать себе богов.

Джил сделала круглые глаза:

— Так. Еще и боги замешаны. — Она зажмурилась и с шумом выдохнула. — Если меня вообще допустят к исповеди, долго же мне придется каяться.

— Выбрать себе богов? — задумчиво проговорила Клаудия. — Поди разберись в них. В смысле, выбери.

— А в той книге про все пантеоны рассказывается — про римский, египетский, кельтский. Их ведь бог знает сколько. Полистаем, прикинем. Какой придется по душе, тот и выберем.

— Бог-то, может, и знает, а мы как узнаем? — хмыкнула Мара. — Вдруг нам приглянется пантеон, где все грызутся друг с другом?

— Они там не помечены как-нибудь, кто с кем сочетается?

— Тебе все шуточки, Гейл. Право слово, будь серьезней, а то…

Клаудию вдруг посетила кошмарная мысль, она перебила Линдси:

— Я не хочу читать заклинания нагишом! Нам ведь не придется во время сеансов расхаживать в чем мать родила?

— Да нет же! — скривилась Линдси. — И давайте не будем упреждать события. Для начала купим по книжке, начнем изучать и потихоньку собирать наш магический инструментарий.

— Еще и инструментарий? — ахнула Джил. — Нам понадобятся инструменты? — В надежде найти союзника она обвела всех взглядом и остановилась на Гейл.

— Не вечно же пользоваться рождественскими свечками. — Гейл принялась перечислять, вроде мысленно загибала пальцы: — Благовония, травы… Лимоны, думаю, не помешают. И соль…

— Придумаешь тоже, — заметила Клаудия.

— А что? — пожала плечами Гейл. — Покупки — моя страсть.

— Голосуем. Хочу увидеть, все ли согласны. — Линдси подняла руку. — Кто за то, чтобы купить книгу и начать ее штудировать?

Вверх поднялись еще четыре руки — не слишком высоко, но на этот раз более уверенно.

5

Широкими движениями Клаудия вытерла магнитную классную доску. Уж это «сухое стирание»… Кому, скажите на милость, мешали старые добрые доски и мел? Ах, опасная пыль. Боже праведный! Мел, по крайней мере, никогда не пересыхал, а эти маркеры — жуткая мерзопакость. Клаудия их ненавидит. Из-за них исчезла одна из причин (пусть маленькая!), почему она решила стать учительницей. Какое это было удовольствие — водить мелом по доске, видеть белую пыльцу и глянцевитый след влажной тряпки. Клаудия с сожалением вздохнула и принялась строить планы на остаток дня.

Уроки закончились, а дел по горло. Во-первых, сходить в книжный магазин, поискать книжку, что расхваливала Линдси, — «Викка, духовный путь». Клаудия хотела было выскочить в обед из школы и заглянуть в «Бордерз»,[6] что за углом, но побоялась наткнуться на кого-нибудь из своих недоучек. Вечно они околачиваются в тамошнем кафе, и надо видеть, с каким истинно светским видом потягивают эспрессо! Клаудия с подружками в свое время лишь старательно подражали утонченным манерам взрослых, у этих же врожденный апломб, свойственный детям, растущим в достатке.

Чего ей стоило не робеть перед ними! Целая орава подростков в трудном возрасте. Клаудия представила, как они подзовут ее к своему столику в кафе, спросят, что это она выбрала в книжном. А почему бы ей и не покупать книги? Учительница литературы как-никак. А она начнет заикаться, покроется испариной, рассыплет свои покупки, кто-нибудь из девчонок поднимет с пола ее колдовскую книгу, идеально наманикюренным пальчиком ткнет в название: «Поглядите-ка, миссис Дюбуа читает „Викка, духовный путь“!»

Ни за что! Уж лучше не полениться и по дороге домой завернуть на Клайбурн.

Значит, сразу после школы первым делом в книжный. Если управиться там меньше чем за полчаса (что вообще-то будет чудом), можно успеть добраться домой до часа пик и еще заскочить в химчистку, а то завтра нечего будет надеть. Ну а дома ждет целая куча тетрадок. Закончить проверку последнего сочинения все никак руки не дойдут. Ребята сдали его три дня назад, и все уже как на иголках.

— Миссис Дюбуа?

Клаудия узнала раздавшийся от двери голос и сникла, уронив руку с ластиком. Помедлив, обернулась к Эйприл Сибли:

— Здравствуй, Эйприл.

Та закинула за спину длинные волосы.

— Я хотела спросить, вы уже проверили мое сочинение?

— Я… э-э…

— Мне очень-очень нужно знать, правда. — Она снова поправила волосы, хотя в том и не было нужды. — Я ведь иду на лучший результат в классе и хочу понять, есть у меня шанс или у меня нет шанса. — Эйприл хихикнула: мол, такое в принципе невозможно. — Короче, если что не так, я бы тогда выполнила еще какое-нибудь задание, чтоб набрать баллы. — Она изобразила на лице мольбу, в который раз дернула волосы, шмыгнула носом и выжидательно уставилась на Клаудию.

В другой день Клаудия ответила бы, что еще вчера проверила работу Эйприл и поставила «отлично», но сегодня быть великодушной не хотелось. Эта девчонка вечно обращается к ней с заговорщицким видом, словно они заодно против всех остальных учеников, которым не удалось достичь равных с Эйприл высот и которых она именовала не иначе как «сачками» и «тормозами». С одной стороны, такое отношение объяснялось тем, что близкое родство с дядей-директором, по разумению Эйприл, сближало ее с учителями. А с другой стороны, она просто-напросто была ябедой и подлизой.

Клаудия всегда гадала — что из болтовни Эйприл отражает ее мысли, а что — мнение директора Питерсона. «Как я вас понимаю, миссис Дюбуа! Нелегко вам приходится, — разоткровенничалась однажды Эйприл. — Уж вы мне поверьте, я-то знаю, каково иметь дело с такими „тормозами“».

— Сочинение, говоришь… — задумчиво протянула Клаудия, словно размышляла об отметках, а не о том, как избавиться от девчонки. Неторопливо положила ластик на край доски, вновь обернулась к Эйприл.

Та уже опять тарахтела, будто поток слов наверняка избавил бы ее от унизительной отметки «хорошо». Клаудия собрала в стопку тетради на столе, сунула их в сумку. Эйприл завела речь о том, что, дескать, никто в их классе не умеет толком писать сочинения. Клаудия поразилась: как можно неизменно быть столь высокого мнения о себе?

— Даже не представляю, на что они надеются, что из них выйдет? — мотнула волосами Эйприл. — Толку из них не будет, уж вы мне поверьте.

У Клаудии язык чесался сказать, что Эйприл повезло с соперниками — им, похоже, на это дело наплевать, а то не видать бы ей «лучшего результата в классе» как своих ушей.

Эйприл разглагольствовала о том, как важно закончить учебу с лучшим результатом, и о том, что она уже на полпути к членству в Лиге плюща.[7] В ее устах это звучало так, словно речь шла о вступлении в загородный клуб.

Клаудия отключилась. Опустила голову, склонила набок, затем вытянула шею в другую сторону (а-а, хорошо-о-о, мышцы затекли!). Взгляд уперся в стол. Очень может быть, он простоял здесь дольше, чем прожило то дерево, из которого его сделали. Крышка пестрела инициалами и датами, вырезанными детишками, желавшими увековечить себя для будущего. Должно быть, искушению поддался и кое-кто из учителей. «Здесь был Алдо». Больше всего Клаудии нравилась эта надпись, буковки аккуратно заполнили весь верхний правый угол. Алдо. Угораздило же беднягу получить такое имечко. Хотя парень, имевший привычку использовать чужую мебель, чтобы нахально заявить о себе, наверное, и не стоит жалости. Да какая разница. Алдо был здесь. А Эйприл и сейчас здесь, и с этим надо что-то делать.

— Эйприл, послушай…

Эйприл в это время делилась своими планами: она, мол, собирается подать заявления в несколько колледжей исключительно для того, чтобы иметь удовольствие отказать им.

— Видишь ли, Эйприл, мне сейчас очень некогда. Должна бежать.

— Я ничего… Только хотела узнать насчет сочинения…

— Еще не проверила, — солгала Клаудия.

— А сегодня не сможете? Уже три…

— Нет. Сегодня, боюсь, не получится. Надо заняться кое-какими делами. И вообще, думаю, смогу взяться за ваши контрольные не раньше чем завтра вечером. В любом случае к пятнице проверю.

— К пятнице? — испуганно вытаращилась Эйприл.

— Будем надеяться.

— Надеяться? — На лице Эйприл было написано, что до пятницы ей не дожить. — Но… Мне обязательно надо знать отметку! Если я не получу «отлично» по литературе, а Гретхен Делани получит «отлично» по тригонометрии, она же меня обгонит и…

— Прости, Эйприл, но я не могу сейчас сказать, какая у тебя отметка, потому что еще не проверила твое сочинение. И даже если бы проверила, все равно не сказала бы. Это было бы нечестно по отношению к другим ребятам. Признаться, я за ваши работы вообще не бралась. Столько дел было на этой неделе, совсем закружилась, ну и откладывала сочинения, как распоследний сачок и тормоз. Не хотела, так вышло. Самой жалко, уж ты мне поверь.

Клаудия переборщила. Девочка снова испуганно вытаращила глаза.

Клаудия откашлялась:

— Мне пора идти.

Взор Эйприл затуманился набежавшей слезой, но лишь на миг. Слезы высохли, взгляд ожесточился, в нем читалась презрительная обида: «И вы такая же, как все! Зачем только я вам доверяла!»

«Рехнулась я, что ли? — пронеслось в голове у Клаудии. — Разозлила племянницу директора! До слез довела! Черт!»

Клаудия попыталась изобразить участливую улыбку:

— Уверена, ты прекрасно справилась, Эйприл. Как всегда. И все же, чтоб узнать наверняка, придется подождать до пятницы. — Клаудия закинула на плечо сумку. — И не порти ты себе кровь.

С той же улыбкой она распахнула дверь и придержала ее для Эйприл. Та в последний раз откинула волосы за спину и вышла, пренебрежительно фыркнув, — очевидно, давая понять, что сачкам вроде Клаудии не дано постичь всю важность подобных вещей.

Клаудия, продолжая держать дверь нараспашку, смотрела в спину удаляющейся Эйприл.

Краем глаза Линдси уловила яркую вспышку. Остановилась посреди тротуара, шагнула назад, в глаза снова метнулся сияющий лучик. В витрине ювелирного магазина под светом маленькой лампы искрилась зеркальная поверхность какой-то безделушки. А сначала ей показалось, что это играет солнечный зайчик, — денек выдался на удивление погожий, подарок среди зимы. Солнышко выманило на улицу уйму народа. Линдси выбралась из толпы, валившей по Мичиган-авеню, приблизилась к витрине; стекло затуманилось от ее дыхания. Приветный сигнал посылал Линдси медальон.

Как похож на медальон ее прапрабабушки. Тот, что передается из поколения в поколение, а сейчас дожидается новой хозяйки в заботливых руках ее матери. И пусть пока подождет.

Медальон в виде сердечка покоился на куске черного бархата, искусно смятом и словно ненароком брошенном на полку. Даже узор на серебряном сердечке казался жутковато знакомым. Должно быть, их фамильная вещица — изделие той же фирмы. Вывеска над головой Линдси горделиво оповещала: «Бергенсторм, год основания 1885». Чем-то сродни «Фармации и аптеки Тейта», фирме не менее славной, основанной в 1872-м.

Интересно, думал ли когда прапрадедушка Линдси, что его лавочка, где торговали разными притирками (в том числе, надо полагать, «эликсиром вечной молодости и здоровья»), превратится в лекарственную империю Тейтов? Очень может быть, что думал. Тейты всегда отличались исключительной целеустремленностью.

Витринное стекло отражало бегущую мимо толпу. Линдси тоже надо поторапливаться. В четыре часа собрание в штаб-квартире Женского фонда. На март назначена благотворительная демонстрация мод «Весенняя феерия», и Линдси отвечает за обед и цветы.

Озабоченность, с которой светские дамы из Фонда подходили к организации обедов, всегда приводила Линдси в недоумение. До теток явно что-то не доходит. Такие деньжищи, такое влияние — а у них на уме обеды! Ну да, они собирают пожертвования на разного рода нужды, и в «Корпус мира», надо полагать, не каждый вступит, однако Линдси еще ребенком начала задумываться о несправедливости этого мира.

Как это вышло, что она — наследница богатства Тейтов от рождения, а в Индии девочки ее возраста каждый вечер ложатся спать голодными? «Что тут сделаешь?» — говаривала мама, укладывая Линдси в кроватку с балдахином. А ее дочка и хотела знать ответ на вопрос: что можно сделать? Уж побольше, чем какой-то там обед. Побольше демонстрации моды. Мама твердила, что пытаться переделать весь мир — безрассудство, что лучше попытаться изменить свой личный в нем уголок. Но Линдси не особенно верила.

Задача непростая. Убедить дамочек из Фонда в том, что есть иные способы делать добрые дела, — все равно что на всем ходу остановить экспресс. К тому же Линдси, невзирая на семейное имя, никогда не обладала достаточным весом в обществе. Стоит ей взять слово, как на лицах окружающих появляется гримаса: а кто ты, собственно, такая? Быть может, это только ее фантазии, как считает Клаудия, но все равно унизительно. И обидно.

Кто знает, будь она посимпатичней, постройнее, ее бы больше любили, чаще к ней прислушивались. С другой стороны, сколько в Фонде дурнушек и толстух с авторитетом дай бог каждому. И дело не в деньгах. Даже у Клаудии, которую богатство Тейтов повергает в священный трепет, авторитета больше, чем у Линдси. В Клубе книголюбов ей все в рот так и смотрят. Самой Клаудии, разумеется, это невдомек. Ее больше заботит, что она опять запиналась и заикалась, а не то, как высоко оценили ее слушатели. А Мара? Эта уверена, что деньги решают все проблемы, что больше для счастья ничего и не нужно. А у самой два таких чудесных сына. Дать бы ей хороший подзатыльник!

Линдси потуже стянула ворот пальто. На мгновение задержала руку на груди, на том месте, где мог быть медальон. Глянула на медальон в витрине. Ужасно похож на тот, что предназначен ей, ее детям. Тем, которых у нее, скорей всего, никогда не будет.

Клаудия уже заруливала на стоянку возле книжного магазина на Клайборн, а все еще думала об Эйприл Сибли, злилась на Эйприл за то, что она Эйприл, и на себя — за то, что не сдержалась. Как можно было так окрыситься на ученицу!

Бедолага, у нее почти нет друзей. Правда, по вполне понятным причинам, но если кто из учеников и заслуживает сочувствия учителя, то это как раз Эйприл Сибли. Впрочем, как и с Алдо, это впечатление может быть обманчивым.

Клаудия вошла в торговый зал и вздохнула восторженно. Она обожала этот магазин. Сколько книг! С нежностью скользнув ладонью по корешкам на первом прилавке, она направилась к эскалатору. Поднимаясь на второй этаж, бегло оглядела прилавки с уцененными книжками — груды сочинений, с которыми магазин готов расстаться за полцены. Подумать страшно: все эти писатели старались, работали, добились, чтобы их труд издали, — и только ради того, чтобы в конце концов выстраданное детище сгинуло здесь, неведомое никому, а их собственные имена канули в безвестность или даже не выплывали из нее. Вот горе так горе. Нелегкое дело написать книгу. И долгое. И храбрость нужна. У Клаудии, пожалуй, и смелость имеется, и время. Или позже появится. Свои романы она писала бы, скажем, в летние каникулы, а с началом учебного года редактировала бы долгими вечерами, дорабатывала.

Клаудия шагнула со ступеньки, подошла к прилавку и взяла один из бестселлеров. Погладила твердый переплет, открыла с хрустом. Боже, как она мечтала вот об этом же! Сколько книг она уже начала? Три? Четыре? Неважно. С этим покончено.

Достаточно было купить «Справочник писателя». «Продано свыше 4 миллионов 300 тысяч экземпляров!» — хвастливо значилось на обложке. Стало быть, четыре миллиона триста тысяч человек занимались писательством; возможно даже, корпели над романами, а для писателя роман — что марафон для бегуна. Выражение лица кассира, пробившего чек на «Справочник», — вот что охладило ее писательский пыл. Кассир коротко глянул на Клаудию, и его глаза насмешливо сказали: «А, голубушка, и ты туда же. Ну все нынче пишут романы!» Да, мысленно согласилась она. Еще бы не все, если продано свыше 4 миллионов 300 тысяч экземпляров.

Это было два года назад. Теперь Клаудия лишь читает книги. Оно спокойнее, и критиковать можно, не опасаясь кармических последствий. Да и куда меньше риска ощутить себя героиней чужого плохого романа, этакой училкой английского, лелеющей мечту о славе писателя.

Клаудия завернула за угол и оказалась в секции «Нового века». Ну и где тут у них «Викка, духовный путь»? Можно было, конечно, заранее позвонить и узнать, есть ли в продаже такая книга, но ведь нарвешься на предложение отложить ее для тебя. Клаудия так и видела: книга лежит на прилавке возле главной кассы, а сверху красуется бумажка с ее фамилией. Миссис Дюбуа, учительница престижной Академии наук и изящных искусств, язычница. Полюбуйтесь все. Ну уж нет. Пусть даже магазин и в стороне от школы, к чему рисковать? Ей бы меньше повредило, если бы на работе узнали, например, что она лесбиянка, — при том, что школа во всеуслышание заявляет о «широте взглядов», царящей в ее стенах.

Клаудия принялась искать книгу. Хорошо хоть раздел, посвященный Викке, не слишком велик, а то ведь Линдси так и не удосужилась перезвонить и сообщить фамилию автора.

Рядом остановилась женщина, взяла с полки и начала неторопливо листать «Полный астрологический календарь с астрономическими таблицами». Распущенные седые волосы, юбка до пят, на ногах носки и сандалии. Вид богемный, царапает взгляд, но, если судить по юбке, сандалиям и украшениям, обошелся он недешево. От женщины веяло легким ароматом сандаловых курений.

«Здорово, — подумалось Клаудии. — Вот к этому я в конечном итоге и приду. Сумасшедшая старуха, вырядившаяся как чучело огородное, подбирает себе астрологическую книжку. А дома у нее небось штук двадцать кошек».

Клаудия оторвалась от старухиных сандалий, подняла глаза и уперлась взглядом в единственный экземпляр искомой книжки. «Викка, духовный путь». Перелистывая страницы, присела на корточки. Да, все как говорила Линдси. Толстая книженция, но не слишком дорогая. У Клаудии заныли колени. Она уселась по-турецки на пол и уткнулась в «Викку». Старуха вытащила другую книгу — на сей раз это оказалась «Прошлая жизнь, прошлая любовь», — вскользь просмотрела, вернула на место и медленно провела рукой вдоль ряда книг о кристаллах. Движения были столь плавными, текучими, что у Клаудии холодок пробежал по коже. Присутствие этой седой женщины действовало умиротворяюще. Клаудия расслабилась и уже медленнее перелистывала страницы. Донельзя заинтригованная незнакомкой, Клаудия украдкой разглядывала ее, пока та не нагнулась за книгой, стоявшей как раз за спиной у Клаудии, за книгой по Таро.

— Простите, — едва слышно сказала Клаудия: не хотелось нарушать тишину. — Я вам мешаю?

— Нет, дорогая. Нисколько.

Даже голос успокаивающий, бесплотный. И «дорогая» произнесла так, вроде они сто лет знакомы. У Клаудии от удовольствия мурашки побежали.

— И не извиняйтесь, не надо, — добавила незнакомка. — Женщины слишком часто извиняются. — Она усмехнулась.

Клаудия где-то такое уже читала, о том, что женщины извиняются слишком часто (на порядок чаще, чем мужчины), просят прощения за всякую ерунду, за то даже, в чем их вины и быть не может: за дождь, за пробки на дорогах. Узнав об этом, Клаудия стала замечать, что сама то и дело произносит «простите» и «жаль». Жаль, что у тебя был тяжелый день. Простите, я не проверила ваши работы. Жаль, что мое желание писать книги тебя раздражает. Усилием воли она заставила себя прекратить бесконечные извинения, но лишь на время. Надо снова попытаться. Жаль, что привычка вернулась.

— Замечательная книга. — Женщина кивнула на книгу у Клаудии на коленях. — Читала как-то, давным-давно. Великолепно!

— Ах, эта. Я… — Клаудия запнулась. — Я просто смотрю. Я не… вообще-то… кажется, она ничего.

Женщина улыбнулась в ответ и вернулась к своей книге по Таро. Разговор оборвался. «Очень жаль. Ну почему я вечно веду себя как последняя дура?»

Незнакомка сняла с полки еще одну книгу и, даже не заглянув внутрь, добавила к книжке по Таро и астрологическому календарю. И уже двинувшись к выходу, вдруг обернулась.

— А кошек я, по правде говоря, не очень жалую. Аллергия, должно быть, — с ласковой улыбкой бросила она.

«Кошки? Я ни словом о кошках не обмолвилась…» — подумала Клаудия и покачала головой: да, чудаков в этом мире хоть отбавляй.

Стоп. Кошки?! Клаудия так и подскочила на ноги. У нее ж мелькнула мысль о доме, набитом кошками! Господи помилуй, неужели она произнесла это вслух? Нет. Точно нет. Клаудия вышла в центральный проход, ожидая увидеть спину седой незнакомки, но той и след простыл. Клаудия подошла к перилам и оглядела пустые эскалаторы. Она даже присела и, вытянув шею, заглянула вниз, на очередь у кассы. Женщина пропала.

Задыхаясь от волнения, Клаудия воротилась на свое место у стеллажа. «Как сумела она прочесть мои мысли? Или просто угадала?» Должно быть, когда слоняешься по секции «Нового века» в подобном наряде, многие допекают вопросами о кошках. Должно быть, старушка в конце концов обиделась и теперь всем и каждому объявляет о своей антипатии к этим животным.

Раскрытая викканская книга все еще лежала на полу, а рядом — объемистая сумка Клаудии, и тоже широко раскрытая. Черт возьми! Это ж надо было оставить сумку без присмотра! Она заглянула в раззявленную пасть сумки и произвела мгновенную инвентаризацию. Все на месте. Клаудия перевела дух. Надо поостыть, успокоиться. Самое время помедитировать… Потянувшись за книгой, она увидела маленький кристалл на полу, там, где недавно стояла старушка.

Клаудия подняла кристаллик, повертела в руке. Кусочек кварца в форме сосульки, примерно пяти сантиметров длиной. Наверное, ее седая собеседница выронила. Мог и кто другой, но ведь прежде Клаудия кристалла не видела. А вдруг старушка еще на первом этаже, а Клаудия ее просто проглядела? Подхватив сумку и книгу, она припустилась бегом по эскалатору, на ходу оглядывая большой зал. Женщины не было.

В очереди к кассе перед Клаудией стояли двое. На прилавке, у таблички с призывом «Купите эту книгу!», она заметила стопку книг — тех самых, с которыми ушла женщина. Клаудия взяла их, глянула в сторону выхода.

— Следующий, пожалуйста! — Кассир был явно зол: видно, обращался к ней не в первый раз.

— Я только… — Клаудия шагнула вперед, захватив книги. — Вы не видели женщину, которая их оставила? Она такая… Я кое-что нашла, по-моему, это ее…

Кассир оказался тем самым, что нагнал на нее страху два года назад.

— Кажется, это она потеряла. — Клаудия протянула кристалл.

— Вы берете или нет? — Он ткнул пальцем в стопку книг.

Клаудия опустила глаза: в руках она держала целых четыре книги.

— Да, беру.

6

Клаудия вошла в кухню и положила пакет с книгами на стол. «О чем я только думала?» Она вынула книги, пришлепнула пакет обеими руками и с отвращением фыркнула. Сто тридцать два доллара. Что на нее нашло? Дэн ее убьет.

Сверху лежала «Викка, духовный путь», а дальше «Полный астрологический календарь с астрономическими таблицами», «Новейший Гримуар[8] ведьмы» и в самом низу — «Справочник по Таро для начинающих».

Клаудия вытащила книжку по Таро и уставилась на обложку, где веером раскинулись три карты Таро. Верхняя — карта № 8, обозначающая Силу. С карты на Клаудию смотрела женщина со свирепыми черными глазами; рисунок был выполнен разными оттенками черного и заштрихован, отчего выглядел очень старым и так, словно нарисован детской рукой. Клаудия пролистала книжку, перед глазами мелькали цветные картинки с изображением карт. Загадочных, причудливых и пугающих.

«Расклад Кубков, черви в обычной карточной колоде, обозначают воду и чувства. Это женский расклад, обладающий свойствами водных знаков Рака, Скорпиона и Рыб».

«Женский расклад? Водные знаки? Господи, во что меня угораздило вляпаться?»

Клаудия бросила книжку на рабочий стол. Там с утра дожидались мытья кофейные чашки, ее — со следами губной помады на краю, Дэна — с остатками недопитого кофе на дне.

Сегодня он вышел пораньше — какое-то важное совещание по поводу нового проекта. Дэн работал в архитектурной мастерской «Тейлор, Гликман, Бликер и партнеры» и вечно засиживался в конторе допоздна. Когда он объявил, что вечером придет домой вовремя, ей пришлось поинтересоваться: «А это во сколько?»

— В шесть. — Уголок рта пополз вверх. — Примерно.

Клаудия недоверчиво усмехнулась:

— Уверен?

Сомнения жены Дэн оставил без внимания.

— Как насчет моей знаменитой говядины с капустой брокколи на ужин? Что скажешь? Все, что нужно, сам куплю по дороге домой. Тебе и пальцем пошевелить не придется. — Он поцеловал ее руку, вздев брови под самый чуб, свисавший на лоб каштановой мальчишеской волной.

Она улыбнулась:

— Предложение, от которого я не в силах отказаться.

Клаудия отнесла чашки в раковину. До возвращения Дэна меньше часа, надо кое-что подготовить. Достать сковороду, порезать лук.

У соседа напротив на кухне погас свет, и Клаудия, обернувшись, успела заметить удалявшуюся спину. Их окна на третьем этаже разделяло меньше трех метров. По вечерам, закрывая жалюзи, они старательно отводили взгляды. А как еще горожане могут проявить уважение к личной жизни соседей?

Клаудия опустила жалюзи. Горожанка, надо же. Не странно ли, что она уже привыкла о себе так думать? А ведь предложение Дэна после колледжа уехать на север совсем не привело ее в восторг.

— В городе полно грабителей.

— Грабителей полно и в предместьях. Только в городе они хватают твои деньги и убегают, а в предместье режут тебя на кусочки, пакуют в мешок для мусора и прячут в своем логове. Вот и вся разница.

— Это ты меня успокаиваешь?

Когда она впервые пришла в эту квартиру одна, за несколько дней до переезда, все точно сговорились испытывать ее терпение: парковка, люди, еле ползущие по улице, ключи и замки. Все раздражало безумно. И только за мытьем ванны, услышав пение, она поняла, что Дэн прав.

В раскрытое настежь окно доносилась оперная ария. Не из проигрывателя, а живой звук. Клаудия опустилась на пятки и замерла, чуть не носом уткнувшись в желтые резиновые перчатки на краю ванны. Невероятной красоты женский голос. Ничего подобного ей еще не приходилось слышать, во всяком случае — вживую, и уж определенно не в собственной ванной.

Клаудия сидела как завороженная. Так вот что он имел в виду! Вот что выбрал для себя и для нее. Город звенит от творческого вдохновения творческих людей. У города есть собственная муза. А своим жителям, несмотря на тесноту, он, как ни странно, предоставляет больше уединенности и больше свободы.

Клаудия снова принялась за ванну; плечи расправились, зубы уже не стиснуты, движения спокойны и размеренны. Только в городе можно чистить ванну и одновременно слушать живое исполнение оперной арии. Было в этом нечто настолько доверительное, что Клаудия сразу почувствовала себя дома.

А сейчас она и не представляет себе жизни в другом месте. Ей нравится здесь все: кипучая деятельность, энергия, сама жизнь. Иногда и Дэн оказывается прав.

Клаудия отвернулась от окна, и на глаза снова попались книжки на столе. Господи помилуй. Она представила себе кипучую деятельность, энергию и опасность, в которой окажется ее жизнь, когда Дэн увидит книги. Он ведь не так давно завел крайне серьезный разговор о бережливости. Может, припрятать книжки и вытаскивать по одной, скажем, раз в…

— Привет, я пришел, — донесся голос Дэна.

— Я здесь, — отозвалась Клаудия.

Черт!

Она быстренько сложила книги в стопку. Входная дверь захлопнулась. Клаудия подняла книги, подержала, снова опустила на стол. Прикрыла пластиковым пакетом, в котором принесла покупку. Нет, слишком заметно. Пристроила пакет рядом, чтобы не так бросалась в глаза вышина стопки. Наконец, обошла стол и встала перед ним; книжки оказались у нее за спиной.

— А где мартини? — Дэн шел по коридору. — Где платье для коктейля, где страстный поцелуй с объятиями? — Он опустил полные хозяйственные сумки на стол возле нее.

— Боялась, ты решишь, что ошибся квартирой. — Клаудия обхватила мужа за шею, но он пропустил ее самоиронию мимо ушей, а заметил нечто иное.

— По магазинам ходим?

— М-м-м…

Дэн отстранился, сложил на груди руки, выгнул дугой бровь.

— Купила несколько книжек для Клуба книголюбов, — пролепетала Клаудия.

— Оч-чень интересно. А с каких это пор в Клубе читают по четыре книжке зараз?

Клаудия молча сложила пакет, молча отправила его в мусорное ведро.

— Сколько отдала за них?

— На меня что-то нашло, там была одна старуха, она…

— Сколько, Клод?

— …она оставила эту стопку, я подхожу к кассе, а парень меня спрашивает…

— Сколько — ты — отдала? — Дэн говорил с коротенькими паузами после каждого слова; Клаудия и сама часто так делает, когда ученики мнутся с ответом.

— Сто тридцать два.

— Сто?! — Он запустил в волосы пятерню. — Сто тридцать два? Ну, знаешь! Мы ж вроде договорились!

— Да. Конечно. Извини. Просто…

— На днях договорились. Мы должны наконец начать больше откладывать. Я думал, все решено. Пока мне не удастся сдвинуть дело с мертвой точки, надо подтянуть пояса. Сто… — слова застряли у него в горле. — И ты еще хочешь ребенка? Тебе кредитную карточку доверить нельзя, а ты хочешь…

У Клаудии заболели глазницы, как всегда перед слезами.

— Прости. Прости меня. Я…

— Твоими извинениями счетов не оплатишь. Черт возьми! Сто тридцать баксов — хороша бережливость! — Дэн круто развернулся и зашагал в кабинет.

— Я могу вернуть…

Он грохнул дверью, и Клаудия почувствовала, как с этим звуком ушло тепло из дома, а в груди у нее не осталось воздуха.

Запах лука висел в квартире. Клаудия на диване в гостиной проверяла сочинения, головы не поднимала, хотя и ощущала присутствие Дэна в конце коридора. Он уже час молча готовил ужин на кухне. Наконец заговорил:

— Мы упустили заказ Аткинсона. — Дэн подошел, присел на подлокотник дивана. — Этому и было посвящено совещание.

Клаудия втянула воздух, теребя очередной листок на коленях. Вот оно что. Можно было догадаться. Дэн редко когда срывался, но если случалось, то причиной, как правило, были деньги. Ведь уже кругленькую сумму накопили… Сколько же ему надо, чтоб чувствовать себя уверенно и не трястись над каждым центом?

— Мне очень жаль. А почему?

— Им нужна фирма покрупнее. Более основательная, как они выразились. Предложение-то наше их устроило. Оно, видите ли, не выходит за рамки их интересов. — Дэн коротко хохотнул. — А мы все так рассчитывали на этот заказ. Даже не знаю, что теперь будет.

«Тейлор, Гликман, Бликер и партнеры» взяли Дэна на работу сразу после стажировки. Он был им обязан, знал это и не собирался увиливать. Уже три года Дэн работал проектировщиком, но не в этом видел свое будущее. Заказ Аткинсона на торгово-жилищный комплекс вселил надежду в сердца младшего персонала «Тейлора, Гликмана, Бликера и партнеров». Надежду заняться чем-то интересным и содержательным. Дэну хотелось испробовать себя именно в такой работе, прежде чем начать собственное дело. Позади были почти все девять экзаменов на лицензию (кроме «металлоконструкций», которых он боялся как огня), и открыть свою фирму Дэн собирался уже в следующем году. Теперь с этими планами, скорее всего, придется повременить.

— Ну не скотина ли этот Аткинсон!

— Скотина. Зато денег не считает.

— А может, оно и к лучшему? Вдруг он оказался бы жутким тираном? Вдруг погубил бы репутацию фирмы? Мог бы даже вконец расстроить твои планы.

Дэн заглянул ей в лицо.

— Маловероятно, конечно, но… Чего не бывает, Дэн?

Он все смотрел на нее.

— Ладно тебе! Сам знаешь, что ты великий архитектор. Лучшего архитектора среди моих мужей не было! — Клаудия подвинулась ближе, обхватила его руками. Несколько сочинений скользнули на пол. — Все будет хорошо. Даже замечательно! Вот увидишь. Просто так ничего не случается. Вот поступит завтра умопомрачительный заказ, а у твоих шефов руки развязаны, можно…

— Узнаю мою Клаудию. Стакан всегда наполовину полон, и просто так ничего не бывает. — Дэн высвободился из ее объятий, похлопал по бедру и вернулся в кухню.

Клаудия обмякла на диване, скосила глаза на то место, по которому он ее похлопал. Бедро разве что не горело. Черт. Она всего лишь хотела его утешить.

Скрипнула дверца бара, стукнула поставленная на стол бутылка. Потом звякнул, кажется, стакан для виски.

В коридоре раздались шаги Дэна.

— Ты будешь?

— Ужинать? Или пить? — Клаудия нагнулась за сочинениями.

— Пить для начала. Виски.

— Нет, у меня еще работа. — Клаудия, разглаживая, несколько раз провела рукой по смятому сочинению. Чуть энергичней, чем требовалось.

На улице прошуршала машина.

— Клод… то, что я наговорил раньше…

Она с шелестом перевернула страницу.

Дэн ждал, застыв в дверях.

— Пустяки, — тихо откликнулась Клаудия. — Ничего страшного. — На мужа она не смотрела, хотя уже почти простила.

— В таком случае — ужин. К десяти будет готов. — Дэн помолчал. — Эй! А как насчет бутылочки мерло?

Клаудия снова перевернула страницу. Спокойнее на этот раз.

— Ладно. — И подняла глаза, но Дэн был уже на кухне.

Когда еще одна бутылка со стуком опустилась на стол, Клаудия зажмурилась и стиснула губы, а когда хлопнула пробка, она уже плакала. Почему мириться иногда больнее, чем ссориться? Неправильно это.

Отличный денек — свежий, бодрящий и не слишком холодный, градусов семь. Теплынь, по чикагским меркам. Джил дернула пониже рукава куртки и окинула взглядом горизонт (из кабинки чертова колеса далеко видно), потом глянула вниз, на Даррина. Тот стоял на дорожке, жевал попкорн и глазел на озеро. Джил не сдержала стона. Кабинка опускалась неторопливо, почти незаметно. Беда в том, что и это было слишком быстро.

Прокатиться на колесе Даррин струсил. Ей и самой, если на то пошло, не хотелось — развлечение для туристов, не по ней, — но Даррин так настаивал, что Джил махнула рукой и согласилась. Легче время потратить, чем пытаться отговорить Даррина. И вообще — к этому моменту она была готова на что угодно, лишь бы покончить с идиотским свиданием.

Что же случилось за обедом и после него? В ресторане Даррин держался классно, был находчив и остроумен, но пока пили кофе, а затем ждали счет, его вдруг понесло. Ни с того ни с сего разразился речью о себе, любимом, о своей нудной работе клерка где-то в центре. Зудел и зудел, а когда Джил попробовала вставить слово, заявил:

— В искусстве не разбираюсь, но если мне что нравится, то нравится.

Вот тогда она решила — второго свидания с идиотом Даррином не будет.

Очередь на чертово колесо оказалась не слишком длинной и состояла в основном из группы корейских туристов. Придет же такое в голову — ехать в Чикаго в январе! Когда подошел их черед, Даррин залопотал, что ему как-то не по себе, должно быть, ресторанный салат с креветками виноват… Но Джил-то заметила, что он кидает на огромное колесо взгляды, полные ужаса.

— А ты иди, иди, — бормотал он. — Не хочу портить тебе удовольствие.

«Я себе иначе представляю удовольствия».

— Я тебя вон там подожду. — Он махнул на карусель.

«Твой размерчик, дитятко? Лошадки, ослики, земля под самым носом?»

— Да ради бога. Все в порядке, — сказала Джил. Какое, к черту, «в порядке»! — Шут с ним, с этим колесом. — Но в голове уже крутилась коварная мысль: а что, отличная возможность улизнуть от него, хоть ненадолго.

— Нет, нет. Ты иди. Я могу подождать, ничего со мной не случится. Мы ведь уже купили билеты.

Угу, купили. Заплатив за них поровну, как и за обед. Отчасти это ее вина — сама предложила за себя заплатить, но несколько оскорбилась, когда он поймал ее на слове, хотя и полагала себя современной женщиной в современном мире. А может, и не стоит к нему придираться: похоже, у парня, как у самой Джил, в последние дни одно неудачное знакомство за другим. На какое-то время она даже прониклась к нему сочувствием. Ну не желает человек вкладывать деньги в свидание, из которого, скорее всего, ничего не выйдет. Можно ли его за это винить? Ему тоже несладко.

Последним парнем, с которым у Джил сложились полусерьезные отношения, был Майкл; они встречались почти полгода, прошлым летом и осенью. Неладное Джил заподозрила в самом начале осени, когда он начал заводить разговоры об «их» будущем и поглядывать на нее с новым выражением, словно она его собственность. Перемена была разительной, поскольку сперва казалось, что жена ему на дух не нужна. Майкл не был прилипчивым, это-то Джил и пленило, его не интересовало, где она проводит время без него.

Джил взбунтовалась и прибегла к испытанному средству: не сразу откликалась на его звонки, напускала туману, отвечая на его расспросы. На самом деле она пропадала в студии, но ее стараниями Майкл начал подозревать бог знает что, а она палец о палец не ударила, чтобы развеять его страхи. В ноябре он пригласил ее на обед, и все стало ясно. Он-то думал: какой я хитрюга, какой ловкач, а она все сразу поняла. Раньше они никогда не обедали вместе.

Майкл объявил, что больше не желает ее видеть, так как «их отношения не развиваются в нужном направлении». Джил не стала спорить. Как всегда в таких случаях. Сидела со скучающим видом, будто ей плевать на разрыв. Этому фокусу ее научила мама, когда отец ушел от нее в первый раз.

— Ты ж ему и слова не сказала! Отпустила — и все. — Джил была совершенно сбита с толку.

— А что, по-твоему, задело бы его сильнее: мои слезы или мое равнодушие? — парировала мама.

Майкл на стуле, с зубодробильным скрежетом ножек об пол, отъехал от стола. Нервно оглянулся: не заметил ли кто? Ведь совместный обед и был задуман как раз с целью избежать сцены.

На стол полетела новенькая стодолларовая бумажка. Майкл не стал дожидаться счета, просто вытянул купюру из золотого зажима со словами: «Этого должно хватить». Задвинул стул (на сей раз аккуратно), одарил Джил прощальной полуулыбкой, которая быстро увяла под ее бесстрастным взглядом, и не оглядываясь быстро исчез в конце длинного прохода между столами.

Джил осталась в одиночестве допивать свой мартини. План Майкла удался на славу. Сторонний наблюдатель будет уверен, что ее приятель просто-напросто отправился на работу. Но напрасно он так старался; ни надрывные сцены, ни муторные объяснения не в характере Джил. Тем более из-за Майкла. А он так этого и не понял.

Кабинка коснулась площадки, служитель парка открыл дверцу. Джил шагнула вперед, а колесо без заминки продолжило неторопливое вращение.

Джил озиралась по сторонам, высматривая Даррина, подошла к карусели у озера, где приметила его в последний раз, обошла кругом, поискала поблизости. Не сразу до нее дошло, но когда дошло, от изумления она лишилась дара речи. Подумать только: ее бросили в самый, можно сказать, разгар свидания! И кто — парень, который празднует труса при виде чертова колеса!

На воде золотыми искрами плясали огни города. Парк был полон парочек; они гуляли рука в руке или в обнимку, самозабвенно целовались или переругивались, обжигая друг друга гневными взглядами. Весь спектр отношений. Очень стараясь не обращать на них внимания, Джил решительно шагала к стоянке такси у выхода.

Пламя свечи подрагивало бордовыми сполохами в бокале вина, отражалось в пустом стакане из-под виски. Дэн уже спал, дышал глубоко и ровно. А Клаудию после секса всегда мучила жажда. Сегодня от вина язык был особенно сухим и шершавым, но вылезать из-под одеяла не хотелось.

Радиаторы перешли на ночной режим, и в спальне становилось все холоднее, у нее даже кончик носа замерз. Вот она и лежала, позволив тревожным мыслям без помех кружиться в голове. Не страшно, если пройдет год-другой, прежде чем Дэн откроет собственную фирму. Можно подождать. Но вдруг он решит, что теперь надо подождать и с ребенком? Она уже и без того заждалась. Целую вечность уговаривала его хотя бы начать попытки. А место для малыша найдется и в их квартирке, сотни людей так живут. Много ли крошке надо? С домом или большой квартирой вполне можно повременить. Появится у них второй ребенок, тогда и купят. Если, конечно, дело только в этом. В деньгах.

Клаудия повернулась на бок, спиной к Дэну, укрылась до самого носа. Скорей всего, придется подчиниться и еще на год вернуться к таблеткам. Да, но тогда у нее не будет предлога откладывать работу над книгой. Не потому ли она старается забеременеть? Чтоб был предлог? Клаудия зажмурилась.

Не о том думаешь, твердо сказала она себе. Беременная или нет, с книгой или без, она тревожится только о Дэне. Он такой талантливый, больно смотреть, как он впадает в уныние. Особенно когда начинает срывать злобу на ней. Столько лет проучиться, точнее, промучиться на архитектурном факультете, а похвастать-то и нечем. Не таким представлялось ему будущее.

В кабинете лежит внушительная стопка чертежей, «упражненьица», как он их называет. Клаудия знает, как серьезно он к ним относится, хотя сам Дэн думает, что для нее это тайна. Это чертежи домов. Его домов. Планы этажей, виды спереди, сзади, сбоку. Блестящие вещицы, его мечты. А теперь их осуществление снова придется отложить. Нет, они с самого начала знали, что потребуется время. Только с каждым разом все тяжелее видеть, что до мечты опять не дотянуться, а ведь казалось — вот она, совсем рядом.

Под одеялом стало душно. Клаудия высунула нос и открыла глаза. По-прежнему хотелось пить. Она разглядывала бокал на тумбочке, за ним подрагивал огонек.

Рядом завозился Дэн:

— Задуй свечку. Спать мешает.

Клаудия улыбнулась. Поднялась, бросила одеяло на свое место.

— Ты куда?

— В ванную, если не возражаешь. — Она хмыкнула: неужели решил, что она прямо сейчас возьмет и уйдет? Умчится в голом виде посреди ночи?

Клаудия выпила два стакана воды, а третий налила, чтоб отнести Дэну. Всего один бокал вина, а ощущение, будто она в тяжком похмелье. Клаудия потянулась к аптечке за аспирином и почувствовала исходящий от нее запах секса. По ноге поползла теплая струйка и, пока Клаудия схватила салфетку, спустилась к щиколотке.

Сегодня Дэн был другим — не грубым, нет… Просто не был нежным. Сжимал ее с такой силой, что перехватывало дыхание. Словно весь гнев и страх этого дня требовал выхода и он хватался за жену как за опору, чтобы не разлететься на тысячу частей.

Это было восхитительно.

Клаудия запила аспирин из стакана Дэна, долила воды и вернулась в спальню. Дэн спал. Клаудия задула свечу и снова нырнула под одеяло. Простыни еще не успели остыть.

7

Клаудия катила миниатюрную тележку вдоль овощных рядов супермаркета «Дикая прерия» и размышляла: зачем делать корзинки такими крошечными? Нарочно? Эдакая психологическая уловка, как при диете? Положи еду на маленькую тарелку — и покажется, что наелась досыта. Положи провизии на двести долларов в лилипутскую тележку — и покажется, что совершила выгодную сделку.

Сегодня у нее дома февральское заседание Клуба книголюбов. Можно было бы пойти в соседний магазин, быстрее управилась бы, но хотелось, чтоб все было экстракласс. Ей нужны затейливые, с претензией закусочки и фруктовый тортик, и, похоже, попала она как раз туда, куда надо. Чего-чего, а претензии в «Дикой прерии» хоть отбавляй. «Питайтесь питательно!» — призывал лозунг супермаркета. Даже Клаудия могла бы сочинить что-нибудь покруче, а уж Гейл и подавно. На заре своей рекламной деятельности Гейл писала рекламные тексты для компании «Sunshine», выпускающей апельсиновый сок. Золотая статуэтка — премия «Клио» самому креативному рекламному деятелю — занимает у нее в кабинете почетное место.

Клаудия гордилась успехами подруги, но, по правде говоря, «креативной» Гейл до нынешней далеко. Встречаясь с ней в недолгие годы, что Гейл трудилась в рекламном агентстве, Клаудия всякий раз отмечала, как та блекнет и вянет, словно кто-то высасывает ее жизненные соки.

Клаудия взяла с полки корзинку виноградных помидорчиков, завернула за угол и едва не наехала на расхристанную особу, которая пристально разглядывала банку с хумусом. Женщина раздраженно вскинулась, но быстро взяла себя в руки, растянула губы в сухой улыбке и углубилась в чтение этикетки. Здесь и народ с претензиями, подумала Клаудия, — притворяются, будто не держат на тебя зла.

Петляя по узким проходам, Клаудия выбирала сухарики «мельба» и сливочный сыр с вялеными помидорами, объезжала покупателей, изучающих этикетки в раздумье, каким консервам без консервантов отдать предпочтение. В кондитерском отделе взяла бисквиты к кофе, фруктовый торт и печенье. Провизией из ее тележки не заполнить и одного бумажного пакета, а обойдется ей это удовольствие наверняка в сотню с хорошим хвостиком. Дэн опять будет беситься. Стоя в очереди, Клаудия взглянула на часы: есть время зайти за вином к «Сэму». Даже Дэн не должен на нее за это злиться — там все дешево, а вино в доме все равно нужно.

Стоявший перед Клаудией дядька вытащил из-под тележки охапку грязных тряпичных сумок и с постной физиономией выложил на конвейер рядом со своими покупками. Бесцеремонно, как все любопытные мужики, сунул нос к ней в тележку, и Клаудия сразу поняла — она причислена к экологическим террористам, а ее намерение погубить мир разовыми пакетами решительно осуждено.

Клаудия, скрестив на груди руки, принялась с повышенным интересом вглядываться в дальний конец магазина, где расположился бар с соками, скользнула взглядом по написанному мелом меню над прилавком (без очков все равно не разобрать). За одним из столиков читала книгу седая женщина. Были видны только лоб и макушка, но Клаудия почему-то не сомневалась — это та самая старуха, чьи книги в итоге достались ей самой. Неужели действительно она?

— Здрас-сьте, — с плохо скрываемым пренебрежением обратился к Клаудии кассир и оценивающим взглядом окинул ее покупки: ну-с, с чем пожаловали?

Клаудия снова оглянулась на бар — ушла или нет? Вот бы еще разок поговорить с ней, спросить про книжки, которые она оставила. Или, например, про то, как это ей удалось испариться из магазина средь бела дня. Клаудия обернулась к кассе и наткнулась на выжидательный взгляд упаковщицы, вздернувшей в нетерпении бровки с пирсингом.

— Что, простите? — переспросила Клаудия.

— Бумажный или пластиковый?

— Э-э. М-м-м. Наверное, бумажный.

— Сто три девяносто шесть!

Клаудия протянула карточку, кассир ткнул пальцем в электронный аппаратик прямо перед ней. «Чайник!» — явственно прочитала Клаудия на лице кассира. Она провела карточкой по аппарату.

— Не проходит. Попробуйте еще раз.

Клаудия попробовала еще раз, чувствуя, как краска заливает шею и лицо до ушей. Боже милостивый, пусть теперь пройдет! Отправил Дэн тот счет или нет? Говорила же я…

— Не проходит. На счете недостаточно средств.

Клаудия на мгновение задержала на кассире взгляд, пожала плечами:

— Не понимаю, в чем дело. Я только утром снимала деньги в банкомате. Может, сняла слишком много? — Она заискивающе улыбнулась, но он определенно не поверил. — Что ж, попробуйте это. — Она протянула свою «Визу».

Кассир вновь указал на аппарат.

— Нужно провести карточкой, — напомнил он с неожиданным сочувствием в голосе.

Оба ждали. Клаудия гипнотизировала аппаратик, мысленно умоляя выдать «Принято». С надеждой оглянулась на стоявшую за ней женщину, но та не улыбнулась ободряюще, а быстро отвела взгляд, переминаясь с ноги на ногу. Клаудия смахнула пот с верхней губы.

Из кассы пополз чек. Слава тебе господи. Клаудия обмахнулась полочкой расстегнутой куртки. Облегчение снизошло на всех.

Кассир вручил ей чек:

— Подпись, пожалуйста. — В голосе вновь зазвучали пренебрежительные нотки.

Клаудия расписалась, положила ручку и толкнула тележку, стараясь выбросить неприятный казус из головы. Женщина все еще сидела в баре и сосредоточенно читала, сведя брови. Сегодня волосы у нее были собраны в пучок, что не оставило и следа от прежнего хиппового вида, а вместе с очками придало ее облику нечто профессорское.

Клаудия двинулась в ее сторону. «Оставлю тележку снаружи и зайду вроде попить, а там либо она сама меня заметит, либо я прикинусь, что только что ее заметила, и…»

— Чек возьмите, — крикнул ей в спину кассир; невысказанное «дура вы набитая» повисло в воздухе.

Клаудия вернулась, хихикая и удрученно качая головой:

— Ох, спасибо. — Она скорчила мину: какая, мол, я глупая! — Такие вещи нельзя забывать. — Клаудия улыбнулась, но кассир лишь скользнул по ней взглядом, вновь исполнившись презрения, а потом — Клаудия затылком почувствовала — заговорщицки переглянулся с упаковщицей.

Когда Клаудия добралась до бара, незнакомка по-прежнему сидела за своим столиком и читала. Клаудия оставила тележку у перильцев, отделявших ресторанчик от бакалейного отдела, и уставилась на меню над головой, думая при этом о сливочном сыре с вялеными помидорами, которому следовало поскорее оказаться в холодильнике. Клаудия нарочно встала на виду у незнакомки, но та не поднимала головы. Кристалл! Клаудия полезла в сумку. Несколько недель она таскала кристалл в кармане. Надеялась, он принесет ей удачу или поможет найти какие-то ответы, да мало ли что. А на прошлой неделе вдруг обнаружила его в классе, на полу возле своего стола. Тогда она решила: раз он норовит ускользнуть, лучше держать его дома. Положила в сумку и совсем о нем забыла.

Клаудия чуть не с головой залезла в сумку. Да где же он? Должен быть здесь… Или все-таки вынула. Вот черт! Был бы чудесный предлог.

В ресторанчике всего четыре столика, каждый на двух, максимум на трех человек. И почти все места заняты. Оно и к лучшему. Если парочка перед ней займет последний столик, Клаудия попросит у незнакомки разрешения присесть за ее столик. Хотя всякому может показаться странным, если человек распивает кофе, а продукты знай себе размораживаются.

Она заказала маленькую чашку кофе с молоком и огляделась. Шумела кофеварка, в глубине урчал автомат, выжимающий сок. Не самое спокойное местечко для чтения. Должно быть, потому женщина и хмурится.

«С какой стати меня к ней тянет?» Она действует успокаивающе, это правда. Такая уверенная, безмятежная. А как плавно скользила ее рука по книжкам на полке. «Не извиняйтесь», — сказала она. Ни дать ни взять анти-Клаудия.

Кофе был готов, и Клаудия с чашкой в руке обернулась к своей незнакомке. Та как раз поднялась со стула спиной к Клаудии. В свободных черных брюках и толстом черном свитере женщина выглядела стройнее, чем запомнилось Клаудии по прошлому разу. Наверное, все дело в черном цвете.

Кошмар, вдруг ужаснулась Клаудия. Что, если в длинных юбках она и сама выглядит толстухой? Сегодня фигура незнакомки вовсе не напоминает авокадо… Клаудия спешно оборвала эту мысль — из страха нарваться на очередное замечание. Например: «Я не очень-то жалую авокадо».

«Молитва об Оуэне Мини», — прочитала Клаудия на обложке книги, поверх пальцев незнакомки. И выпалила, радуясь подвернувшемуся поводу завязать разговор:

— Чудесная книга! Вы любите Ирвина?

Женщина обернулась, окинула Клаудию вопросительным взглядом поверх очков.

— Я вас знаю? — полюбопытствовала она, и Клаудии захотелось умереть. Ладно, идея была не из лучших.

Женщина, кажется, поняла ее смятение:

— Ну что вы, дорогая. Я только хотела спросить, мы уже встречались? У меня такое ощущение, будто я вас откуда-то знаю.

— Мы встречались в книжном магазине. «Барнс-энд-Нобл», помните? Не познакомились, но… — Клаудия нервно хихикнула, — перекинулись парой слов. Вы еще выбрали несколько книжек и… мне кажется, потеряли кристалл. Он у меня… только не со мной, но если хотите, я вам как-нибудь его передам.

— Вот как. — Женщина помолчала, словно наслаждаясь живительным мгновением тишины. — Я всегда знала: кристаллы приходят, когда им предначертано стать твоими, и уходят, когда сделали для тебя все, что могли.

Клаудия согласно кивнула, будто что-то поняла.

— А какой это был кристалл? Как он выглядел?

Клаудия развела большой и указательный пальцы сантиметров на пять.

— Примерно такой длины, кварц, тоненький. Я нашла его на полу, сразу как вы ушли.

— Хм-м… Не знаю… Нет, погодите. Когда-то у меня действительно был такой кристалл… Я думала, что давным-давно его потеряла. — Женщина надолго задумалась. — Вероятно, все это время он пролежал в кармане той юбки. Я сто лет ее не надевала. Ха! В любом случае, оставьте его себе.

— Правда? Можно оставить? Вот спасибо!

Женщина убрала книгу в черную, огромных размеров кожаную сумку, еще больше, чем у самой Клаудии. Накинула на плечи черную пелерину с бархатным воротником и отделанными бархатным кантом карманами, начала неторопливо застегивать длинный ряд крупных круглых пуговиц.

— Мне, пожалуй, тоже пора. — Клаудия кивнула на свою тележку. — Надо закинуть домой целую кучу продуктов. — Она коротко рассмеялась. — Просто хотела выпить чего-нибудь для бодрости. — Она приподняла чашку кофе и чуть дернула плечом.

С добродушной усмешкой в глазах женщина наблюдала за Клаудией. А та изо всех сил старалась взять себя в руки. Ведет себя как психопатка, хватит уже!

— Знаете… — Клаудия глубоко вздохнула. — Я тут подумала… Раз вы любите Ирвина и все такое… Понимаю, это может показаться странным, мы ведь даже не знакомы, но если вы любите читать, у нас…

В сумке незнакомки грянула бетховенская «Ода к радости».

— Простите, дорогая. — Она вытащила мобильник. — Да? М-м-м. Гм-м.

Клаудия ждала окончания разговора, но, чтобы не выглядеть невежей, отошла в сторонку и отвернулась. И все равно неловко… Лучше уйти. Только не торопясь, чтобы ее при желании можно было догнать. Клаудия робко махнула на прощанье и указала в сторону выхода. Женщина, не отрываясь от телефона, с улыбкой кивнула.

— Нет, нет. Не делайте этого, — произнесла она.

Клаудия остановилась, но тут же сообразила, что слова предназначались телефонному собеседнику.

Клаудия еще раз махнула рукой, а женщина снова опустилась на стул и водрузила громадную сумку на колени.

Рассовав покупки в багажнике, Клаудия отвезла тележку назад к магазину и аккуратно пристроила к веренице таких же пустых малюток. Бросила прощальный взгляд на магазин и вернулась к машине. Когда та завелась, часы на щитке показали половину пятого. Теперь к «Сэму» не поспеть, тем более что час пик уже начался. Придется заехать за вином к «Рику и Дейву» и надеяться, что Дэн ее не пристукнет, когда узнает цену.

8

Из столовой Клаудия притащила стул и бокал вина. Втиснула стул между Гейл и Джил — тем пришлось подвинуться. За Клаудией в гостиную притопала Линдси и уселась рядом с Марой на диван.

— Как поживает Типпи? — Линдси отхлебнула вина, поглядывая на Мару.

Вылитый прокурор, подумала Клаудия, — спрашивает, заранее зная ответ.

— Просто здорово! — Мара расплылась в улыбке. — Такой как раньше. Даже свой прежний вес набрал.

Линдси откинулась на спинку дивана и с выражением глубокого удовлетворения снова отпила вина.

— У кого-нибудь еще имеются сомнения по поводу того, что мы сделали?

— Не может быть, чтоб все было так просто, — возразила Гейл. — Загадал желание, спел стишок, бросил травку в ведерко или свечку зажег — вуаля, чудо свершилось!

— Дело не в травках и ведерке, — нахмурилась Линдси. — Ты пускаешь в ход свою энергию, направляешь ее на желание, на травы. По-моему, это самое трудное — как следует сосредоточиться. Я, например, всякий раз становлюсь ужасно рассеянной. Думаю о чем угодно, только не о том, о чем должна. Для того, мне кажется, и нужна группа. Мы помогаем друг другу сосредоточиться.

«Линдси занималась медитацией? А я понятия не имела. Ха!» Клаудию всегда восхищало, с каким бесстрашием и готовностью Линдси бросалась в новые авантюры. Потрясающе! Даже при том, что к большинству своих затей она так же быстро и остывала. Жаль, что она забросила медитацию — если кому и не помешало бы основательно сосредоточиться, так это Линдси. Впрочем, Клаудия и сама хороша. Если кому и пригодились бы занятия дзен-буддизмом, так это Клаудии.

— Меня всегда интересовала медитация и всякое такое, — начала Клаудия. — Все сверхъестественное, метафизическое, о чем толкует «Новый век», — жутко интересно. Но пока не начала читать ту книгу, которую мы купили, я даже не подозревала, что во всем этом есть доля истины. Особенно в нумерологии, в астрологии и в гербологии. Однако меня смущает, что все эти «логии» — части одной древней религии. Колдовство — религия? Звучит как-то… гм… непривычно. Лично я не смогла бы объявить во всеуслышание, что я — колдунья, или пусть даже викканка. Слишком уж это… — она вытянула руку над головой, — туманно. В заоблачных высях.

Все согласно закивали.

— Народ вбил себе в голову, что колдовство — от Сатаны, — заметила Мара. — Ничегошеньки не понимают! Все ведь совсем не так. Дьявол к Викке не имеет абсолютно никакого отношения. А назовешь себя колдуньей, люди решат, что ты либо чокнутая, либо дьяволопоклонница. И станут прятать от тебя собак и детей.

— А давайте… — Линдси, вперив взгляд в потолок, умолкла, затем лицо ее озарилось знакомым выражением «у меня идея!». — Давайте назовем то, чем мы занимаемся, «загадыванием желаний»? Само собой, у нас не клуб ведьм, кому это нужно, но пусть будет «Клуб желаний». Тогда никто нам не припишет ни религии, ни колдовства! — Довольная Линдси кивнула самой себе и, по обыкновению, подпрыгнула на диванных подушках. — После такого успеха глупо было бы останавливаться, а так не придется беспокоиться о том, что скажем другим — о книжках по колдовству, травах и прочем. Если после обсуждения очередной книги мы, допустим, станем загадывать желания… и, допустим, возьмем какие-то травы, или свечу, или ароматические масла, — что ж, это будет наш способ концентрировать энергию. И кому какое дело?

Линдси уже так прыгала, что Клаудия подивилась, как Мара до сих пор не улетела на другой конец комнаты.

— Слушайте, лучше ведь не придумаешь! — Линдси была в своей стихии. — Может, на слух оно и странно, зато не «где-то там», как сказала Клаудия. За это нас не выгонят из города и не вздернут на площади.

— По-моему, здорово придумано! — Мара согласно кивала. Или же у нее просто тряслась голова оттого, что диван ходил ходуном.

Гейл тоже кивала, хотя и не так активно. Даже Джил, похоже, идея Линдси пришлась по нраву.

Загадывать желания? Гм-м. Куда лучше колдовства, решила Клаудия. Право слово, что плохого в том, чтобы загадать какие-то желания да сжечь парочку свечей?

— И потом, — добавила Мара, — у кого не найдется миллион-другой желаний, которые хотелось бы загадать?

— Точно! — подхватила Линдси. — Ясно вам? У нас все получится. Только мы будем делать это по-своему.

Все разом заговорили, словно вмиг избавились от подспудного напряжения. Их обожаемый Клуб книголюбов не превратится в секту. И они даже по-прежнему будут читать книги. Самые обычные книги. А потом будут загадывать желания. Желания. Есть в самом этом слове что-то простое, радостное. Детское и невинное. Желания.

Все весело галдели, пили вино, обсуждали, кто что хочет загадать.

Прислушиваясь к трескотне подруг, Клаудия вдруг ощутила томительное беспокойство. Ничего определенного, но что-то во всей затее было ей не по душе. Что-то требовало остановиться и задуматься. Разве дело в названии? Разве не собирались они заниматься колдовством, не называя его колдовством?

— У меня куча желаний! — Лицо Мары пылало от возбуждения.

Клаудия отхлебнула чуть не полбокала вина и громко, ни к кому конкретно не обращаясь, сказала:

— Знаете, как говорится, «будьте осторожны в своих желаниях — они могут исполниться».

Она хотела их рассмешить, но никто даже не улыбнулся. За общим гомоном ее слова остались не услышанными.

Черный котелок, набитый желаниями, повис над головой Мары, она встряхивала его, и записки плясали, как зерна воздушной кукурузы. Было решено, что самый демократичный способ выбирать желания — написать их на бумажках и вытягивать из какой-нибудь емкости. Чести вынимать записки удостоилась Мара, а чести выбрать емкость удостоилась Клаудия и принесла свою посудину для ароматических смесей, углядев в этом забавное совпадение.

Мара подняла котелок над головой, зажмурилась и вытащила первое желание.

— Итак… — Она развернула записку и, растягивая всеобщее ожидание на манер ведущей при вручении «Оскара», обвела всех торжественным взглядом. — Здесь написано… «Хочу ребенка. Клаудия».

По комнате прокатилось дружное «ах!».

— Замечательно, Клаудия! — воскликнула Гейл. — Милая, дети — это здорово. Вы уже пробовали?

— Пробовали. Целый год или около того. Но у нас не… — Клаудия моргнула и закинула голову, чтобы остановить слезы.

— Кончай переживать из-за того, что «у вас не», моя дорогая, — пришла на выручку Линдси. — Начинай ломать голову, как обставишь детскую, потому что мы тебе поможем!

Мара полистала «Гримуар» Клаудии. Небесно-голубой переплет (явный отголосок иной эпохи) наводил на мысль об учебниках 1950-х. Складывалось впечатление, что если внутри и есть картинки, то колдуньи на них не только в островерхих шляпах, но непременно и в передниках в оборочку и с полными подносами свежеиспеченных булочек в руках.

Для заговора от бесплодия «Гримуар» предлагал взять зеленую свечу, пригоршню земли и шалфей. Гейл было поручено раздобыть землю, для чего ей пришлось спуститься по трем лестничным пролетам во двор и покопать под снегом большой сервировочной ложкой, поскольку лопат в доме Клаудии не водилось. Гейл наскребла несколько ложек земли в миску и, вернувшись, доложила, что проходящий мимо мужик с собакой поинтересовался, не у его ли бывшей жены она позаимствовала рецепт супа.

Джил в столовой шарила по ящикам встроенного буфета — ее поиски зеленой свечи обошлись без курьезов. Мара с Линдси сидели рядышком на диване, уткнувшись в книги, сочиняли заговор и решали, как творить заклинание. А Клаудия отправилась за шалфеем.

В кухне она открыла шкафчик со специями, в нос ударила какофония запахов. И что на нее нашло? Нервы расходились, едва не разревелась при всех. Ни одной живой душе Клаудия не говорила про ребенка — даже Линдси и Гейл не в курсе, — а сейчас взяла и проболталась. И пусть вокруг только подруги, она почувствовала себя такой беззащитной. Остается надеяться, что во время сеансов не придется расхаживать в чем мать родила.

Клаудия рылась в набитом до отказа шкафчике; с грохотом обрушились красноголовые бутылочки специй «Маккормик», несколько штук вывалилось. Клаудия торопливо убирала, запихивала их назад, но они не желали стоять на месте. Вот, пожалуйста, еще одна шмякнулась на стол. Господи помилуй, не руки, а крюки.

Побежать в комнату и все отменить. Я пошутила. Не обращайте внимания. Давайте забудем. Бутылочный обвал — это знак, определенно.

Да куда же запропастился чертов шалфей? Может, его и не было?! Сердце оборвалось, внутри все заледенело — потрясенно осознала, что эта мысль напугала ее гораздо сильнее, чем предстоящее колдовство.

А что там за высокой жестянкой с морской солью? Ага! Шалфей. Клаудия вернула на место молотый перец и чесночную соль. И они не упали.

Клаудия шагнула из круга на середину и рассыпала землю вокруг тихо потрескивающей зеленой свечи. Затем притрусила землю сухим шалфеем и вернулась на свое место. Взявшись за руки, все начали заклинание.

К тебе взываем мы, Великая богиня!

На Клаудию взор благословенный кинь.

Без ожиданья, без страданий

Даруй ей новенькую жизнь.

Закончили как всегда — воздев над головами сомкнутые руки, что напоминали зубчатый край циркового шатра.

— Спасибо вам, — сказала Клаудия.

— О чем речь, куколка, — откликнулась Мара. — Но если будет девочка, назовешь в честь нас. То есть в честь меня. — Вздернув подбородок, Мара хихикнула и глотнула вина.

— Так, кто у нас следующий? — Линдси кивнула Маре.

Та с виноватым видом отставила бокал и вернулась к своим обязанностям. Подняв брови домиком, снова потрясла котелок над головой, перемешивая бумажки. Зажмурилась и вытянула следующую записку.

— Ну, что тут у нас… — Она развернула листочек и вспыхнула. — Ой! Это мое. Я вытащила свое желание!

— Поделишься с нами или как? — поинтересовалась Гейл.

— Э? О-о-о! — Мара покраснела до ушей. — Пожалуй, выбора у меня нет. Да, конечно. Здесь написано: «Хочу изобилия в жизни». — Она глянула на подруг с озорной ухмылкой. — Иными словами, дамы, я хочу выиграть в лотерею!

С этого момента процесс покатился по накатанным рельсам. Мара подыскивала в «Гримуаре» нужный или наиболее схожий заговор, трое из членов «Клуба желаний», точно артель старьевщиков, разбегались на поиски нужных ингредиентов, а Линдси и Мара на диване сочиняли слова, подправляя книжный образец — чтоб он стал более желаниестым. Когда добытчики возвращались в гостиную, все вставали в круг и произносили заговор.

Начали загадывать желание для Мары.

Услышит нас Великая богиня

И дарует Маре изобилье.

Станет изобильным ее и Генри брак.

Мы так хотим, да будет так!

— Все! Следующий сбор пройдет в моем бальном зале! — Мара со смехом подняла бокал; все дружно чокнулись и выпили.

Линдси пожелала похудеть и обрести идеальную фигуру. Для заговора требовалась оранжевая свеча, розмарин и луна на ущербе. Последнее было не в их власти, но раз они всего лишь загадывают желания, все решили, что это не так уж важно. Кроме того, по мнению самой Линдси, луна была как раз на ущербе.

Гейл хотела больше свободного времени для себя, чтобы почувствовать, что и у нее есть собственная жизнь. Понадобились одна коричневая свеча, одна белая свеча и лаванда, которую заменили — поскольку у Клаудии таковой не оказалось — лавандовым массажным кремом, отыскавшимся в ванной.

В котелке осталось последнее желание.

— Можно и не зажмуриваться! — Мара тем же театральным жестом развернула записку и озадаченно наморщила нос. Заглянула на обратную сторону. Снова перевернула. — Пусто…

Четыре пары глаз обратились на Джил.

— А я ничего не смогла придумать.

— Совсем-совсем ничего? — удивилась Мара.

— Абсолютно. Я и не догадывалась, что настолько всем довольна.

Долгая пауза.

— Если тебе самой ничего не нужно, — прервала молчание Линдси, — пожелай для кого-нибудь еще. Например, хлеб — голодным. Или миру — мир.

— Полагаю, прежде чем наша группа новичков-доброжелателей примется изменять мир, — возразила Гейл, — стоит выяснить, как именно нашей подружке Джил удалось достичь такого удовлетворения.

— Дайте мне то же, что и ей,[9] — захихикала Мара.

Уголок чувственных губ Джил дрогнул и пополз вверх.

Клаудия все годы дружбы с Джил догадывалась, что за ее внешней невозмутимостью, сдержанностью и красотой что-то скрывается, словно на треснувшую фарфоровую вазу наклеили тонкую пленку. Джил может излучать спокойствие и довольство, но грусти ей не спрятать, грусть проглядывает временами в ее жестах, в интонациях голоса, намекая на потаенную пещеру, полную невысказанных желаний.

Клаудия рискнула заглянуть в эту пещеру:

— Не верю. Ты просто боишься.

Джил направила на Клаудию ледяной взгляд синих глаз:

— Боюсь?

— Вот именно, — кивнула Клаудия (главное сейчас — не оробеть). — Боишься сознаться, чего тебе действительно хочется.

— Ничего я не боюсь, — отмахнулась Джил. — Просто ни единого в голову не приходит, вот и все.

Гейл прищурилась на Джил:

— А знаешь… я тоже не верю.

— Так-таки ни единого? Даже самого маленького? — У Мары, по всей видимости, в голове не укладывалось — как это, никаких желаний?

— Нет, что-то должно быть, — настаивала Гейл. — Ну что доставило бы тебе радость?

Джил уколола ее взглядом: и ты, Брут?

— Если я при всех выложила свою проблему с ребенком, а Линдси — мечту о заднице без целлюлита, то ты просто обязана дать нам чем-нибудь поживиться.

Теперь уже Линдси пронзила Клаудию таким взглядом, что по лицу Джил пробежала тень улыбки.

— Ладно. Кое-что, вероятно, найдется. — Задумавшись, Джил выпятила губы и уставилась в потолок. — Я бы не возражала, если б в кои веки начала встречаться с каким-нибудь нормальным парнем.

— Ага!

— Я так и знала.

— Что-то должно было быть.

— Что значит «с нормальным»? — уточнила Гейл, и в тот же миг подала голос Клаудия:

— Ну и как, трудно было?

Клаудия подразумевала другое: «Видишь, как просто?» — но почему-то вышло иначе. Они с Джил переглянулись, молчаливо соглашаясь, что да, очень трудно признаться в том, чего ты на самом деле хочешь.

— Такое впечатление, что вокруг сплошь лохи. — Джил отвела глаза от Клаудии. — Или мне так везет, что я на них нарываюсь. Хорошо бы познакомиться с парнем, который не полезет с предложением руки и сердца на втором свидании и не увидит во мне второй мамочки. И без всяких там… причуд — скажем, страсти к пальчикам на ножках или неожиданной фобии вроде боязни высоты.

— Нет, нет, не-е-ет! — Линдси замахала руками, отметая глупый замысел Джил. — Мы не станем тратить нашу энергию на поиски просто нормального парня. В тебя должен влюбиться настоящий красавчик, секс-символ, мачо! А? Что скажете? — Линдси кивнула всем по очереди. — Дамы? Я права?

Все захохотали и закивали в ответ. Редчайший случай: даже Джил позволила себе улыбку во весь рот.

Розовую свечу на кофейном столике окружили сухие розовые лепестки (Гейл вспорола и вытряхнула старое ароматическое саше) и несколько прядей длинных черных волос Джил. Все готово, все на местах. Начали заклинание, чтобы найти для Джил идеального мужчину.

К тебе взываем мы, Великая богиня!

Помоги ты Джил в исканиях ее.

Пусть встретится ей лучший из парней.

Чтоб не было его умней и веселей.

Великая богиня, пошли ей верный знак.

Мы так хотим, да будет так.

Все уронили руки, а Джил подбоченилась:

— Что ж, посмотрим, что из этого выйдет.

На журнальном столике Клаудии горели пять разноцветных свечей, покачивая пламенем на разной высоте, посылая к потолку тонкие струйки дыма. Рядом чернел пустой котелок.

— Дьявол! — Гейл смотрела на часы. — Уже полночь? Не может быть!

— Полночь? — ахнула Линдси.

— Черт возьми, надо бежать! — вскинулась Мара.

— Да уж. — Наклонившись над столом, Линдси допила вино и поставила бокал.

Суетливо разобрав пальто, шарфы, перчатки, суматошно расцеловавшись, они вихрем умчались в ночь — эдакий миниатюрный, но шумный водоворот в ванне. Прикрывая за ними дверь, Клаудия чувствовала себя забытой в пенной воде игрушкой.

В гостиной полный разгром: мешочки с сухими цветами и пузырьки со специями валялись на полу; остатки еды, запасные свечи и подсвечники загромоздили оба приставных столика; журнальный столик уставлен свечами и бокалами, засыпан травами, специями и землей. Ну и бедлам. Подруги, конечно, предложили помочь навести порядок, и Клаудии помощь пришлась бы очень кстати, но она отправила их по домам.

Каминные часы показывали четыре минуты первого. Где же Дэн? Он говорил, что будет работать допоздна, но ведь не до полуночи? Не иначе как с шести часов сидит в баре. Клаудия взялась за уборку — собрала бокалы, сколько уместилось в руках, отнесла на кухню. Вернулась в гостиную и вдруг без сил рухнула на диван. И хмуро уставилась на горящие свечи. Завтра рано вставать в школу, а надо, наверное, дождаться, пока они догорят. И сколько это будет продолжаться? Может, плюнуть и пойти в постель? Ничего с ними не случится. Сами догорят.

Нет, не годится. Насмотревшись в детстве на антипожарные плакаты Медвежонка Смоуки, Клаудия не могла оставить свечи без присмотра. А если задуть? Кто узнает? Клаудия нагнулась, и все огоньки разом наклонились от ветерка, вызванного ее движением. Зеленая свеча на дальнем конце стола плавала в лужице воска. Уже почти догорела. Ее, Клаудии, свеча.

Откинувшись на спинку дивана, Клаудия долго смотрела на тихое мерцание. Огоньки слились в одно пятно света. Тикали часы. Унылый звук одиночества — точно лопаются сотни крошечных пузырьков.

9

Клаудия очнулась на диване, когда Дэн, нагнувшись над свечами, сделал глубокий вдох.

— Нет! — Клаудия вмиг оказалась на ногах.

— Какого?.. — Он отшатнулся. — Я ж только хотел задуть, а не помочиться на них.

— Да-да. Прости. Все в порядке. Я слежу за ними. Я… Просто не трогай их.

Клаудия подошла к столу, проверила свечи, убедилась, что ни одну из них не задули. Две уже догорели — золотая и зеленая. Три еще слабо помаргивали. Она подошла к Дэну, обняла за шею. Он него несло баром: сигареты, подгоревший жир, пивной дух.

Он чмокнул ее в лоб, потом прижал сильнее, обхватил за бедра. Его губы начали искать ее рот.

Клаудия со смехом отпихнула мужа:

— Не дури. Тебе срочно надо в кровать.

— А тебе надо пойти со мной.

— Отстань, Дэн! — Она уперлась ладонями ему в грудь. — Ты что, рехнулся? Середина ночи!

Он надул губы как обиженный мальчишка, против чего она никогда не могла устоять.

— Сама первая начала. Набросилась на меня… а кругом свечки горят… И вино… — Он ткнул пальцем в сторону журнального столика, затем глянул на него еще раз, точно увидел впервые. Вскинул глаза на жену: мол, что за фигня творится в этом вашем Клубе книголюбов?

— Ничего я не начинала. Просто встретила мужа после тяжелого трудового дня.

— Ах так, не начинала?! — Он сгреб ее в охапку и, будто она ничего не весила, с хохотом перекинул через плечо.

— Дэн! Поставь меня на место! Прекрати сию минуту. Уймись! Уронишь!

Не обращая внимания на возмущенные вопли, он оттащил ее в спальню, где превратил (пусть и капельку неуклюже) ее протесты в стоны.

Допотопные жалюзи закрывали окно напротив кровати Клаудии. Широкие металлические пластинки, скрепленные двумя желтыми полотняными лентами. По утрам в комнату пробивались лишь скудные крохи света, поскольку соседний дом стоял почти вплотную. Каждое утро Клаудия, разглядывая жалюзи, затевала одну и ту же игру, пытаясь угадать: солнечно на улице или пасмурно. Задача не из простых. Если угадывала, считала, что это добрый знак и день будет удачным. Сегодня поставила на солнце.

Ну и вечер вчера выдался. Вечер желаний. Клаудия засунула в рот градусник и перебирала в памяти вчерашние события вплоть до возвращения мужа… и после. Дэн все еще дрых у нее под боком. Клаудия положила градусник на тумбочку, села на кровати, сбросив ноги на пол, и аккуратно отметила 37,1 напротив третьего февраля.

Дэн отправился в ванную, когда она, уже одетая, пила кофе на кухне. Клаудия услышала мощное журчание, но звука опустившегося сиденья унитаза так и не дождалась. Надо надеяться, они не станут цапаться с самого утра. А впрочем, вполне возможно, поскольку оба не выспались.

Сегодня она выбрала костюм с длинной юбкой, что должно было придать ей собранный вид и помочь худо-бедно справиться со смертельной усталостью и легким похмельем. В кухню ввалился полусонный Дэн: халат подпоясан кое-как, одна пижамная штанина задралась, открыв волосатую икру.

— Отлично выглядишь. — Он полез в буфет у нее за спиной. — Спасибо за кофе.

— Не за что.

Клаудия обожала его утренний запах — только Дэн и ничего кроме, ни дезодорантов, ни шампуней, ни лосьона после бритья; крепкий мужской дух несвежей пижамы и немытых волос. Хотя без кислого запашка пивного перегара она запросто обошлась бы.

— Что-то не нравится мне ваш книжный Клуб в последнее время. — Дэн сонно ухмыльнулся. — Посиделки за полночь, свечки цветные, дорогущие книжки по оккультизму. — Он прислонился к раковине и отхлебнул кофе.

— Ой, тут такое дело… — Клаудия оборвала себя, но после паузы продолжила: — Это затея Линдси — ну, с желаниями… Хотя не только она… вообще-то мы все согласились…

Дэн молча смотрел на нее.

— Согласились загадывать желания. Произносим заклинание, зажигаем свечу… Похоже, у нас кое-что получается. — Клаудия убрала волосы за уши и поправила очки на носу.

— Вы загадываете желания? — недоверчиво переспросил Дэн.

— Да. Для Типпи, например.

— Для… Типпи?

— Это кот Мары.

Дэн, не спуская глаз с Клаудии, пил кофе. Прервался на мгновение, снова отпил.

— В первый раз мы пожелали, чтоб ливень прекратился, и представь — дождя как не бывало. А вчера загадали целую кучу желаний.

— Вчера дождя не было.

— При чем тут дождь!.. Мы другое загадывали. («Он не понимает».) Это все Линдси придумала, ты ж ее знаешь.

Дэн медленно кивнул:

— Как тогда с фэн-шуй?

Когда они въехали в эту квартиру, Линдси, невзирая на их протесты, пригласила специалистку по фэн-шуй. «За мой счет! — заявила она. — Подарок вам на новоселье». Дэн, на его счастье, специалистку не застал и не видел, как та шастала по квартире и давала указания, зато китайский фонарь, который она повесила перед дверью в прихожей, каждый божий день колотил его по макушке. Через неделю Дэн не выдержал и потребовал снять чертову штуковину. Никаких катаклизмов в их жизни за сим не последовало, и, обнаружив, что золотая рыбка, которую по фэн-шуй надлежало держать на журнальном столике, плавает кверху брюхом, Дэн без труда убедил Клаудию избавиться и от аквариума.

— Так что, собственно, напридумывала Линдси?

— Клуб желаний. — Клаудия помолчала. — Мы вроде как объединяем нашу энергию и загадываем желания. Дико звучит, сама знаю, но у нас получается. Правда.

Дэн снова припал к чашке с кофе.

— Я загадала, чтобы у нас был ребенок.

Дэн смягчился.

— Понятно, — улыбнулся он. — Стало быть, очередная дурацкая затея Линдси в духе «Нового века». И что дальше? Так и будете скопом загадывать желания про кошек и детей?

— Вроде этого.

— Только чтоб никаких больше дохлых рыбин!

Клаудия рассмеялась: дескать, дохлые рыбы, скажешь тоже. Ха-ха! Но на самом деле не была так уверена, что без этого обойдется.

— Ну, мне пора, а то опоздаю. — Она подошла к мужу и у него за спиной вылила в раковину остатки кофе.

— Опоздание гарантирую. — Дэн коварно ухмыльнулся.

— С ума сошел? — Клаудия отковыляла от него усталой походкой ковбоя, целый день объезжавшего лошадей. — После вчерашнего?

По коридору она еще брела ковбойской походочкой, но к журнальному столику в гостиной приблизилась уже своим обычным шагом. И застонала:

— Ну и кавардак!

Сзади подошел Дэн с кружкой в руках.

— Не бери в голову. Так и быть, приберу за вашим Клубом желаний. Только, чур, в следующий раз загадаете уборщицу!

В восторге от собственного остроумия, он с хохотом наклонился расчистить на столе местечко для своей кружки.

«Господи, как я его люблю», — подумала Клаудия. Его волнистые каштановые волосы — они всегда чуточку длинноваты. Ямочки на щеках — они становятся глубже всякий раз, когда он веселится от души. Дэн выпрямился, и Клаудия потянулась к нему, обняла.

Дэн обхватил ее руками, крепко прижал, потом чуть отпустил, погладил по спине. Они потихоньку раскачивались вперед-назад, медленно кружась, танцевали без музыки, как когда-то.

— Давненько… — выдохнула она.

— М-м?

Клаудия пожалела, что вернула мужа оттуда, куда унесли его мысли.

— Давненько мы так с тобой не танцевали. Без музыки… Просто потому, что мы вдвоем и нам хорошо.

Дэн зарылся лицом в ее волосы.

— М-м-м.

Одной рукой продолжая обнимать жену за талию, другой Дэн гладил ее по волосам, бережно убирал их от лица.

— Ты — моя музыка… Иной мне не надо.

— А-ах. — Клаудия закрыла глаза, склонила голову. — Я тебя люблю.

— И я тебя люблю. — Он снова притянул ее к себе.

Клаудия высвободилась из его рук и лукаво улыбнулась:

— Теперь я из-за тебя точно опоздаю.

— Иди уж. — Он чмокнул ее. — И не переживай. Все под контролем.

Клаудия надела пальто, последний раз окинула взглядом стол, бокалы и свечи, котелок.

— Спасибо, милый.

— Всегда рад.

Клаудия сбежала по лестнице и шагнула в новый день. Вскинула голову к свинцово-серому небу. Чем оно сегодня грозит, дождем или снегом?

Входя в столовую, Клаудия потирала виски — все еще не отпустила вчерашняя встреча Клуба. Надо же, чтобы именно сегодня ей выпало дежурить по столовой. Обнаружив поутру напоминание в своей ячейке, она так и охнула. Хорошо хоть, что этот воз они потянут на пару с Генри О'Коннором, мужем Мары. Если повезет, будет минутка поболтать, Генри всегда ее смешит.

Столовая Академии наук и изящных искусств не походила ни на одну из школьных и институтских столовых, в каких доводилось бывать Клаудии. И дело было не только в меню — у нее в школе, например, соус песто не предлагали, — но в общей стерильной чистоте и новизне. Вдоль стен — отдельные кабинки, в центре — столы и стулья. Ресторан, да и только. Обстановка ее старой школьной столовой состояла из одинаковых столов и скамеек, исписанных вдоль и поперек и провонявших скисшим молоком.

В ее школе звезды-девчонки восседали в углу у окна, напротив звезд-мальчишек; здесь же, в Академии, восемь самых популярных девочек устроились за столом возле двери. В дни своего дежурства по столовой Клаудия с интересом следила за сложными перипетиями в жизни закрытого девичьего мирка, видела, как время от времени кто-нибудь удостаивался чести присоединиться к их кружку и присесть к ним за стол. Когда через несколько недель Клаудии снова выпадало дежурство по столовой, залетная «гостья» неизменно вновь оказывалась на своем старом месте или того хуже — отвергнутая за предательство прежними подругами, делила стол с другими такими же париями, изгнанными из общества или сразу нигде не пришедшимися ко двору.

Когда в середине второго семестра ее семья переехала (Клаудия как раз стала старшеклассницей), в новой школе ее сперва пустили только за стол таких вот изгоев. Она до сих пор помнит, как, выискивая свободное местечко, шла через всю столовую с подносом, где красовался комплексный обед (кусок отвратного мясного рулета с картофельным пюре и подливкой). Она же не знала, что никто никогда не берет «комплекс», да еще ее торопили — и злобная тетка за прилавком, и вся очередь. Из-за этого рулета она готова была сквозь землю провалиться — кругом все уплетали пиццу и горячие бутерброды с сыром. Ни одна живая душа не позвала ее сесть рядом. Понятное дело, никому не хотелось рисковать своим положением: кто знает, кто такая? Темная лошадка. Одета так себе, не слишком модно и не дорого. Плюс рулет…

Только за столом школьных изгоев оставались свободные места и никто не махал руками: «Занято!» Девочки за другими столами явно сочувствовали Клаудии — во всяком случае, некоторые, это было видно по их глазам, — но помочь не смели. Клаудия уселась на свободное место и принялась за свой обед. Пила кока-колу и ковыряла вилкой пюре.

Тогда-то к ней и подошла Молли Боннер. Клаудия не верила собственному везению. Судя по прическе, наряду и самоуверенности, Молли вполне могла оказаться королевой класса; было в ее манерах что-то царственное. «Добро пожаловать в нашу школу!» — с улыбкой приветствовала ее Молли и добавила, что если Клаудии что-то понадобится, она запросто может обращаться к ней или к кому-нибудь из ее подруг, и указала на свой стол. Почти все сидевшие там девочки, обернувшись, наблюдали за ними.

Клаудия выдавила неуверенное «спасибо».

— А откуда ты к нам приехала, Клаудия? — поинтересовалась Молли.

Из Аддисона, ляпнула Клаудия и тут же поняла, что лучше было бы наврать, придумать какой-нибудь маленький городишко или выбрать навскидку любое другое местечко в любом другом штате. Нельзя было произносить вслух название этой рабочей городской окраины. Молли поджала губки, улыбка на ее лице сменилась гримасой.

— А сейчас где живешь? — продолжала она допрос.

В Форест-Хиллз, снова сказала правду Клаудия, и тон Милли в ту же секунду стал ледяным.

— А я из Форест-Вудз. — Молли демонстративно остановила взгляд на подносе Клаудии. — Скажи-ка… в Аддисоне все едят мясные рулеты?

Клаудия сглотнула:

— Н-нет.

— А ты их любишь?

— Н-не очень. — Клаудия поняла, что обречена.

— А если не любишь, зачем взяла? У тебя что, с мозгами проблема? — Молли помолчала. — Или ты мне врешь? — Она откровенно издевалась. — Не надо мне врать, Клаудия. По-моему, ты обожаешь рулеты.

Молли оглянулась на свой стол; подруги одобрительно ухмылялись. За ними наблюдало уже полстоловой. Клаудия подняла голову и встретилась взглядом с глазами своих новых одноклассников. Они жаждали крови.

— По-моему, тебе надо доесть свой рулет, — заявила Молли. — Как дома, в Аддисоне.

Клаудия посмотрела на свою остывшую тарелку. Землистый кусок мяса выглядел не менее зловеще, чем зеленые глаза Молли.

— Мне вообще н-не хочется есть.

— А по-моему, хочется. Принимайся-ка ты за свой рулет, Клодия.[10]

Так под общий смех и возгласы «Клодия!» родилось ее новое прозвище.

— Ешь свой рулет, а то никто здесь не будет с тобой дружить.

Клаудия опустила глаза на тарелку. Зал в ожидании затаил дыхание: станет есть или нет?

— Я не голодна, — отрезала Клаудия, хотя на самом деле не чувствовала и половины той решимости, что прозвучала в ее голосе. Когда летишь вниз, терять все равно нечего.

— Еще как голодна. Жуй свой рулет, будто ты в своем Аддисоне. — Молли с усмешкой снова оглянулась на подруг. — Если не съешь — никто не станет с тобой дружить. Ни один человек.

«А если съем — тем более». Уже не скрывая враждебности, Клаудия повторила:

— Я не голодна.

Теперь за стычкой следил весь зал, отступать было некуда. Клаудия с хладнокровным вызовом встретила взгляд Молли Боннер.

— По-моему, — передразнила она, — у тебя с мозгами проблема. И со слухом в придачу. Я три раза сказала, что не хочу есть.

По залу пронесся едва слышный, но физически ощутимый вздох.

Молли никак не ожидала такого ответа. Она, несомненно, рассчитывала на слезы, мольбы о пощаде, быть может, даже на первую в истории школы попытку отведать рулет с подливкой.

Чего-то подобного в иной момент ждала бы от себя и сама Клаудия. Сейчас же она упрямо двигалась внезапно обретенным курсом.

— Давай уточним. Если я съем это дерьмо, то рискую заполучить в подруги такую сучку, как ты. Хм-м. А второй вариант?

— Заполучить в подруги меня, — услышала она звонкий голос из-за соседнего стола.

Голос принадлежал Линдси Тейт.

Истинные драмы, разворачивающиеся в Академии, всякий раз возвращали Клаудию в отрочество, словно она не в столовую приходила, а на урок, которого нет в расписании, — урок социальной ретроспективы. Клаудия наблюдала за хитросплетениями отношений, гадая, сохранится ли очередная дружба между представителями разных слоев школьного общества. Но это непредсказуемо.

Бывает, человек решит, что ты подходишь ему в друзья, и создается впечатление, что тебе не оставили выбора. Линдси заняла сторону Клаудии, потому что та сумела дать отпор Молли Боннер. В тот день за Клаудию были сделаны два выбора. Она не собиралась восставать против Молли. Само как-то вышло. И с предложением Линдси дружить у Клаудии тоже не было выбора. А что еще ей оставалось? Столовая битком набита школьниками, и каждый только и ждет, чтоб Клаудия с Линдси объединились и задали Молли Боннер перцу. С тех пор вот уже двадцать лет Линдси Тейт-Макдермотт — подруга Клаудии.

Многие друзья (Гейл, например) не переставали удивляться странности их союза. Их отношения не походили на задушевную женскую дружбу; Линдси и Клаудия просто не расходились — и все. Но, как в браке по расчету, когда мужчина и женщина незаметно влюбляются друг в друга и счастливо доживают бок о бок до глубокой старости, время сгладило острые углы их с Линдси дружбы. Теперь они стали настоящими подругами, хотя временами Клаудия все же ощущала холодок некоего подводного течения, которое давало о себе знать язвительным словом или недобрым взглядом. Впрочем, Клаудия не придавала этому большого значения — во всяком случае, не слишком задумывалась, — пока с высоты своих тридцати трех лет не взглянула на разыгрываемое в столовой представление на тему «человек и его положение в обществе».

В Академии деление на группы происходило в основном по финансовому принципу: самые популярные девочки принадлежали либо к семьям старой денежной аристократии, либо к семьям именитых нуворишей. Котировалась также слава — отпрыски артистов и спортивных звезд принимались с благосклонностью.

У них в школе в Форест-Вудз было то же самое, только тогда Клаудия этого не замечала. Денег у всех было больше, чем у ее семьи, а про неоднородность общества она еще понятия не имела. Знала только, что сама обретается в самом низу.

Ее просветили, что Линдси Тейт — внучка одного из наследников аптекарей Тейтов и что ее семья страшно богата, богаче Молли Боннер и ее свиты, оккупировавших лучший стол. Но Линдси организовала собственную группу, не желая искать дешевой популярности Молли, смахивающей на жевательную конфету — сладкую снаружи, пустую внутри, со вкусом, который быстро сходит на нет.

В то время Клаудия считала, что Линдси подняла мини-мятеж, отказавшись занять в обществе место, уготованное ей по праву рождения, и что ее независимость привела к ней сторонников. И только много позже, когда они выросли и жили в городе, Клаудию осенила иная мысль: нет, не Линдси тогда избегала общества.

Повзрослевшая Линдси спала и видела, как бы пробиться в свет, — и не просто в круг таких же, как она, богачей, но в высшее общество. Чтобы рядом с именами других знаменитостей и ее имя мелькало на страницах светской хроники. В колонках Анны Гербер,[11] среди участниц ежегодной весенней демонстрации мод Женского фонда. И т. д. и т. п. Линдси просто в лице менялась, когда кто-либо мимоходом упоминал при ней о приглашении на модный показ, — сама Линдси пока лишь мечтала об этом заветном призе.

В тот день в школьной столовой, услышав от новенькой сердитое «Я не голодна», Линдси решила, что та станет ценным приобретением для ее группы. Но подобный напор, как оказалось, был совершенно не в характере Клаудии, и позже всякий раз, когда Клаудия отказывалась постоять за себя, Линдси не скрывала разочарования.

За «звездным» мужским столом разгорелся бой — ребята обстреливали друг друга из трубочек жеваной бумагой. Клаудия какое-то время наблюдала за ними, надеясь, что битва уляжется сама собой. Не улеглась. И Генри, как на грех, на другом конце зала разбирался с второклассниками, затеявшими ссору, — вероятно, из-за сладкого.

А старшие уже вели огонь по другим столам — по «звездному» девчачьему и по столу изгоев; те готовились дать отпор. Клаудия шагнула в их сторону, мальчишки заметили ее маневр и принялись подталкивать друг друга локтями. Может, теперь угомонятся.

Один из парней (он сидел спиной к Клаудии) как раз прицеливался. Другой, не сводя с Клаудии глаз, наклонился и что-то ему сказал, предупредил, конечно. Тот все же стрельнул и попал в рюкзак на столе изгоев.

— Эй, эй! Ну-ка, прекра… — начала было Клаудия.

Ответный выстрел со стороны неприятелей угодил прямо ей в лоб. Оба стола радостно загоготали.

— Все, успокоились! — отходя, сказала Клаудия.

Но бой и так уже затих. Ничто так не сближает противников, как появление общего врага.

10

Холст не поддавался. Хоть тресни. Тяжелый, громоздкий — руки отрываются! Совершенно не то, с чем Джил привыкла иметь дело, и терпение ее было на исходе. Этому полотну суждено было стать главным украшением, гвоздем выставки, и ей хотелось сделать его необъятным в буквальном смысле слова. Джил никогда еще не работала с холстами таких размеров, он еле уместился на полу ее студии. Пришлось раздвинуть, рассовать по углам всю мебель. Когда она одолеет эту громадину, надо будет еще повесить ее на заднюю стену, чтоб расписать.

Ползая вокруг холста на коленях, Джил еще раз дернула его и наконец уселась по-турецки, не выпуская из рук плоскогубцев с зажатым в них краем тяжелого холста.

Нет, без помощника здесь не обойтись. Одному человеку не под силу растянуть такой гигантский холст, хотя Джил и предпочла бы управиться в одиночку. Надо позвать кого-нибудь из соседей. Времени это займет немного — всего-то и осталось закрепить в нескольких местах. Ну почему для нее просить о помощи — нож острый? Джил окинула взглядом топорщившийся холст. Если дело и дальше так пойдет, зрители решат, что здесь потрудился зеленый первокурсник. Джил выпустила плоскогубцы и поднялась на ноги.

В холле, куда выходила студия, все двери были закрыты. Не многие могут позволить себе роскошь находиться днем, как Джил, дома. Почти все в это время где-нибудь вкалывают, за исключением супругов-скульпторов из большой мастерской на первом этаже. Искусство — их хлеб. Так и Джил зарабатывает на жизнь искусством. Она только живет за счет своего трастового фонда. Позволяет себе такую роскошь. Джил походя стукнула в несколько дверей и, заранее уверенная в бессмысленности затеи, не дожидаясь ответа, пошла вниз по черной лестнице. Вот незадача. Похоже, и в самом деле ни живой души. Что ж делать-то? Кровь из носу, а сегодня холст нужно натянуть на подрамник и загрунтовать, тогда она сможет начать работать. Чтобы закончить вещицу такого размерчика, потребуется время. Сейчас самое начало февраля, а выставка откроется не раньше третьей недели марта. Вроде бы времени навалом, а фактически — всего шесть недель.

Грета, владелица галереи «Одиннадцатый дом», где выставлялась Джил, соглашалась устраивать выставки только в том случае, если у художников в запасе имелось изрядное количество готовых работ. У Джил они были, но им обеим хотелось еще. Только бы управиться к сроку — тогда Грета отдаст ей весь этаж целиком. Грета в этом смысле щедрая душа. Джил хорошо представляла громадный холст на задней стене галереи — величественный, ошеломляющий, связывающий воедино все остальные картины. Светило, вокруг которого они вращаются.

На первом этаже было зябко, гулял холодный сквозняк. Повернув за угол, Джил увидела в холле груду коробок, наваленных друг на друга перед студией, которая располагалась как раз под ее собственной. Ага, кто-то въезжает. Отлично. Ей удалось обнаружить признаки жизни, только вот какая форма жизни захочет помочь ей натянуть холст в день переезда?

В проеме входной двери, подпертой кирпичом, возникла гора коробок, несомая мускулистыми руками, к которым прилагались мускулистые же бицепсы, к которым, в свою очередь, прилагался профиль поразительной внешности мужчины.

Ого! Джил застыла на месте. Ого!

— Привет, — с усилием хрипло бросил он, входя в студию.

Взмокшие пряди черных как смоль волос. Карие глаза. Крепкие мышцы под гладкой кожей. Загляденье.

Джил услышала, как стукнули поставленные на пол коробки, шаги направились к ней. Джил непроизвольно облизала губы.

— Все! — Он глянул в ее сторону и пошел закрывать дверь, на ходу утираясь рукавом.

Глядя ему в спину, Джил невольно залюбовалась высокой фигурой, широкими плечами, узкой талией. Парень наклонился, поднял кирпич, положил на прежнее место. Хм. Задница тоже недурна. Дверь со скрипом захлопнулась и заглушила шум несущейся мимо электрички.

— Точнее, будет все, когда с этим разберусь. — Он кивнул на груду коробок у двери студии. Подняв глаза, протянул руку Джил: — Мэттью. Мэттью через два «т».

Какой молоденький. Лет двадцати пяти, не больше. Но хорош! Двигается плавно, грациозно, как тигр. И держится спокойно, уверенно. Потому и выглядит старше. Хотя… Джил лишь теперь заметила у парня на подбородке крошечную эспаньолку. Нет, все-таки совсем еще мальчишка.

— А я Джил. — Она взяла протянутую руку. — Я — сверху.

Он чуть задержал ее руку в своей и широко улыбнулся, открыв прекрасные, ослепительно белые зубы.

— В смысле, моя студия… наверху. — Джил указала на потолок. — Над твоей.

— А знаешь, — сказал он, и глаза его смеялись, — у меня такое чувство, что мне здесь понравится.

Линдси пыхтела у себя дома на бегущей дорожке. Яростно размахивала кулаками — вперед-назад, вперед-назад, — а мелодия песни «Я бежал так далеко» рвалась в уши и перекрывала грохот дорожки, по которой она бежала именно что в никуда.

Сегодня она чувствовала себя распрекрасно, могла бы, кажется, бежать и бежать целую вечность. Линдси еще надбавила скорости. И наклон дорожки тоже сделала покруче.

Всего две недели прошло с последней встречи в Клубе книголюбов (когда она загадала желание похудеть), а ей уже удалось сбросить почти три килограмма. Полтора килограмма за неделю! Если так и дальше пойдет… Линдси улыбнулась своему отражению в зеркале. Всю жизнь она боролась с собственным весом. Толстухой никогда не была, это верно, но и тоненькой ее никто не назвал бы. Пухленькая — вот она какая, как выразился один школьный приятель. Фу!

Но теперь — и это при том, что ничего нового она не делала, во всяком случае, сознательно, — теперь, имея за плечами всю мощь Клуба желаний, она спустит весь жир в считанные месяцы. Линдси снова улыбнулась зеркалу и машинально коснулась носа указательным пальцем.

Знак. Линдси расхохоталась. Сто лет она не проделывала этого фокуса — знака то есть. Даже не вспоминала о нем. Забавный рефлекс. Словно кто-то другой водил ее рукой, разбудил дремлющую где-то глубоко в душе Линдси-девочку. А может, мышечная память? Это ведь тайный знак девчонок из ее школьной свиты. Палец у кончика носа означал: «Здорово!» Или: «Бог мой, он просто класс!» Или: «Согласна на все сто».

Когда в школьной столовой в Форест-Вудз Клаудия бросила в лицо Молли Боннер свое «Я не голодна», Линдси прижала палец к носу. И все девчонки за ее столом дружно сделали то же самое, глядя друг на друга круглыми от возбуждения глазами. А когда Клаудия выдала: «Если я съем это дерьмо, то рискую заполучить в подруги такую сучку, как ты», Линдси в восторге дважды шлепнула себя по носу и предложила новенькой свою дружбу.

Табло беговой дорожки подмигивало красными цифрами: 37:34. Как незаметно пролетело время, тренировка почти закончена. Линдси сбавила скорость, и тотчас гул дорожки стал тише, будто она убрала звук. Линдси утерла полотенцем лицо, подняла повыше повязку на лбу и насупилась в зеркало. Ох уж эти повязки. Ретрокошмар восьмидесятых… Неожиданно вспомнив, она потянула себя за мочку уха. Другой знак, противоположный «носовому». Им пользовались, когда хотели смыться со скучной вечеринки, когда требовалась срочная помощь в непростой ситуации и, разумеется, всякий раз, когда мимо проходила Молли или кто-нибудь из ее приспешниц.

Как это было давно — тот день, когда они с Клаудией познакомились. Только подумать, сколько лет они дружат (считать Линдси не собиралась). Клаудия была такой милой, простодушной. Да она и сейчас милая, но временами такая рохля! Кого угодно выведет из себя. Точно в ней живут два совершенно разных человека.

После той стычки с Молли Боннер девчонки потеснились за столом, чтобы дать место Клаудии. Та подошла, и Линдси еще подумала: какая симпатичная, а сразу и не заметишь. Клаудия такой и осталась — надо приглядеться, чтобы заметить ее привлекательность. Сколько раз Линдси тонко намекала: мол, неплохо бы чуть подкраситься или прикупить что-нибудь свеженькое из тряпок, но Клаудия по сей день пропускает советы мимо ушей. Даже прическу со школы не меняла, до сих пор носит длинные прямые волосы скучного цвета. А уж эти ее очки!

В тот день Клаудия села в конце стола напротив Линдси, остальные вернулись на свои места, воцарился прежний гам.

— Линдси Тейт! — представилась Линдси.

— А я Клаудия… — Помявшись (что, как выяснилось позднее, было ее характерной особенностью), она добавила и фамилию: — Подзедник.

Посыпались имена: девчонки из свиты Линдси называли себя.

— Спасибо за помощь. — Клаудия Подзедник опустила глаза. И говорила она тихо, будто хотела показать, что не всегда такая скандалистка.

— Молодец, что не сдрейфила перед Молли, — откликнулась Линдси, сама уже гадая, не дала ли она маху с этой девицей.

А Клаудия конфузилась, ежилась и заикалась — кажется, даже что-то уронила. Потом ткнула пальцем в переносицу, поправляя очки, и пробормотала:

— Я вообще-то не такая стерва, но…

Линдси сверлила ее взглядом. Неужели ошиблась? Какова же она на самом деле, эта девчонка?

Должно быть, Клаудия почуяла ее недоумение. Стрельнув в Линдси тревожным взглядом, она круто сменила курс:

— Но эта девица… как ее — Молли? С такими иначе нельзя. Клин клином вышибают.

— Классно ты ее к ногтю прижала!

— Видели ее физиономию?

Убедившись, что Линдси на них смотрит, соседка Клаудии с демонстративным дружелюбием, по-свойски сняла с ее плеча пушинку.

— Теперь я в полном порядке? — бровью не поведя, поинтересовалась Клаудия.

— Отпад, — фыркнул кто-то на другом конце стола.

Взгляд Линдси смягчился. Может, Клаудия и не совсем то, но девчонка явно не робкого десятка.

— Годится, — объявила Линдси.

— А я тебе кое-что принес. — На пороге домашнего тренажерного зала возник муж Линдси с коктейлем из пырея в руках. Джеймс повернул ручку стерео, и музыка «Новой волны» смолкла.

— Спасибо, милый. Поставь пока, ладно? Хочу еще пару минуток позаниматься. Я сегодня как на крыльях летаю. — Линдси отметила, что даже не задыхается.

Джеймс поставил стакан на подоконник и огляделся.

— В один прекрасный день я соберусь с силами и все это повешу. — Он кивнул на сваленные в углу полки.

— Лучше бы купил обыкновенный шкаф. — Кулаки Линдси продолжали молотить воздух.

Полки, которые крепились к стене на металлических полозьях, Джеймс приобрел специально для учебников, видеокассет, ковриков для йоги, утяжелителей и прочих, ныне забытых, спортивно-оздоровительных маний Линдси.

Он пожал плечами:

— Да мне и повесить — раз плюнуть, только время все никак не выберу.

— Не понимаю… — Линдси немного запыхалась, — охота тебе с этим возиться? Ты и без того вечно занят… а дома нужно отдыхать… нанял бы кого-нибудь…

Джеймс кивнул, вроде как соглашаясь, но Линдси-то знала, что в мечтах он видит себя чудо-мастером с широченным поясом для инструментов на бедрах. Вообразив мужа в подобном снаряжении, с его редеющей шевелюрой и пухлым брюшком, она невольно улыбнулась.

Джеймс подошел к куче в углу и некоторое время, по-хозяйски подбоченившись, разглядывал полки и крепежные детали. Затем мимо Линдси направился к тренажеру для поднятия тяжестей, а увидев время на табло дорожки — 44:47, — округлил глаза.

— И долго ты собираешься еще бегать?

— Не знаю… Может, целый год. Говорю же, я сегодня себя чувствую дай бог каждому.

Джеймс покачал головой:

— Не переборщи.

Линдси отмахнулась:

— Я наконец-то, наконец-то начала худеть!

— Ты и так умопомрачительно хороша. — Он выразительно глянул на нее в зеркало, потом наклонился, чтобы полюбоваться видом сзади, и довольно осклабился: — Ух, ядреная!

— А все Клуб желаний, — заметила Линдси.

— Клуб желаний?

— Собственно, тот же Клуб книголюбов, только теперь мы вместе загадываем желания, так что мне больше нравится называть его Клубом желаний.

— Клуб желаний, значит…

— Мы используем энергию группы, совокупную женскую силу, и наши желания начинают сбываться. Думаю, потому-то я и худею, а ведь раньше ничего не получалось, хоть караул кричи. Я пожелала сбросить вес!

Джеймс молчал, остановив на ней недоверчивый взгляд.

— Знаю, о чем ты думаешь, — сказала Линдси. — По-твоему, это простое совпадение.

— Да нет… Я просто пытаюсь понять, чем именно вы там занимаетесь?

— Ну… — Линдси уже с трудом переводила дух. — Загадываем желание, встаем в круг… вокруг свечи… и какие-нибудь еще травы или там ароматическое масло — чтоб усилить нужную энергию. Произносим заклинание… И получается! Видишь? — Она провела рукой по талии, по бедру. — Уже минус три килограмма!

С минуту Джеймс изучающе смотрел на нее.

— По-моему, все это сильно смахивает на колдовство.

Линдси поджала губы.

— Никакое… не колдовство, — пропыхтела она. — Просто… зага…дывание жела…ний. Совсем другое дело.

— Как сказать, Линде… Знаний о колдовстве у меня с гулькин нос, но то, что ты рассказываешь, здорово на него походит. Боюсь, люди станут… люди могут неправильно истолковать то, что вы с девахами замышляете.

Девахи? Фи, что за словцо. Она терпеть его не может. Линдси остановила дорожку, и в зале стало удивительно тихо.

— Брось. Чего тут истолковывать? Мы всего лишь загадываем желания. Считай, игра такая.

Линдси снова обтерла лицо и шею, сдвинула повыше белую махровую повязку на голове. Светлые прядки на макушке встали дыбом, остальные же мокрые от пота волосы облепили череп. Ее собственный фасон прически.

Джеймс все молчал.

— Посмотрите на него! Мы что, секту организовали?! — Линдси отхлебнула из бокала с коктейлем.

По лицу Джеймса пробежала мрачная тень. Должно быть, представил, как слухи о жене-ведьме скажутся на недавно открытом отделении новостроек его весьма прибыльной посреднической конторы по торговле недвижимостью.

— Ну-ну! — Линдси погрозила мужу пальцем и хохотнула. — Не психуй. Что такого страшного может случиться? Спасибо за коктейль. — Она отпила еще, с полным ртом приподняла стакан, проглотила. — Все, лечу в душ. Сегодня обед в Женском фонде.

Мара сунула счета в голубую пасть почтового ящика и захлопнула крышку. Металлический козырек скрипнул дважды, поскольку Мара заглянула еще раз — убедилась, что конверты благополучно упали. И только после этого со спокойной душой повернула к дому. Обычно ее трудно выманить из дома ради почты, но некоторые счета уже давно надо было отправить.

Мара возвращалась тем же путем и забавы ради отыскивала в слякоти на тротуаре собственные следы. Кое-где она с радостью узнала рисунок своих подошв на мокром снегу, но большая часть следов терялись в общей массе чужих отпечатков.

Вдруг глаз зацепился за нечто, наполовину запорошенное в следе от башмака, возможно даже ее собственного. Ошибиться трудно… но Мара всякий раз впадала в ступор. Словно сомневалась, что имеет право на находку. Однако поднимала — и каким восторгом трепетало сердце. Есть! Мое! Я сама нашла! Деньги.

Мара наклонилась и вытащила из мокрого снега купюру, кончики шерстяных перчаток сразу промокли насквозь. Сто долларов. Она хихикнула. Сто долларов! Сложенная пополам, отсыревшая бумажка. Мара нервно повертела головой — может, кто-то выронил только что, или готов предъявить свои права, или заметил, как она ее подняла? На пути к ящику она ничегошеньки не увидела, но и прохожих не было. Улица совершенно пуста.

Вот здорово-то! Она нашла сто долларов. Вот удача!

А с другой стороны, удача-то, может, и ни при чем? Может, это загаданное «изобилие» спешит ей навстречу? Мара любовно разгладила банкноту, стряхнула остатки липкого снега. Начинает претворяться в жизнь ее желание. Не иначе. Просто так стодолларовые купюры под ноги не бросаются.

Мара сложила бумажку и с улыбкой сунула в карман пальто. Она возвращалась чуть не пританцовывая, в душе пела весна. Дома драгоценную находку надо будет хорошенько высушить.

11

Освещение никуда не годилось. Или же Джил себе внушила, что освещение не годится. Такое случается только в это время года — солнце ходит низко, и жалюзи не в состоянии защитить от его лучей. Весь день было облачно, небо такое же грязно-серое, как слякоть на дорогах, но вдруг солнцу удалось пробиться сквозь тучи, и теперь оно жарит в окно студии и все портит.

Джил работала с час или около того, но рассеянно, через пень-колоду, мысли то и дело возвращались к художнику-портретисту с первого этажа. После того раза она его больше не видела, уже недели две, но выкинуть из головы не могла. Вспоминала его глаза, улыбку, аппетитную задницу, когда он нагнулся за кирпичом. Мэттью через два «т». Из-за этого его уточнения «через два „т“» она сочла его голубым. Но ведь он с ней заигрывал: заглядывал в глаза, руку удерживал. И все равно, должно быть, гей. На них иногда находит, цепляются к женщинам.

Кофе. Вот что ей нужно. Небольшой перерывчик. Джил глянула на холст и досадливо поморщилась. Что угодно, только бы убраться отсюда, хоть ненадолго. А не позвать ли Мэттью выпить чашечку кофе? Наверняка ему еще не известно про кафе «У Салли», оно прячется под эстакадой, так сразу не найдешь. К тому же с улицы кафе выглядит забегаловкой, где каждого входящего встречают подозрительными взглядами и где не жалуют новичков. Кто не знает, войти не отважится.

Джил скинула рабочую блузу. Подкраситься капельку? Нет, не стоит. Еще подумает, что она усердствует ради него. После той их встречи она каждый божий день является в студию со свеженакрашенными губами. Утром это нормально. А днем? Вдруг парень — если он не гей — обратит внимание на свежую помаду днем?

Ей до смерти хотелось увидеть его еще разок. Сказочно хорош! В тот день она ушла из студии в полной уверенности, что ее мечта об идеальном мужчине сбылась. Только поглядите, кто к ним въехал! Как раз то, что заказал Клуб желаний. Но сейчас Джил грызли сомнения. Мужчине ее мечты пора бы уж появиться и в ее реальной жизни, верно? Подходя к дому как-то утром на этой неделе, Джил увидела свет в его студии, и сердце ее подскочило. Но дверь оказалась по-прежнему закрыта, и она разочарованно прошла мимо. Постучать не рискнула.

В день знакомства он без разговоров все бросил, чтобы помочь ей с холстом. Так мило. Примчался, будто всю жизнь мечтал подсоблять утомленным дамочкам натягивать холсты. А ведь у самого дел было по горло.

Он тянул холст, а Джил, вооруженной степлером, пришлось примоститься рядом, почти вплотную. Она боялась промазать, потому как глаз не могла отвести от его бицепсов. В жизни не встречала художников такого покроя. А чего стоило следить за собственным дыханием, когда он так близко! Не легче, чем смотреть в другую сторону: чем больше стараешься, тем менее естественно это выглядит. А он и не пытался облегчить ее положение, не отодвигался, чтобы дать место у холста. И похоже, делал это намеренно.

Джил спустилась по лестнице, пересекла вестибюль. В студии 1-В горел свет. «Ну же, не трусь. Постучи. Помнишь, как в рекламе: „Это всего лишь обед“. Ну а у тебя — всего лишь кофе».

Да что с ней такое? Сердце так и колотится…

Джил стукнула в дверь и замерла в ожидании (теперь-то уж деваться некуда). Никакого ответа. Постояла еще немного. Повернулась было, чтоб уйти, снова постучала, настойчивей. Слишком настойчиво. Дверь сама собой распахнулась, и взору Джил явилась голая женская спина. Расставив ноги, женщина сидела на постаменте для натурщиц, по бедрам пробегала целлюлитная рябь каждый раз, как художник с силой входил в нее.

Джил ахнула. Мэттью поднял голову, натурщица глянула через плечо.

Нежданное вторжение никого не смутило. Мэттью даже дернулся еще пару раз, глядя прямо на Джил. Словно так разогнался, что с ходу не мог остановиться.

— Простите! — Джил поспешно закрыла, чуть ли не захлопнула дверь.

Прекрасно. Определенно не голубой. Джил зажала рот рукой, пытаясь заглушить истерический хохот, и бросилась вон из здания. Пролетев с полквартала, она дала волю смеху — стояла и ржала как ненормальная, как те психи, которых встречаешь на улицах. Да уж, исполнение желания, ничего не скажешь!

Джил постаралась взять себя в руки. Что на нее нашло? Ведет себя как Мара. И чего веселиться? Радости ей эта сцена не принесла, да и забавного мало. Какая странная реакция, особенно для нее. Она вообще редко смеется.

Джил перевела дух и направилась в конец квартала, к «Салли». Вытащила из карманов перчатки, надела. Перед мысленным взором вспыхнула только что виденная картинка — поток длинных черных волос, профиль женщины, голый торс мужчины и невозмутимый взгляд над белым женским плечом. Джил уже почти дошла до кафе, когда в голову пришла интересная мысль: а любопытный получился бы портрет.

— Так что… м-м-м… Пожалуй, завтра я могу прийти. В смысле — если вам надо.

Гейл прижимала телефон к уху, с трудом подавляя желание еще раз глянуть на определившийся номер. Ведь это ее нянька Эллен звонит? И заявляет, что может вернуться к работе… пораньше?

Эллен приходила к Гейл по утрам три раза в неделю. Во всяком случае, так было до тех пор, пока три недели назад Эллен не угораздило уронить на ногу степлер и сломать большой палец. Только Эллен может умудриться сломать палец степлером. Хотя нет, Клаудия, пожалуй, тоже смогла бы, но только Эллен способна под этим предлогом отлынивать от работы так долго. «Полтора месяца как минимум. Уж доктор знает, что говорит».

Гейл с ребятишками ходила ее проведать, гипс у няньки был до самого колена. Гейл в жизни бы не поверила, если бы не увидела собственными глазами. Просто анекдот. Если бы Гейл нужен был отгул на какое-то время, она бы сама сочинила нечто в таком же духе, и непременно с этой дикой подробностью — со степлером. Для большего правдоподобия. Такого ведь нарочно не придумаешь.

— Завтра? — переспросила Гейл.

— Ага. Доктор говорит, подживает хорошо, больше не нужно с утра до ночи койку давить. Так что, наверно, можно на денек выйти, и если оно сойдет ничего, тогда, к примеру сказать, раз в неделю или типа того.

— Когда ты сможешь прийти?

Ошалеть! Нежданно-негаданно свободное время. Чем заняться? Столько дел накопилось, в сотню мест съездить надо… Нет. Постойте. Все не то и не так. Свободное время — это премия. Подарок. Как можно тратить его на всякие нужно и должно? Завтра она займется чем-нибудь очень приятным. Для нее приятным…

Желание! Так это оно? То, что она загадала в Клубе?

Вообще-то у нее на уме было кое-что посущественней, чем один день. Но этот день легко может перерасти в нечто большее, к примеру сказать, если оно сойдет ничего. Тайком, саму себя ругая, Гейл недавно начала подумывать о том, чтобы вернуться на работу. Сочинить еще один звонкий рекламный куплет. Не беда, если желание не добыло ей столько свободного времени, сколько хотелось. Пусть один день — но ее. И она проведет его в кафе, с книжкой. Или с газетой. Может, из спортивного интереса полистает объявления о приеме на работу.

В студию постучали.

— Открыто! — крикнула Джил.

— Привет.

— Глядите-ка, Мэттью через два «т». — Джил не хотела изменять своей фирменной невозмутимости, но не удержалась от улыбки.

Он улыбнулся в ответ. Ох! Прямой удар в солнечное сплетение.

Мэттью стоял, засунув руки в карманы джинсов, и просто улыбался, этакий скромник. По всей видимости, решил улыбкой выразить все то, что словами было бы высказать трудно. Со своими мальчишескими ухватками он выглядел еще моложе. Но симпатично. Очень.

— Дня два тебя не слыхал. — Мэттью поскреб эспаньолку. — Не влез ли кто, думаю. Решил глянуть, что да как.

Джил не появлялась в студии со среды, избегала его. Гнала от себя стоявшую перед глазами картинку: Мэттью в действии.

— А это я тут вожусь. Пытаюсь расшевелить творческие силы.

Он понимающе кивнул — дескать, знакомо — и огляделся.

— Ух ты, вот эта мне нравится. Свеженькая?

— Ага. — Джил ненавидела эту картину, цвета негодные. Как раз решила, что на выставке такой мазне не место.

Мэттью глазел по сторонам, оценивал. На шее у него болталось ожерелье из ракушек. «Совсем юнец зеленый, — подумала Джил. — Наверняка имя Дэвида Кэссиди — пустой звук для него».

Оглянувшись, Мэттью одарил ее проникновенной улыбкой. Все ясно: он прибегает к этой улыбке, когда не хватает слов. Хорош, и прекрасно это знает. Впрочем, что тут плохого?

— Ну ладно. Я просто хотел убедиться, что тут все путем. — Он опять улыбнулся.

Какая-то двусмысленность? Он на что-то намекает? Мол, без обид, никто ни на кого зла не держит? Нет, вряд ли. Парень-то дерганый, словно сам с собой борется.

— Все путем, — холодно подтвердила Джил и вдруг решила проявить несвойственное ей милосердие. — Я как раз собиралась прерваться. Хочешь, пойдем выпьем кофейку или еще что?

Он поймал взгляд Джил и ухмыльнулся на ее «еще что», похоже, готов был отпустить какую-то сальность, да раздумал:

— Лады. Можем заскочить в мою кафешку.

— В твою кафешку?

— Ага. «У Салли», под эстакадой. Про это местечко мало кто знает, вывески под путями почти не видно.

— Идет.

«У Салли» подавали только завтраки и обеды и в два пополудни уже закрывались. Ремонта кафешка не видела с 70-х, и интерьер был выдержан преимущественно в коричневых, золотых и оранжевых тонах. Никакого баловства типа латте, только добрый старый кофе «Superior», поджаренный и расфасованный неподалеку, на Элстон-авеню. Когда ветер задувал с той стороны, весь район пропитывался запахом жареных кофейных зерен.

Мэттью открыл дверь и пропустил Джил вперед. Это вышло естественно, без нарочитости, словно вежливость для него в порядке вещей. И за оба кофе он заплатил сам. Джил пришлось по душе, как он настоял на своем, как отмахнулся от ее возражений и вытащил деньги — хотя приглашение ведь исходило от нее.

— Ну, рассказывай. Почему именно портреты? — спросила Джил, когда они устроились за столиком.

— Портреты позволяют мне залезать в людские головы, — ответил Мэттью, блуждая взглядом по залу, словно выискивал будущую натуру — те самые головы, в которые можно залезть. — Когда что-то рисуешь, начинаешь это «что-то» понимать. Тебе должно быть знакомо. — Теперь он смотрел в глаза Джил. — Капитально врубаешься. И с людьми то же самое. Даже еще больше. Серия портретов одного человека и — БАЦ! — ты у него в башке. — Он хлопнул ладонью по столу, Джил подскочила и чуть не расплескала кофе, а Мэттью, ничего не заметив, продолжал: — Всю жизнь люди ходят-бродят вокруг тебя, а к себе не впускают. Закрыты наглухо, заперты, отгорожены. Ненавижу! Нет, вы мне дайте внутрь забраться, хорошенько все рассмотреть. Вот что я люблю! — Он снова обвел взглядом кафе и повернул голову к Джил: — Напишу чей-нибудь портрет — и будто в мозгах погостил… Знаю человека как облупленного, лучше, чем ему самому хотелось бы. Вот это я обожаю. Это моя жизнь. А портреты — что ж, они не всегда то, на что рассчитывают мои клиенты, уж это как пить дать. Вот почему портреты. — Мэттью ослепил ее улыбкой. — Обычно бывает клево. — Он помолчал. — А иногда… — Пожал плечами, улыбка стала нехорошей. — Иногда — нет.

«А ты не только в головы влезаешь, когда пишешь свои портреты», — подумала Джил.

— Может, когда и тебя нарисую.

И снова эта бесподобная улыбка. Черт, ну до чего красив.

— Может, и нарисуешь.

Клаудия просматривала сочинения на тему «Старик и море», хотя явилась в учительскую вовсе не за этим. Ей хотелось позвонить Гейл, узнать, исполняется ли ее желание, как у остальных, или еще нет. Но сегодня здесь был просто проходной двор, народ так и сновал туда-сюда: кому обед в холодильник убрать, кому кофе выпить или утренний пончик доесть.

В школе запрещалось пользоваться сотовыми телефонами, кроме как во дворе у главного входа, а о чем там поговоришь? Для учителей, естественно, исполнение школьных правил было безусловно, вот Клаудия и тянула время в учительской, с нетерпением поджидая, когда та опустеет. Обычно ведь в этот час здесь ни души.

Ну слава богу. Не успела закрыться дверь за последним учителем, как Клаудия набрала номер Гейл.

— Ну давай, давай! Сними трубку! — бормотала она. Без четверти два Гейл всегда дома с Эмили. Наконец-то! — Привет, это я, — торопливо начала Клаудия. — Мара тебе звонила?

— Звонила. В понедельник сможешь?

— Смогу, но я… Мара говорит, у всех желания уже сбываются, а я…

— У-уууу! — устало и раздраженно выдохнула Гейл.

«Черт! Зря я позвонила».

— Эмили, хватит!

«Ах вот оно что. Она злится на Эмили!»

— Представляешь, постаскивала с вешалок всю одежду! Ты уверена, что хочешь детей?

— Поэтому я…

— Теперь битый час разбираться. Эмили, солнышко, не надо снимать одежду с вешалок. Зачем нам беспорядок? — проворковала Гейл сладким голоском, каким всегда общалась с детьми, приводя Клаудию в изумление.

— Ты не поверишь… — Голос Гейл зазвучал глуше — вероятно, прижала телефон плечом к уху и развешивает розовые одежки на розовенькие вешалочки. — Звонила Эллен, обещала выйти раньше. Эмили, я сказала — нельзя! Платьица должны висеть на вешалках. Да, так вот. Вчера Эллен появилась, сказала, если сегодня нога будет не очень беспокоить, сможет приходить раз в неделю. Эмили, не надо так. Нельзя!

Возмущение Эмили набирало децибелы, действуя Клаудии на нервы. А Гейл как ни в чем не бывало продолжала:

— Так ты придешь в понедельник?

— Собираюсь, но…

Трра-ах! — раздалось на том конце провода.

Марион Чаттерман, школьная медсестра, зашла в учительскую и принялась варить себе кофе.

— Бог мой! — взвыла Гейл. — Она выдернула полку! Джон меня…

Эмили заревела.

— Все в порядке, солнышко. Все хорошо. Клаудия, прости, больше не могу. — И Гейл повесила трубку, но Клаудия еще успела услышать ее воркование: «Эмили Энн…»

Клаудия мрачно уставилась на смолкший телефон. Зря она позвонила Гейл в середине дня.

— На домашнем фронте все спокойно? — поинтересовалась Марион, большая любительница сплетен. Говорила она с миннесотским выговором, сильно растягивая «о».

— Все нормально, — откликнулась Клаудия, непроизвольно подражая ее говору. — Вообще-то это бы…

— Уж я-то знаю, как оно бывает, — перебила Марион. — Все так заняты — друг для друга времени не хватает. Однако если у вас серьезные отношения, то очень важно уделять друг другу время. И будет еще важнее, когда вы наконец станете настоящей семьей! — На последнем слове, произнесенном безапелляционно, властно, Марион вскинула голову. Постучи она пальцем по часам, и то вышло бы менее оскорбительно.

Ах, как хотелось перескочить через стол и хоть подержать ее за горло. Но Клаудия лишь фальшиво улыбнулась, изображая признательность за непрошеный совет.

— Мне пора на урок. — Она собрала в стопку так и не проверенные сочинения. Как пить дать, Эйприл Сибли снова закатит истерику. Возле «обеденного» столика Клаудия затормозила и налила себе кофе, приглядываясь к оставшимся пончикам с глазурью. Взяла один, откусила.

— Завидую я вам, молодым, — снова завела Марион. — Глотаете все подряд, и хоть бы хны. Сама такая была, а стукнуло тридцать пять — и как отрезало. Теперь каждый пончик прилипает к бедрам, будто овсянка к дну кастрюли.

Клаудия опять слабо улыбнулась с набитым ртом, но шоколадный пончик уже не доставлял удовольствия по причине возникшего образа вымазанных овсянкой бедер Марион Чаттерман.

Она кое-как помахала Марион двумя свободными от кофейной чашки пальцами, пытаясь управиться с дверью рукой с тетрадками. Ее прощальный жест остался незамеченным медсестрой: Марион увлеченно распечатывала пакетик заменителя сахара. Зато полная чашка качнулась, и горячий кофе расплескался на «Старика и море», на ковер и на носок серой замшевой туфли.

12

Мара волочила сумки с провизией, взбираясь по покрытым соляной коркой ступеням своего домишки на северо-западе города. «Квартал святого Бена» — так они всегда называли свой район, но с тех пор как яппи и всякие пижоны повадились селиться в здешних местах, название постепенно менялось на более стильное, «Северный центр». Зато и налоги росли с той же неуклонностью.

Мара пыталась дотянуться ключом до замка, но сил не было — тяжеленные сумки руки оборвали; в результате пришлось опустить покупки прямо в соль, чего она всячески стремилась избежать.

Притащив сумки на кухню, Мара протопала по деревянному полу назад, чтоб закрыть дверь. Теперь снова придется мыть пол.

Типпи уже сунул нос за полуоткрытую сетчатую дверь, которая без грубого нажима никогда до конца не закрывалась. Услышав шаги, отпрыгнул и припустил мимо Мары, низко припадая к земле.

— Там тебе ни диетической кормежки, ни тепленьких батарей, — сказала ему в хвост Мара. — Жизнь уличного кота — не сахар.

Типпи примчался на кухню и уселся возле сумок, аккуратно обернув себя хвостом. Кончик хвоста постукивал по линолеуму — так женщина постукивала бы наманикюренным пальчиком по крышке стола. Зеленые глаза внимательно следили за Марой.

— Да-да, понимаю. — Мара принялась выкладывать покупки. — Само собой, все это очень заманчиво — свобода, травка, шуры-муры. Но я тебе вот что скажу: рыться в мусорном баке, чтоб поужинать, — разве такой участи достоин мой драгоценный Типпи?

Все, чему полагается находиться в холодильнике, убрано, остальное брошено как есть, и Мара, подхватив Типпи, направилась в гостиную. Кот извивался, выкручивался и, наконец, мявкнул басом, протестуя против насилия над кошачьей личностью.

— Ну-ну, ш-ш-ш! Чем мы недовольны?

Мара опустилась в кресло у окна.

Сегодня вечером у нее состоится внеочередное заседание Клуба книголюбов. Они встречались всего две недели назад, и о нынешнем собрании ей дали знать чуть не в последнюю минуту. Ну и пусть. Желания у них сбываются с такой скоростью, что всем, само собой, хочется немедленно попробовать еще. И Мара только за.

Утром она глаз не могла отвести от картинки на стене напротив своего стола в офисе доктора Сили. Такая славная яхточка! Смотрела-смотрела да и решила взять отгул на полдня, рвануть из кабинета куда подальше. Отчалить. Доктор Сили, естественно, был страшно недоволен, что его сотруднице понадобилось заняться какими-то там «личными» делами, однако разрешил:

— Ладно, если вам так нужно… — И он воззрился на Мару в надежде получить объяснение, но та злорадно промолчала. Пусть помучается.

Доктор взбесился бы, узнай, что она просто лодырничает. Именно поэтому Мара решила, что сейчас самое правильное будет отдохнуть. Она удобно развалилась в мужнином кресле у окна, поглаживала кота и наслаждалась полуденным солнышком. Типпи потоптался у Мары на коленях и свернулся клубком. Солнце согревало лицо; если зажмуриться, можно вообразить себя где-нибудь в жарких странах. А что, желание замечательное. Особенно в февральском Чикаго, когда так холодно и снежно и солнце показалось впервые за целую неделю. Впрочем, желаний у нее не сосчитать.

Исполнение ее первого желания сотней долларов не ограничилось, хотя после того случая ничего особо выдающегося Маре не подворачивалось. Находились центы, четвертаки. Два дня назад она обнаружила двадцатку в кармане вернувшихся из прачечной джинсов. Все пригодится, решила Мара, особенно когда Генри узнает, что настала ее очередь принимать Клуб. Выпивка и закуски неизменно пробивали в их бюджете дыры, которые потом приходилось усиленно латать. Она так и слышала язвительный голос Генри: «Драгоценный закусон для драгоценных дамочек».

«Драгоценная» — этим словечком Генри величал любую состоятельную фифочку при прическе и, само собой, при маникюре, холеную, одетую с иголочки. А Мара от себя добавила еще и такой критерий — женщина, у которой на темном шерстяном пальто ни единой пушинки. В вопросе, кого можно причислить к категории «драгоценных», у них с Генри полное единодушие: того, кто больше смерти боится пушинок и бедности.

Поначалу Мара поторопилась отнести к этой категории Линдси и Джил, зато в отношении Клаудии и Гейл она такой ошибки не сделала. С Клаудией она познакомилась на каком-то скучном мероприятии в Академии. И тогда же Клаудия пригласила Мару в Клуб книголюбов, поскольку они весь вечер просидели в уголке, толкуя о книгах, пока Дэн и Генри оплакивали свою любимую бейсбольную команду «Чикаго Кабс». На первых порах Мара чувствовала себя в Клубе немного не в своей тарелке — не привыкла к такому «драгоценному» окружению, — но потом притерпелась. Они выбирали жутко интересные книжки.

А теперь Мара всех женщин в Клубе считает драгоценными, но в истинном смысле слова. И всех просто обожает — разве что кроме Джил. Да и та становится абсолютно нормальной, когда вылезает из своей скорлупы и демонстрирует какие-никакие эмоции, что в последнее время случается немножко чаще.

Мара погладила Типпи и со вздохом оглядела свою гостиную. У Джил такая стильная квартира, сразу видно, что к каждой мелочи приложил руку дизайнер. Все продумано до тонкости. А дом Мары оформляла сама жизнь. И журнального столика у нее больше нет. Типпи, Генри и ребята хорошо поработали над ним во время прошлого футбольного сезона.

Злодеяние вскрылось однажды вечером, когда Мара возвратилась домой. Она подъехала к гаражу и, не веря своим глазам, вытаращилась на мусорный бак, из которого самым жалким образом торчали две уцелевшие ножки того, что некогда было ее трехногим журнальным столиком.

— Типпи прыгал на этот столик двенадцать лет, — набросилась она на Генри, войдя в дом. — Попробуй объяснить, как это ему удалось сбросить стеклянную крышку плюс отломать металлическую ножку!

Генри только пожал плечами, даже и не думая оправдываться. Мальчишки закивали, поддерживая папочку. Но у Мары были все основания полагать, что безвременная кончина столика имеет самое непосредственное отношение к обороне «Медведей» и их бесславному проигрышу команде «Грин-Бей Пакере» в это самое воскресенье.

Старый обшарпанный столик все же лучше, чем никакой, и сегодня он здорово пригодился бы. Мара представила, как ее гости пытаются удержать тарелки на коленях, а бокалы ставят прямо на пол. Может, побежать да купить первый попавшийся? Мара вытащила из-под Типпи руку и глянула на часы. Потревоженный кот недовольно выгнул спину и снова улегся. Увы, нет времени. Ну и ладно. Иногда кажется, что жить без чего-то не можешь, а на самом деле оно тебе вовсе и не нужно. Обойдется как-нибудь. Подруги простят.

Мара почесала Типпи за ухом и принялась тихонько напевать: «Яхта под луной и ты. Вот это был бы рай…»

Давнишняя песня Билли Холидей. У Мары приятный голос; ее часто сравнивают с Билли Холидей. Когда-то она думала, что голос сослужит ей добрую службу, сделает имя. Как же давно это было. Мечта уступила сначала Генри, а потом ребятам, а затем учебе на ассистента стоматолога, чтоб было чем оплачивать счета. А сейчас Маре и самой ясно, что она, мечта то есть, всегда была немножко надуманной.

Мара запела в полный голос: «О дивный край, где я и ты, и ветерок июньской ночью».

На коленях мурлыкал Типпи.

Зато теперь… теперь ее мечта, может, и не такая уж надуманная. Мара позволила этой мысли задержаться, совсем недолго, на минутку-другую.

«И лучше декораций нет, чтоб увидать мечты наяву».

Махнув рукой на диваны, члены Клуба книголюбов расселись прямо на полу Мариной гостиной. Без журнального столика так даже удобней, будто на пикнике.

Птицей с подбитым крылом в пластиковой миске печально покоился сложенный наподобие оригами белый листок бумаги. Миска стояла тут же, на полу, заваленном свечами, травами и прочими магическими причиндалами, заставленном бокалами и пустыми бутылками. Все желания уже были вытянуты, осталось последнее — Клаудии.

«Может, снять у них с шеи этот камень? — думала Клаудия. — Плюнуть на все и разбежаться по домам?»

Клаудия наблюдала, как расслаблялись подруги в перерывах между желаниями. От души радовалась за них, каждую обожала, но не могла удержаться от жалости к самой себе. Она так верила, что наконец забеременеет. И сроки, и температура — все было на ее стороне. Желания подруг сбывались без осечки, и Клаудия полагала, что ее собственная беременность — вопрос практически решенный. Последние две недели она то и дело прикладывала ладонь к животу, надеясь, страстно желая. Ну не дура ли? Месячные пришли на три дня раньше. В прошлую пятницу утром, как раз перед ее звонком Гейл из школы.

Подруги хором утешали Клаудию. Твое желание не так просто исполнить. Надо подождать. Ведь всего две недели прошло. Только Линдси позволила себе недобрую реплику: «Матушку-природу не подгонишь!» Матушку-природу не подгонишь? Ну и ну!

Сегодня они начали с Джил. Та примчалась с опозданием и сразу объявила, что у нее мало времени, поскольку у них с новым приятелем свои планы.

— Творческое вдохновение? — скептически спросила Гейл, вытащив из миски записку Джил. — Ты считаешь, что тебе недостает творческого потенциала? А по-моему, твои работы и так великолепны.

— Спасибо, но… Знаете, я готова все бросить. Нужна молния, творческое озарение, только тогда — успех, фурор! Надоело дурака валять.

В этот раз, заметила Клаудия, никто не скрытничал, все были предельно откровенны.

Линдси наконец призналась, что ее мечта — быть целиком и полностью принятой в высшее общество Чикаго, а не рыскать по его окраинам, как приходилось до сих пор, радуясь, что благодаря семейному имени ее вообще подпускают.

Раньше всякий раз, когда разговор заходил об обществе, Линдси отмахивалась, уверяя, что ей это до лампочки. И ее независимый кружок в школе должен был бы служить тому доказательством, но Клаудию не проведешь, особенно учитывая то, что она каждый божий день наблюдает у себя в Академии. Клаудия всегда знала, что благотворительная активность Линдси, все ее заскоки и «идеи» — это ее способ подружиться, вписаться, стать своей.

И подруги загадали для Линдси занять достойное место в светском обществе.

Клаудия и не сомневалась, что Гейл попросится на работу. Гейл и попросилась, когда подошла ее очередь, но так, что все рты раскрыли. Гейл пожелала вернуться в театр.

Ах да, конечно. Клаудия забыла. Сколько раз сама бегала на школьные спектакли, в которых была занята Гейл. Больше всего ей понравились «Фанаты». Классная постановка. Гейл там играла красотку Мелоди. И как играла! Потрясающая актриса, на сцене так и лучилась. Клаудия присмотрелась к нынешней Гейл. От прежней любительницы искусства остались только короткие светлые волосы. Впрочем, волосы Гейл меняют цвет каждые два-три месяца, а тряпки у нее всегда — умереть не встать. На Клаудии такое смотрелось бы как на корове седло. Определенно, Гейл создана для театра. Как обидно и грустно, что Клаудия об этом позабыла.

А еще печальнее, что об этом чуть не забыла сама Гейл.

— Знаете, я пока сюда шла, сто раз желание поменяла, — начала Гейл. — Все мечтала: вот вернусь на работу, в свое старое агентство, возьмусь за прежнее дело, сочиню еще какой-нибудь потрясный слоган. Но как представила: кабинет, деловые костюмы, презентации, мозговые штурмы и вся эта муть… Все какое-то… ненастоящее, что ли. И тогда я задумалась: а чем бы я на самом деле хотела заняться, что мне по сердцу? И меня осенило — театр! Я еще в школе поставила крест на театральной карьере, потому как вбила себе в голову, что пойди я по этой дорожке, непременно сдохну с голоду. А я и росла без особых излишеств, так что мне почти нищего детства по горло хватило. А сейчас — отчего бы не попробовать? Устроилась бы в какой-нибудь театрик, их нынче развелось как… Или в рекламную киностудию. Да мало ли куда. Если уж желать, так пусть это будет мечта всей жизни.

— Я так рада, что Гейл заговорила о театре, — заметила Мара, когда вытащили ее желание. Обычно живая и говорливая, Мара вдруг посерьезнела. — Понимаете, я когда-то… пела. — Она сделала паузу. Никто из подруг понятия об этом не имел. — Вообще-то я и сейчас пою, но только коту. — Мара хихикнула и снова стала самой собой. — А между прочим, я получила стипендию и могла бы учиться пению в Университете Индианы, но не поехала.

Все переглянулись. Вот это новость!

— В то лето, когда мы окончили колледж, я… словом, я забеременела Аланом. Мы с Генри спешно поженились, и вместо Индианы я очутилась в общежитии для женатиков. Нелегко, доложу я вам, быть мамашей в институтском городке. Нас таких было немного, и мне всегда было жутко неловко — по возрасту студентка, а уже с ребенком. Но я не жалею. И ничего бы не поменяла. Обожаю Генри и мальчишек, а музыка, кто знает, музыка… это такой крест. Вряд ли из меня получилась бы вторая Барбра Стрейзанд или Билли Холидей, и кончила бы я училкой музыки в захудалой дыре. — Мара тоскливо вздохнула. — И все же…

— И все же, — подхватила Гейл, — за гроши учить музыке ораву скучающих сорванцов в сто раз лучше, чем снимать зубной камень пациентам доктора Сили. Так ведь?

Мара с грустной улыбкой кивнула.

И тогда они загадали, чтоб Мара вновь обрела голос.

— Знаете, девочки, я что-то совсем без сил. — Клаудия оторвала взгляд от записочки, томящейся в миске. — Если хотите, давайте на этом прервемся, а в следующий раз начнем с меня.

Мара, раскрыв рот, вытаращилась на Клаудию:

— Ни за что!

— Шутишь? — Гейл схватила с полу миску. — Что тут у тебя такое?.. — Она вытащила похожую на раненую птичку записку и помахала перед Клаудией: — Что ты хочешь скрыть от своих подружек? — И начала разворачивать бумажку.

— Да нет, не в том дело. Просто… у всех желания сбываются… — Клаудия поправила очки на носу. — А у меня…

— И у тебя сбудется, ясное дело, сбудется, — уверенно заявила Линдси. — Очень уж трудное желание ты выбрала для первого раза, вот и все.

— Не унывай, Клод, — ласково, как своей Эмили, проворковала Гейл. — Что-то мне подсказывает… — Она взглянула на записку и недоуменно уставилась на Клаудию. — Не могу прочесть, что ты тут начеркала… На. Сама читай. — Она протянула листок Клаудии.

Клаудия покосилась на клочок бумаги, где было зачеркнуто ее желание написать роман. «Я передумала, — сказала она себе. — Не нужны мне больше никакие романы». Хоть это и не совсем правда. Вместо этого она загадала желание для Дэна. Пожелала, чтоб у того все сложилось с работой, — что бы это ни означало. Откроет ли он в конце концов собственную фирму или станет больше зарабатывать на нынешнем месте, ей безразлично. Главное, чтоб он был счастлив. Желание не такое уж бескорыстное: если Дэн не будет переживать из-за работы, он и из-за ребенка не станет психовать.

Старое желание она перечеркнула, а новое нацарапала в самом низу листочка, стараясь уместить его целиком. Немудрено, что Гейл ничего не поняла.

— Я для Дэна загадала. Чтоб у него сложилось на работе. — Клаудия подняла глаза. Поверят или нет? — Не знала, как лучше выразиться. То ли попросить, чтоб он больше зарабатывал, — это его точно порадовало бы, — то ли загадать, чтоб он открыл свою фирму. Вот и получилась такая мешанина.

— Ну и в чем проблема? — Не дожидаясь ответа, Мара взялась за книгу с заговорами. — Итак, загадываем желание для Клаудии, точнее — для Дэна и его удачной карьеры.

И тогда Клаудии пришла в голову мысль: печально, когда забываешь свою мечту, но еще горше, когда боишься попросить, чтоб она исполнилась.

13

Генри снова заснул в своем любимом кресле посреди какой-то спортивной телепередачи. Спинка кресла откинута до предела, а сам Генри развалился с открытым ртом и пыхтит. Левая рука свесилась почти до пола, правая все еще сжимает пульт. А пульт, между прочим, нужен Маре, чтобы заткнуть комментаторов, которые орут на экране во все горло, поскольку звук Генри, как водится, врубил на полную катушку.

Мара только что привезла Алана с тренировки по борьбе. Тот уже успел совершить налет на холодильник и, не проявив никакого интереса к вкусностям, оставшимся после Клуба, торопливо соорудил себе два сэндвича с ореховым маслом и желе и, на ходу дожевывая второй, выскочил из дома, помчался в гости к другу. Закрыв за сыном дверь и возвращаясь назад, Мара подивилась, как это Генри умудряется спать, когда весь дом ходуном ходит, да еще телевизор надрывается.

Она нагнулась и потихоньку вытащила пульт из мужниной руки. А когда выпрямилась, ей представилась возможность взглянуть на Генри сверху вниз и хорошенько разглядеть его макушку. Высоченный муж был на полторы головы выше коротышки Мары, и такой вид открывался ей не часто. На темечке пробивались волосы. Как раз там, где прежде блестела довольно обширная лысина. А иногда и не блестела — зимой, например, тускнела и шелушилась. Мара умоляла мужа сделать что-нибудь, но тот страшно возмущался: «Я не пользуюсь лосьонами, Мара!»

Но сейчас это было нечто иное — на месте бывшей лысины всходила мягкая, пушистая каштановая поросль. «Мог бы и сам заметить, — подумала Мара, — без конца ведь поглаживает себя по черепушке, будто проверяет, не приключилось ли что-нибудь как раз в этом роде».

Она провела ладонью по макушке мужа, чтобы убедиться, не обманывают ли ее глаза. Нет, не обманывают, вот они — тоненькие, как у новорожденного, волосики. Генри вздохнул во сне, на секунду прикрыл рот, но челюсть снова отвисла, и он запыхтел дальше. Мара отложила пульт, взяла настольную лампу и, склонившись над мужем, принялась исследовать его темя.

Неожиданно Генри проснулся, дернул головой и заехал Маре в нос.

— Уй!

Мара отшатнулась, схватилась за нос и выпустила лампу. Та грохнулась на пол, разок подскочила и разлетелась вдребезги, засыпав все кругом осколками стекла.

Согнувшись пополам и зажав нос рукой, Мара раскачивалась из стороны в сторону и громко стонала. Между пальцами просочилась струйка крови.

— Квовь! У бедя квовь из доса!

Генри сидел, разинув рот, и моргал.

— Генви, ты слобал бде дос! Боже!

Только не нос! Хорошенький маленький носик — лучшее, что у нее есть. Кровь капала с пальцев.

— Полотенце! — Генри вскочил с кресла. — И лед! — Он обнял Мару за плечи и повел на кухню, старательно обходя битое стекло ногами в носках. — Что это было?

Мара только всхлипывала.

— Ой, ой, ой… — На большее она была неспособна, пока Генри не усадил ее в кухне на стул и не полез в ящик у раковины. — Эй, хорошие полотенца не бери! — Мара ткнула свободной рукой в сторону нижнего ящика у холодильника.

Генри нагнулся и вытащил две тряпки, одну протянул Маре, в другую завернул лед.

— Так что это было? — повторил он.

— Я смотвела на твою макушку, а ты как подпвыгнешь и пвямо своей башкой бде по досу!

— А зачем ты… Ладно. — Генри скорчил мину, словно застукал Мару, когда та тайком мазала его, спящего, лосьоном. — Дай погляжу.

Мара убрала руку, Генри поморщился. У Мары округлились глаза:

— Плохо, да? Ну конечно, плохо!.. Ой, как больно!

Генри бережно вытер влажной тряпкой кровь у нее под носом и на подбородке, дал тряпку ей самой, чтоб обтерла руки. Потом вручил мешочек со льдом, и Мара осторожненько приложила его к переносице, поверх мешочка глядя на мужа испуганными глазами.

Генри стоял перед ней, подбоченясь одной рукой и с окровавленной тряпкой в другой.

— Поедем-ка мы с тобой к врачу, рыбка моя.

— Он слобад, да?!

Генри сильно потянул носом, погладил себя по макушке, и глаза у него распахнулись, будто он только что по-настоящему проснулся. Поднес ладонь к глазам, осмотрел. Снова потянулся туда, где некогда нащупывалась гладкая лысина.

— Мара! У меня волосы!

— А я пво что?!

Из гостиной донесся вопль спортивного комментатора: «Не-ве-ро-ятно!»

Класс корпел над контрольной, ерошил волосы, кусал губы, покашливал, временами посылая ей осторожные взгляды. Клаудия ловила эти взгляды, когда, оторвавшись от своего кофе и журнала, следила, чтоб взоры, как бы в задумчивости обращенные к потолку, не шарили ненароком и по чужим тетрадкам.

Клаудия обожала контрольные: работа закончена, можно расслабиться и даже почитать. Одна беда: из класса не выйдешь, а после стольких чашек кофе выйти непременно нужно.

Оставить за главную Эйприл Сибли и быстренько сбегать в туалет? Клаудия глянула на Эйприл. Та согнулась над тетрадкой — лицо перекошено, в ручку вцепилась, аж костяшки побелели. Странно, прежде контрольные не давались Эйприл так тяжело. Кому бы доверить присмотреть за любителями списывать, пока она отлучится? А впрочем, можно и потерпеть. Клаудия вернулась к своему журналу.

— Миссис Дюбуа, можно выйти?

Клаудия подозрительно прищурилась на Эйприл, но представила, что будет, если она не пустит племянницу директора в туалет, и кивнула:

— Конечно.

Эйприл вышла, а Клаудия уткнулась в журнал, время от времени поглядывая, чтоб никто не списывал. Несколько пар глаз были устремлены на потолок, и она тоже бросила взгляд вверх — не написал ли там какой-нибудь умник ответы?

— Думаю, на потолке у нас ничего стоящего не появится, давайте-ка мы с вами сосредоточимся на собственных тетрадях.

Ответом были две-три конфузливые улыбочки и один колючий, сердитый взгляд: не мешайте!

Клаудия глотнула кофе, со вздохом взялась за журнал. И зачиталась. Когда из туалета вернулась Эйприл, Клаудия мысленно выговорила себе за то, что совсем забыла, как долго та отсутствовала.

На контрольных класс никогда не укладывался в урок, и сегодняшний день не стал исключением. Тем, кому времени не хватило, она разрешила дописывать на перемене. Среди копуш оказалась и Эйприл. Собрав последние тетради, Клаудия заперла их в шкаф, подхватила сумку и поспешила к двери. Не хотелось вступать в полемику ни с Эйприл, ни с кем другим, если на то пошло. А вы скоро проверите наши работы? А когда вы проверите? Сейчас у нее окно, ну и что? Могут у учителя быть свои дела?

До туалета путь недальний, но чем ближе подходила она к цели, тем настоятельней заявлял о себе мочевой пузырь. В пустом (слава тебе господи!) туалете Клаудия бросилась в кабинку.

Сквозь шум сливавшейся воды Клаудии послышался какой-то посторонний звук. Вот ей-богу, где-то рядом сдавленно мяукал котенок. Выйдя из кабинки, Клаудия склонила голову, прислушалась, но ничего не услышала и направилась к раковинам. Стук толстых каблуков гулко отскакивал от кафельного пола.

Как только в раковину полилась вода, она опять это услышала. Клаудия закрыла кран.

Звук шел слева. Она приблизилась к красному мусорному баку и заглянула за него. Мяуканье явно доносилось из самого бака. Как туда мог попасть котенок? Клаудия сняла крышку. Край был вымазан кровью, Клаудия вляпалась в нее всей ладонью. Гадость какая! Она быстро открутила кран и сунула руку под воду. Ну что за свиньи эти девчонки! Однажды входит она в кабинку, садится, а перед носом на двери болтается на ниточке тампон в крови.

Снова донеслось слабое мяуканье, и Клаудия возвратилась к баку. Внутри, под ворохом окровавленных бумажных полотенец, кто-то трепыхался. От страха сердце у Клаудии забилось как сумасшедшее. Что она найдет, если хватит духу туда залезть? Снова этот звук, уже громче. И теперь он не походил на кошачий — пищал ребенок! Клаудия раскидала кровавые салфетки — на самом дне лежал малюсенький ребеночек, мальчик, глаза зажмурены, длинная оборванная пуповина еще кровоточит.

— О божебожебоже!

Клаудия осторожно вынула младенца, прижала к груди.

— О боже, маленький мой, что с тобой стряслось… как ты сюда попал?

Оттянув подол свитера, Клаудия завернула в него младенца. Он был еще мокрый и липкий, весь перемазанный чем-то белым. Задыхаясь, Клаудия ходила взад-вперед по туалету. Только не хлопнуться в обморок! Только не хлопнуться в обморок! Ребенок запищал.

— О-ох!

Клаудия подошла к двери и остановилась. Он замерзнет. Ему нужно тепло. Поверх подола свитера она укутала его еще полами жакета. Надо отнести его к медсестре, к Марион! И «скорую» вызвать! Клаудия выскочила из туалета и устремилась к лестнице. По ступеням спускалась осторожно, держась одной рукой за перила, а другой прижимая ребенка, как бесценный фарфор.

Для рафинированного частного заведения с отменной репутацией — неслыханное происшествие. Скандал поднимется будь здоров, мелькнуло у Клаудии. Как поступит Питерсон? Само собой, нужно срочно разыскать мать младенца. Вероятно, Питерсон закроет школу на замок, но девица могла уже сбежать. Питерсон, ясное дело, будет лезть из кожи, чтоб история не выплыла наружу. Пятно на Академии ему решительно ни к чему.

Мать, конечно, одна из девчонок, а кто же еще. Но Клаудия не видела беременных учениц ни в классах, ни в коридорах, и в учительской никто ни на что такое не намекал.

Писк стих, и Клаудия, помертвев от страха, остановилась на полпути, откинула одну полу жакета — дышит? Дышит. Стоило ей замереть на месте, как мальчик снова заплакал. Она прикрыла его и уже без остановок сошла в холл первого этажа, а там, насколько могла плавно, стараясь не слишком трясти ребенка, побежала к кабинету Марион.

Из класса, читая на ходу какие-то формуляры, вышел Генри О'Коннор — преподаватель математики в старших классах, тренер по бейсболу и велосипеду, муж Мары.

— Генри!

— Клаудия? — Он вытаращился на заляпанный кровью свитер. — Что такое? Тебе помочь? Пойдем, присядешь. — Он кивнул в сторону кабинета, из которого только что вышел.

Не замедляя шага, Клаудия помотала головой:

— Нет, Генри. Это… Я нашла ребенка!

— Что ты нашла?.. — Он перешел на легкую рысцу. Взгляд Генри скользнул по оттопыренным полам ее жакета, и глаза у него стали с чайную чашку. — Твою мать!..

— Он был в женском туалете. Несу к Марион. Звони 911.

Генри круто развернулся и во весь опор помчался к себе в кабинет.

Клаудия влетела в приемную Марион. На скамейке перед дверью в кабинет — две девчонки, обе как по команде изумленно разинули рты. Не замечая никого и ничего, Клаудия бросилась к двери. Заперта! Она бешено забарабанила по дымчатому стеклу, стекло жалобно задребезжало.

— Марион! Марион, откройте, у нас ЧП! — Клаудия снова рванула дверь. — Марион! Скорее…

С той стороны раздалось брюзжание: «Вечно у них ЧП…» Дверь открылась.

— Ну что еще стряслось? — раздраженно процедила Марион и только тогда глянула на перепачканную кровью Клаудию.

Та откинула одну полу жакета и приоткрыла макушку со слипшимися волосенками и сморщенную в крике рожицу.

У Марион глаза полезли на лоб:

— О-ой!

— Я его нашла. В туалете наверху. Только что.

— Надо звонить 911. Его нужно сейчас же отправить в больницу! — Марион протянула к ребенку руки.

Клаудия помедлила: то ли не хотела расставаться с малышом, то ли боялась испачкать кровью белоснежный крахмальный халат Марион. Марион всегда расхаживала в старомодных белых халатах, даром что у других медсестер вошло в моду наряжаться мультипликационными зверушками или облачаться в разноцветные комбинезоны. Клаудия отдала ребенка, и сразу возникло ощущение, словно в руках чего-то не хватает.

— Я в холле встретила Генри О'Коннора. Он уже звонит в «скорую».

— Хорошо.

Марион бегло осмотрела младенца, зажала пальцами пуповину. Обернулась к пареньку на кушетке, которого Клаудия до этого и не заметила:

— Все, Шон, отправляйся в класс. Скажешь мистеру Реддингу, я разрешила сегодня на физкультуру не ходить.

Красноносый и сопливый Шон, раскрыв рот, во все глаза пялился на окровавленного младенца в руках у Марион.

— Я сказала — иди, Шон!

— А? — Шон отлепил взгляд от младенца и поднял глаза на медсестру. — А бистер Реддидг сказал, что ему дужда справка.

— А я говорю — скажи, что Я РАЗРЕШИЛА. Топай к нему СИЮ ЖЕ МИНУТУ!

Пацан изумленно выпучил глаза на Марион и бросился вон из кабинета.

Медсестра деловито вытащила из ящика простыню, обтерла ребенка, затем достала еще одну и плотно завернула в нее малыша.

Она так уверенно прижимала его, так спокойно расхаживала с ним по кабинету. Ну еще бы, четверых детей вырастила в одиночку, а теперь почти у каждого из них уже собственные дети. Ей не привыкать обращаться с младенцами. Поглядеть на нее, так это самое заурядное дело — держать на руках ребенка, которого только что вытащили из мусорного бака в Академии наук и изящных искусств.

Мальчик, должно быть, почувствовал, что попал в надежные руки, и успокоился.

— Ты у нас герой! — Марион потерлась носом о крошечный носик. — Вот приедет доктор, отвезет тебя в больницу, а уж там о тебе позаботятся.

Глядя, как Марион ловко управляется с младенцем, как ласково воркует над ним, Клаудия готова была простить и назойливое любопытство, и постоянные сплетни, и язвительные советы.

Впрочем, это происшествие вызовет такой взрыв, так развяжет языки, как Марион и не снилось. Жернова этой мельницы завертятся сразу после — а может, еще и до приезда «скорой». Девчонок, дожидавшихся в приемной, разумеется, уже и след простыл. Небось думать забыли про свои предменструальные колики и тишком рассылают подружкам секретные послания.

— Так вы нашли его в мусорном баке? — Марион обернулась к Клаудии.

— Сначала показалось, что туда кошка забралась. Или котенок. А потом эта кровь… Я глазам своим не поверила. Кто мог такое сотворить? С ребенком!

— А мать? Вы ее видели?

— Там никого не было. Понятия не имею — где она, кто она.

— Позвоните Чарльзу, сообщите. Пусть спустится сюда. И надо как-то мамашу разыскать.

Клаудия подошла к столу медсестры и набрала номер директора Питерсона.

Ее трясло от гнева — или от отчаяния. Предательство — вот верное слово, потому что слез не было. Мир раскололся, и дрожь, которая ее пробирает, — лишь отзвук удара, пошатнувшего основы ее существования. Всю свою жизнь Клаудия верила в человеческую доброту и благородство. Да, этот мир несовершенен; случаются дурные события, встречаются дурные люди. Газетчики об этом рассказывают. Но все это происходит где-то далеко, в нехороших местах. Не здесь. Не в ее мире. Не в школьном туалете, где она бывает каждый день.

Трубку взяла секретарша Питерсона.

— Чарльз на месте? Это Клаудия Дюбуа.

— Директор Питерсон занят, он сейчас…

— Скажите ему, чтобы немедленно спустился в медицинский кабинет.

— Он просил, чтобы его не…

— У нас ЧП… Доложите ему. Прервите, чем бы он там ни занимался, и доложите. — Клаудия бросила трубку.

За окном взвыла сирена «скорой помощи». Марион подняла голову:

— Надо постараться выскользнуть незаметно.

Клаудия кивнула. Марион остается сама собой. Эта — под пару Питерсону: костьми ляжет, чтоб избежать срама для школы.

Марион оглядела перемазанный кровью свитер Клаудии, нахмурилась. Клаудия быстро стащила жакет и обеими руками прижала к животу:

— Так лучше?

Марион неуверенно кивнула.

— Я спрячу ребенка под простыней. Нам всего несколько шагов пройти, но… вы вот так руки и держите. Вам, похоже, очень больно? — Она бросила на Клаудию многозначительный взгляд. — Должно быть, вы поскользнулись в туалете и повредили руку. Что-то вроде этого.

Какое-то мгновение Клаудия молча смотрела на нее, потом решила, что лучше подыграть.

— Поняла. Я поранилась.

— Один звук от нашего подкидыша — и ваша боль жутко обостряется. Идет?

— Я… хорошо. Но не поздно ли? Этот парнишка, Шон… и две девочки в приемной. И Генри О'Коннор…

Марион взглядом заставила ее умолкнуть.

— Ладно, ладно. У меня болит рука.

Клаудии ни к чему осложнения с Марион — они с Питерсоном в приятельских отношениях. Эйприл небось и так ему все уши прожужжала, что Клаудия отлынивает от своих обязанностей. Не хватает еще и Марион. Так и быть, она пойдет на обман — ради самой себя, если не ради безупречной репутации их безупречной школы.

Санитары как раз выбирались из подъехавшей к зданию школы «скорой», когда из вращающихся дверей появилась Клаудия. Увидев кровь на свитере, они бросились к ней, и пришлось объяснять, что их пациент следует за ней.

Обхватив себя руками, чтобы согреться, и уже не пряча пятна крови, Клаудия стояла у задней дверцы машины «скорой помощи» и наблюдала, как санитары осматривают ребенка. Те работали быстро и слаженно — наложили зажим на пуповину, сняли все жизненно важные показания.

Из школьного вестибюля высыпала горстка ребят и сгрудилась на дорожке неподалеку от машины, в нескольких метрах от Клаудии. С улицы подходили новые группы школьников.

— С ним все будет в порядке? — спросила Клаудия, наклонившись вперед.

— Такие детишки живучие, — не поднимая головы, устало бросил один из санитаров.

Сколько, интересно, «таких детишек» прошло через его руки, если он так притомился, пока добрался до этого?

— Что с ним будет?

Тот пожал плечами:

— Это забота социальной службы.

Клаудия посмотрела на собравшуюся поблизости толпу, перевела взгляд на Марион:

— Пожалуй, я тоже поеду.

Странное выражение лица у медсестры, и не разберешь — растерянное какое-то, губы выпятила, брови вздернула. Не понимает, что ли, зачем Клаудия хочет ехать с ребенком? Или злится, что не ей первой пришла в голову эта идея, в полном соответствии с хитростью о сломанной руке? Или считает, что все учителя только и думают, как бы смыться в середине рабочего дня, сачки несчастные.

Санитар снова дернул плечом: как хотите. Ему-то абсолютно до лампочки.

— Если едете, так залезайте. — Он захлопнул задние двери, махнул вперед, на сиденье для пассажиров, и скрылся за машиной.

Кинув беглый взгляд на Марион, Клаудия забралась в машину. Дверь с ее стороны еще не закрылась, а водитель уже начал выруливать со двора и нажал кнопку на приборном щитке. Взвыла сирена.

В зеркале заднего обзора за своим окном Клаудия увидела, как из вращающихся дверей выскочил Питерсон. Подошел к Марион, потянулся, словно хотел тронуть ее за плечо, но в последнюю секунду отдернул руку. Они обменялись несколькими словами, и Питерсон выбросил руку в сторону отъехавшей «скорой».

Питерсон был высок ростом и с неизменным достоинством носил изысканные черные костюмы и сверкающие черные полуботинки от Сальвадоре Феррагамо. Сейчас же он выглядел каким-то взъерошенным — лицо пылает, галстук сбился набок.

Клаудия видела в зеркале, как их фигуры уменьшаются, уменьшаются, а вот и совсем пропали — машина завернула за угол и набрала скорость.

14

Водитель «скорой» небрежно крутил баранку, петляя в потоке машин на дороге. То ли позабыл о Клаудии, то ли (что хуже) выпендривался. Взял рацию, доложил кому-то на том конце, что восьмая бригада была «два-четыре» в Академии, а теперь «в пяти» от «Мерси».[12] Сейчас свяжется с больницей, решила Клаудия, и сообщит им РВП,[13] как в телесериалах. Но он сунул рацию на место.

Машина резво мчалась по знакомым улицам. Клаудии еще ни разу не удавалось преодолеть их с такой бешеной скоростью. Неужели жизнь малыша в опасности? Или водитель гонит просто потому, что представилась возможность? Хотя изрядное количество мерзавцев даже не думали уступать дорогу «скорой помощи». Отсюда, должно быть, презрение водителя «скорой» к дорожным правилам. Одного такого негодяя Клаудия видела в боковом зеркале — черный «лексус» шел впритирку за ними, обходя все машины, которые их пропускали. Пользуется, гад, чужой бедой.

В какой мир приходят наши дети, думала Клаудия. Мир, в котором людям плевать друг на друга, каждый печется лишь о себе; мир, в котором девочка из престижной частной школы рожает в туалете и в буквальном смысле слова выбрасывает своего ребенка. Почему? Потому что малыш помешает… чему? Тому, что она для себя наметила? Тому, что наметили для нее другие? Чему же? Ни единой причины не находила Клаудия ей в оправдание.

Какая несправедливость. Они с Дэном бьются, бьются, и все без толку, а тут какая-то играючи рожает и так же играючи отказывается от собственного сына.

Почему она так поступила? Почему не обратилась за помощью — к учительнице или к родителям, да хоть к кому? Повсюду плакаты — и в автобусах, и в метро: «Беременна? Мы поможем». Хотя девочки из Академии, горько усмехнулась Клаудия, общественным транспортом не пользуются.

Девочке, наверное, казалось, что она одна в целом свете.

Скоро ли ее найдут? А что с отцом малыша? Да, эту кашу так быстро не расхлебаешь. Питерсон небось рвет и мечет. Клаудия со злорадством представила, как тот бегает по кабинету, стаптывая дорогущие башмаки, и ломает голову, как ему спасти Академию от позора.

Возможно ли такое — девять месяцев скрывать беременность? Эйприл Сибли в начале третьей пары выходила в туалет — может, что видела? Клаудии вспомнился наморщенный лоб согнувшейся над контрольной Эйприл, белые костяшки пальцев, сжавших ручку. Какая-то она была взбудораженная.

Боже милостивый! А вдруг это Эйприл?

Нет, нет, конечно, не Эйприл! Ребеночек хоть и очень маленький, но даже на неискушенный взгляд Клаудии — доношенный, а Эйприл нисколько не пополнела. По крайней мере, Клаудия ничего такого не заметила. Эйприл всегда была пухленькой. И потом, если барышне приспичило стать лучшей выпускницей, она не позволит себе забеременеть, не допустит, чтоб ребенок помешал…

О господи! А ведь у Питерсона есть повод рвать и метать — маленький такой, с красной рожицей. Внучатый племянничек. Ну какая из Эйприл мать? Совсем девчонка.

Впрочем, кто знает. От людей порой можно ожидать всяких сюрпризов. Может статься, Эйприл, или кто другой, окажется на высоте. Хотя лично Клаудия считает, что куда лучше расти у людей, которым ты с самого начала нужен, которые обожают детей и которые больше всего на свете хотели бы иметь ребенка.

Как, например, они с Дэном.

Идея мелькнула на мгновение, исчезла, вновь возникла и осталась объемной картинкой, когда Клаудия правильно сфокусировала взгляд. Клаудия вспомнила, как опустели руки, когда она передала малыша Марион, как сразу стало не хватать этой теплой тяжести. А что, если… что, если она неспроста нашла этого младенца? Что, если ему суждено стать ее сыном?

Бред какой-то. И речи быть не может. Ребенок одной из ее учениц? Эйприл, к примеру? Родственницы Питерсона. Ну уж нет.

Клаудия скрестила на груди руки и смотрела в окно, стараясь не обращать внимания на шального водителя.

И все же…

Ее вдруг озарило: желание! Заговор в Клубе!

Разряд молнии и тот не потряс бы ее больше. Без ожиданья, без страданий даруй ей новенькую жизнь.

Так это они сотворили? Клаудия в ответе за это? Они загадали, чтоб у нее появился ребенок, без ожиданья, и вот вам — месяца не прошло, как она его находит. Какое уж тут ожиданье, быстрее произвести на свет ребенка никому не под силу.

Оцепенев, она невидящим взглядом вперилась в переднее стекло. Голова гудела от мыслей: о мечтах и реальности, о судьбе и надеждах. Что они на подъезде к больнице, Клаудия заметила, лишь когда шофер выключил сирену и та мало-помалу начала затихать.

«Скорая» остановилась у входа в отделение неотложной помощи.

Вот чего никто никогда не засекает, думала Клаудия, так это сколько времени нужно сирене, чтоб окончательно замолкнуть. На это обращаешь внимание, только когда сам сидишь в карете «скорой помощи». Санитар с младенцем вышел из машины, другой захлопнул двери.

Клаудия тоже выбралась из машины и направилась за ними. Странно, о чем она сейчас думает — о долгом, медленном замирании звука, о вздохе сирены, который становился тише, тише и наконец затух, словно изведя весь воздух.

Гомон детской площадки — скрип качелей, звонкие детские голоса — разносился по всей округе, долетая до окраин парка, где делала наброски Джил. Наступила февральская оттепель, и все высыпали на улицу, радуясь временному отступлению холодов и снега, который огромными серыми кучами лежал там, куда его сгребли.

Выпачканные углем пальцы Джил были похожи на потемневшие от городской копоти сугробы, в окружении которых она рисовала голые деревья. Катальпа хороша даже зимой — перепутанные корявые сучья, увешанные стручками, кажется, только и ждут первого по-настоящему весеннего денька, чтобы наконец сбросить их. А вот эскизы Джил никуда не годятся. Все как-то не так — перспектива, пропорции. Нет, не ее сегодня день. «Нельзя быть Пикассо каждый день». Кто это сказал? Где она слышала? Не вспомнить. Но определенно это слова художника.

Джил решила на время бросить работу в студии, где в последние дни дело продвигалось мучительно трудно. Воспользовавшись теплой погодой, она выбралась на волю, чтобы встряхнуться, сбросить напряжение, нервозность — в общем, то, что превращало работу в пытку. Право слово, она слишком много на себя взвалила, готовясь к выставке, которой предстояло стать истинным прорывом в ее творчестве. Да еще этот громадный холст. Ох! Как славно удрать и поработать над чем-то другим, подстегнуть вдохновение. Джил вновь вернулась к своим сучьям. Надо же как-то привести их в пропорцию с остальным деревом.

То и дело над детской площадкой взлетал чей-нибудь визг; вот сейчас кто-то вскрикнул: «Мама!» Карандаш замер в руке Джил. Она подняла голову, страшась увидеть на земле возле горки неподвижную, окровавленную фигурку.

Двадцать семь лет назад на земле вся в крови валялась она сама. То утро началось как обычно — маленькую Джил разбудила няня Софи, но за завтраком привычный распорядок дня почему-то поменялся, и одевала Джил уже мама.

— Я ведь их только купила, Джили! — всплеснула руками мама.

Колготки уже не натягивались на шестилетнюю Джил. Застряли на бедрах и дальше не лезли. Она пингвиненком доковыляла до мамы и, улыбаясь ей в лоб, терпела, пока та утрясала дочку. Не дотянув сантиметров пять, мама сдалась и одернула Джил юбку:

— Ладно, хоть так.

Ходить было не очень удобно, и резинка норовила сползти с бедер, но спорить с мамой в такой день Джил не посмела. Белые колготки и юбка — тоже не самый удачный выбор для детской площадки, но Джил опять же не стала возражать, чтобы не дай бог не спугнуть нежданно-негаданно свалившееся на нее счастье. А потом, она по опыту знала: никакие ее возражения насчет одежды на маму не подействуют. Мама лучше знает. Точка.

За завтраком няня Софи предложила пойти погулять в Линкольн-парк и покормить уток в тамошнем зоопарке, чему обычно Джил была несказанно рада. Но нынче утром она углядела, что в буфетной наливает кофе мама.

— Не хочу кормить уток! Все время кормим этих дурацких уток, — закапризничала Джил, размахивая зажатой в кулаке вилкой с кусочком гренка. — Хочу на площадку! Почему все утки да утки?

— Ладно, — сказала Софи, — на площадку так на площадку. Вот позавтракаем и пойдем.

— С мамой? — Джил прибавила звуку и пропустила плаксивых ноток. — Когда мама со мной пойдет? А то все время ты.

— Мама занята. А мы с тобой топ-топ — и пойдем. — Софи испуганно покосилась в сторону буфетной — она тоже приметила миссис Требелмейер.

— Всегда она занята. Всегда у нее дела, — грустно-грустно вздохнула Джил. — Ну почему она никогда со мной не гуляет?

К ним подошла мама с чашкой кофе в руках.

— Почему ты никогда никуда меня не берешь? — Джил надула губы, глаза сами собой помокрели ровно настолько, насколько требовалось, хотя реветь по-настоящему она не собиралась.

Синие мамины глаза остановились на Джил, и у той задрожала нижняя губа, тоже сама собой.

Почуяв опасность, попыталась вмешаться Софи:

— Мама сильно занята. Вот позавтракаешь, возьмемся с тобой за ручки и топ-топ — в парк…

— …на площадку.

— …на площадку. А у мамы сегодня столько дел… — Софи запнулась, очевидно затрудняясь объяснить, что это за дела.

Миссис Требелмейер взглянула на Софи, няня обмерла от страха. Но вдруг…

— Сегодня с утра я не слишком загружена, Софи. (Няня и Джил изумленно вытаращили глаза.) Пожалуй, могу прогуляться с Джили. Недолго.

Было холодно, и небо затянули серые тучи, но Джил сияла, вышагивая с мамой за руку. У нее самая красивая мама на свете: гордая, как королева, и всегда такая нарядная.

Однако вскоре Джил приуныла — на площадке еще никого не было. Они с мамой пришли рановато, поскольку Джил не устроила своего ежеутреннего представления. (Это не надену! Не буду чистить зубы. Ой! Ой! Ой! Ты мне все волосы выдерешь! Не буду завязывать шнурки — сама завязывай!) Ничего такого, ни единого каприза. Сегодня Джил вела себя как настоящая маленькая леди.

Сначала она побежала на карусель. Неповоротливый металлический круг раскручивался медленно, с визгливым скрежетом. Держась за холодный поручень, отталкиваясь одной ногой от земли, Джил улыбалась всякий раз, когда карусель катила ее мимо маминой скамейки. Лицо у мамы было вроде доброе, но взгляд устремлен куда-то вдаль, а не на дочку.

Одной крутить карусель тяжело, и Джил скоро надоело. Она спрыгнула и поскакала к горке. Забралась на самый верх не без труда — подошвы лакированных туфелек скользили на металлических ступеньках. Съехала вниз, размахивая руками, на этот раз мама улыбнулась ей и крикнула:

— Осторожно, не запачкай новые колготки.

Куда все ребята подевались? — гадала Джил, снова карабкаясь наверх. Давным-давно пора хоть кому-нибудь объявиться!

Скатываясь, она оглядела площадку. Ей показалось, что она узнала одну свою подружку за дальними воротами, и Джил вскинула руку, чтоб помахать, но это оказалась какая-то чужая низенькая тетя. Джил не заметила, как горка кончилась; она ткнулась ногами, сделала сальто и со всего маху припечаталась головой об асфальт. Сначала больно не было. Джил открыла глаза и, не шевелясь, уставилась в землю. В голове мелькнуло: «Вроде ничего». И тут стало больно. Джил отлепила голову от земли, дотронулась рукой. Кровь.

Дышать не получалось; коротенькие вдохи, а больше никак. Она встала на коленки, но они были содраны, и Джил снова упала. Она еще не плакала, только слушала, как колотится в груди сердце, и часто-часто дышала. Рука, которую она прижала ко лбу, была вся в крови; сквозь сбившиеся волосы Джил искала взглядом маму. Та по-прежнему сидела на скамейке, глядя куда-то в сторону.

Джил пошевелила языком во рту. Незнакомые ощущения: сломанные зубы, металлический вкус крови. Глаза наполнились слезами. Куда смотрит мама? Лишь теперь Джил наконец смогла пискнуть:

— Мама!

Мама обернулась, не сразу признав собственную дочь.

— Джили!

Подойдя, мама вытащила из кармана носовой платок, наклонилась над Джил.

— Ну вот, Джили… — Она протянула дочери платок. — Ты все-таки испортила новые колготки.

Как вчера это было. Джил до сих пор помнит чувство, с которым тогда оторвалась от земли, первоначальное облегчение, что голова у нее осталась цела. Все обошлось шишкой на лбу размером с хорошее яйцо, одним выбитым и одним сломанным передним зубом и ободранными коленками. Мама брезгливо морщилась, вытирая кровь с ее лица, но выражение ужаса в маминых глазах, когда Джил продемонстрировала свою новую щербатую улыбку, навсегда запало ей в память.

От зубного врача проку было немного — он отказался заниматься восстановлением молочных зубов. Джил потом часто думала: почему мама так сразу и отступилась, почему не отправилась к другому врачу с чековой книжкой наперевес? Вероятно, у нее появилось слишком много дел, чтобы всерьез озаботиться дочкиной улыбкой; должно быть, успокоилась тем', что, в конце концов, это всего лишь молочные зубы.

Поднялся холодный ветер, зашелестели листы блокнота, стремясь вырваться из зажимов, крепящих их к этюднику. Джил сдула угольную пыль с озябших пальцев и продолжила работу, но теперь ветви деревьев, которые она рисовала, пришли в движение и походили на жадные, узловатые руки старухи — руки ведьмы.

Несмотря на очевидный успех ее первого желания — заполучить идеального парня (чем лучше она узнавала Мэттью, тем больше убеждалась, что мечта сбылась на все сто), Джил не могла избавиться от растущего беспокойства. Как это ни назови — загадывание желаний, соединение энергии, да как угодно, — все равно в определенной степени это колдовство, и католические корни Джил отказывались его принимать.

Но сейчас ведь не бросишь: желание о творческом вдохновении еще не сбылось. Выставка на носу, а к большому холсту она и не подступалась. Пора, пора за него браться.

Или хотя бы за что другое. А может, стоит запастись терпением? Если второе желание исполнится даже вполовину хуже, чем первое…

Что касается Мэттью… Как это она не додумалась за столько лет свиданий, увлечений, привязанностей попробовать сойтись с парнем моложе себя? Таких Джил еще не встречала. Веселый. Свободный. А в постели что вытворяет, с ума сойти! Куда до него жалким недотепам ее собственной юности.

Джил страшно нравилось, что его абсолютно не интересует, в каком «направлении развиваются их отношения». Мэттью забавный, обаятельный и в придачу невероятно щедрый. А как на него пялятся женщины! Постыдились бы. Но ей это щекочет нервы. Все верно, дамы, он со мной!

Мэттью оставлял ей коротенькие, дурацкие, но такие милые сообщения на автоответчике: Р-р-р! Ну не смешно ли? От чопорного Майкла подобных глупостей ввек не дождешься.

Мэттью попросил ее позировать, и она с деланной неохотой согласилась, хотя в душе была в восторге. Именно так он предпочитал налаживать отношения со своими подружками, и Джил находила этот способ потрясающим.

Со своей черноволосой натурщицей он их точно наладил. Позже, когда уже могли говорить об этом, они с Джил вместе посмеялись над тем ее вторжением; впрочем, Джил хихикала натянуто и неискренне.

О своих собственных отношениях они не говорили. Джил ни с кем больше не встречалась, втайне надеясь, что и он тоже, но впервые в жизни ей хотелось попросить его не бегать на свидания к другим. Она не могла им насытиться — и ни с кем не хотела делиться.

Как-то вечером на прошлой неделе, уже уходя из студии, она увидела у него свет. Джил постучала, Мэттью не ответил. Она ждала долго и в конце концов решила, что он просто забыл выключить свет. Иные варианты она не желала допускать.

Ледяной ветер в парке усилился и дул не ослабевая; всем стало ясно, Джил в том числе, что «весенняя переменка» закончилась. Джил спрятала угольные карандаши в коробку, защелкнула крышку. Убрав рисунки в папку, сложила свой переносной парусиновый стульчик, собрала вещи и двинулась через парк к пешеходному тоннелю. Пройдя под Лейк-Шор-драйв, этот тоннель приведет ее к дому. Мимо торопились мамаши и няньки с детишками, все поголовно одетые слишком легко для переменчивого февраля.

В Чикаго вернулась зима — как всегда, без особого предупреждения.

15

В следующей жизни, думала Гейл, у меня будут дети, которые в машине немедленно засыпают.

Всю дорогу из магазина Эмили распевала песенку Кейлу. Из всех мультфильмов, которые крутят по телевизору, в мультике про мальчика Кейлу самая зловредная музыка: раз услышишь — и засядет в башке на весь день. Судя по энтузиазму дочери, Гейл и до будущей недели не избавится от треклятой мелодии.

Гейл глянула в зеркало заднего обзора. Эмили задумчиво пела в боковое окно машины. С таким же выражением лица исполнители баллад напевают «Пыль на ветру». «Мне всего четыре года, зовут меня Кейлу. Люблю я приключения и каждый день расту».

«Я должна научиться дорожить такими мгновениями. И принимать успокоительное до похода в магазин».

— Пыззз… пыззз-ные!

Гейл стрельнула глазами в зеркало. Эмили уже не пела, а тыкала пальчиком в окно:

— Пызз-ные!

— Это еще что такое, Эмили Энн?!

В уши ворвался вой пожарной сирены. Фу ты черт!

— Скажи «по-жар-р-рные», Эмили. Пожар-р-рные.

Еще одна пожарная машина взвыла за спиной у Гейл. Охнув, та поспешно прижалась к бордюру, сердце едва не выскакивало из груди. Это ж надо было так увлечься предполагаемым сквернословием Эмили, что даже не заметить, как пожарные сели ей на хвост! До чего же нескладно устроен наш мир, думала Гейл. Ради детей ты хочешь ехать осторожно до чрезвычайности, но отвлекаешься на этих же детей и сама становишься угрозой их жизни. На Хэллоуин, при виде очередной ведьмы со сломанной метлой, Гейл всегда назидательно говорила детям: «Вы помните, что с ней случилось? Эту ведьму отвлекли дети, когда летели с ней на метле!»

Кстати, о ведьмах. Дома надо будет сразу же позвонить Клаудии. Та утром оставила невразумительное, как всегда, сообщение, требуя, чтоб Гейл перезвонила: «Это срочно!» Голос у нее был жутко встревоженный.

Ну и ну, сколько пожарных. Должно быть, где-то здорово горит. Уже третья машина их обгоняет — Гейл загодя свернула к тротуару.

— Куда едут пожарные, Эмили? Где-то, наверное, сильный пожар, а?

Они миновали перекресток на Эшленде, высотки на углу, и несколькими кварталами дальше стал виден столб черного дыма.

— Ты посмотри, какой дым…

Где-то рядом со школой мальчишек…

Нет. Не может быть. Мнительная дура! Трусиха безмозглая. Прекрати, сию минуту прекрати!

Умом Гейл понимала, что это чистой воды паранойя, и все же свернула в одну из боковых улиц, чтобы попасть на Бернс-стрит с другой стороны. О том, чтоб сначала забросить домой покупки, и речи быть не могло. Все вокруг затянуло пеленой, у подъездов стояли люди и, задрав головы, смотрели на запад. Чем ближе к школе подъезжала Гейл, тем гуще становился дым.

Свернув на Харкот, Гейл увидела впереди огни патрульной машины, перегородившей выезд на следующий перекресток, куда одним углом выходила школа. Сердце оборвалось. Нет. Нет!

Здесь было черно от дыма, едко воняло, но странное дело — и вкусно припахивало пылающими в печке дровами. Автомашины забили Харкот, и подобраться ближе не было никакой возможности. Гейл припарковалась во втором ряду, выдернула из салона Эмили (шапочка упала с головы дочери да так и осталась лежать на полу) и опрометью бросилась к школе. В спину ей надрывалась сигнализация: бип-бип-бип! Вы не выключили фары! Вы оставили ключ в зажигании!

Из восточных окон второго этажа вырывались языки пламени, несмотря на струи воды, которые направляли на них пожарные.

— Сюда нельзя, леди! Нельзя! — кричал полицейский, но Гейл даже не оглянулась. Сделала вид, что не слышит в общем гвалте и суматохе. Пускай-ка попробует не пустить ее к мальчикам!

Сейчас ее остановила бы только пуля.

Дети сгрудились на краю автостоянки, жались к учителям, кое-кто плакал. Десятка полтора ребятишек дрожали от холода в одной физкультурной форме. Гейл судорожно выискивала взглядом Уилла и Эндрю. Эндрю в синем свитере, Уилл в бордовом. Где же приготовишки? Где их учительницы — миссис Двайер или миссис Митчелл? Гейл обежала учительскую парковку, кинулась на игровую площадку возле другого угла здания, где были классы приготовишек. Везде сновали родители, дети, пожарные, полицейские.

Мимо Гейл в том же направлении промчались двое пожарных.

— Говорят, на втором этаже еще человек двадцать! — кричал в рацию один из них. — Боковая лестница перекрыта… они поднимаются по главной!..

Внутри остались дети?! Гейл коротко взвыла, а Эмили принялась грызть большой палец, который держала во рту.

На краю площадки малыши сбились в кучку вокруг учительницы — похоже, первый или второй класс. Гейл бросилась туда.

— Третий класс где? — крикнула она учительнице. — Класс миссис Митчелл?

— Не знаю. Не видела.

— А миссис Двайер с приготовишками?

Учительница покачала головой и сочувственно развела руками.

— Миссис Стоун! Кайла упала… — Мальчуган дергал учительницу за подол. — И лежит вот так… — Он закатил глаза, изображая Кайлу.

Миссис Стоун поспешила прочь от Гейл.

— Посторонитесь! Посторонитесь! — заорал в мегафон пожарный. — Все назад! С дороги! Зашибем!

Скорым шагом выбравшись на запруженный зеваками тротуар, Гейл устремилась к входу в горящее здание.

Здесь из второго этажа валом валил черный дым, но без огня, и толпы не было — ни учителей, ни детей, только спасатели. Гейл почувствовала, как подступает ледяной ужас, он кружил над ней хищной птицей, выжидая удобного момента, чтоб всецело завладеть ее душой.

Эмили разревелась, и Гейл притянула ее к себе, прижала крепко, радуясь хоть какой-нибудь опоре.

— Все будет хорошо, моя маленькая. — Гейл погладила спинку дочери. — Не плачь. Все будет хорошо.

Штаб-квартира чикагского Женского фонда занимала большой викторианский особняк в Линкольн-парке. Особняк знавал лучшие дни, можно вообразить, каков он был в те времена: наборный паркет, красное дерево, хрустальные канделябры. Однако с тех пор здание если и не пришло в совершенный упадок, то порядком обветшало. Женский фонд как-никак благотворительная организация и не может позволить себе швырять деньги на нечто столь несерьезное, как внешний вид.

В кабинете на первом этаже Линдси повесила трубку и заглянула в свои записи. Как член организационного комитета весенней демонстрации мод, она сотрудничала с отелем «Метрон», наимоднейшим и популярнейшим в городе. Через три недели (то есть в начале марта) там и пройдет показ мод. Линдси как раз закончила объясняться с организатором мероприятий из «Метрона», когда в дверь просунула голову Эвелин Кентвелл:

— Линдси! Здравствуй, солнце.

Эвелин имела обыкновение обращаться так ко всем женщинам в Фонде. Приятно услышать от нее «солнце» — значит, ты у Эвелин в чести, а так как она президент чикагского отделения Женского фонда и, следовательно, в ее руках ключи от дверей в чикагское высшее общество, быть у нее в чести очень даже неплохо. Беда в том, что сколько бы Эвелин ни чирикала свое «солнце», сама она ни капельки не грела.

— Эвелин. Привет, — улыбнулась Линдси.

— Бог мой, Линдси, выглядишь великолепно! Признавайся — похудела?

— Спасибо. — Линдси просияла — в последнее время эта тема ее неизменно радовала. — Да, немножко похудела. Приятно, что ты заметила.

Эвелин застыла в дверях. Сведя брови, она бесцеремонно разглядывала Линдси.

— Мне все уши прожужжали про то, как ты потрясающе выглядишь. Да, надо признать, ты просто светишься.

Линдси молча улыбалась. Вскоре, однако, ей стало неловко — сколько же можно сидеть и улыбаться (или светиться), — и она перешла к делу:

— Я только что с «Метроном» общалась. Джордж спрашивает, кто будет отвечать за цветы — их собственный флорист или мы сами этим займемся? Усиленно намекал, что будет лучше, если мы воспользуемся услугами их флориста, но, по-моему, нам не следует…

— Чего же еще ждать от Джорджа, верно, солнце? Прошлой осенью на заседании оргкомитета Фестиваля камерной музыки мы вдоволь налюбовались работой его драгоценного флориста — там были гвоздики! — Эвелин сделала круглые глаза: можешь себе представить? — Твоя интуиция тебя не обманывает. Мы сами закажем цветы. Как думаешь, с «Кейко» можно еще договориться? Не слишком поздно?

— Прямо сейчас и позвоню. — Линдси взялась за телефон.

— Что-нибудь такое… орхидейное.

Линдси согласно кивнула и улыбнулась: прекрасная мысль, изысканный вкус!

— И не простые фаленопсисы, а что-нибудь поэкзотичней. Ну, у «Кейко» сообразят. — Эвелин усмехнулась. — Займись, солнце. Хорошо работаешь, продолжай в том же духе. — Она одарила Линдси еще одной улыбкой и вышла.

Линдси подняла трубку и попыталась набрать номер, что оказалось не так легко. Она подскакивала на месте и никак не могла угомониться.

Гейл мчалась вдоль западного крыла школы с извивающейся Эмили на руках. С этой стороны здание ближе подходило к улице, и здесь тоже было затишье, только суетились несколько пожарных. Один из них крикнул:

— Сюда нельзя! Перейдите на ту сторону!

Его не услышал бы только глухой; пришлось подчиниться. Гейл свернула к дороге, протиснувшись между двумя автомобилями, — и одной ногой по колено провалилась в сугроб у обочины. Попыталась выбраться, нащупывая опору другой ногой, но поскользнулась на ледяной корке и рухнула. Эмили выпала у нее из рук, и в ту же секунду Гейл услышала хруст, колено обожгло острой болью.

— Эмми!

Гейл выкарабкалась из сугроба, поползла туда, где лежала на боку и плакала навзрыд Эмили, маленький розовый комочек.

— Что, куколка моя? — Гейл ужаснулась при виде крови на детской курточке. — Где больно, куколка? Где?..

Кровь шла из большого пальца Эмили. Уф-ф! Гейл протяжно выдохнула. Кажется, все не так страшно.

На глаза навернулись слезы. Что она творит? Таскает ребенка по морозу без шапки, без варежек, в расстегнутой куртке… Гейл крепко обняла малышку. Если бы только она могла сейчас так же обнять своих мальчиков. Трясущимися пальцами она застегнула на Эмили розовую куртку.

Боже милостивый, пусть с мальчиками все будет в порядке! Умоляю, сделай так, чтобы с ними ничего не случилось! Гейл бросила взгляд поверх плеча Эмили, где в дыму по тротуару метались люди. Хочу, чтобы Уилл и Эндрю подбежали ко мне, прямо сейчас. Господи, я все сделаю, только помоги им!

Гейл с Эмили на руках поднялась с грязного снега, скривилась от боли в правой ноге. Перешла дорогу, осторожно ступая по льду. На тротуаре было сухо, и она пошла быстрее, несмотря на пульсирующую боль в колене. Впереди толпились ребята постарше ее мальчиков — шестиклассники, наверное. И несколько учителей.

— Кто-нибудь видал приготовишек? Или третий класс? — крикнула Гейл. Глаза щипало от слез и дыма.

Все замотали головами.

Гей прокладывала себе дорогу, натыкаясь на людей, повторяя свой вопрос снова и снова.

— Мама! — донеслось издалека.

Гейл круто развернулась.

— Уилл? — В толпе, в дыму она его не видела. Обозналась? Такое с ней уже бывало прежде, и всякий раз вина занозой пронзала сердце. — Уилл? Уилл! Где ты?

Щурясь от дыма, Гейл повернула назад, туда, откуда только что пришла. И тут разглядела его спину, рыжеватые вихры, бордовый свитер, в котором он утром ушел в школу. Задрав голову, мальчик вглядывался в лица снующих мимо взрослых.

— Уилл!

Он обернулся, увидел ее, бросился со всех ног, налетел на них, едва не отправив Гейл спиной на асфальт. Она покачнулась, но устояла, а затем опустилась на колени и, не выпуская из рук Эмили, прижала к себе сына.

Мара сидела за письменным столом и разбирала накопившиеся за неделю бумаги, методично опустошая пачку мятных вафелек в шоколаде. Брючная резинка впилась в заметно округлившуюся талию — Мара немного поправилась. Ладно, чуть больше, чем «немного». А если совсем честно — прибавила, похоже, столько же, сколько Линдси сбросила.

«Ну и что? Могу себе позволить». К тому же ей пришлось взять несколько выходных, чтоб подлечить нос. (Отгулы плюс больничный — доктор Сили, надо думать, весь желчью изошел.) А когда сидишь дома, тут же начинаешь объедаться: холодильник-то под боком.

Однако кое-что переменилось. Мара всегда корчила брезгливые рожи зеркалу, разглядывая свою фигуру с заметным животиком. Но не в последнее время. Теперь она начала принимать собственное тело. И любить его таким, какое оно есть.

Подумаешь, велика беда! Да если захочет, она эти килограммы вмиг сгонит. Но пока придется подождать. Мара потрогала пластырь на носу. Пока надо поосторожнее. Идея! В следующую встречу Клуба желаний она загадает себе похудеть, как Линдси.

Больше всего Мара боялась, что если станет расхаживать на людях с перевязанным носом, все вообразят, что она сделала пластическую операцию. Кошмар! У нее и без того отличный носик. А еще она переживала (вместе с Генри), что люди решат, будто ее избил муж. Под каждым глазом у нее красовалось по огромному лиловому синяку.

Дня два назад кассирша в «Аптеке Тейта», тощая девушка с длинными неухоженными волосами, пробивала покупки Мары и после каждой сочувственно заглядывала ей в лицо. А вручая чек, бросила быстрый взгляд по сторонам и тихо сказала:

— Знаете, есть люди, которые будут рады вам помочь.

Судя по ее изможденному виду, девушка знала, о чем говорит. Отдавая чек, она задержала свою руку на ладони Мары, пока Мара не отозвалась:

— Помочь в чем? Оклематься после пластической операции?

Хорошо хоть доктор Сили сегодня утром воздержался от комментариев.

— У нас уйма бумажной работы, — объявил он, лишь только Мара вошла.

Когда она сняла пальто и повернулась к нему лицом, на его собственном лице отразилось удивление, но он промолчал. Решил, видно, что она сделала пластику.

Прежде чем отправиться к себе в кабинет, доктор, как обычно, помедлил, будто усиленно подыскивал какое-то доброе слово, но, так ничего и не придумав, поджал толстые губы и скрылся за дверью.

«Какой душевный и внимательный у меня шеф».

Мара снова хрустнула вафелькой и оглядела горы папок на столе. Все стопки высотой с полметра, только самая дальняя справа — всего сантиметров пятнадцать. Самая свежая — текущая работа. Мара облокотилась на стол и дожевала вафлю. С этими синяками под глазами она здорово смахивает на выглянувшего из норы енота.

Ох-ох-ох… Пациент на одиннадцать часов не явился, самое время заняться папками. Или сначала пообедать? Что-то она проголодалась. Ей вообще в последнее время постоянно хочется есть. Если б не была уверена в обратном, подумала бы, что беременна. Средний возраст, должно быть, или гормоны, или еще что. Обычное дело.

Что не обычно, так это волосы Генри. Пух на макушке становится все гуще, уже и лысины почти не видно. Если б захотел, он мог бы делать зачес. А вчера ночью Мара сделала открытие.

Она читала, когда Генри пришел спать. Повалился рядом, спросил, надолго ли затянется ее чтение.

— Только до конца главы дочитаю. Всего три странички.

Он согласно улыбнулся и повернулся на бок.

Мара чмокнула мужа в голову, погладила по спине… и обнаружила темную поросль. На спине! Неужели тоже фокусы среднего возраста? Вроде как у некоторых появляется буйная растительность в ноздрях, в ушах или на подбородке? У Генри никогда не было волос на спине!

Мара еще раз провела ладонью по мужниной спине. Генри глубже зарылся в подушку, вздохнул. Особенно густо обросли лопатки. Погрузившись в исследование, Мара склонилась над мужем — не слишком низко. Еще дернется, не дай бог.

— Генри, у тебя волосы на спине.

Понаблюдав некоторое время, как Генри, изворачиваясь по-всякому, пытается ощупать собственные лопатки, Мара поставила его перед зеркалом в ванной, дала в руки свое маленькое зеркало — пусть сам на себя полюбуется.

Вот они, два меховых лоскута на лопатках. Мара и Генри встретились глазами в зеркале.

Какое-то разумное объяснение должно быть, но в голову ничего не приходило — ни Маре, ни Генри. Мара считала, что следует показаться доктору.

— Это ж всего-навсего волосы, а не открытая рана. Ты из мухи слона делаешь, Мара.

Ясное дело, он-то рад-радешенек: лысина исчезла, да и Мара против волос на мужниной макушке ничего не имеет. Но волосатая спина — извините. Вервольфом отдает. Потребовались определенные усилия, однако в конце концов Мара убедила мужа позвонить врачу.

— Уж очень быстро они растут — везде.

— Ну ладно, ладно. Завтра запишусь к доктору Бернштейну.

Мара вздернула брови.

— Обещаю. Честно.

Надо бы позвонить Генри, думала Мара, вгрызаясь в очередную вафельку, напомнить о враче. А то ведь будет до бесконечности тянуть да откладывать, надеясь, что она забудет. Щепотка крошек просыпалась на папку. Сейчас ему и позвоню, решила Мара. Рассеянно собрала пальцем шоколадные крошки, отправила их в рот и потянулась за телефоном.

«Несколько приготовишек… застряли на втором этаже… научная ярмарка…» До Гейл долетели обрывки разговора, и мимо, запыхавшись, промчались каких-то два парня. Смысл слов дошел до нее, но не в ту же секунду, — как боль от пореза очень острым лезвием. Разжав объятия, Гейл отпустила детей, вскочила на ноги, но парни уже затерялись в толпе.

— Уилл! — Она обеими руками взяла сына за плечи. — Ты видел Эндрю, его класс?

— Нет, — помотал головой Уилл. Испуганными глазами (не должно быть у девятилетних мальчиков таких глаз!) он шарил по школьному двору за дорогой.

— У вас сегодня научная ярмарка? — допытывалась Гейл. Свой научный проект Уилл должен был сдавать только на следующей неделе — во всяком случае, так он сам сказал.

— Да, вчера началась. Говорят, там и загорелось.

О господи, нет. Нет!

— А где устроили ярмарку? Ты туда ходил… другие классы ходили?

Наморщив лоб, Уилл уставился на маму. Нашла время интересоваться научными проектами.

— Мы вчера ходили.

— Вчера… Куда? Где эта ярмарка?

— В лаборатории. На втором этаже.

Дурнота поднялась из желудка, выше, выше, добралась до головы. Гейл согнулась пополам, ухватилась за плечо сына. Ей удалось пару раз вздохнуть, и она было выпрямилась, но тут ее повело в сторону и вывернуло наизнанку.

16

Грета, сцепив за спиной руки, слонялась по пятам за супружеской парой, заглянувшей к ней в галерею «Одиннадцатый дом». Замирала на месте, когда они останавливались, чтоб полюбоваться какой-либо картиной, пропускала те, мимо которых они пробегали без остановки. Выставив большой палец, Грета сквозь лиловый вельвет блузы почесала поясницу; браслеты на руках звякнули. Пустая трата времени, ничего они сегодня не купят. Забрели со скуки, убить время после обеда в «Альянсе», или «Сейвори», или другом каком-нибудь модном ресторане, их в окрестностях Ривер-Норт[14] хоть отбавляй.

Грета следила за неспешным передвижением пары, изнывая от скуки. Она тут прохлаждается, а дел по горло: уйма звонков, горы бумаг. Бесцельные прогулки по галерее обычно доставляли ей удовольствие, но сегодня Грета была не в настроении, терзала неотступная тревога, как в знакомом всем студентам ночном кошмаре — ты записался на какой-нибудь курс и начисто про это забыл; завтра экзамен, а ты ни в зуб ногой! Такое ощущение, будто что-то она должна сделать, — но что?

Нынешней осенью у нее уже было точно такое же дурное предчувствие, в странно сухом воздухе она почуяла тогда нечто противоестественное. Словно что-то или кто-то выбил матушку-природу из седла. Хорошо хоть заговор на дождь подействовал. Дождь, правда, обернулся снегопадом, так ведь дело было в декабре. Но сейчас она чувствовала что-то темное, мрачное, вроде тучи. Словно где-то зреет беда.

Дэвис. Имя проскользнуло в сознание как ртутный шарик. Грета плелась за парой и пыталась сообразить. Дэвис? Проблема в Дэвисе? Чушь какая-то.

Хотя может статься, Дэвис этот никак и не связан с ее тревогой. Возможно, так зовут мужчину, который битый час разгуливает с женой у нее по галерее. Или это фамилия супругов.

Дэвис. Имя явилось снова, но на этот раз вместе с образом нынешней посетительницы — та прижималась к какому-то субъекту. Та же галерея, та же дама, но мужчина абсолютно другой, выше ростом и с более темной шевелюрой, чем у того, что шагал рядом с ней сейчас. Хотя бы понятно, откуда всплыл этот Дэвис, — подумала Грета, ничем не выдавая своего открытия.

— Ах, вот эта мне нравится! — Жена замерла перед абстрактной композицией маслом в стиле экспрессионизма.

— М-м-м, — уклончиво откликнулся муж.

Грета бросила на них взгляд поверх очков для чтения:

— Боюсь, сейчас у меня не так много абстрактных работ, но если это именно то, что вам нравится, приходите в марте.

Женщина дернула головой и с полуоткрытым ртом уставилась на Грету, будто только сейчас вспомнила о ее присутствии.

— В третью пятницу марта у меня открывается новая выставка, — продолжала Грета, — замечательной художницы-абстракционистки Джил Требелмейер. Ее работы поистине хороши, вот уж что действительно стоит посмотреть. — Грета светски улыбнулась: дескать, вас и сейчас никто не торопит. На самом деле она избавилась бы от них с величайшим удовольствием.

Рот у дамочки был по-прежнему приоткрыт, только теперь явно от удивления.

— Мы же знаем Джил! — Она глянула на мужа, затем снова на Грету: — Значит, это ее галерея?

— Галерея моя, но я выставляю Джил уже лет шесть.

— Удивительно. Да, мир тесен… — Женщина туманно улыбнулась. — Я работала с ее отцом — до того, как он умер, само собой. Джили росла практически у меня на глазах. С удовольствием посмотрела бы на ее работы. Когда, говорите, открытие? В марте?

Грета кивнула:

— Шестнадцатого.

— Чудесно. Надо свериться с ежедневником — надеюсь, у меня найдется свободное время.

Муж уже вытащил свой «Блэкберри».

— М-м-м. Я-то буду в Токио. Так что ты уж как-нибудь без меня. — Он подмигнул Грете. — Для моей хозяйки это не проблема. Я зарабатываю, она тратит — разом. — Он по-хозяйски (шучу, шучу!) облапил жену за плечи, а та состроила гримасу, и от мечтательного взгляда не осталось и следа. — Хотя в данном случае я не прочь обзавестись какой-нибудь картинкой Джил. Прелестная была малютка… Пари держу, из нее выросла отменная красотка.

Грета снова кивнула:

— Джил очень привлекательная молодая женщина. — Она перевела взгляд на супругу. — Надеюсь шестнадцатого увидеть вас на открытии.

В результате все вышло не так уж плохо. Дамочка наверняка зайдет еще раз и тогда уж что-нибудь купит. Хорошо, что Грета не стала их слишком активно выпроваживать.

Пара неспешно продвигалась к выходу; удивительно, но шпильки дамочки почти не стучали по паркету. Уже у самых дверей муж вдруг притормозил возле скульптуры из стекла.

Скульптура представляла собой указательные и большие пальцы двух рук, если их соединить и насколько возможно развести. Внешняя сторона зеленая, а в отверстии разворачиваются сотни розовых лепестков и стекаются к сердцевине цвета темного вина. У дамочки, когда она подошла ближе, уголки рта поползли вниз, а глаза стали круглыми.

Грете стоило большого труда сохранить серьезную мину. Дамочка живо смекнула, что у нее перед глазами, Дэвис тоже, надо полагать, не усомнился бы. А как насчет мужа? — вот в чем вопрос.

Приглушенный свист, а затем и языки пламени вырвались из окна первого этажа, усеяв мостовую стеклом. Все головы вокруг Гейл как по команде повернулись в ту сторону. Осколки стекла рассыпались с легким веселым звоном, словно заплясали десятки праздничных колокольчиков. Как страшен был этот звук здесь, сейчас.

— Ребятки, мы должны отыскать Эндрю. — Гейл выпрямилась, скривилась от боли в колене, утерла рот тыльной стороной ладони, что ее собственным детям запрещалось категорически. Вскинула Эмили к себе на бедро, обтерла руку о джинсы.

Уилл таращился на снег, на то место, где вырвало его мать.

— Ну же, Уилл! Пошли! — Гейл протянула сыну руку, тот замешкался, но лишь на мгновение и скорее всего из-за рвоты, а не потому, что собирался завести старую пластинку: он, мол, не маленький.

Гейл ковыляла, стараясь щадить правую ногу. С коленом явно что-то неладное.

И вокруг творилось что-то явно неладное. Вновь взвыли сирены, теперь уже карет «скорой помощи». Гейл добралась до конца квартала, напротив юго-западного угла школы, и повела детей через дорогу. Мимо пронеслись две «скорые», подлетели к тем, что уже стояли у школы.

Из южных дверей школы выскочили двое пожарных, каждый с двумя малышами на руках. Следом неуверенно семенили еще трое ребят, кашляли и терли глаза. Подбежавший санитар отвел их в круг из «скорых», где устроили пункт первой помощи.

Гейл ускорила шаг, по росту малышей угадав в них приготовишек. Она рассекала толпу зевак (делать им нечего!), обходила «скорые», как вдруг за очередной машиной с красным крестом увидела миссис Двайер — та привалилась к машине и тяжело дышала, прижимая к лицу кислородную маску. Щека у нее была вымазана чем-то черным, по лбу, несмотря на мороз, струился пот. Она возбужденно шарила глазами по детским головам, которых много было вокруг, будто машинально их пересчитывала.

— Миссис Двайер! Где Эндрю?

Учительница оторвала маску от лица:

— Не знаю… Я не могла… — От дыма и слез глаза у нее покраснели. Она закашлялась, поднесла к лицу маску, сделала несколько вдохов и только тогда смогла заговорить: — Наверное, он уже где-то здесь.

Наверное? Гейл оглянулась: в клубах дыма, валившего из южных дверей, скрылась спина пожарного в желтой куртке. Гейл продолжала искать сына, Уилл тоже тревожно всматривался в толпу. Рука Гейл, в которой была зажата ладошка сына, то и дело дергалась — это Уилл проверял, не Эндрю ли скрывается под той или другой кислородной маской, не его ли брата вымазала сажа.

Какое-то движение привлекло внимание Гейл, она обернулась и увидела выбегавшего из школы пожарного с ребенком на руках. Тело мальчика обмякло и раскачивалось при каждом шаге пожарного, моталась голова со светлым чубом, болтались башмаки. Синие с белым кроссовки. Кроссовки Эндрю.

— Эндрю!

Гейл бросилась вперед. К пожарному подскочил санитар, и оба уже собрались шугануть ее.

— Это мой мальчик! Мой сын! Что с ним? Что с ним?

Никто не ответил ей в общей суете и криках. Чудные светлые волосы Эндрю разметались на грязном асфальте. Гейл зарыдала.

— Он умер? — высоким чужим голосом спросил Уилл.

— Нет! — рявкнула Гейл. И тотчас прорезался ее обычный тон любящей мамочки: — С ним все будет в порядке, сынок. Сейчас дядя доктор ему поможет, и все будет хорошо.

Именно в этот миг Гейл решила, что знает — все будет хорошо. Позже она расскажет подругам, как в груди словно проснулся какой-то богатырь, одним взмахом пробил бумажную стену внутри нее, и она решила, что все так и будет. Она просто взяла и выбрала другое будущее. Совершенно другое, а не то, что уже разворачивалось перед ней.

— Он дышит, — произнес кто-то, нагнувшись над Эндрю.

— С ним все будет хорошо, — громко повторила Гейл.

Слова вселяли веру, укрепляли дух. С Эндрю все будет хорошо, потому что только так и может быть, потому что иного будущего ей и не вообразить. Эндрю цел и невредим. С ним все будет хорошо, и это единственно возможное для нас с ним будущее. Так есть — и так будет всегда. Вера переполняла ее. Она избрала свое будущее, и Господу придется позаботиться о том, чтобы ее ждало именно то будущее, которое она пожелала.

Эндрю цел и невредим, и все хорошо.

Только так. И не иначе.

Совпадения — одна из забавных сторон жизни, думал Дэн. Для него, например, столкнуться с кем-то, кого не видел лет двадцать, именно что забавно. Не более. Случайное стечение обстоятельств. И все. Но не для Клаудии. Этому суждено было случиться; имеется некая причина. Для Клаудии такого явления, как простое совпадение, не существует.

— Ты слишком много читаешь всякой муры, — заявил он ей.

Клаудия возилась с японскими палочками — пыталась подцепить кусочек имбиря, а тот все выскальзывал. В конце концов она взяла его рукой и отправила в рот.

— Это не проштое шовпадение, — прошамкала она с набитым ртом. — В этом что-то есть, и я… я хочу понять. Мне кажется, это знак.

Дэн не позволил себе фыркнуть, хотя очень хотелось. Ха! Разумеется, знак, как же иначе! Во всем она видит знаки. Последний добрый знак узрела, например, на боку городского экскурсионного автобуса — приветственный слоган «Добро пожаловать домой на праздники». Дело было прошлой осенью, процентные ставки опустились ниже некуда, и они с Клаудией никак не могли решить, покупать или не покупать квартиру, которую только что смотрели. Ждали на переходе зеленого светофора, а тут и подвернулся автобус с надписью на боку.

Клаудия немедленно ухватилась за «посланный свыше знак».

— Надо покупать! Это добрый знак. Если купим сейчас, то со всеми делами управимся к… середине ноября и на праздники окажемся дома!

Она смотрела на него счастливыми глазами, лучась радостной улыбкой, словно решение уже принято. В этот миг между автобусом и тротуаром пролетел на мотоцикле рассыльный и тубусом, зажатым под мышкой, зацепил сумку Клаудии. Необъятная сумка шмякнулась оземь, содержимое усеяло обочину, тротуар и даже дорогу. Кошелек чудом застрял в решетке стока.

— А это какой знак? — ехидно поинтересовался Дэн.

Она соблаговолила с ним заговорить только минут через двадцать.

— И нечего фыркать. — Клаудия наконец проглотила свой имбирь. — Терпеть не могу, когда ты фырка…

Дэн остановил ее взглядом. Он мог бы привести несчетное количество примеров ее «добрых» знаков, на деле обернувшихся дурными.

— Сейчас совсем другое дело, — не желала сдаваться Клаудия. — Сам подумай — абсолютно другой масштаб!

— Ну не знаю, Клод. По-моему, как-то все у тебя притянуто за уши. И потом, какие у нас шансы? Думаешь, когда такое заварилось, нам позволят хоть заикнуться об усыновлении? Столько сторон замешано, столько интересов столкнутся лбами — только держись. Запросто могут заявить, что ты нарочно подговорила мать подкинуть ребенка в туалет…

— Не пори ерунды!

Дэн откинулся на спинку стула.

— Мерзкое будет дельце, голову даю на отсечение. Ты хоть представляешь, через сколько допросов тебе придется пройти, сколько показаний дать, только потому, что тебя угораздило найти этого ребенка? А ты хочешь усугубить ситуацию попыткой усыновить подкидыша.

— Мальчика. Попыткой усыновить мальчика.

— Ладно, мальчика. Слишком ты доверчива, Клод. Это не плохо, я обожаю твою способность верить в лучшее в человеке… только все это нереально. — Он направил на нее свои палочки и с фальшивой улыбкой помахал ими вперед-назад. — Не у каждой истории счастливый конец.

— Знаю. Нечего разговаривать со мной как с маленькой. — Клаудия говорила тихо, но в голосе появились скрипучие нотки. — Я каждый день сталкиваюсь с мерзостью. Каждый божий день. По временам мне кажется, что весь мир — одна огромная мерзкая куча дерьма, в которой мы все барахтаемся.

Японочка-официантка направилась было к их столику, но уловила возбуждение и тактично, «сохраняя лицо», прошла мимо; ей явно не улыбалось оказаться замешанной в дискуссию по поводу того, является ли мир гигантской кучей дерьма или нет.

Внезапная вспышка Клаудии и грозовая туча негатива, окутавшая его обычно позитивно настроенную жену, ошеломили Дэна. Он бросил осторожный взгляд по сторонам — не заметил ли кто супружеской ссоры. Не в силах посмотреть Клаудии в лицо, он поднял глаза на стену кабинки, пытаясь успокоиться, разглядывая знакомые фотографии мирных пагод и фонтанов.

Они частенько захаживали сюда, хотя никто никогда и виду не подавал, что узнает их. Обслуживали неизменно хорошо, но без малейшего намека на статус постоянных клиентов и без каких-либо преимуществ, что всегда задевало Дэна. В самом деле, хотите, чтоб люди к вам чаще ходили, — перенимайте западную манеру скидок. Сейчас же ему пришло в голову, что отсутствие скидок в японском ресторане неслучайно. Восточные люди, видно, уловили в жителях Среднего Запада родственную склонность к самоистязанию.

Клаудия все еще терзала имбирь. Молча. Щеки пылают, уголки губ опустились — верный признак неудовольствия, отметил Дэн. Обычно так она начинает дуться. Когда не настолько сердита.

— А вдруг с подкидышем не все в порядке? Откуда тебе знать, что он здоров?

— С мальчиком.

— С мальчиком. Вдруг у матери была причина так с ним поступить? Может, она наркоманка, или у нее СПИД, или бог знает что еще.

— Малыш абсолютно здоров. Я уверена. Я это сразу поняла, как только взяла его на руки. Он просто прелесть!

Глаза их встретились. Клаудия первая отвела взгляд. Несколько долгих минут они молчали.

— Если честно, я и сама не совсем понимаю… — Клаудия не поднимала глаз, ее палочки снова тормошили и без того истерзанный имбирь. — Просто чувствую, что должна что-то предпринять. У нас, конечно, мало шансов заполучить малыша — всякие бюрократические препоны… плюс надо взять в расчет, что его матерью может оказаться Эйприл. Внучатый племянник Питерсона, с ума сойти. Но даже если это не так и малыша решат отдать на воспитание или на усыновление, — есть ведь люди, которые годами ждут своей очереди. И все же… ну не могу я отделаться от мысли, что именно мне суждено было найти его и мне суждено помочь ему.

— А может, тебе суждено помочь Эйприл?

Ее глаза сузились, как у кошки.

— Может, и так. — Клаудия подтолкнула очки к переносице и склонила голову, словно серьезно задумалась над словами Дэна. — А что? Может, Эйприл и впрямь нужна моя помощь. Малышу — уж точно нужна. Короче, не знаю, кому и что я должна, главное — поддержи меня, пойди навстречу. Просто потерпи чуть-чуть, а там посмотрим, чем все закончится. Ладно?

Дэн со вздохом сложил на груди руки и уткнулся взглядом в блюдечко с соевым соусом, где плавали зеленые хлопья васаби. Идти ей навстречу, когда дело касается покупки квартиры или груды книг по колдовству, — это одно. И совсем другое, когда речь идет о том, что грозит изменить, поломать сам образ их жизни.

Да он еще ни разу в жизни ребенка в руках не держал. Его по сей день мучают сомнения, нужен ли ему собственный ребенок, так что уж говорить о чужом. Дэн думал о финансовом положении их семьи, представлявшемся ему едва ли не критическим. О том, как бы поскорее открыть свою фирму. О грязных подгузниках и вечных игрушках под ногами. О том, что никуда не выскочишь просто так, без подготовки, даже в такое жалкое местечко поесть суши. Там посмотрим, чем все закончится. Этим все и закончится.

Дэн думал о депрессии, которая по временам накатывает на Клаудию и вместе с ней засасывает его самого в темный, полный тоски и безысходности колодец. Вспомнил, как она молчала только что, когда они повздорили; как молчала двадцать минут кряду прошлой осенью, когда у нее сорвали сумку. С этой тишиной ему теперь придется жить — сколько? Неделю? Месяц? Дольше?

А велики ли шансы, что все это вообще чем-то закончится? Практически никаких. Никто не отдаст ей ребенка только потому, что она его нашла. Проще ей не возражать, избавить себя от молчаливой враждебности, которая может продлиться неопределенно долго.

Клаудия возилась с очередным кусочком имбиря — подцепляла и роняла, подцепляла и снова роняла.

Дэн накрыл ее руку своей. Сжал, сначала легонько, потом крепче, пока она не отложила палочки на деревянную подставку. Одна скатилась с подставки на стол.

И только тогда он сказал:

— Ладно.

Толпа в детском Мемориальном госпитале рассеялась, и в этот полуночный час в зале ожидания остались только Гейл с Джоном.

Джон сидел молча и ждал. После двенадцати лет совместной жизни и десяти лет в браке он прекрасно знал, что рыдающую Гейл лучше не трогать. Пусть выплачется без помех.

Его рука лежала на спинке стула Гейл, и, когда рыдания начали понемногу утихать, он накрыл своей лапищей ее плечо. В другой руке он держал бумажные платки. Как только она подняла голову, протянул всю упаковку. Гейл вытерла глаза и щеки, высморкалась.

— С ним все будет в порядке, ты поняла? — сказал он, будто не надеялся, что жена расслышала слова доктора.

Гейл мелко закивала.

— Поняла. Поняла. — Всхлипнув, она сокрушенно покачала головой: — Просто… мне… кажется, что я… не должна была…

— Чего не должна была?

Гейл снова ударилась в слезы.

— Гейл, что с тобой?.. Ведешь себя так, будто это ты во всем виновата.

Заплаканные глаза Гейл потемнели от страха.

— Гейл, ради бога! Как ты можешь быть в ответе за пожар? — Запнувшись, Джон попытался улыбнуться: — Надеюсь, ты не тайный поджигатель?

Гейл не ответила на его улыбку. С силой выдохнула:

— Наш Клуб… Думаю, это из-за него.

— Клуб книголюбов тайком занимается поджогами?

— Нет! — Она мотнула головой, и на этот раз по ее лицу промелькнула легкая улыбка. — Джон, я должна тебе кое-что рассказать.

Пока она сквозь слезы объясняла Джону, какой оборот приняли события в Клубе, в зале ожидания появилась женщина со свертком на одной руке и пакетом в другой. Рядом топал малыш.

Они уселись в противоположном углу, подальше от ненормальной леди, которая ревела в голос. Мальчику было года два, он почему-то не спал в столь поздний час и все дергал за оборку розового одеяльца, в котором спала, надо думать, его младшая сестренка.

— Agua, mami. Agua.

Мальчик тянул мать за руку к питьевому фонтанчику. Мать быстро шепнула ему что-то по-испански, и маленькое личико горестно сморщилось.

— То есть ты считаешь, что захотела больше свободного времени… — Джон оторвал взгляд от мальчика и снова перевел на Гейл. — Потом загадала… э-э… желание, и поэтому школа загорелась? — Он скорчил физиономию: чушь собачья. — Я, конечно, не спец, но всякие там экстрасенсы, предсказатели — сплошное надувательство. А эти ваши желания, колдовство то есть… как-то притянуто за уши. Ну захотелось тебе больше свободного времени — а при чем тут пожар?! Между прочим, от сгоревшей школы эффект как раз противополо…

И тут до него дошло. Если бы мальчики погибли…

По щекам Гейл опять струились слезы. Она закрыла лицо руками и взвыла. Джон гладил ее по спине. Он бы сказал Гейл, что она чокнутая, а их бабье колдовство — бред, да и только. Но она рыдала так безутешно. За всю их жизнь он ни разу не видел ее в таком состоянии.

Джон плюнул на все правила, придвинулся ближе и рискнул заговорить с рыдающей женой.

— Гейл! Гейл… — Он решил держаться до конца, хоть Гейл и не поднимала головы. Перестал поглаживать ее по спине, обеими руками взял за плечи. — Лучшей матери, чем ты, я не встречал. Что бы ты ни вбила себе в голову… я просто не верю, что от тебя могло исходить что-то плохое. Да ты скорее сама бы померла, чем позволила хоть волоску упасть с головы наших ребят.

Он все держал ее за плечи. Не сразу, ох не сразу Гейл припала к нему, и он обнял ее. Гейл затихла, головой у него на груди.

В конце коридора заснул в своей палате Эндрю. Спасаясь от огня, он скатился с лестницы и сломал лодыжку. Вслед за ним попадали и другие дети, образовалась куча-мала, но никто не пострадал так сильно, как Эндрю, все выскочили на улицу. А Эндрю наглотался дыма.

Пожарный нашел его без сознания на лестничной площадке. И хотя мальчик довольно быстро очнулся, когда ему дали кислород, должно было пройти какое-то время, чтобы врачи могли определить, насколько пострадали его легкие. У него взяли кровь на анализ, сделали рентген. Первые результаты неплохие, но требовалась еще бронхоскопия. Исследование только что закончилось, результат будет только завтра. После процедуры Эндрю задремал, и тогда полились слезы, которые до сих пор Гейл сдерживала.

— Пойдем глянем на него — спит или нет, — предложил Джон. — Уже минут двадцать прошло.

Гейл посмотрела на часы, кивнула, ткнувшись ему в плечо.

— Если хочешь, я по-быстрому сгоняю домой, прослежу, как там Эллен управляется. Захвачу для тебя зубную щетку, что-то из одежды. — Джон погладил ее по волосам. Гейл не отозвалась, но и не возражала. — Обернусь меньше чем за час. Если, конечно, я не нужен тебе здесь.

Гейл помотала головой:

— Нет. Это ты хорошо придумал. Проверь, как они там. У них тоже был нелегкий день.

— Договорились. — Джон приобнял ее и встал. — Но сначала провожу тебя в палату. Подумай, может, тебе еще что нужно из…

— Анжелика Перес? — Уткнувшись в свой блокнот, в зал ожидания вошла медсестра.

— …еще что нужно из дома? — докончил Джон, но Гейл, не слушая, поднялась на ноги.

Сестра в упор смотрела на женщину в другом углу.

— Анжелика Перес! — повторила она громче.

Молодая мать уже собиралась, но не слишком проворно. Она подхватила младенца, сумку с подгузниками и позвала сына. Вместе они двинулись к дверям, но, проходя мимо питьевого фонтанчика, малыш вцепился в него и разревелся.

— Portate bien, vamanos a la doctor. Date prisa![15] — строго прошептала мать, а сын никак не желал расставаться с фонтанчиком. Женщина виновато улыбнулась медсестре, та бледно и нетерпеливо улыбнулась в ответ. Мать подталкивала сынишку, но руки у нее были заняты, а тот обхватил фонтанчик обеими ручонками и не выпускал.

Гейл с Джоном почти дошли до коридора, ведущего к больничным палатам, и Джон уже распахнул дверь перед Гейл, но она повернулась и прихрамывая вернулась к мальчику. Улыбнулась его матери:

— Con su permiso?[16] — И взяла малыша за талию, чтоб поднять.

— Si, — кивнула мать, и Гейл, сгибая только левую ногу, приподняла ребенка к фонтанчику.

— Aprieta el boton plateado.[17]

Он и сам знал, что делать.

Напившись, мальчуган подбежал к матери, схватил ее за руку, и они вышли в противоположные двери, которые открыла для них медсестра.

Гейл стояла у фонтанчика и смотрела им вслед. В дверях молодая мать задержалась, обернулась к Гейл и улыбнулась застенчиво, слегка наклонив голову. Безмолвное спасибо одной матери — другой. Никаких слов не нужно.

Джон восхищенно наблюдал за женой. Он так давно не слышал, как она говорит по-испански, что уже и позабыл, что она это умеет. Словно взглянул на нее другими глазами. И вспомнил девчонку, которую много лет назад встретил в Буэнос-Айресе, — в глазах чертики, как смоль черные крашеные волосы, знойная походка.

Сейчас она ковыляла к нему, припадая на правую ногу, с красным носом, опухшими глазами и едва заметной улыбкой. Никогда Джон не любил ее сильнее, чем в эту минуту.

Он открыл ей дверь, и Гейл молча проковыляла внутрь. Никаких слов не нужно.

17

В воздухе витает деревенский запах костра, неуместный на фешенебельной городской улице, по обеим сторонам которой выстроились шикарные бутики, рестораны и галереи. Грета топчется на ступеньках перед своей галереей, вместо того чтобы вернуться внутрь и все запереть, как собиралась, прежде чем шагнула на крыльцо.

Самое начало марта, сырой туман окружает уличные фонари мутным ореолом, и кажется, что ночь еще холоднее, чем на самом деле. Задрав голову, Грета вглядывается в жилые этажи над магазинами, пытаясь определить, откуда дым, из какого камина.

Она снова сильно потянула носом и прикрыла глаза. Припахивающий дымом воздух вызывал в памяти толстые пледы и жареную на костре колбасу, а не кашемир и поленту с шафраном, которыми была набита эта улица.

Запах дыма напомнил Грете мать и сходки ее первого кружка; она снова очутилась в лесах Южного Висконсина, среди ласковых загадочных женщин, готовившихся к свершению обрядов. Как она нервничала в самый первый раз! Никакие утешения мамы не могли избавить Грету от ощущения, что в животе у нее кто-то скачет через веревочку. Мудрая мама была, конечно, права. Для Греты вступление в кружок оказалось сродни возвращению домой. Никто из этих женщин, обладавших удивительными талантами, не удивлялся тому, что она слышит чужие мысли, никто не считал, что она с приветом, потому что воспринимает то, что другим — нормальным — людям ощущать не дано.

Грета еще раз потянула носом дымный ночной воздух и воротилась в «Одиннадцатый дом».

Подбоченясь, она обвела взглядом галерею, и от далекого прошлого ее мысли перешли к не столь отдаленному будущему. И как открывать выставку, позвольте спросить, если картин раз, два и обчелся? Можно, конечно, шутку отпустить — дескать, Требелмейер у нас минималистка. Или встать с непроницаемой физиономией перед голой кирпичной стеной и прикинуться, что это произведение искусства. «Неужели не видите? Какая мощь!» Грета усмехнулась. Непременно найдется чудак, который с ней согласится. Вроде тех нью-йоркских критиков, что взахлеб расхваливали минималистскую деревянную скульптуру, которая в действительности являлась просто-напросто подставкой для бюста из металла, потерянной при перевозке.

И Джил все не звонит. Через две недели открытие, а у Греты до сих пор ничего, кроме первых законченных работ. Она без конца приставала к Джил, умоляя написать еще, — того, что имелось в наличии, было недостаточно. Грете пока не приходилось отменять выставку, хотя, говорят, такое бывает. А она не станет этого делать. Все готово. Реклама оплачена, задаток за угощение внесен.

Анонсы доброжелательные; о Джил много говорят, выставка может стать для нее прорывом. Но когда Грета обмолвилась об этом самой Джил, та лишь равнодушно буркнула: «Поживем — увидим».

Такова Джил. За все годы их знакомства Грете ни разу не удалось пробиться за эту броню. Все, что Грета сумела выведать о Джил, она разузнала добрым старым способом, как простые смертные, — наблюдая со стороны. Джил замкнутая и скрытная, она словно замуровала себя за крепостной стеной. Это печалило Грету. От чего она так защищается?

Грета закрыла переднюю дверь и пустилась в еженощный обход галереи, задерживаясь перед любимыми работами, — никогда не знаешь, сколько еще они пробудут на ее попечении. Сделав круг, выключила свет и пошла по коридору к своему кабинету. Здесь, в самом начале коридора, на кирпичной стене висела одна из картин ее матери. Грета помнила, как мама писала ее в студии на чердаке. В детстве она обожала смотреть, как мама рисует, наблюдать за ее тихими, текучими движениями.

— Красота есть во всем, — говорила мама, работая над этой картиной. — Надо только остановиться и поискать. — Обмакнув кисть в краску, она направила на Грету ржаво-коричневый кончик: — И как правило, если умеешь видеть красоту… — мама снова повернулась к картине, легко коснулась кистью полотна, — то сумеешь увидеть и магию.

Грета долго стояла перед картиной, разглядывая дым из фабричных труб, звезды на темном небосводе.

— Спокойной ночи, мама. — Она выключила свет и отправилась в кабинет заканчивать сегодняшние дела.

Мара вытащила из сумки небольшой бумажный пакетик и положила на кухонный стол. Мирра. Если б знала, сколько трудов потребуется, чтоб ее раздобыть, — отказалась бы с самого начала. Обзвонила все магазины «Нового века» в городе, но, похоже, мирра вдруг понадобилась всем сразу и до зарезу. Везде только что закончилась. Пришлось по пятничным пробкам пилить через весь город на западную окраину, угробив единственный сокращенный рабочий день, который доктор Сили выделяет раз в неделю.

Мара вытащила из сумки кекс и откусила. На обратной дороге надо было заправить машину, а она что-то проголодалась, ну и решила заодно чего-нибудь перехватить.

Мирра нужна была для очищающего заговора, поскольку Мара решила попробовать самостоятельно отменить бредовое желание насчет изобилия. А что? Ничего сложного. Как это делается, она вычитала в книжках, а теперь у нее есть все необходимое.

И время сейчас самое подходящее: у мальчиков и Генри после школы тренировка на треке, а по пятницам это дело обыкновенно заканчивается в пиццерии «У Раналли». Домой они явятся не раньше половины восьмого.

Она до сих пор не рассказывала Генри о том желании, а учитывая его нынешнюю волосатость, вряд ли стоит затевать этот разговор сейчас. Слава богу, ее желание о певческой карьере осталось безответным. Довольно с нее безумств.

Мара слизнула с пальцев крошки кекса, выложила листок бумаги с откорректированным заговором и принялась собирать остальные, так сказать, ингредиенты. Итак: корица, лимонная цедра, соль, лавровые листья. Отменять желание она будет прямо здесь, в кухне, на столе.

Мара зажгла коротенькую зеленую свечку и выключила свет. Несколько раз глубоко вдохнула, чтобы снять напряжение и сосредоточиться, извлекла из пакета крошечный флакончик с эфирным маслом мирры, которое обошлось ей в кругленькую сумму. Если бы не обегала за ним весь город, нипочем бы не купила. Девятнадцать девяносто пять за пятнадцать миллилитров!

Мара смахнула со стола пустой пакет, чтоб не мешался, тот с легким шелестом скользнул на пол. Обмакнула указательный палец в дорогущее маслице и начала обводить вокруг свечи круг; чтоб завершить его, пришлось еще несколько раз смочить палец маслом. Потом присыпала масло корицей и солью и выложила лимонную цедру, распевая при этом:

О, Великая богиня, умоляю я,

Отмени мое желанье изобилия.

Ненужные волосы с Генри убери,

С меня же — лишний вес. И с этим не тяни!

От души прошу, исполни новое желание —

Пусть вместо «изобилья» будет «процветанье».

Мара повторила заклинание несколько раз, как они делали в Клубе. Правда, на третьем заходе пришлось прерваться и отругать Типпи за то, что не ко времени затеял возню с бумажным пакетом — забрался внутрь и поднял истошный мяв.

Закончив, она подсела к столу и долго следила за догорающей свечой, слушая, как Типпи самозабвенно гоняет пакет по всей кухне.

— Надеюсь, получится, — вслух произнесла Мара, похлопав себя по пухлому животику. Тот в ответ заурчал, требуя очередного кекса.

Сквозь окошко в стене палаты Клаудия видела маленького Элиота, который крепко спал в своем инкубаторе. Ангелочек. Элиот Доу — так его теперь зовут. Она смотрела на малыша сквозь противоударное стекло, машинально обводя пальцем металлическую сетку внутри него. Бесценное сокровище — вот оно, рядом, а не дотронешься. Малыш зевнул, широко раскрыв ротик с губками бантиком. Прелесть. Вот таким хорошеньким она его и запомнила.

Миновала первая неделя марта, сегодня суббота, стало быть, прошло полторы недели, как она его нашла. В тот день Клаудия спросила разрешения навестить мальчика в больнице. Старшая медсестра Гэлт, грубоватая, неулыбчивая афроамериканка, ответила, что вряд ли врачи позволят. Все подкидыши проходят тщательную проверку, которую госпиталь устраивает только дважды в год. Клаудия все же оставила свои данные.

Элиот пробудет в госпитале еще какое-то время, поскольку родился, по мнению врачей, раньше срока и ему нужно набрать вес. И легкие у него чуть недоразвиты. Клаудия и вообразить не могла, что обрадуется такому известию: кое-что у него все-таки не в порядке. Но ведь у него ничего не болит, а пока он в больнице, его не отдадут в приемную семью!

Вчера позвонила медсестра Гэлт и в своей фирменной грубоватой манере пробурчала, что раз уж Клаудия нашла Элиота и, может статься, спасла ему жизнь, ей дано особое разрешение понянчить младенца.

Развивая достигнутый успех, Клаудия спросила, нельзя ли и мужу тоже прийти. На что сестра Гэлт сердито вздохнула: она-то уверена, что нельзя, но так и быть, узнает.

Двумя часами позже она передала разрешение врачей: на этот раз — и только на этот раз — Дэну позволено зайти, но в сопровождении медсестры (что, по всей видимости, вызывало особое раздражение).

— Чем могу помочь? — Рядом с Клаудией остановилась медсестра.

— Я… — Клаудия отняла руку от стекла. — Я — Клаудия Дюбуа. Я нашла… это я нашла маленького Элиота. — Она поправила очки, развела руками и смущенно улыбнулась. — Пришла посмотреть, как он. Мне разрешили… то есть сестра Гэлт сказала, что я могу его проведать. Я утром звонила, и врач сказал… С ним ведь все будет хорошо?

Лицо медсестры смягчилось — она определенно слыхала эту историю.

— Хотите увидеть поближе?

Она провела Клаудию в маленькую комнатку перед палатой и велела ждать, а спустя несколько минут вернулась с завернутым в одеяльце Элиотом.

— Хотите его подержать?

Клаудия кивнула.

— Тогда вымойте руки. — Сестра кивнула в угол и, пока Клаудия возилась у раковины, продолжала: — Нашим малышам очень нужно, чтоб их почаще нянчили, а у нас тут порой настоящий сумасшедший дом, до каждого просто руки не доходят. Хорошо, что вы пришли. Только головку придерживайте. — Она передала сверточек Клаудии, поправила одеяло, уверилась, что оставляет малыша в надежных руках. — Не бойтесь, присядьте. Торопиться некуда. — Сестра сама села напротив Клаудии. — Говорят, вы хотите его усыновить?

Клаудия, не отводя глаз от Элиота, снова кивнула. Вздохнула.

— Для начала пытаемся оформить патронаж. Я уже собираю документы. Шансов у нас, конечно, маловато, а моя школа… нельзя сказать, чтоб там нам здорово помогали. А вот когда я была на собеседовании у социального работника, та меня обнадежила. Говорит, раз я его спасла, у меня личная заинтересованность. И вроде это должно помочь.

Клаудия осторожно погладила пушистые волосики, выбившиеся из-под чепчика, тыльной стороной ладони прикоснулась к тугой щечке. Сестра с улыбкой следила за ней, затем взглянула на часы:

— Ему пора обедать. Что скажете, если я принесу бутылочку, а вы его покормите? Он наконец сообразил, для чего нужно сосать, — добавила она, открывая дверь в соседнюю комнату.

Сегодня Элиот показался ей чуть тяжелее, чем в памятный день их знакомства. Он вдруг распахнул глазенки и остановил на Клаудии прозрачный взгляд.

— О тебе хорошо заботятся? Тебя тут любят? — Слова застряли у нее в горле. — Ах ты мой дорогой… — Клаудия проглотила подступившие слезы. Давно надо было сюда прийти.

Но как же было страшно. Начнешь навещать его, привяжешься, а потом что? Смотреть, как его оторвут от тебя и отдадут чужим людям? После собеседования у соцработника у Клаудии появилась надежда. Личная заинтересованность… Хотя количество требуемых документов и собеседований с проверками, которые им с Дэном предстояло вытерпеть, казалось непреодолимым. Пройти медосмотр, представить план пожарной эвакуации, сдать отпечатки пальцев и даже принести справку, что их домашним животным сделаны прививки. Но поскольку фэн-шуйная золотая рыбка сдохла, делать ей прививку нет надобности. И на том спасибо.

Теперь, когда Клаудия закрутила всю машину, Дэн принялся тишком вставлять палки в колеса, значительно все запутывая и усложняя. Его отношение в духе идея-дурацкая-но-я-иду-тебе-навстречу сменилось едва прикрытым хамством. Односложные ответы на ее вопросы, когда она заполняет анкеты. Вечное угрюмое молчание — совершенно для него нехарактерное. К тому же Клаудия была уверена, что он прекрасно понимает: возню с патронатом она затеяла исключительно для того, чтобы он постепенно свыкся с мыслью об усыновлении.

Нет, дело безнадежное. Без Дэна ей всего этого не осилить, да и соцработнику двух секунд хватит на собеседовании, чтобы уразуметь: в этом вопросе они с Дэном не заодно. Смешно даже пытаться. И все же теперь, когда она наконец попала сюда и взяла на руки крохотного мальчика, Клаудия поняла, что должна это сделать. Она за него в ответе.

А кстати, где Дэн? Обещал быть здесь двадцать минут назад. По субботам, конечно, на дорогах адские пробки, но скорее всего, это его пассивно-агрессивный протест в действии.

Сегодня утром каждый занялся своими делами. Клаудия купила продукты и зашла в химчистку, а Дэн отправился менять масло в машине. Потом он собирался заскочить в контору за какими-то забытыми там чертежами, а на обратном пути, если останется время, заехать в художественный салон, прикупить материалы для работы. Клаудия была уверена, что в больницу Дэн успеет. Он сказал, что удобнее встретиться прямо здесь, но сейчас у нее появилось дурное предчувствие, что муж вообще не появится.

Клаудия покрепче прижала Элиота. Какой тепленький! Он снова доверчиво заснул у нее на руках. Солнышко ненаглядное. И чего она боялась?

Мара одолела добрую половину книги, когда краешком глаза заметила, что по ступенькам крыльца поднимается Генри. В замке повернулся ключ, и Типпи спрыгнул с ее коленей. Мара вновь уткнулась в книгу, торопясь ухватить как можно больше до того, как Генри войдет. Пока он закрывал дверь, она осилила еще одно предложение.

— Привет, милый, — сказала она, закрывая книгу.

Генри наклонился поцеловать ее, Мара подставила ему щеку, а когда он ее чмокнул, отшатнулась, точно по лицу царапнули наждаком.

— Генри! — Она подняла на него круглые глаза.

— Что?

У Мары отпала челюсть. Она забралась на кресло с ногами и молча ткнула пальцем в лицо мужа.

— Ах, это? — Генри потер щеки и подбородок. — Да, надо бы побриться. Не хотел тебя оцарапать, родная. Прости. — Он взъерошил ей волосы.

Мара со вздохом откинулась на спинку кресла. Должно быть, утром не побрился перед уходом в спортзал — проспал и торопился. Она с облегчением покачала головой. Надо же, самой на себя такого страху нагнать.

— Позвоню-ка я, пожалуй, доктору Бернштейну, — бросил Генри, направляясь в кухню. — Черт знает что с волосами творится. — Он на ходу поскреб щетину. — Я ж утром брился.

Грузовик прочно застрял под мостом, аккурат под желто-черным знаком «4,2 м». Слабо было водиле прочитать, прежде чем переться напролом? Дэн треснул по рулю. Клаудия будет зла как черт — он уже на двадцать минут опаздывает.

Идиот шофер то и дело вылезал из кабины, задрав голову, озирал мост, переводил недоуменный взгляд на грузовик, снова забирался внутрь и снова хватался за рацию. Дэн любовался этой картинкой, зажатый со всех сторон другими машинами, между ним и местом происшествия их было штук шесть. В какой-то момент водитель машины, застывшей сразу за грузовиком, взялся повелительно махать шоферу злополучного грузовика, чтоб сдал назад, но тот лишь глянул на него как на чокнутого и скрылся в кабине, очевидно поджидая полицию или какое другое начальство, чтоб приехало и разобралось.

Дэн пытался позвонить Клаудии на мобильный, но она не отвечала — небось велели выключить. Он оставил сообщение, что застрял в пробке, но в такое оправдание и сам бы не поверил. Оба знали, что у него нет желания ехать в больницу смотреть на ребенка, но он ведь обещал.

Дэн надеялся, что все потихоньку само собой рассосется, однако неделя подошла к концу, а Клаудия только укрепилась в своем решении. Он чувствовал себя как парень из легковушки за грузовиком — сражается с ветряными мельницами, силится в одиночку распутать невероятно запутанную ситуацию.

Два наряда полиции, один тягач — и сорок пять минут спустя Дэн стоял перед детской палатой. Младенцы в кроватках — все на одно лицо, за исключением того, который ревел. Дэн сквозь стекло слышал его вопли, видел красную перекошенную мордаху под голубым чепчиком. Наверняка он и есть, подумал Дэн. Медсестра взяла крикуна на руки, прижала к груди, погладила по спинке. Заметив Дэна, кивнула направо, и через двойные двери он вошел в сестринскую комнату.

Сидящая за столом женщина не подняла головы и не обратила на него внимания, даже когда он кашлянул. Казалось бы, уж в больнице могли бы серьезнее относиться к безопасности, поморщился Дэн. Медсестра, которую он только что видел, вышла из детской уже без голосистого малыша и спросила, что ему угодно.

— Я — Дэниел Дюбуа. Мы здесь должны были встретиться с женой некоторое время назад, но…

— Примерно час назад, если не ошибаюсь, — усмехнулась сестра и жестом предложила Дэну следовать за ней. — Я как раз собиралась глянуть, как там у них дела. Думаю, ваша супруга уже собирается уходить.

Они прошли коротким коридорчиком и остановились у комнаты рядом с детской. Сестра приложила палец к губам и беззвучно проговорила «там».

Клаудия сидела боком к двери; волосы накрыли щеку и колыхались туда-сюда — она качала ребенка и напевала колыбельную Брамса. Дэн видел спящего у нее на руках Элиота: физиономия — воплощенное довольство, крохотная ручка безмятежно откинута.

Дэн, пожалуй, испытал бы гораздо меньшее потрясение, пройди он рядом с ней всю беременность, чем вот так, вдруг увидеть ее настоящей матерью. Дэн тихо смотрел, не желая нарушать эту сцену. И готов был смотреть бесконечно. Клаудия выглядела такой спокойной, такой уверенной — так странно не похожей на его Клаудию. Когда же она подняла голову и заметила его, лицо ее тоже являло собой воплощенное довольство.

18

— Стоп, стоп, стоп! Ну-ка, дай. Где ты это взял? — Гейл выхватила видеокассету из рук Уилла.

— Эндрю хочет посмотреть видик, мам! А я ему помогаю — ему ж надо соблюдать осторожность! — Уилл сделал большие глаза — сама невинность.

С дивана, излучая такую же невинность и чистоту помыслов, хлопал ресницами Эндрю.

— Понятия не имею, что у нас здесь. — Гейл повертела в руке неподписанную кассету. — Зачем вы вообще полезли в старые записи? У меня там был относительный порядок. Что ты хочешь посмотреть, Эндрю?

— Нокио.

— Это точно не «Пиноккио». А что — бог его знает, может, вы маленькие, может, наш отпуск или еще что. Сейчас найду «Пиноккио». — Гейл перебрала кучу видеокассет, задвинутых в дальний конец «развлекательного» шкафчика, — они со временем уступили место куче компакт-дисков. — Ага, вот он.

— Дай мне! Я сам.

— Держи. — Гейл вручила кассету Уиллу. — Ну что, ребята, теперь порядок?

— Да, порядок.

Видеомагнитофон со скрежетом заглотнул кассету, и Уилл яростно замотал головой: уходи, мам! Она перевела взгляд на Эндрю и его новый ингалятор рядышком, на журнальном столике (на всякий случай). Как она ненавидит этот ингалятор! Эндрю разулыбался с тем же выражением — уходи. Гейл улыбнулась в ответ и направилась на кухню с загадочной кассетой в руках.

Снова повертела ее, будто надеялась, что вдруг как-нибудь сама собой появится этикетка. У них столько старых кассет, и половина без этикеток — слетели, если вообще когда-нибудь были. Вот еще одно дельце на будущее — повыкидывать старые кассеты. Наверняка половина там — допотопные записи «Всех моих детей»,[18] а ребятам их смотреть ни к чему, но прежде надо убедиться, что там нет чего-то важного.

Когда Уилл только родился, у них была видеокамера и они снимали все подряд. Не хотелось бы ненароком выкинуть какие-нибудь кассеты с его первыми шагами или первой пробой спагетти. Сколько же потребуется времени, чтобы разобраться с этими старыми записями, понять, что хочется оставить, а потом еще оттащить куда-то, чтобы перевести в цифру? Куча времени. И где, интересно, его взять? Гейл уже по меньшей мере года два планирует этим заняться. Впрочем, учитывая последние события, она определенно не станет желать себе времени на подобное занятие. Не отошла еще от последствий предыдущего желания.

Эндрю продержали в госпитале два дня и отправили домой с ингалятором. Докторша велела пользоваться им целый год, пока легкие окончательно не придут в норму. А до тех пор — никакой беготни, никакой физкультуры: Эндрю должен соблюдать осторожность. Тетка явно не растила пятилетних мальчишек.

Гейл уселась за свой стол на кухне, включила компьютер, рассеянно барабаня пальцами по кассете. Давным-давно — до детей — они с Джоном снимали любительское кино. Гейл усмехнулась: их личные «мемуары» в стиле Пэрис Хилтон. А кстати — где эта кассета? Гейл перестала барабанить по той, что была под рукой. Боже милостивый, а что, если?.. Что, если на этой не просто пикантный эпизод из «Всех моих детей»?! Вот был бы ужас. Стыда не оберешься.

В кухню протопал Джон и мимо жены прямиком к холодильнику.

— О чем задумалась? — поинтересовался он, открыв холодильник и засунув голову внутрь. — У тебя вид той самой кошки, которая знает, чье мясо съела.

— Помнишь то старое, очень старое кино, что мы с тобой снимали? Сразу после колледжа? В нашей первой квартире на Веллингтон?

Джон, не закрывая холодильник, с ухмылкой обернулся к ней. Очень немногое, кроме секса, могло отвлечь его мысли от еды.

— Еще бы. А что? Хочешь повторить? — Он игриво подмигнул.

Гейл хмыкнула в ответ.

— Просто я тут гадала: где может быть кассета? Лет сто мне не попадалась, а теперь, когда ребята подрастают… Ты не помнишь, куда мы ее припрятали?

— В надежное место, чтоб знать, Где искать. — Джон вытащил майонез, копченую колбасу, сыр и захлопнул холодильник. — Как прятали, помню, — хохотнул он, — а вот куда, ни малейшего понятия!

Гейл снова забарабанила по кассете.

— Да в чем дело-то? И впрямь хочешь устроить сегодня киношную ночь?

— Нет… Тут совсем другое. Вот это, — она подняла кассету, — было у мальчиков. Этикетки нет, ну я и задумалась. Сам понимаешь, а вдруг?

Джон пожал плечами и вытянул из хлебницы белый батон, проигнорировав ржаную цельнозерновую буханку.

— Она где-нибудь здесь, точно.

— Хм-м.

— Если тебя это так волнует, давай поищем. Думаю, у нас в спальне или в какой-нибудь коробке на чердаке, с последнего переезда. Найдем, короче. Не могли же мы ее отдать.

— Отдать? — взвизгнула Гейл.

— Говорю же — мы наверняка ее не отдали.

— Когда мы могли ее отдать?

— Я уверен, что мы этого не сделали. На благотворительность отдавали одежду, книги и всякое такое. А от кассет, по-моему, вообще никогда не избавлялись.

Гейл не стало спокойней. Ей стало еще хуже. Отдали? Только не это.

Джон отхватил разом чуть не половину сэндвича.

— Как ты можешь? Мы ж только что ужинали.

Джон, не переставая жевать, снова ухмыльнулся:

— Тебе следовало бы знать, что я человек ненасытный.

Огромный белый холст простирался перед Джил, как арктический пейзаж, — холодный, предвещающий недоброе, леденящий все, до последней капли, творческие силы в душе. Она сидела на металлической табуретке, вытянув ноги и упершись взглядом в омерзительный холст размером два на два с половиной метра, который висел на задней стене студии. Большой холст. Якорь спасения ее выставки. Вот уж поистине — якорь. Стоит на него взглянуть, как чувствуешь — тянет ко дну.

Что стряслось? Все шло так хорошо. Она успешно готовилась к выставке, и вдруг — фью! — ничего. Ни вдохновения, ни стимула — все рухнуло.

Ей приходила в голову мысль, что это каким-то боком касается ее высказанной мечты о творческом вдохновении. Могло аукнуться ее желание? Да еще так круто? Вряд ли. Первое-то, насчет идеального мужчины, сбылось на все сто процентов.

Грех жаловаться. Мэттью лучше всех. Смешно: чем меньше он подталкивает ее к серьезным отношениям и обязательствам, тем чаще она сама об этом задумывается. Чем меньше он старается влезть к ней в душу, тем сильнее ее желание открыться перед ним.

До сих пор Мэттью ни разу не прерывал уютного молчания вопросом: «О чем ты думаешь?» Смертельный приговор — вот как она называет этот вопрос. Всякий раз, когда она слышала эти слова от кого-нибудь из своих парней, ей хотелось удрать. Как правило, так она и делала. А Мэттью не тратит ни время, ни силы на то, чтобы получше узнать ее; он спокойно наблюдает, как развиваются их отношения, — разве это не чудесно?

Неделю назад он начал ее портрет. Уговорил позировать в красном бархатном платье с голыми плечами, и чтоб ее черные волосы спускались по обеим сторонам соблазнительно глубокого декольте. Смотреть на свою работу Мэттью не разрешил — хочет, чтобы она дождалась, пока он закончит, и увидела готовый портрет. Один раз, впрочем, когда он вышел, она подглядела.

И хотя успела вернуться к своему месту и уже разминала затекшую шею и спину, он сразу догадался.

— Ты подсматривала! — Мэттью встал перед холстом с кистью в руке.

— И не думала. — Джил устроилась на стуле в прежней позе.

Сузив глаза, Мэттью пристально смотрел на нее.

— Подсматривала.

— Нет.

— Ой, не лги мне, Джил и, малышка. — Он с улыбкой подошел и сел на нее верхом, придавил к стулу всей тяжестью своего веса. — Я умею управляться с натурщицами, которые мне лгут.

— Не испугаешь. Видела я, как ты управляешься с натурщицами, забыл?

И он управился с ней тут же, на помосте посередине студии.

Сегодня все пять часов и сорок пять минут, что Джил просидела у себя в студии, она снова и снова мысленно прокручивала ту сцену. Уйму сцен в уме прокручивала. Только ни одной не написала. Ей стало страшно. Открытие в «Одиннадцатом доме» меньше чем через две недели, а у нее и близко нет нужного количества работ — количества работ, необходимого для ее прорыва. Наверное, надо было давно забросить этот холстище и заняться другими, поменьше, как она и планировала с самого начала. Одной-двух работ вполне хватило бы, но она зациклилась на этой громадине, а теперь ничего не успевает.

Раньше такого никогда не было. Джил всегда все успевала. Она профессионал высшего класса. Разумеется, для небольшой выставки полотен вполне достаточно, но Грета сказала: «Работы великолепны, но их маловато». Грета с материнской взыскательностью глянула на Джил, и этот взгляд царапнул ее сильнее, чем она готова была признать. А теперь положение еще усугубилось тем, что Грета устроила в журнале «Чикаго» огромную статью, а значит, на открытие может заявиться целая толпа. А еще она продала одну из работ Джил городу Чикаго, что, конечно, здорово, но ведь теперь картин стало еще меньше.

Джил все сильнее трусила и все больше пила. Каждый вечер выпивала по бокалу мартини; если не помогало, выпивала еще один, а иногда и еще один. Наконец засыпала, но через два-три часа просыпалась и больше уже не могла уснуть, забывалась только под утро. И тогда до полудня — когда она выбиралась из кровати — ей снились сны.

Зимние сны. Снежные. Снилось, что она медленно ползет по белым шершавым коврам. А однажды во сне она наткнулась на двух альбиносов, которые занимались сексом на белом песчаном пляже.

И не нужно никакого психоаналитика, чтоб сообразить, откуда взялись эти сны. Две недели подряд по шесть часов в день и каждый день она пялится на пятьдесят тысяч квадратных сантиметров девственно чистого белоснежного пространства.

Ни одной идеи. И у кого? У Джил, у которой всегда была пропасть идей, столько идей, что вечно не хватало времени воплотить их все. До некоторых годами не доходили руки. А теперь… теперь они все казались никчемными. И такого с ней тоже прежде не бывало. Да, порой Джил возвращалась к какой-нибудь старой идее, заново ее обдумывала и приходила к выводу, что это уже неактуально или попросту неинтересно, но никогда прежде она не считала свои старые задумки никчемными.

Джил крепко зажмурилась, надавила кулаками на глазные яблоки и снова воззрилась на пустой холст, надеясь, что плавающие перед глазами разноцветные круги вызовут какой-никакой образ. Не вызвали.

Джил взяла шпатель с углового столика и принялась счищать засохшую краску с деревянной палитры.

Неужели все из-за проклятого Клуба желаний? Внутри у Джил все перевернулось и завязалось узлом. Ведь не хотела же впутываться, с самого начала была против дурацкого колдовства. Надо было твердо стоять на своем, тогда бы не пришлось бессмысленно таращиться на пустой холст, не имея сил ни на единый мазок. Тяжелейший случай — запор воображения.

Творческое вдохновение. Какого черта она его загадала?

Из-за Мэттью. И еще потому, что все в Клубе загадали что-то глобальное — славу, богатство, успех. Пожалуй, стоит звякнуть Линдси или Гейл — узнать, как исполняются их вторые желания. Так же погано, как прекрасно исполнились первые?

Джил с жаром скребла палитру, норовя вычистить краску из мельчайших трещинок в дереве; так стараешься выдавить лимон до последней капли. Поделом мне, нечего было идти у других на поводу. Как вспомнишь, под ложечкой сосет. Надо было встать и уйти, как только Линдси с Марой принялись уламывать их помочь Типпи. Коту с идиотским имечком и диабетом.

Джил уронила руку, перестав скрести. А как же Мэттью? Не мог он объявиться по чистой случайности на следующий же день после того, как она попросила себе идеального парня. Он говорил, что снял студию в их доме вечером накануне переезда, а до этого целый день мучился, выбирая между Северными студиями и другим зданием в Бактоуне. Разве бывают такие совпадения? Она загадала его накануне вечером.

Ах, как хочется выпить и перекурить. Надо позвонить Грете… и Линдси или Гейл. И сбегать вниз к Мэттью. Ее тянуло сразу во все стороны, а в результате она не трогалась с места. Джил со злостью смотрела на здоровенный холст. Вот бы кинуться на него с хорошим ножом и исполосовать вдрызг, в мелкие кусочки! Она потрясла головой, сердце бешено стучало. В груди все кипело, только что не выплескивалось через край, — никогда Джил не позволяла своим чувствам так разойтись. Рука со шпателем дрожала. Джил постаралась дышать глубже. Гнев постепенно улегся, и она едва не разревелась — но чему помогли бы слезы?

Еще один глубокий вздох, и вдруг она поняла, что должна сделать. Так ясно, словно увидела живой образ. Первый всплеск творческого воображения за долгие недели. Будто солнечный луч пробил облака и коснулся ее лба, оставив в голове идею картины.

Джил обтерла руки смоченной в скипидаре тряпкой, которой вытирала краску, сдернула с крючка за дверью куртку и выскочила из студии, не выключив ни обогреватель, ни свет. Даже не убедившись, что дверь за ней захлопнулась и замок защелкнулся.

19

Ягоды с мятой и соусом «Гранд Марньер»

Яблочный торт с лимоном и корицей

Ванильное крем-брюле

Тирамису

Ореховое мороженое с малиновым сиропом

Линдси в отчаянии изучала записи в блокноте. Полная безнадега. Надо выбрать десерт для обеда в Женском фонде в честь весенней демонстрации мод. Отель «Метрон» представил список, а что выбрать-то? Вот будет ужас, если она ошибется! Интуиция подсказывала остановиться на ягодах с мятой. Яблочный торт — определенно не то. Фи. Тирамису и крем-брюле — аналогично. А вот ореховое мороженое… Гм-м.

Все должно быть идеально.

Она взяла блокнот и направилась по коридору к кабинету Эвелин Кентвелл. Дверь была распахнута, Линдси вошла и только тут заметила, что Эвелин прижимает к уху телефон и молча кивает кому-то на том конце провода. Линдси застыла на месте. Черт! Надо было хоть вид сделать, что стучит, поскрестись из вежливости. Дура бестолковая. Такая промашка!

Эвелин подняла глаза, Линдси одними губами произнесла «прости» и попятилась к двери, но Эвелин замахала рукой: ничего-ничего. Прижимая блокнот к груди, Линдси стояла у двери, а Эвелин продолжала беседу.

— Какая жалость, солнце. (Пауза.) Все еще может измениться. Две недели впереди. (Пауза.) Что ж, нам будет тебя не хватать, но семья, конечно, важнее. (Пауза.) Да, солнце. И ты будь здорова. Дай знать, когда вернешься в город. И ни о чем не беспокойся. У нас все схвачено. (Пауза.) Разумеется, солнце. Передавай привет Стаффорду и девочкам. Пока-пока.

Эвелин опустила трубку на стол, но руки от нее не отняла.

— Прости, я так вломилась… — пробормотала Линдси.

— Пустяки, солнце. — Эвелин помахала телефоном: — У Нэнси Блейдс в Калифорнии заболела мать, так что зимние каникулы у нее затянутся. Раньше мая не вернется.

— Какой ужас. Должно быть, что-то серьезное.

— Опоясывающий лишай. Страшная, говорят, пакость. Хотя ты же знаешь этих Блейдсов — вечно сгущают краски. — Эвелин заговорщицки подмигнула Линдси.

Эвелин часто так подмигивала, но ей — впервые. Линдси едва не запрыгала на месте. С трудом удержалась.

— Так что ты хотела, солнце? — Эвелин бросила взгляд на блокнот, который Линдси к себе прижимала.

— Десерт.

Эвелин вздернула бровь.

— Хотела узнать твое мнение насчет десерта для нашего обеда.

Эвелин усмехнулась:

— Теперь понятно. А то ведь, насколько мне известно, кое-кто в последнее время старательно избегает любых десертов.

— Вообще-то… Да! — Линдси бросила взгляд на собственную талию и, сама того не желая, несколько раз возбужденно пристукнула каблуками.

— Посмотрим, что там у нас. — Эвелин кивком подозвала Линдси, и они вместе склонились над блокнотом.

— По-моему, ягоды с мятой подойдут лучше всего, но мне хотелось посоветоваться.

Эвелин взяла ручку и пробежала все меню, постукивая кончиком ручки по каждому названию.

— Тирамису и крем-брюле — избито, а уж яблочный торт… — Линдси презрительно фыркнула. — Ягоды — совсем неплохо. Да и мороженое тоже ничего.

Эвелин подняла глаза от списка. Она держала ручку двумя пальцами, одним ее концом касаясь уголка рта. И разглядывала Линдси.

Линдси занервничала.

— Как скажешь… Наверное, они все хороши — это же «Метрон». — Линдси хихикнула.

Эвелин не сводила с нее глаз.

— Разумеется! — наконец воскликнула она. — Как это я сразу не догадалась! — Она направила ручку на Линдси. — Это самое разумное.

— Ягоды?

— Ягоды? — удивленно вскинула брови Эвелин. — Нет, солнце. Ты.

— Я?

— Ты заменишь Нэнси на подиуме! — Эвелин откинулась на спинку стула. — Без нее нам не хватает одной манекенщицы, я всю голову сломала — кого подобрать, да еще в такой спешке. А ты сказочно выглядишь. — Эвелин окинула Линдси взглядом с ног до головы, заглянула в глаза.

Линдси потеряла дар речи. Сама Эвелин Кентвелл только что пригласила ее в манекенщицы на весенней демонстрации мод Женского фонда! Свершилось! Ей хотелось ущипнуть себя. Расхохотаться. Зареветь. Подскочить до потолка. Вот он — заветный пропуск в высшее общество. Здесь и сейчас исполнилась мечта всей ее жизни.

Или, вернее, исполнилось ее желание. У Линдси затряслись руки, и она сунула их под мышки, чтоб Эвелин не заметила дрожи. Не переусердствуй. Не упусти свой шанс. Не повторяй Клаудию.

Наконец-то, наконец Линдси избавилась от лишнего веса, который изводил ее всю сознательную жизнь. Сбросила почти девять килограммов. И что же получается — только это и требовалось? Единственное, что ей мешало, — собственная толстая задница? Только из-за этого они ее не принимали? Вероятно, естественная реакция на эту мысль — отвращение — отразилась у Линдси на лице, потому что Эвелин спросила:

— В чем дело, солнце? Не хочешь?..

— Нет. То есть ДА! С огромным удовольствием. Я всю жизнь… то есть я с радостью приму участие в показе. С большой радостью. Это такая честь. — Линдси одарила Эвелин улыбкой, спокойной и довольной; во всяком случае, она надеялась, что улыбка вышла спокойной и довольной. — Готова помочь всем, чем могу.

— Тогда запланируй выход на подиум. Переговори с Марлой, узнай, что должна была показывать Нэнси, посмотри, не нужно ли что перешить, подогнать. Хотя вряд ли. Нэнси у нас — кожа да кости, но ты, честно говоря, теперь такая же. И между нами, если уж зашла речь, — у тебя все в порядке, солнце? Ты так быстро похудела. Как Джеймс? У вас с ним все в порядке?

— Прекрасно. Нет, правда, все отлично. — Линдси рассеянно провела рукой по плоскому животу. Диета и упражнения. Никаких проблем. Исполнение желания.

— Ну и чудесно. А ты не против дополнительной нагрузки — на тебе ведь обед и все такое?

— Нет. — Кажется, она слишком поспешно это выпалила. — С обедом все под контролем. А участвовать в показе — одно удовольствие. Завершающий аккорд.

— Ну замечательно. Замечательно, солнце. Я страшно рада, что ты нас выручишь. — Эвелин понимающе усмехнулась и вернулась к списку десертов: — И я полагаю, твой выбор ягод с мятой безупречен. Лучшего завершения обеда не придумать. Никаких яблочных тортов! — Эвелин захохотала, а с ней за компанию и Линдси. Ха-ха-ха! Яблочный торт — умереть со смеху!

Линдси выскочила от Эвелин и до своего кабинета летела как на крыльях. Она будет участвовать в показе! Линдси Тейт-Макдермотт и ее новенькая задница шестого размера[19] будут дефилировать по подиуму чикагского Женского фонда. Какой прекрасный финал волшебного дня, как десерт после превосходного обеда. Завершающий аккорд.

Джил постучала к Мэттью. Он не ответил, она постучала сильнее, ей уже не было страшно, что дверь распахнется и глазам предстанет то, что видеть не очень хотелось. Подождала. Если сейчас же не откроет, она струсит и откажется от своего плана — у нее не хватит духу попросить его помочь. Не поднять тяжелый ящик или натянуть большой холст, нет. Ей нужна помощь, которой она еще никогда ни у кого не просила, очень личная помощь.

Джил покрутила ручку. Заперто. «Дура я. И план дурацкий. Не нужна мне никакая жилетка, чтоб поплакаться. Мне просто…»

— Иду, иду! — раздался за дверью голос Мэттью.

Дверь открылась, и натурщица Мэттью, накидывая легкий халатик, искоса бросила на Джил уничтожающий взгляд. Джил оставила его без внимания.

— Не хотела мешать, но мне очень нужно… Хотела поговорить. — Она опустила голову, перевела дух и на секунду зажмурилась, пытаясь унять нервы.

У Мэттью обе руки были в свежей краске телесного цвета. В одной руке он держал кисть.

— Ничего. Мы все равно уже собирались закругляться. — Мэттью присел, заглянул ей в глаза. — Эй, что стряслось? — Он хотел тронуть ее за плечо, но вовремя спохватился и обтер руку о перемазанные краской джинсы. — В чем дело? — Он за подбородок приподнял ей голову, чтоб видеть глаза.

— Мне нужно… Я… — Джил едва удерживала слезы.

Мэттью выпрямился и обернулся назад:

— Синнамон?

Синие глаза Синнамон внимательно следили за происходящим.

— Да?

— На сегодня все. Можешь одеваться.

Синнамон постояла не двигаясь, будто не расслышала, затем повернулась и лениво направилась к японской ширме в дальнем конце студии. Один за другим с верхушки ширмы исчезли шерстяной свитер и джинсы.

Мгновение — и Синнамон уже перед ширмой. Вероятно, дама из тех, что не обременяют себя возней с нижним бельем, решила Джил. Вон как соски топорщат свитер.

— Завтра продолжим. В десять? — сказал Мэттью.

Синнамон медленно наклонила голову:

— Ладно.

— Тогда до завтра.

Она проплыла мимо Мэттью, сверля взглядом Джил.

Джил вроде бы не прервала ничего интимного, но Синнамон явно демонстрировала, что незваная гостья спутала их планы.

Когда они остались одни, Мэттью повторил вопрос:

— Так в чем дело, Джили?

Джил медлила. Оказавшись здесь, она уже не знала, хочет ли идти до конца, готова ли исповедаться.

Наконец выговорила:

— Я в ступоре. Выставка на носу, столько надо успеть, а я не в состоянии даже… — Снова подступили слезы. Джил задрала голову, чтобы остановить их. — Такое чувство, будто с ума схожу. Я… просто сама не своя. Со мной еще никогда такого не бывало, никогда в жизни.

— Тебя никогда не заклинивало?

Джил покачала головой и всхлипнула.

— Джили, малышка! Ты что, вчера родилась? Всех заклинивает. Особенно накануне выставки.

Это верно, перед выставками она всегда была на взводе — сплошной комок нервов. До бесконечности возилась с какой-нибудь картиной, из кожи вон лезла, чтобы довести до ума, делала последний мазок — и гробила все к чертям собачьим. Но работать-то она могла. Нервы шалили — да. Но сейчас совсем другое.

— Я не могу работать. Пялюсь на холст и… ничего.

— Сли-и-ишком уж ты строга к себе. Надо рассла-а-абиться! — Мэттью подошел к раковине, сунул руки под воду. — Присядь-ка, потолкуем. — Он мотнул головой на диван у окна.

Джил исподлобья глянула на Мэттью: там они обычно занимались сексом.

— По-другому расслабиться. — Он с улыбкой поднял мокрые руки: — Клянусь. Просто поговорим. Приведем тебя в норму.

Вытерев руки, Мэттью сел рядом с ней на диван:

— У тебя куча благожелательных анонсов, так? И это очень неплохо, так?

Джил пожала плечами, подняла на него хмурые глаза.

— Само собой, неплохо. Знаю, из-за этого тоже начинаешь психовать, но ты же моя малышка Джили!.. — Он обезоруживающе улыбнулся, но у Джил не было сил ответить на улыбку. — Да брось! Все не так плохо, как кажется. У тебя ведь достаточно работ для выставки, верно? Даже если Гретель…

— Грета.

— Ну, Грета. Пусть она твердит, что их маловато, — что с того? Что за беда? Выставка-то все равно будет. Ну не станет она твоим прорывом. Подумаешь! В этот раз не станет, в другой раз станет. И всех делов! Штука вот в чем, малышка… Вот что тебе надо попробовать. Я сам так делаю, когда меня заклинивает. Я притворяюсь, что надо мной ничего не висит. — Мэттью откинулся назад и поднял брови: гениально, а?

Джил молча смотрела на него. О чем он говорит? Сейчас он казался совсем мальчишкой.

— Я натягиваю холст, плана у меня никакого, и начинаю что-то набрасывать. Говорю себе: ты никому ничего не должен. Никаких выставок, можешь вообще никому не показывать. Рисуй — и все. Ни для кого. На выброс. Просто намалюй хоть что-нибудь. И знаешь, что получается?

Джил покачала головой.

— Брось, знаешь!

— Получается хорошо.

— Получается хорошо, — кивнул он.

Джил кивнула в ответ, словно идея пришлась ей по душе. Но Мэттью и вообразить не может всего ужаса ее положения. Она даже притвориться не в состоянии. Учитывая, что за этим стоит заклинание, что в нокаут ее отправило колдовство. Рассказать? Нет. Это не решение. Ничему не поможет, только подольет масла в огонь.

— Я не могу притвориться; вообще ничего не могу.

— Ладно, тогда мы вот что сделаем. Сегодня. Прямо сейчас. Мы отправимся в ближайший винный магазин и купим лучшего виски. Потом заглянем в соседний видеоклуб и возьмем — что? «Касабланку»? «Гольф-клуб»? Что хочешь. Затем поедем ко мне и под это дело хорошенько напьемся. Потому что сейчас самое время расслабиться и забыться. А завтра в десять часов я притащу тебя сюда и запру в студии, и ты накалякаешь какую-нибудь муру для помойки. А в полдень, когда ты выбьешь свой клин, ты спустишься сюда и мы снова как следует позлим Синнамон, выставив ее за дверь, — усмехнулся он.

Он заметил!

— И в благодарность за великолепный совет, который так тебя выручил, ты угостишь меня чашечкой кофе «У Салли».

Джил не смогла сдержать улыбки. Какой милый и, похоже, любит ее по-настоящему. Так и горит желанием помочь. А может, его план и сработает. Может, завтра к полудню она уже будет в норме. Ему-то самому помогает. Впереди еще целых две недели. И кто запретит ее картинам подсыхать прямо на стенах «Одиннадцатого дома» уже после открытия? Во всяком случае, можно рискнуть. Какого черта. Если уж она с готовностью уцепилась за мысль, что ее творческие силы парализовал заговор, почему бы с такой же готовностью не уцепиться за мысль, что из ступора ее выведет дурацкий план Мэттью?

Похоже, решение поговорить с ним было не таким уж скверным.

— Ну? Что скажешь? — спросил Мэттью. — Как тебе мой план? Годится?

— Годится.

20

Двадцать пять пар глаз сверлили спину Клаудии. Она не могла заставить себя обернуться. Что происходит? Она постукивала маркером по доске, отчаянно пытаясь написать: «Сердце тьмы», но маркер не слушался. После нескольких загогулин кончик маркера застучал по доске. Отвратительный звук. Рука Клаудии не могла изобразить на доске ничего удобочитаемого.

— Чертова штука! — воскликнула Клаудия, встряхивая несчастный маркер. — Вечно без чернил. — С идиотской кривой улыбкой она повернулась к классу: — В общем, так: «Сердце тьмы».

— А там на полке есть красный, — сообщил кто-то из учеников.

Клаудия скривилась:

— Да? Спасибо. А ну его, красный. Будто тетрадки проверяешь. — Она хихикнула. — И потом, мне… нам совсем не обязательно, чтобы название было на доске. Обойдемся сегодня без него. — Клаудия поправила очки. — Надеюсь, следующие сорок пять минут и так никто не забудет, что мы изучаем «Сердце тьмы».

Теперь все двадцать пять пар глаз сверлили ее лицо.

— Хо-ро-шо-о. — Она взяла книгу, обошла стол и присела на него, скрестив ноги и положив на колени «Антологию коротких рассказов». — Кто назовет главного героя?

— Мне нравится запах напалма по утрам, старик.

— Верно, Том. Повесть Конрада легла в основу фильма. А теперь, раз уж ты сам вызвался, назови главных героев «Сердца тьмы» и «Апокалипсиса сегодня».

— О че-ерт, — простонал Том, осознав собственную ошибку.

Класс дружно загоготал.

Том запинался, заикался и в конечном итоге все переврал.

Парень имел такое же представление об английской литературе, как Клаудия о том, что с ней творится. «Что ж это такое? Я не могу писать!» Господи, только не это! Неужели снова желание? Быть не может. Она ведь вычеркнула то желание, насчет романа, да и желала-то она писать. А теперь она не может писать.

— Нет!

Двадцать пять пар глаз вопросительно уставились на нее. Том замолк. Ну и ну. Она выпалила свое «нет» вслух! Клаудия укоризненно покачала головой.

— Нет, — повторила она спокойнее, стараясь, чтоб на этот раз слово прозвучало как обычно, — но ты на верном пути. Давай попытаемся понять, какая разница между главным положительным героем и главным отрицательным героем. Кто нам объяснит? Эйприл? Пожалуйста.

Эйприл с самодовольной улыбочкой пустилась в объяснения. А вдруг станет хуже? Вдруг Клаудия вообще больше никогда не сможет писать? Как она будет работать? Да что там работать — ни записку не написать, ни адрес на конверте. Ужас, ужас!

Что-то с грохотом упало на пол у задних парт. Циркуль. Помнится, точно таким сама Клаудия пользовалась на геометрии. Циркуль валялся в проходе между двумя последними столами, никто на него не предъявлял прав. Но Клаудия поклялась бы, что вещица принадлежала Тому.

— Это еще откуда взялось? — Она перебила рассуждения Эйприл по поводу положительных / отрицательных героев.

Молчание.

Теперь уже Клаудия вглядывалась им в глаза. Куда катится этот мир, думала она, если детям больше не разрешают носить в школу циркули? Старый добрый инструмент для рисования окружностей угодил под запрет наравне с оружием и наркотиками. Выносить циркули из кабинета математики строго запрещалось. До чего сузилась окружность нашей нравственности.

Удивительно еще, что педсовет заодно не предложил переименовать и саму мат. лабораторию, — очень уж напоминает «мат», а поди догадайся, к чему это может привести. Хотя, по правде говоря, название мат. лаборатория совершенно идиотское. Не поджаривают же они там косинусы на бунзеновских горелках.

Двадцать пять пар глаз не открыли ей ровным счетом ничего. Никто не стукнул на владельца. Клаудия вздохнула.

— Я это забираю.

Она прошла в конец класса и подняла циркуль.

— Политика абсолютной нетерпимости и все такое. — Клаудия указала на острый кончик, собираясь высказаться в том смысле, что все это смешно. Но тут палец коснулся циркуля, и она резко отдернула руку — на пальце появилось ярко-красное пятнышко крови. «Будем надеяться, никто не заметил».

Клаудия обошла стол, открыла нижний ящик и бросила циркуль в сумку, сделав мысленную отметку: не забыть попозже занести его в мат. лабораторию. Черкануть себе памятку не хотелось даже пробовать.

Задвигая ящик, Клаудия быстренько облизнула палец, затем вернулась на прежнее место, снова уселась на стол, скрестила ноги, снова уложила на колени «Антологию» и постаралась не обращать внимания на вкус крови во рту.

— Приемная доктора Сили, — радостно пропела Мара в трубку, хотя радости не испытывала. В последнее время такое с ней случалось чаще и чаще. А началось все в конце прошлой недели — ее голос стал позволять себе слишком много вольностей. Некоторые предложения звенели веселой песенкой — по телефону особенно заметно. — Понедельник и среда с восьми до пяти, вторник и четверг с девяти до семи. — На Марин слух, звучало как детский стишок. — Пятница — с семи до полудня.

Полу-у-дня. Мара залилась, как хороший дверной звонок. Да что с ней такое?

Слава богу, дама на том конце провода сочла это милым. Старушка, похоже, сильно впечатлилась Мариной жизнерадостностью:

— Мне еще не доводилось говорить с такими регистраторами! Обычно они такие грубиянки!

Мара хотела объяснить, что она не регистратор, но это вышло бы грубо, — к тому же она наверняка пропела бы это в своей новой манере, которая только вызывала приступы болтливости у бабули. Сейчас старушка объясняла, что у нее неладно с деснами и как именно неладно, а Мара молча внимала, не доверяя собственному голосу и не решаясь открыть рот. Дама хотела записаться на эту неделю — вторую неделю марта, — и Мара чуть не расхохоталась. Но это тоже было бы грубо.

— До тринадцатого апреля у нас все забито, — сказала она.

Трубка надолго замолчала.

— Тогда запишите меня на тринадцатое апреля. У вас такой милый голос. А у нас в Фонде так рекомендовали доктора Сили… Уверена, он мне понравится.

Вот будет любопытно взглянуть на выражение ее лица, когда она встретится с доктором Сили. Впрочем, старушки его обожают, особенно престарелые тетки из Женского фонда. Необъяснимо, но факт: дантист д-р Сили — любимчик чикагских светских дам в возрасте. Чем только он их притягивает? Кабинет, прямо скажем, так себе и расположен не бог весть в каком районе. Должно быть, привередливым старухам странным образом по нраву полное отсутствие индивидуальности и холодность доктора Сили. Возможно, он им напоминает богатеев-мужей. Нынешних или бывших. А скорее всего, им просто нравится, как доктор Сили сплетничает — будто вовсе и не сплетничает. «Как поживает Энн Батиста?» — «Прекрасно, а что?» — «Да так, ничего. Просто я очень переживал за нее. А как же, ведь после развода у нее ничего не осталось». И глаза пациентки загорались огнем. «Да что вы говорите? Совершенно ничего не осталось после развода? Я так и знала, новый „Мерседес“ — это ширма!»

Мара переложила телефон в другую руку и записала данные бабули. Можно бы прямо сейчас завести карточку, чтоб не возиться, когда пациентка придет, но Мара проголодалась. Она полезла в стол, чтоб чем-нибудь подкрепиться, и замерла над раскрытым ящиком. Все вроде так — да не так, будто кто-то здесь рылся. Небось доктор Сили совал свой нос, подумала Мара и вытащила пакетик инжира. Хоть не отчитал за то, что она держит в столе съестное, и на том спасибо. Струхнул, должно быть, что придет ее муж и наподдаст как следует, подобьет оба глаза ему

Целлофановый пакетик от инжира шелестел, перекрывая успокаивающие звуки «Лайт-радио». Мара подпевала: «Ты ветер под моим крылом». Терпеть не могла эту песню, но и поделать с собой ничего не могла. Хрустя семечками инжира, подкатилась на стуле к шкафу у стены за пачкой новых карточек. И здесь тоже кто-то покопался — будто искал что-то, а потом запихал все назад, но как попало.

«Что он искал-то? Мог бы уж и запомнить, где у меня что лежит».

Мара перестала жевать. Книги. В столе лежали две книжки по колдовству! Викканские заговоры — «Повседневная магия для обычных людей» и «Викка, основные принципы». Мара открыла средний ящик, тот, который она могла запирать, но никогда себя этим не утруждала. Книги были на месте. В этот ящик явно вообще не заглядывали. Что бы доктор Сили ни искал, похоже, он нашел это прежде, чем добрался до ящика с книгами. Мара сунула в рот еще одну инжирину.

— Знал ли ты, что ты герой мо-о-ой!

Да что на нее такое нашло? Ненавидит эту песню, а все поет да поет! Мара выключила радио. Брр.

Песня по-прежнему крутилась в голове. И она ее напевала. Не могла остановиться. Не могла перестать петь.

— Хочу, чтоб ты знала, мне правда известна.

Черт, черт! Мара с трудом проглотила последний кусочек инжира, подняла трубку и набрала номер Клаудии.

Как только урок закончился и ученики вышли из класса, Клаудия устроилась за столом с ручкой и листом бумаги и попробовала написать собственное имя. Не вышло. Несмотря на все ее старания, нужные буквы не выводились. Клаудия попробовала другие слова — с тем же успехом. Перед ней лежал тетрадный листок, покрытый неразборчивыми каракулями, черточками и точками.

У нее не получается писать! Что ж теперь делать? Она перебрала в уме все — от артрита до болезни Альцгеймера, все известные ей недуги, вследствие которых тело начинает само себя разрушать и отказывается выполнять простейшие движения. Но ведь только нынче утром она преспокойно печатала на компьютере, когда проверяла почту, и в учительской благополучно донесла чашку с кофе до стола, не разлила, не опрокинула. И перед уроком завязывала шнурки на туфлях. А писать не может. Что ж такое стряслось с ее руками?

Клаудия облокотилась на стол, подперла подбородок ладонями. Сняла очки, потерла переносицу и принялась рассеянно грызть дужку. Но как только сообразила, что делает, тут же вытащила дужку изо рта. Только этого не хватало! Еще одна нервная привычка.

Нужно срочно поговорить с кем-нибудь из Клуба. С Линдси или с Гейл. Да, но из класса по мобильному не позвонишь, а к воротам некогда — скоро второй урок. Можно попробовать запереть дверь, но с ее везением кто-нибудь непременно явится — Эйприл или медсестра Марион, а то и сам директор Питерсон — и застукает ее за нарушением школьной дисциплины.

Да и чем поможет разговор с подругами? Две недели назад Клаудия поделилась с Линдси. «Мне кажется, — сказала она тогда, — что я нашла подкидыша благодаря своему желанию». А та лишь отмахнулась. Потрясающая способность перекраивать реальность под собственную точку зрения! Если сама начала худеть и задница стала уменьшаться с каждым днем — это сбылось желание, а если Клаудия нашла младенца (немедленно, как и пожелала) — это всего-навсего забавное совпадение.

— Такое случается сплошь и рядом, Клод. При чем тут твое желание? Мы же загадали, чтоб ты забеременела, а не натыкалась на готовых младенцев, которые валяются где попало.

— Он не валялся где попало. Я нашла его в моей школе, в туалете на этаже, где мой класс…

— Не думаю, дорогая…

— Я знаю, что ты не думаешь! А вдруг боги понимают наши желания… буквально? Может, обращаясь к ним, надо выражаться как можно точнее?

Но Линдси уперлась рогом, и Клаудия позвонила Гейл. Эту убеждать не пришлось, она перебила Клаудию на полуслове:

— По-моему, беда с Эндрю приключилась из-за нас. Из-за нашего… из-за моего желания!

Клаудия хотела найти единомышленника, который разделил бы ее опасения, что с исполнением желаний что-то не так, а теперь… теперь, когда Гейл оказалась на ее стороне, Клаудия многое отдала бы, чтобы разубедить подругу. Если Гейл решит, что дети пострадали из-за нее, это ее убьет. Клаудии хотелось ее успокоить — но каким образом? Как женщина, которая не верит в совпадения, которая убеждена, что на все имеются свои причины, сможет убедить Гейл, что Клуб не виноват в несчастье с Эндрю?

А если подумать — где доказательства, что это сделали они? Где? Все бред! Если б кто со стороны их послушал, наверняка решил бы, что бабы свихнулись. Как там говорится? Тому, кто верит, доказательства не нужны; тому, кто не верит, никакие доказательства не помогут. И какая часть про них — первая или вторая?

— Знаешь, Гейл… я никак не могу убедить саму себя, что свечки, заклинания, руки вместе… что все это как-то может изменить мир. Стоит оглянуться, задуматься на минуточку — и все кажется нелепым. Правда?

И Клаудия позволила себе поверить, что, может быть, в случае с желаниями, которые исполняются шиворот-навыворот, они все выдумали.

И верила до сегодняшнего дня. До того момента, когда спустя две недели вдруг поняла, что не может нацарапать собственное имя. А ведь она даже не загадала «писательское» желание. Что-то страшное происходит.

Клаудия поморщилась, глядя на свои каракули. Они с подругами влезли во что-то такое, что уже не поддается управлению. Она смяла листок и швырнула комок в корзину.

Желания сбываются. Это факт. Желания пошли вразнос. Тоже факт. И теперь, что бы ни твердила Линдси, во что бы ни желала верить Гейл, в чем бы сама Клаудия ни пыталась себя убедить, ясно одно: положение надо как-то выправлять. Если это еще возможно.

Гейл сидела на чердаке, в пыли, среди нескольких дюжин раскрытых коробок, и злилась на Джона. Никогда в жизни — ни в этой, ни, если на то пошло, в прошлых жизнях — она еще не была так зла на него. Джон порыскал по дому, их кассету не нашел — и умыл руки. В глубине души она с самого начала знала, кому придется бросить все и основательно заняться поисками. Джон и бутылку кетчупа в холодильнике не способен отыскать. А чего стоит его любимая цитата из Вольтера «Ненавижу женщин за то, что они всегда знают, где что лежит»? Старик заявил это в восемнадцатом веке. За прошедшие три сотни лет мужские «поисковые» способности могли бы, кажется, проделать какую-никакую эволюцию.

Из-за пропавшей кассеты Гейл была на грани отчаяния. Она обшарила весь дом, оттащила в спальню все неподписанные кассеты и пересмотрела (когда дети заснули) на маленьком телевизоре. Той не было.

Сегодня Гейл взялась за чердак — единственное место, куда она еще не заглядывала. Где-то она есть, эта треклятая кассета, — но где? Не отдали же они ее, в самом деле.

Гейл плюнула на разгромленный чердак и с черными от пыли руками отправилась в свой кабинет на втором этаже. Заперла дверь, навскидку набрала в поисковой строке «высокие голые блондинки»…

И ужаснулась. Боже милостивый! Больше миллиона ссылок. Она кликнула на каком-то сайте и оглянулась на дверь — точно закрыта? Некоторые из девушек совсем молоденькие.

Ерунда все это. Нет здесь «высокой голой блондинки» по имени Гейл. А кассета пропала. Зажевал видик пленку — ее и выбросили. Или записали сверху какой-нибудь сериал.

Но эти сайты… кошмар! Гейл никогда раньше не залезала на порносайты. Интересно, а Джон о них в курсе? Да здесь любой извращенец найдет чем поживиться. А некоторые картиночки? Ой-ой-ой! Нужно установить на компьютер «родительский контроль», и немедленно. Страница за страницей — настоящая порноиндустрия. Любительский сайт. Домашнее видео. Горячий секс от нашего дома — вашему дому. Гейл кликнула по ссылке. Сайт платный, но с нее хватит и фоток на главной странице. Мама родная!

Щелчок мышкой по другой ссылке.

Что она делает? Никаких свидетельств видеопленки одиннадцатилетней давности здесь, конечно, не найти. Но теперь ее одолело любопытство. Ну и картинки! Даже те, что выложены на главных страницах. Только подумать, один щелчок — и любой желающий в любое время дня и ночи может любоваться парочками, которые трахаются всеми возможными способами. Им с Джоном стоит поставить компьютер в спальню вместо видика. Гейл кликнула на ссылке «Похотливые хозяюшки у себя дома».

Ой. Вот она…

Мир выскользнул из-под ног. Сердце ухнуло в желудок, щеки вспыхнули, лоб взмок. Горло сжало как тисками, Гейл не могла сглотнуть, только не мигая вытаращилась на монитор.

Нет. Нет-нет-нет! У меня же дети. Я не… это невозможно…

Отказываясь верить собственным глазам, Гейл пялилась на экран, а когда решила, что кошмар достиг своего апогея и хуже уже быть не может, вдруг спросила себя: кто еще мог это видеть? Любой, кто зашел на этот сайт. Все, кто ее знает. Хотя таких сайтов миллионы; шансы, что кто-то из знакомых случайно наткнулся на этот позор, не очень велики, верно? Гейл лихорадочно перебирала в памяти последние десять лет своей жизни, пытаясь припомнить лукавые взгляды бывших коллег или кассиров в магазинах. На снимках лицо у нее в тени и волосы длинные. А Джон в профиль. Его узнать легче — если вы его видели таким стройным.

Кошмар. Ужас. Катастрофа! Что делать? Позвонить Джону! Эти фотки нужно немедленно забрать, вытащить из сети. Но как? Добраться до оператора? В суд подать! Только на кого?

«По крайней мере, тогда у меня были неплохие бедра». Не чокнулась ли она, часом? Любуется в Интернете, как сама занимается сексом, — и что за мысли бродят у нее в голове? Гейл захотелось спрятаться, забиться в самый дальний угол. Закрыть монитор обеими руками. Но она все щелкала и щелкала мышкой — нет ли на сайте еще каких ее снимков.

21

К обивке дивана Гейл прилип какой-то мусор — то ли карандаш для бровей, то ли засохшая каша. Поджидая остальных, Клаудия рассеянно колупала пятнышко ногтем.

Гейл позвонила Клаудии вчера вечером, и голос у нее дрожал. Она была страшно расстроена, а для Гейл это большая редкость. Клаудия сразу приготовилась к плохим новостям, даже испугалась — не приключилось ли что с Эндрю. Гейл поведала о картинках в Интернете. Клаудия как могла успокоила ее и после долгих уговоров убедила, что им необходимо собраться. Пусть даже Гейл сгорит со стыда, надо созывать первое в истории Клуба желаний экстренное заседание.

Зал в доме Гейл располагался в задней пристройке, и зимой здесь всегда было прохладно. А сегодня, несмотря на середину марта, так просто холодно. Клаудия поплотнее запахнула кофту и, обхватив себя руками, глянула в окно. Ну и ветрище. Детские качели во дворе мотаются так, словно на них решили поразвлечься два привидения.

Чуть прихрамывая, вошла Гейл с двумя кружками в руках. Клаудия отнекивалась, но Гейл настояла на чае.

— Как там Эндрю? — спросила Клаудия.

— Лучше. — Эндрю был наверху с Эллен, и Гейл невольно бросила взгляд на лестницу. — Носится на своих костылях с жуткой скоростью. Я-то думала… Не знаю, что я думала. Ждала, наверно, что ему будет нелегко управиться с костылями. — Гейл поставила кружки на стол. — А выходит, мне гораздо труднее, чем ему. Костыли — это ненадолго. А вот с ингалятором мы расстанемся не скоро. Один из врачей даже сказал, это на всю жизнь.

— На всю жизнь? Господи…

Губы Гейл сжались в тонкую линию.

— Будем надеяться, что он ошибается, — вздохнула Клаудия.

Гейл кивнула и села рядом с Клаудией на диван, а правую ногу задрала на подушечку, очевидно именно для этой цели оставленную на журнальном столике.

Клаудия взяла свою чашку.

— Похоже, тебе костыли тоже не помешали бы. Когда же ты займешься ногой?

— Да нет, ничего. Колено то болит, то не болит. День на день не приходится. Сегодня вот плохой день. Как только все устаканится, сделаю томографию. Доктор говорит, мениск порвался. Ничего серьезного.

— А по мне, так очень серьезно.

Не зная, куда девать глаза, Клаудия отпила чаю. Так не хотелось верить, что всему виной их желания, что Эндрю и Гейл страдают из-за Клуба книголюбов. Но больно уж все одно к одному. Нет, это не совпадения, нет. Особенно если вспомнить последние события — все скверное, что случилось с ними со всеми.

Со всеми, кроме Линдси.

— Неужели и Линдси согласилась прийти на экстренное заседание? — спросила Клаудия. — Она ведь все твердит, что наши напасти не имеют никакого отношения к желаниям.

— Думаю, потому и притопает — чтоб убедить нас в своей правоте. Ты ее давно видела? Глиста в корсете! Она же никогда не была толстой. Меня это просто убивает.

Зачем — с ее-то фигурой — так себя истощать?

— Хорошо тебе говорить, ты-то у нас настоящая супермодель. Я лично еще не встречала женщины, которая не мечтала бы сбросить два-три килограмма. Минимум.

— Пожалуй, ты права. Даже я обнаружила, что бедра у меня уже не те, что прежде.

Клаудия слабо улыбнулась. Что тут скажешь? «У тебя потрясающие бедра, хотя ты уже давно не двадцатидвухлетняя порнозвезда»?

Гейл отвернулась к окну. Задумалась, прихлебывая чай.

Клаудия сбоку вглядывалась в лицо подруги: подбородок заострился, веер морщинок в уголке глаза. Гейл выглядела испуганной. Клаудия еще никогда не видела испуганную Гейл.

Должен быть способ все исправить, думала Клаудия. Должен быть способ как-то перечеркнуть наши желания.

Раздался звонок в дверь, Гейл поставила чашку.

Клаудия проворно поставила свою и вскочила:

— Сиди! Я открою.

Первой в большую комнату вошла Линдси с коробкой из кондитерской в руках, за ней Клаудия.

— Я купила пирожных. Выложить на тарелку или будем есть прямо из коробки? — Линдси водрузила коробку на стол и сама себе ответила: — Из коробки. — Она вытащила из-под шпагата пачку салфеток и принялась распечатывать.

Кого она хочет обмануть? Клаудия невольно покачала головой. Линдси со своей коробищей пирожных. Пыль в глаза пускает: «Посмотрите, как я ем. Видите? Никакой диеты. Чистая магия». Клаудия наблюдала, как Линдси сматывает бечевку. Господи, до чего тоща.

— Сколько ты сбросила, Линдси?

— Понятия не имею. Килограммов пять-шесть.

Это она-то понятия не имеет? Враки! Да она названивала Клаудии с отчетом о каждых сброшенных тридцати граммах.

— А по-моему, так все десять, не меньше. — Гейл полезла в коробку.

Линдси откусила пирожное и пожала плечами, изо рта упало несколько крошек. Она собрала их с коленей и стряхнула на салфетку на столике.

— А где Мара и Джил?

— Тему меняем, да? — бросила Клаудия.

— Мара задерживается, — объяснила Гейл, выбирая пирожное. — Работает до семи. А Джил с час назад перезвонила. Не может прийти, у них с Мэттью какие-то планы. — Гейл заговорила бархатным голосом Джил: — Он просто сказка! — И вернулась к своему обычному тону: — А еще сказала, что здорово опаздывает с работой и ей надо готовиться к выставке. Ее послушать, так она намерена вкалывать всю ночь.

— С Мэттью, надо полагать, — подмигнула Линдси. — Видите? Что я вам и пытаюсь втолковать. У Джил все великолепно. Рисует как одержимая, милуется с Мэттью. Даже нас ради него забросила. И я ее не виню — вы его видали? Это нечто!

— Но, Линдси…

— Дай мне закончить! — вскинула та руку. — Вы, девочки, вините желания во всех своих невзгодах, но взгляните на меня. Всю жизнь я из кожи вон лезла, чтоб похудеть, и вот у меня получилось, и теперь… — Линдси вдруг оборвала себя.

— Что теперь? — спросила Клаудия.

— И… и теперь все замечательно.

— Ты что-то другое хотела сказать.

— Я… нет.

— В чем дело, Линдси? — насторожилась Гейл.

— Выкладывай!

— Ладно. — Линдси выдохнула и расплылась в улыбке: — Мне предложили принять участие в показе мод Фонда!

Линдси так и сияла. Понятно, почему она не хочет ничего менять. Понятно, почему так защищает заговоры Клуба желаний.

— Я не хотела рассказывать. У меня все так хорошо — и у Джил тоже. А у вас… у вас, девочки, почему-то все вышло наоборот.

— Ага! Призналась! Ты все-таки согласна, что с нашими желаниями дело худо. — Клаудия погрозила Линдси пальцем. — Просто хочешь, чтоб для тебя все осталось по-прежнему. У Линдси все чудесно, поэтому не станем ничего менять. И неважно, что у других жизнь пошла кувырком. Линдси будет участвовать в показе мод! У Линдси теперь четвертый размер! А до какого, интересно, ты собираешься дойти? До второго? До нулевого? В последнее время мне так и хочется подкормить тебя сэндвичем. — Клаудия даже задохнулась от своей тирады.

Линдси слушала открыв рот. Перевела взгляд на Гейл, снова на Клаудию.

— Это несправедливо. Если ваши желания пошли наперекосяк, а мое — нет, то это не значит, что меня надо шпынять за то, что я… похудела. Я, что ли, виновата, что у вас все плохо! — Линдси уже вопила во весь голос. — Нечего винить меня во всех грехах. Если на то пошло, вы даже не уверены, что ваши беды начались с желаний. Вам просто легче все свалить на меня! Давайте, костерите Линдси — это так легко, так удобно.

— Что? — Клаудия всплеснула руками. — Ушам своим не верю! Ты ни минуты не сомневаешься, что все и всегда крутится вокруг тебя. А вот и не все и не всегда! Дело вовсе не в тебе, а… — Клаудия запнулась, как всегда, когда волновалась. Она молчала и лишь сверлила Линдси взглядом, с трудом переводя дыхание.

Гнев клубился между ними черной тучей, будто только и ждал еще одного слова, одной фразы, чтобы стать плотнее, превратиться в стену, которую им не одолеть.

— Быть может, вам… — тихо заговорила Гейл. — Нам не стоит делить все только на белое и черное. Все, наверное, сложнее. Быть может, кое-какие наши желания сбылись, а кое-какие пошли вкривь и вкось. Нам чудится, что наши беды — результат заговоров, а на самом деле — это всего лишь совпадение. И кое-что хорошее — тоже только совпадение. Но важно, по-моему, другое: мы должны быть вместе. Быть рядом друг с другом, помогать друг другу. Только тогда мы сумеем исправить то, что не заладилось.

Линдси глубоко вздохнула.

— Я как раз хотела сказать… — Она ожгла Клаудию взглядом, в котором ясно читалось: прежде чем меня перебили. — Я хотела сказать, что ума не приложу, как это вышло, что половина наших желаний сбылась, а половина — нет. В точности как сказала Гейл. Бред какой-то, особенно если учесть, что все так хорошо началось и шло просто замечательно. Поэтому я и считала, что напасти эти никак не связаны с нашими заговорами. Совпадение. Я так считала до этой недели, до того, как после вторых желаний не посыпались новые несчастья: ты не можешь писать, а у тебя эта… гм… история с Интернетом. Словом, я решила исследовать это дело.

— Так ты все-таки согласна, — заметила Клаудия, — что кое-какие желания исполнились шиворот-навыворот?

Линдси раздраженно глянула на Клаудию:

— Да. Теперь — верю. Но есть и хорошая новость. Мы можем все исправить. Я в своих книгах прочитала — заклинания можно перевернуть. — Линдси уже была в своей стихии — командовала. Энергичная и самоуверенная. — В «Гримуаре» этому отведен целый раздел, и если бы мы читали повнимательней, мы бы его нашли. Там есть и глава про то, как исправлять негодные заклинания…

Ее перебил телефонный звонок. Гейл потянулась к трубке.

— Мара едет. — Гейл вернула телефон на журнальный столик. — Пораньше закончила. И похоже, на седьмом небе от счастья, чуть не пела в телефон. — Гейл взглянула на коробку из кондитерской. — Думаю, пирожные лучше убрать подальше.

— А мне кажется, стоит попробовать. — Мара с обиженным и смущенным лицом сидела на краешке дивана. — Просто подумала — сколько еще вреда я могу причинить?

Когда Мара появилась в большой комнате у Гейл, они изо всех сил постарались не выдать, до чего их ошеломил ее вид. А Клаудия начала стараться еще у двери. Марины джинсы трещали по швам под напором одиннадцати (по меньшей мере) лишних килограммов. Лицо у нее и без того было пухлощеким и круглым, а теперь нарисовался и второй подбородок, особенно заметный, когда Мара смеялась.

— Это такой ужас! — Мара зажмурилась и затрясла головой. — Когда я уходила, Генри снова брился. — Она не говорила, а будто пропевала каждую фразу.

— Что это у тебя с голосом? — спросила Гейл.

— Сама не знаю. И сделать ничего не могу. Слова из горла выскакивают, будто… будто я пою.

— Господи — твое второе желание!

Мара молча кивнула.

— Надо что-то делать, — решительно начала Клаудия. — Нужно исправить то, что мы натворили, но самим за это лучше не браться. Мы должны… — Она помолчала, вскинула на них глаза. — Мы должны обратиться за помощью. Найти настоящую колдунью и попросить помочь.

— Ну разумеется, — бросила Гейл. — Сейчас заглянем в «Желтые страницы» на буковку «К» — «Колдуньи внаем»…

— Точно, — хихикнула Мара. — «Укротители заклятий. Отменяем любые заклинания». — Она снова захихикала.

— Перестаньте, я серьезно. Вы разве не понимаете, что случится, если мы попробуем выкарабкаться самостоятельно? Посмотрите на Мару!

— По-моему, я зря взялась за дело в одиночку. Это было ошибкой. — Мара не сводила глаз с пирожных; голос у нее более или менее выровнялся. — Надо было не пороть горячку, а подождать, пока мы соберемся вместе. — Она все-таки выудила пирожное, с вишенкой посередине.

— А вы не боитесь, что мы сделаем только хуже? — Клаудия глянула было на Линдси и Гейл, но ее внимание приковала Мара, как она ела свое пирожное — откусывала по маленьким-маленьким кусочкам, словно хотела убедить себя, что в любую минуту может отложить его. Клаудия отвела глаза. — Вы представляете, как мы все запутаем, если попробуем отменить заклинания сообща? Мы уже и так порядочно напортачили. Поймите вы! Нам нужна помощь. Нужен спец.

Она добилась, что подруги к ней прислушались. Клаудия перевела дух.

— Можно поискать в каком-нибудь книжном магазине «Нового века» или пошарить в Интернете. — Она замялась. — Есть одна женщина… я пару раз сталкивалась с ней. То там, то сям. Не знаю, но у меня такое чувство, что она может нам помочь.

— Какая-то женщина, с которой ты сталкивалась то там, то сям? — удивилась Гейл.

— Я ее встретила в книжном магазине. Она сказала, что книжку «Викка, духовный путь» читала много лет назад. У нее был кристалл. А потом я видела ее в баре в «Дикой прерии» и… Черт, не знаю! Просто мне кажется, что она как-то может помочь, вот и все.

— Видела ее в книжном и в баре, а теперь думаешь, что она как-то может исправить наши заговоры? — Гейл недоверчиво покачала головой.

— А я вообще не уверена, что нам нужна помощь. — Линдси взяла «Гримуар». — Все вполне может разрешиться само собой. Здесь говорится, что если мы…

Клаудия кивнула на Мару и округлила глаза.

— Само собой? Только посмотри на нее!

Мара испуганно вжалась в спинку дивана.

— Мне боязно снова влезать во все это, Линдси. Как ты не поймешь? Должен же быть кто-то, кто сумеет нам помочь!

— А где гарантия, что мы не наткнемся на какого-нибудь психа? — спросила Гейл. — А вдруг нас подвергнут психическому воздействию…

— …и сделают из нас зомби, рабынь-колдуний! — докончила Мара.

— Я вас умоляю! — Клаудия откинулась на спинку. — Мы сами психи. Тяжелее всего будет найти того, кто согласится помочь, после того как узнает, каких глупостей мы натворили.

— Не творили мы никаких глупостей! — снова взвилась Линдси. — Мы желания загадывали. Просили, чтоб они сбылись, чтоб осуществились наши мечты! — Линдси свела брови, гнев с лица испарился. Она склонила голову набок. — Ну да, наверное, наши желания были немножко эгоистичными. И наверное, неумно было приниматься за колдовство так по-любительски. Тут вы правы. Надо бы посерьезнее, повнимательнее, что ли. Но вам меня ни за что не убедить, что загадывать желания — глупость!

Подруги переглянулись. Всем стало ясно, что в этом они с Линдси согласны.

Линдси торжествующе вздернула брови. В конечном счете победа за ней.

22

Клаудия вынула конверт из своей ячейки. Странно. Обычно внутренняя школьная корреспонденция поступает только после полудня. Штемпель Академии. «Клаудия Дюбуа» выведено от руки черными чернилами. Она вскрыла конверт. Письмо было написано теми же черными чернилами.

Клаудия,

будьте любезны зайти ко мне после уроков.

Директор Чарльз Питерсон.

Началось. Что-нибудь насчет Элиота. Клаудия покрутила листок в руках. Директор Чарльз Питерсон. Что за снобизм — напоминать о своей должности.

Она перечитала еще раз, пытаясь отыскать какие-нибудь зацепки, но ничего не обнаружила. Ну просто отлично. Прекрасный повод весь день сходить с ума. Есть чем занять мысли. Эйприл, наверное, во всем призналась, и теперь, когда Питерсон знает, что Элиот — его внучатый племянник, он потребует, чтоб Клаудия отказалась от усыновления. Она подумала об Элиоте, и руки сразу заныли, вспомнив малыша. Клаудия бросила взгляд на часы. Нет, не станет она терзаться весь день. До занятий целых сорок пять минут. Эйприл и остальные еще денек подождут своих отметок за работу по «Сердцу тьмы», а к Питерсону она отправится немедленно!

Клаудия вышла из учительской и быстро зашагала к директорскому кабинету. В коридорах было темно и пусто. У главного входа она свернула направо, прошла еще одним коридором. Кабинет Питерсона находился в самом конце, но свет там не горел, и в застекленной приемной тоже было темно. Но директор должен быть здесь, ведь записку-то он оставил.

Клаудия медленно пошла назад в учительскую. «Наверное, он закинул записку вчера вечером. Хотя я ведь так поздно ушла…»

Из-под двери кабинета медсестры сочился свет. Марион может знать, зачем ее вызывают. Она даже может знать, как дела с Элиотом, — недаром вечно перешептывается с Питерсоном, перемигивается. К тому же Марион с самого начала в курсе всей истории.

Клаудия открыла дверь и остановилась на пороге приемной. В кабинете за матовым стеклом света не было. Хм-м. Странно. Она повернулась, чтобы уйти, и уже подняла руку выключить свет, как вдруг услышала явственное шуршание. Так шуршит пеленка на докторской кушетке, когда на нее укладываешься. Там кто-то есть? Грабитель? Кто-нибудь из учеников надеется раздобыть наркотики?

— Эй! Есть тут кто?

Шуршание усилилось, Клаудия услышала какое-то движение, глухой стук, шепот.

— Кто здесь? Марион, это вы? Отвечайте — или я вызываю полицию!

Внутри вспыхнул свет.

— Это я… — раздался из-за двери хриплый, запыхавшийся голос. — Не надо полиции. — Теперь медсестра старательно разыгрывала беззаботность.

Дверь открылась, на пороге, с невинной улыбкой на устах, стояла Марион. Обычно отутюженный до хруста халат помят и перекручен на сторону, нижняя пуговка на уровне колен расстегнута. И кудри что-то уж слишком круты, должно быть, по контрасту с классическим белым чепцом, кое-как нахлобученным на самую маковку.

Ночует она там, что ли?

Взгляд Клаудии опустился ниже — сестринские штаны отсутствовали, две толстые, покрытые красными пятнами колонны возвышались над белыми башмаками. Однако внимание Клаудии привлекла другая пара башмаков… Из-под кушетки за спиной Марион выглядывали надраенные до блеска черные полуботинки от Сальвадоре Феррагамо.

Первым знаком, что все идет не совсем так, как задумано, стали крики и вопли на греческом. Линдси шагнула из лифта в банкетный зал на верхнем этаже отеля «Метрон» и сразу услышала дикий ор на кухне.

В круглом зале все было готово для демонстрации, подиум в семьдесят сантиметров высотой протянулся от сцены с занавесом в дальнем конце зала до его середины. Зал мог медленно вращаться, открывая чудесный вид на город и озеро. В конце 1970-х, подчиняясь моде на вращающиеся рестораны, «Метрон» открыл здесь ресторан. С тех пор зал и остался. Столики, расставленные по кругу в соответствии с очертаниями зала, предполагалось накрыть скатертями цвета экрю, под стать пляжам озера Мичиган, которое виднелось далеко внизу за огромными, от пола до потолка, окнами.

Но скатерти оказались отнюдь не песочного цвета. Они были лиловыми. Цвет так досадно отдавал 80-ми, что у Линдси, лишь только она ступила в зал, отвисла челюсть. Лиловые! Она подошла ближе и содрогнулась. Ужас! О чем они только думают? От этого кошмарного оттенка ей стало тошно — в буквальном смысле заныла грудь. Линдси перевела дух и потрясла головой. С этим она разберется после. А сейчас надо выяснить, что творится на кухне.

Длинным изогнутым проходом она направилась в кухню. Крики стали громче. Она уже была в конце зала, почти у самых дверей, когда заметила в круглом стекле стремительно приближающийся белый колпак. Двойные двери распахнулись, и Линдси пришлось прижаться к стене, чтоб ее не сбили с ног. Мимо, пыхтя и чертыхаясь, пронесся повар-гигант.

Он помчался дальше, а Линдси принялась тереть спину, которой больно припечаталась к панели выключателей. Средний, самый большой, впился прямо под лопатку. В основном все они включали-выключали свет, каждый был помечен: «передние слева», «передние справа» и так далее, и только на том, который пырнул ее, значилось «вращение пола», и над ним была маленькая красная лампочка. Чудно, что этот рубильник поставили здесь, у всех на виду. Разве таким штуковинам не место под замком или где-нибудь в задней комнате? Хорошо хоть накрыли колпаком — правда, на беду Линдси, колпак уж очень твердый, с острыми углами.

Двери все еще ходили ходуном туда-сюда, и до Линдси доносились (то громче, то тише) чьи-то крики или брань — не разберешь, по-гречески ведь. Оставив в покое ноющую спину, Линдси ринулась на кухню.

Никки, сотрудница отеля и помощница Линдси по организации обеда, стояла к ней спиной, что-то громко кричала и хлопала в ладоши над головой, будто повторяя: «И вот еще что!»

— Никки?

Никки замерла и смущенно повернулась.

— Как дела? — поинтересовалась Линдси.

— Все хорошо. Все будет просто замечательно.

— Прекрасно. Надеюсь, все в порядке, потому что обед через три часа, и если его некому будет приготовить…

— Это был всего лишь шеф-кондитер. Такой наглый! Желает делать только то, что самому хочется, а не то, что заказано…

Линдси понимающе кивнула.

— Надумал для вашего десерта стряпать яблочный торт с лимоном и корицей! — продолжала Никки. — Якобы после салата из охлажденных морепродуктов это лучший десерт. А еще ягоды ему сегодня что-то не нравятся. Не спелые, говорит. Это он так считает. Я ему тычу в нос заказ, смотри, мол: сезонные ягоды с мятой и соусом «Гранд Марньер», а он в ответ: после креветок и кальмаров во рту останется вкус базиликового уксуса, у ягод тогда будет странный привкус. Я, говорит, опытный кондитер, мне и решать. С этим, конечно, не поспоришь, но мы же должны придерживаться заказа, платят-то нам за него. А с этим ему не поспорить. Вот и умчался, потому как ему не дают сделать по-своему.

Никки с надеждой воззрилась на Линдси: не согласится ли на яблочный торт с корицей?

Линдси улыбнулась в ответ: ягоды с мятой — и точка!

— Мы вам сделаем чудесный десерт, мисс Линдси, — не очень уверенно пообещала Никки.

— Спасибо, Никки, — Линдси одарила ее бодрой улыбкой, — ты ведь знаешь, я на тебя рассчитываю. — Немного постояла с той же улыбкой на лице, выдохнула: — Ладно, не буду мешать, пойду разбираться со скатертями.

И, покинув кухню, Линдси отправилась разбираться.

Скатерти — одна из тех мелочей, которые никто никогда не замечает, и распрекрасно вписываются в «теорию свадебного торта». Линдси ее разработала сама, и касалась она деталей. Линдси полагала, что, если вдуматься, на свадьбе никто никогда не обращает внимания на торт. Есть торт и есть. Так положено. Даже в голову не приходит хорошенько к нему присмотреться до того, как разрежут, — все они, в общем-то, похожи друг на друга как близнецы. И все же невесты часами и днями мучаются, выбирая идеальный торт, терзаются по поводу деталей — три яруса или два яруса, белые цветы или розовые? Ради чего, спрашивается? Для гостей, которые его съедят, он все равно будет обычным свадебным тортом. Не лучше и не хуже других.

Однако сегодня у Линдси решающий день. Она отвечает за обед и участвует в показе мод. Если справится со всем — перед ней распахнутся врата в рай. А потому — пропади она пропадом, «теория свадебного торта», все должно быть безупречно. Согласиться с лиловыми скатертями и заурядным яблочным тортом? Ни за что! Для Линдси это была бы катастрофа. С лимоном и корицей. Право слово. Еще воздушный рис предложили бы! А там, глядишь, угостят тебя баночным желе.

Во второй раз лиловый уже не так резанул по глазам, все-таки Линдси была подготовлена. В зале разместилось сорок лиловых столов на восемь персон каждый. А если вообще снять эти пакостные скатерти? Натуральный цвет дерева как раз и даст тот самый тон экрю. Это выход… да только в одиночку не управиться. Ей бы сейчас парочку фокусников, что выдергивают скатерти прямо из-под тарелок и приборов, и при этом ни капельки воды из стаканов не проливается, — столы-то уже накрыты. Линдси приподняла угол скатерти, чтоб глянуть на цвет дерева (если то, что надо, тогда бы она рискнула предложить свой вариант), но взору предстала металлическая ножка. Линдси разочарованно опустила скатерть.

Выскочив из зала, Линдси бросилась к лифтам, с силой вжала кнопку со стрелкой вниз. Сейчас она спустится и уж потолкует с этим организатором мероприятий. Лиловые скатерти — это ж надо!

23

Какая-то штуковина на воротнике желтого костюма от Гермес беспрестанно царапала шею Линдси. Дожидаясь за кулисами своего выхода, Линдси то и дело залезала себе за шиворот, крутила головой. Рядом толклись другие манекенщицы и, судя по всему, психовали не меньше, чем она.

За весь день Линдси сумела проглотить лишь пару кусочков тоста, нервное напряжение обручами сковало тело. А тут еще костюм, чтоб сидел как следует, закололи булавками прямо на ней, да так небрежно, что теперь она дышать боялась. Очевидно, тощая Нэнси Блейдс все ж таки толще ее.

Но обед — по крайней мере, до сих пор — шел без сучка без задоринки. Линдси краем уха уловила, всего парочку язвительных замечаний по поводу лиловых скатертей. Правда, одно — от самой Эвелин Кентвелл.

— Лиловые! И кому такое пришло в голову? — хохотала Эвелин.

Линдси затормозила и вернулась, чтобы объяснить:

— Никому не пришло. Это «Метрон» все перепутал.

Линдси увидела выражение лица Эвелин и слишком поздно вспомнила поговорку: оправдываешься — значит, виноват.

«В чем дело-то? Неужели лиловый ей настолько противен?» Неодобрительный взгляд Эвелин, быть может, встревожил бы ее и сильнее, но Линдси надо было торопиться за кулисы.

Теперь у Линдси было достаточно времени поразмышлять над дневными событиями. Она расхаживала за кулисами и гадала — что мог означать странный взгляд Эвелин? Сегодняшний день должен был стать золотым для Линдси, а у нее настроение под стать мраку за окном.

Зарядивший с утра дождик мало-помалу перешел в морось, окутавшую верхний этаж «Метрона» непроницаемой мглой. Ничего не видно, только плотная стена тумана. А жаль — обычно отсюда открывается потрясающий вид. Вначале Линдси еще волновалась, что из-за плохой погоды зал останется полупустым, но гости не испугались. Пока все хорошо. Если так и дальше пойдет, женщины достанут чековые книжки, расщедрятся, и Фонд соберет больше средств на кампанию по ликвидации взрослой безграмотности. А Линдси добьется желанного упоминания в колонке Анны Гербер!

— А я думала, колдуньи носят только черное! — За спиной у Линдси появилась Джоселин Кентвелл, молоденькая золовка Эвелин Кентвелл. Вторая жена ее брата, его трофей. В круг денежной аристократии Джоселин затесалась благодаря замужеству и пластической операции.

— Колдуньи? Ты о чем?

— Сама знаешь о чем, — бросила Джоселин, и стоящая рядом с ней женщина (Линдси ее в первый раз видела) прыснула со смеху.

— Понятия не имею.

— Мы все знаем про вашу славненькую книжную группу. — Джоселин и ее подружка переглянулись. — Вам нравится прикидываться колдуньями.

Линдси в который уж раз попыталась убрать ярлычок, или что там ей мешало за воротником, но упрямая штука снова оказалась на том же месте, продолжая натирать шею. А когда она подняла руку, сбоку на юбке расстегнулась и впилась в бедро булавка.

— Кто вам сказал такую несусветную глупость?

— Все говорят, — ухмыльнулась Джоселин точь-в-точь как Молли Боннер в школьной столовой Форест-Вудз. — Все говорят, что ваш Клуб книголюбов ударился в мистику.

— В мистику? Какая чушь! Кто мог такое выдумать?

Джоселин пожала плечами:

— Знаешь ведь, как говорится: дыма без огня не бывает. — Она снова усмехнулась, продемонстрировав два ряда ослепительных зубов — впечатляющее творение косметической стоматологии.

Линдси замялась. Как поступить? Надо все решительно отрицать. Нет, получится, будто она защищается. А не лучше ли бросить им косточку, пусть погрызут своими идеальными зубками.

— Вообще-то, мы читали одну книжку про колдовство. Осенью, в октябре. Ну, для Хэллоуина. И еще играли в детскую игру — «легкий как перышко, крепкий как доска». И у нас получилось. «Какого черта я вру? Потому что правда еще хуже». — Только и всего — пара пьяных шалостей. Думаешь, с этого и пошли дурацкие слухи?

Джоселин вздернула бровь, окинула Линдси загадочным взглядом и вместе со своей развеселой подружкой удалилась. «Теперь понятно, что означал тот странный взгляд Эвелин… Я погибла. Боже, я погибла!» На Линдси накатила дурнота.

Помощница режиссера отчаянно махала Линдси: на выход, на выход! Увидев выражение ее лица, увидев, что другая манекенщица возвращается и уже на середине подиума, Линдси поняла, что проворонила первый сигнал. Она смахнула капельки пота с верхней губы, глубоко вдохнула и шагнула под лучи прожекторов.

От их света на сцене было градусов на пять жарче, и Линдси моментально взмокла. Она шла, как учили — мудреной походкой манекенщиц, и это занимало все ее внимание. Булавка вонзалась в бедро при каждом шаге, и Линдси ужасно хотелось посмотреть вниз — не сбилась ли юбка или, того хуже, не падает ли. Она себя сдерживала, но нервы были на пределе. Линдси попробовала осмотреться. Ох… Кругом одни ухмыляющиеся физиономии — все глазеют, оценивают, гадают: не ведьма ли?

Она перевела взгляд на столы — официанты как раз подавали десерт. Что они там разносят?.. Нет! Это уж слишком. Линдси быстро отвела глаза, но им не за что было уцепиться, не было вокруг ничего прочного, только наполненные туманом окна.

Она сумела дойти до конца подиума, развернулась и… услышала низкий скрежещущий звук. Пол начал уходить из-под ног. Линдси сделала еще один неуверенный шаг. Зал поплыл перед глазами. «Господи, меня сейчас вырвет!»

Линдси посмотрела на окна, на столики. Погодите. Да ведь это движется сам зал. Она попробовала удержать взгляд на чем-то неподвижном, хотела убедиться, что это не обман, не головокружение, что вращается действительно зал. Возле дверей в кухню ухахатывались Джоселин с подружкой. Рядом с ними на панели с выключателями, в самом ее центре, красная лампочка подмигивала, как одноглазое чудовище в триллере.

Подиум отъехал от сцены, выхода больше не было. Только что мимо Линдси прошла предыдущая манекенщица. По сути, они с ней обе в ловушке, пойманы в западню посреди зала, набитого скалящимися тетками. Откуда ни возьмись явилась фраза: «Человек — единственное животное, которое в приветствии скалит зубы». Из какого это интеллектуального шоу?

Жара, нервы, страх («Сейчас заклеймят ведьмой и выгонят вон!») — все это гремучим зельем забурлило в животе, как ядовитое варево, куда подбросили тритона. Рот наполнился горечью. Линдси пыталась удержать равновесие, но… Зал вместе со столами кружится, за окнами не видно горизонта, взгляду не на чем остановиться.

Линдси в который раз смахнула пот с верхней губы. Ей стало совсем паршиво. Зал, весь мир убегал из-под ног. Пошатываясь она шагнула с подиума, сделала еще пару нетвердых шагов к ближайшему столу. А затем в разгар весенней демонстрации мод чикагского Женского фонда Линдси Тейт-Макдермотт рухнула в обморок на десерт Эвелин Кентвелл — яблочный торт с лимоном и корицей.

Грузовик заревел в самое ухо. Гейл дернулась, вдавила ногу в тормоз и… сообразила, что никуда не едет, а сидит в машине перед школой мальчиков. Задремала, должно быть.

Грузовик норовил объехать авто, припаркованные в два ряда возле школы. Похоже, причиной затора стал «хаммер» перед машиной Гейл.

Гейл глотнула, сделала глубокий вдох, еще один. Идиотские дыхательные упражнения для естественных родов. Трижды они ее подводили; с чего это она решила, что они помогут ей успокоиться сейчас? Эмили безмятежно наблюдала с заднего сиденья за шествием мамаш.

— Давай, Эм, пойдем за ребятами.

У ворот стояла кучка родительниц приготовишек, и Гейл направилась к ним. Заметив ее, они зашептались и «сомкнули ряды». А две подхватили на руки своих малышей, которые носились неподалеку.

«Интересно, с чего бы это? Чем я им не угодила?»

Сзади ее кто-то окликнул:

— Гейл Прескилл! Сколько лет, сколько зим!

Тьфу ты! Сьюзи Шеффер. Мамаша-заводила. Небось хочет заарканить в очередной комитет.

— Прячешься, Гейл?

«Об этом можно только мечтать».

— Вовсе нет, просто была занята. Эндрю…

— А мы уж решили, что ты скрыва-а-е-ешься.

В конце всех предложений голос Сьюзи проделывал фортели — поднимался вверх, затем опускался вниз. А иногда наоборот — сначала вниз, потом вверх. Будто она дразнится; начала в детстве и не может остановиться.

— С какой стати мне скрываться? — Гейл похолодела: Сьюзи знает о порно!

— Я когда услыхала, не поверила. Говорю — только не Гейл Прескилл! Что за глупости, наши дети вместе играют.

— Чему не поверила? — У Гейл екнуло сердце, во рту пересохло. «Я ж держу за руку двухлетнюю дочку. Неужели она станет говорить о порно при ней?»

— Про ваш книжный клуб. И про колдовство.

Гейл не знала, радоваться ей или огорчаться новому поводу для беспокойства.

— Колдовство?

— Скажи, что это неправда. Никто не хочет верить! Одно твое слово — и мы тебя поддержим на все сто процентов. — Она улыбалась, выжидательно глядя на Гейл. — Ведь это неправда? Потому что… — Сьюзи нервно хохотнула, — если это правда, то я не могу позволить Коннору…

— Это неправда, — твердо сказала Гейл.

Клаудия вошла в приемную Питерсона. Секретарша мельком глянула на нее и продолжала печатать, старательно избегая взгляда Клаудии и с преувеличенным интересом всматриваясь в монитор. Плохой знак. Секретарша нагнулась к компьютеру, покосилась на Клаудию и пробормотала:

— Проходите. Он вас ждет.

Клаудия открыла дверь — Питерсон поджидал ее, упершись в стол локтями и переплетя пальцы.

«Казалось бы, директор школы — неужто совсем нечем заняться?»

Клаудия все гадала: выкажет ли Питерсон хоть намек на смущение? Ведь ему наверняка известно, чему она стала свидетельницей утром в кабинете Марион. Но нет — похоже, он намерен все отрицать. Или же и впрямь думает, что она ничего не видела? Ни его башмаков, ни подозрительной расхристанности Марион? Чего стоила шапчонка у нее на темечке! Вот бы глянуть тогда на него самого, какой он был отутюженный. У Мары есть словечко для таких случаев — драгоценная. Вот именно. А Питерсон — мужской вариант. Отутюженный.

— Здравствуйте, Клаудия. Садитесь, пожалуйста.

«Вот как. Отутюженный и официальный. Это не к добру».

— Клаудия, должен сказать, до нас дошли… В ваш адрес брошены чрезвычайно серьезные обвинения… — Питерсон откашлялся. — И я бы хотел обсудить их с вами, для начала.

— Обвинения?

«В чем они собираются меня обвинить — в том, что я пристраиваю младенцев в мусорные баки? Или в девочек-подростков? Только этого нам с Дэном не хватало!»

— Нам стало известно, что вы связались с неким… оккультным течением. С колдовской сектой.

— Сектой? — Клаудия остолбенела. Такого поворота она не ждала. — Колдовской?.. И кто меня обвиняет?

— Боюсь, я не вправе обсуждать…

— Не вправе? Более нелепой… Секта, говорите? Это вы про мой Клуб книголюбов?

— Согласно информации, которой мы располагаем, ваш так называемый клуб любителей книги причастен к иной, неподобающей деятельности. Я решил предоставить вам возможность объясниться. Это очень серьезные обвинения для учителя нашей школы. Если нечто подобное выйдет за пределы Академии, это может…

«А если нечто подобное дойдет до социальной службы… Проклятье! Кто раззвонил? Думай, Клаудия, думай. Возьми себя в руки, хоть раз. Не паникуй. И не оправдывайся».

— Мистер Питерсон. — Клаудия помолчала, начала по-другому: — Чарльз… — Она улыбнулась. — Сколько лет я уже здесь работаю? Почти восемь? Полагаю, у вас было время как следует узнать меня…

— Я был в шоке, когда услышал обвинения против вас.

Клаудия снова улыбнулась: спасибо.

— Я не поклонница теории заговора, но не кажется ли вам, что кто-то вознамерился… расправиться со мной? Не хочу выглядеть сумасшедшей, но учитывая последние события — ребенок и прочее, — быть может, кто-то пытается навредить мне.

— То есть вы утверждаете, что не замешаны ни в каком колдовстве?

— Разумеется, не замешана. Некоторое время назад мы в Клубе читали один роман о колдовстве, но и только. (Кто доносчик? Что еще ему известно?) Иногда мы занимаемся групповой… медитацией, передаем друг другу позитивную, целебную энергию. Для хорошей кармы.

На лице у Питерсона появилось озабоченное выражение. «О-о, карма — неудачное слово. Он ведь из тех, кого такие вещи пугают. Для него йога — это религия».

— Иными словами, мы транспортируем (черт!) добрые мысли. Чуть-чуть подпитываем себя позитивной энергией.

Питерсон понимающе кивнул, но Клаудия чувствовала, что жаргон «Нового века» понятен ему не больше, чем квантовая физика.

— Надеюсь, вы оценили мою позицию, — проговорил он, — и настоятельную потребность во всем разобраться. Я должен быть уверен, что все мои учителя честны и порядочны — никаких сатанинских культов и жертвоприношений. — Он улыбнулся Клаудии, но его брови изобразили вопрос: к вам это не относится, верно?

— Мистер Питерсон, смею вас уверить, что единственное преступление, в котором повинен мой Клуб книголюбов, это выбор нескольких негодных книжек.

24

Сзади свирепо рычала соковыжималка, спереди свистела молоковарка, но Клаудия ничего не замечала. Принесенную с собой книгу («Сын цирка» Джона Ирвинга, первое издание) Клаудия прочла еще в прошлом году, а сегодня захватила для вида. Поверх страниц она шарила взглядом по магазину, высматривая свою таинственную старуху. Эта женщина сумеет вытащить их из беды, которую они на себя накликали. Старушка любит Ирвинга — именно его книгу она читала, когда Клаудия увидела ее здесь.

Клаудия попыталась разыскать кристалл, но без толку. А жаль — был бы повод завязать разговор. Она обшарила и стол в школе, и все ящики, и все карманы дома — кристалла не было. Старухи тоже.

После экстренного заседания Клаудия раз шесть или семь заходила в кафе при «Дикой прерии», а после уроков регулярно наведывалась в книжный магазин «Барнсэнд-Нобл». Подолгу и помногу пила кофе, караулила. От избытка кофеина она уже задыхалась, челюсти сводило, а глаза чуть не вылезали из орбит. Если старушку все же удастся найти, та решит, что Клаудия не в себе.

Поиски в Интернете тоже ничего не дали. Страниц, посвященных ведьмам и колдунам, тысячи, сайтов — прорва, а фотографий практикующих колдуний — считанные единицы. И пока ни на одной из них искомой женщины не обнаружилось. Да и вообще, есть ли шансы найти ее в Сети? (Опять же, есть ли шансы найти ее в реале?) Но найти необходимо — хоть кого-нибудь, кто помог бы Клубу. Особенно теперь, когда посыпались обвинения в колдовстве.

А тут еще Дэн ворчит — недоволен, что последние полторы недели она каждый вечер где-то пропадает. Наведавшись в кафе и в книжный, Клаудия торопилась в госпиталь понянчить Элиота. А очутившись наконец дома, часами просиживала за компьютером и спать ложилась за полночь.

Сон не шел, Клаудия крутилась с боку на бок, пихала Дэна, а мысли неслись одна за другой, не давая покоя. «Может, я даром трачу время? Кто эта женщина? Где она? Что, если я разыщу ее, а она не захочет или просто-напросто не сумеет нам помочь?» Выпитый за день кофе только вредил, но она уже угодила в порочный круг: из-за кофе не могла уснуть ночью, а днем, чтоб не клевать носом, снова наливалась кофе.

Прошлой ночью до того устала и так поздно добралась до кровати, что была уверена — уснет моментально. Как бы не так. Немножко поворочавшись, открыла глаза и сразу поняла, что закрыть их нечего и пытаться. Сна не было вовсе. Вот бы почувствовать себя точно так же в три часа дня.

Повернувшись в очередной раз, она с удивлением обнаружила, что у Дэна глаза тоже открыты.

— Хм-м. По-моему, мы где-то встречались. Вы раньше тут не жили? — Он притянул жену поближе. — Предлагаешь мне торчать в кафе «Дикой прерии», чтоб увидеть тебя?

Интересно, у остальных наших то же самое? Днем как проклятые ищут колдунью, а ночью им учиняют допрос с пристрастием? Вряд ли. Мара дома до сих пор ни словом не обмолвилась о колдовстве, а Линдси только-только по-настоящему взялась за поиски. И как пить дать не расскажет Джеймсу о том, что произошло, поскольку это было бы равносильно признанию провала. Гейл помогать готова, но у нее нет времени. А если бы стала помогать, сказала бы она Джону? Скорей всего, нет. Он вообще очень скептически отнесся к мысли, что заговоры стали причиной напастей, так что едва ли благожелательно отнесется к попыткам отыскать настоящую ведьму. А что до Джил — кто знает, как там у нее дела? Она как сквозь землю провалилась.

— Уже недолго осталось, — сказала Клаудия. — Во всяком случае, я так думаю. А вообще мне все чаще кажется, что эти поиски таинственной незнакомки полная бессмыслица. Или я ее найду в ближайшее время, или все брошу.

— Отличная новость! Я уже соскучился по своей жене. — Дэн стиснул ее, чмокнул в лоб и повернулся на другой бок, бормоча, что предпочитает вертеться и крутиться в постели совсем не так.

…Клаудия отложила книгу, уткнулась подбородком в ладони. Глупо это. Невозможно без конца сидеть в кафе и книжных магазинах, надеясь, что вдруг объявится незнакомка.

Мышцы лица и шеи одеревенели. Клаудия оперлась головой на руки, и «кофейная» бодрость тотчас испарилась. Она могла бы заснуть прямо сейчас. Опустила бы голову на стол — и задремала как младенец. Как Элиот.

Смотреть на спящего Элиота — вот что ей следовало бы сейчас делать. Прижимая малыша к груди, любуясь его личиком, Клаудия часто думала, что младенцы — истинные ангелы; по крайней мере, прообраз ангелов. Как можно было сотворить то, что сделала мать Элиота?

Поиски матери сосредоточились в основном на небольшой группе учениц Академии, но еще не были завершены. Оформление опекунства продвигалось довольно гладко. По мнению Клаудии, успешно прошло и обследование их с Дэном социально-бытовых условий. Она разрывалась между двумя противоречивыми желаниями: с одной стороны, не хотела, чтобы мать Элиота нашли (у той ведь будет больше шансов заполучить малыша), а с другой — мечтала встретить ее и как следует смазать по физиономии. Странное ощущение. Наседкой Клаудия себя еще не чувствовала.

Клаудия приподняла голову и по привычке огляделась — не объявилась ли старуха? Все, хватит. Надо двигать домой. Или в госпиталь. Ей нужен только ребенок, и дело, похоже, идет к тому, что он у нее появится. И не какой-то там абстрактный младенец, а Элиот. Допустим, найдет она ту старуху — и что? Когда желания будут отменены, явится мамаша Элиота — или папаша — и потребует сына назад. Этого она добивается?

Закралась мысль, что желание отменять не стоит. «Если мне действительно нужен Элиот, чего ради я пытаюсь отменить свое желание?» А с другой стороны, это чистой воды эгоизм. Хотя бы ради подруг желания необходимо исправить.

А может, и нет. Может, все утрясется само собой, как Линдси говорит. Писать у Клаудии уже снова получалось, хоть и не очень хорошо. В начале недели, карауля свою старуху в книжном, Клаудия беспрерывно практиковалась и теперь вполне сносно изображает собственное имя. Правда, разобрать другую ее писанину под силу лишь ей самой, по-прежнему ничего не выходит с классной доской, а сложнее всего с проверкой тетрадей. Клаудия приспособилась было печатать результаты на старой печатной машинке и лепить листочки на тетради, но выглядит странновато, и чем дальше, тем больше.

Нет, настоящая колдунья очень нужна, и ее старуха как раз то, что надо, — в этом Клаудия не сомневалась. Она снова окинула взглядом кафе, посмотрела на часы. Пора убираться. Сил уже никаких.

Захлопнув книгу, Клаудия сунула ее в сумку и сказала себе, что ее сыщицкий пыл охладили здравый смысл и усталость — именно они, а вовсе не мысли об Элиоте.

Клаудия втиснула свою машину между другими (кажется, даже не задела никого), радуясь, что нашла местечко в своем квартале. Она до того устала, что решила не ехать в госпиталь, а вернуться домой пораньше, предполагая данным маневром умилостивить Дэна.

Зазвонил мобильный телефон, Клаудия полезла за ним в сумку и едва не налетела на иголку циркуля, который уже неделю там валялся. Не забыть бы вернуть его в лабораторию.

Телефон отчаянно мигал, когда она все же выудила его и открыла, не глянув на определившийся номер. Звонила Мара, вконец разочарованная безрезультатными поисками колдуньи.

— Тебе-то хоть повезло? — Марин голос поднялся чуть не на октаву. Певучесть явно усиливалась.

— Не-а. — Клаудия откинулась на спинку сиденья.

— У меня голова кругом. Ума не приложу, что нам делать. — Судя по голосу, несмотря на его музыкальность, Мара пребывала в жуткой панике. — Генри такой волосатый — и спина, и руки. Ему приходится все время носить рубашки с длинными рукавами, даже на тренировках. А волосы все гуще и гуще!

Клаудия была в курсе — видела беднягу в школе.

— А я так растолстела! Все жую, жую и не могу остановиться.

— Мы найдем кого-нибудь…

— Поскорей бы уж. В магазине «Чакра Шопп» есть одна гадалка, на картах Таро гадает. Гадала мне на прошлой неделе, и потом я еще пару раз заходила. Но я просто не могла, ну никак не могла собраться с духом и спросить, умеет ли она колдовать. А вчера… я снова туда пришла, а меня попросили уйти! — Голос взвился под небеса. — Мол, из-за меня Черная Звезда нервничает. Меня выгнали из книжного магазина «Нью эйдж»! За слежку! Между прочим, терпимее и доброжелательнее этих… ньюэйджевцев… и на свете-то никого нет, а они меня выставили! Как в сериале!

Клаудия старалась не показывать, до чего ее пугают дикие модуляции Мариного голоса.

— По крайней мере, доктор Сили не считает тебя ведьмой и не устраивает разборок.

— А кто устраивает?

— Вся моя Академия.

— Можно было догадаться. Чопорны до омерзения. Питерсон уже беседовал и с Генри насчет бритья — учитель, мол, должен являть для юношей пример опрятности и ухоженности. Да уж… — Мара запнулась. — Постой-ка! А как они разнюхали? Кто настучал?

— Понятия не имею, но у Гейл та же история. Одна мамаша в школе подскочила к ней и в лоб заявила, что Гейл ведьма. На глазах у детей! Сказала, что не позволит своему сыну играть с Эндрю.

— Да ты что?!

— Угу.

Рядом с Клаудией остановилась машина, и водитель жестами спросил, не собирается ли она освободить место. Клаудия помотала головой и выключила фары.

— Хотела бы я послушать, как Гейл ее отчихвостила, — пропела Мара.

— Гейл говорит, она так растерялась, что сразу и не нашлась что ответить. Сначала подумала, что речь о той истории с Интернетом… помнишь? — Еще один автомобиль подрулил и встал рядом, поджидая, когда Клаудия выедет. Она решила вылезти из машины и отправиться домой. — Разумеется, Гейл все отрицала. — Когда Клаудия открыла дверцу, автомобиль набрал скорость и хам за рулем показал ей палец. — Черт! Что за люди!

— Точно. Какая наглость — обвинить человека в лицо из-за каких-то дурацких слухов.

— А? Да, верно. — Клаудия не стала объяснять про хама водителя. — А ты слыхала про Линдси?

— Про обморок? Слыхала. Бедняга, жалко ее ужасно.

— По крайней мере, теперь она всерьез взялась нам помогать. Два раза была в «Трансформации», а вчера ездила в «Озарение» в Напервиль. Поначалу у нее точно душа к этому не лежала.

Обе помолчали. Клаудия шагала к дому, с наслаждением вдыхая свежий воздух. Столько часов проторчать взаперти!

Паузу нарушила Мара:

— Слушай, а тебе не кажется, что слухи распускает Джил?

— Странно, что ты об этом заговорила. Я тоже первым делом о ней подумала, хотя в этом нет никакой логики. Чушь, да и только. С какой стати ей затевать такое? Она с первого дня была с нами заодно, хотя и возражала против заговоров. И ведь именно благодаря заговорам она заполучила своего ненаглядного Мэттью, из-за которого даже отшила нас с нашим экстренным заседанием, и теперь о ней вообще ни слуху ни духу. Чтобы Джил сплетничала? Нет, ерунда. А с другой стороны, чудно — нам обеим пришла в голову одна и та же мысль.

— А по мне, так с нее станется, — заявила Мара. — Логики, конечно, нет — она и сама подставилась… Но кто еще в курсе и мог растрепать? И потом, я лично никогда не была в восторге от Джил. Плевать, что ее не понимают, как уверяет Линдси. Это вполне в духе Джил — распустить про нас грязные слухи и таким манером положить всему конец. Не зря она нас избегает! — Мара перевела дух и взяла новую ноту. — Кстати, а этот ее теперешний парень, Мэттью? Что, если она ему все выложила, а он и заставил ее нас выдать? Дело нехитрое, всего-то и надо одному из них обмолвиться двум-трем знакомым. Чикаго по временам — что твоя деревня. Джил ведь до сих пор встречается с Мэттью, верно? И у них до сих пор все сказочно? — Мара попыталась изобразить ровную интонацию Джил, но ее голос внезапно соскользнул в минор, совершенно нетипично для Джил.

— Точно не знаю. Я же говорю — о ней ни слуху ни духу. Вроде встречаются. Вроде и впрямь сказочно. А там — кто их знает? Линдси ей без конца названивает, хочет разузнать, что происходит, а та и к телефону не подходит, и не звонит. Одна надежда, что Джил просто разрывается между Мэттью и выставкой. В пятницу открытие.

— А я тебе говорю, она нас избегает! Слушай-ка, мы ведь сможем пообщаться с ней в пятницу. Как мне сразу в голову не пришло? Мы же все туда собирались, вот там и поговорим — и про слухи, и про то, почему она нас забросила.

— На выставке? В толпе народу? Да она обозлится как черт.

— Не обозлится, если она ни при чем. И если в самом деле просто была занята.

— Открытие в пять тридцать?

— Ага. Увидимся.

У Джил снова надрывался телефон. Швейцар названивает. Кто-то отчаянно рвется к ней, а то он не стал бы звонить два раза подряд. Подобная настырность в характере только одной из ее подруг.

Джил вытянула руку и похлопала по другой половине кровати — пусто, Мэттью уже ушел. Оторвала голову от подушки, посмотрела на часы. Почти двенадцать. Голова трещала — опять вчера вечером перебрала со спиртным. Телефон, слава богу, умолк.

Чего привязались? Звонят, звонят, сообщения оставляют, хотят знать, как у нее дела. Теперь вот Линдси ломится без приглашения с утра пораньше — ну, почти с утра. Оставили бы человека в покое. Она уже все мыслимые и немыслимые отговорки перепробовала. Могли бы, кажется, сообразить.

Джил выбралась из постели и пошла в ванную. Снова заверещал телефон. «Тьфу! Да уймись ты!» Когда Джил направилась в кухню, телефон все еще звонил.

Она взяла трубку.

— Некая Линдси Макдермотт хочет вас видеть.

— Знаю, — вздохнула Джил. — Пропустите.

Спустя несколько минут Линдси ворвалась в квартиру.

— Фу, какой бардак. Так я и знала — что-то неладно. Так и знала, что дела у тебя вовсе не сказочные.

Джил в банном халате стояла перед кухонным столом. Зажгла сигарету, демонстративно выпустила изо рта дым.

— Ты посмотри на себя. На часах двенадцать, а ты только-только вылезла из кровати.

— Я бы и еще поспала, если бы кое-кто не настаивал на визите.

— Я волнуюсь за тебя, Джил. Мы все волнуемся. Тебе, конечно, не до нас — у тебя Мэттью, — но можно хотя бы позвонить, тем более когда такое творится!

— Я была занята. — Джил снова затянулась. («Она похудела килограммов на десять, — промелькнуло у Джил. — Выглядит плохо».) Она постаралась подавить возникшую тревогу. — Слушай, я не пытаюсь вас отшить…

Линдси вздернула брови.

— Ну разве что чуть-чуть. Дело в наших дурацких заговорах. Я… я не хочу в этом участвовать. Дружить мы будем как прежде, но в Клуб я больше не пойду.

— А сказать нам об этом трудно было? Так трудно подойти к телефону, набрать мой номер и сказать, что выходишь из Клуба?

Джил пожала плечами:

— Мэттью говорит… — Она почувствовала, как Линдси вся напряглась при упоминании его имени. — Нет, ничего. Я хочу выйти — и все.

— Так что говорит Мэттью?

Джил помедлила.

— Он… считает, что мне надо сосредоточиться на выставке и что сейчас у меня нет времени на светские развлечения.

— С каких это пор Клуб книголюбов стал светским развлечением? А ты не сообщила своему Мэттью, что если бы не Клуб, его бы здесь вообще не было?

Джил молча стряхнула пепел в пепельницу.

— Нет. Разумеется, ты ему не сказала. Ох, Джил, что-то не нравится мне этот парень, как бы ты его ни расписывала. Только посмотри, что он делает: разогнал всех твоих друзей, настраивает тебя против нас.

Джил смяла сигарету.

— Ни против кого он меня не настраивает. Если помнишь, мне с самого начала затея с желаниями была не по душе. А вы все давили на меня, давили — я и поддалась. Не знаю, может, Мэттью в самом деле появился в моей жизни из-за того желания. В любом случае я об этом ему ни за что не расскажу. Он решит, что я тронутая, а я не хочу потерять самого лучшего на свете парня. Да, я занималась вместе с вами всей этой колдовской ересью, но сердцем была против. Мы загадали желания, и начался кошмар. Странные, жуткие вещи начали происходить со всеми нами. — Джил оглядела Линдси с головы до ног. — Посмотри на себя. Сколько ты сбросила? Выглядишь безобразно.

У Линдси отвисла челюсть. Безобразно?

— А я после второго желания ничего не написала. Ни единой картины! Не могу работать, абсолютно. Боком мне вышло это желание — просила творческого вдохновения, а получила творческий ступор! Завтра открытие выставки, будет вселенский позор.

Линдси ахнула.

— Я так и знала, что дело плохо! Недаром ты от нас шарахаешься как черт от ладана. Поэтому мы о тебе и тревожимся. Ты ведь нам не чужая. У всех беда за бедой, и только у тебя одной все распрекрасно, — да я в это ни на секунду не поверила. С Мэттью, может, и распрекрасно, зато с работой… — Линдси запнулась, вскинула голову: — Слушай, а это не из-за Мэттью? Он появился примерно в то же самое время. Вдруг он какой-нибудь… духовный вампир, а?

— Что ты несешь! Духовный вампир — в наше-то время?

— Называй как хочешь, но если это из-за него…

— Да не из-за него. Если есть кто нормальный в моей жизни, так один Мэттью.

— Послушай, может, хотя бы на следующее заседание приедешь? Мы хотим помочь. — Линдси обвела рукой загаженную комнату.

— Я в вашей помощи не нуждаюсь. — Джил оглядела погром в гостиной. — А чистюлей я никогда не была, сама знаешь… И никакая помощь мне не нужна. — Джил скрестила руки на груди.

— Мы хотим попытаться исправить все желания, которые пошли наперекосяк. Ищем, кто бы нам в этом помог. Настоящую колдунью.

— Настоящую колдунью? Совсем спятили! Вам что, мало? — Джил покачала головой. — Вы не соображаете, что делаете. Оставьте все как есть. Бросьте и забудьте.

— А ты разве не хочешь снова рисовать? И разве не хочешь помочь подругам выпутаться из беды? Самое малое, что ты можешь…

— Я не хочу, чтобы Мэттью узнал. Он… — Джил зажмурилась и перевела дух. — Самое малое, что ты можешь сделать, — это уважать мои чувства. Я уже сказала: не хочу иметь дела ни с желаниями, ни с колдовством, ни с Виккой, ни с чем другим. Я с этим покончила. Раз и навсегда. И если вы не согласны оставить меня в покое и перестать приставать ко мне со всей этой колдовской галиматьей, тогда, наверное, нам не стоит… Думаю, мы не сможем…

Договорить Джил не смогла.

25

Клочья холста свисали с подрамника размером два на два с половиной метра. Джил тяжело дышала, глухо стучало сердце. Левая рука все еще сжимала нож. От напряжения высоко вздымалась грудь, пот заливал лицо. Джил отступила, глянула на то, что осталось от холста. «Вот тебе, получи, ублюдок! Ненавижу тебя. Ненавижу!»

Сегодня открытие выставки. Не будет никакого прорыва, и большого полотна не будет. А будет катастрофа. Повезет еще, если на смех не поднимут.

Злость и отчаяние бушевали в душе Джил, она набросилась с ножом на холст, в исступлении искромсала его и ощутила восхитительное, шокирующее облегчение. С детства с ней не случалось подобных вспышек гнева.

Лоскуты изрезанного холста, пылью осыпавшаяся грунтовка — Джил взирала на то, что сотворила. Именно так она себя и чувствует. Изодранной в клочья. Взгляд упал на нож, зажатый в руке, на темные ниточки вен на запястье. Джил зарыдала.

Поначалу было больно; слезы пробивались с трудом — она так давно не плакала. Нет, ей не хотелось умереть, она не самоубийца. Но как жить?

«Что со мной? — Слезы полились ручьем. — Я погибла». Мысль вызвала новый приступ рыданий. «Посмотри на холст. Посмотри, что ты наделала. Ты сошла с ума». Выставка пропала. От подруг она отказалась.

Кто-то постучал в дверь студии, Джил вздрогнула: Мэттью? Не открывать. Он не должен видеть ее такой. Джил опустила глаза. В свете флуоресцентных ламп блеснуло лезвие ножа. Она швырнула его на стол и побежала к двери.

— Ну-ну-ну, малышка. Что такое? — Мэттью прижал ее к себе, растерявшись от хлынувших через край эмоций Джил. На глаза ему попался холст, точнее, то, что от него осталось. — Что стряслось?

— Я пропадаю. Жизнь катится в тартарары. Я…

— Ну-ну, перестань. Все будет хорошо… Кроме разве что этого холста.

Джил слабо улыбнулась сквозь слезы.

— Не знаю, что на меня нашло. Я вдруг… так обозлилась. На все. Выставке теперь крышка. — Джил шмыгнула носом, вытерла глаза.

— Никакая не крышка. Выставка будет супер. Не такая грандиозная, как тебе хотелось, только и всего. По большому счету, не такая уж беда. Нельзя же быть Пикассо каждый день, верно?

Джил вскинула глаза. Она впервые услышала от Мэттью банальность.

Взгляд Мэттью был устремлен поверх ее плеча куда-то вдаль. Глаза его неожиданно загорелись:

— А поедем-ка мы с тобой в Нью-Йорк!

— Что?!

— Прямо сейчас. Все бросим и поедем. На выходные, только ты да я.

— Уехать? Сейчас? У меня сегодня открытие выставки!

— Плюнь на выставку. Никто больше не ходит на свои выставки, это… мещанство!

Мещанство?

— Ну же, похулиганим! Повеселимся! Заглянем в галереи, полюбуемся, как кто-то другой психует на своей выставке. Если сейчас рванем в аэропорт, к ужину будем там. Поехали прямо так, в чем есть. А?

Дурацкая, бредовая, сумасбродная идея.

Разумеется, Джил пришла от нее в восторг.

— Такой я Джил еще в жизни не видала. — Прижимая к уху розовенький мобильный, Линдси шагала по улице и отчитывалась перед Гейл. — Волосы всклокочены, глаза красные, опухшие. Квартира как после налета. Я по колледжу знаю, аккуратисткой она никогда не была, но у нее там точно бомба взорвалась.

— И ты думаешь, наш с ней сегодняшний разговор что-то изменит?

— Уверена — все из-за этого парня, из-за Мэттью. Он на нее дурно влияет. По-моему, он настраивает ее против нас. Стоило ему появиться, как Джил начала от нас отгораживаться. Мы думаем, это самый подходящий случай потолковать с ней о Мэттью.

— «Мы»?

— Мне звонила Клаудия. Они с Марой тоже так считают.

— Джил вряд ли обрадуется, когда вы всем скопом навалитесь на нее прямо на открытии выставки.

— Не станем мы на нее наваливаться. Просто поговорим по душам — вразумим, чтоб она позволила ей помочь.

— Помочь? Каким образом? Убрать квартиру?

— Вовсе нет. Ты в курсе, что она больше не рисует? Мы можем исправить и ее желание, когда исправим свои.

— Если вообще сумеем их исправить.

— Мы над этим работаем. И Джил должна знать, что мы все еще ее подруги.

— Похоже, она без ума от своего Мэттью и вовсе не желает, чтоб мы вмешивались. Обычное дело — когда с кем-то встречаешься, на первых порах тебе больше никто и не нужен, про друзей как-то забываешь.

— Ты бы ее видела — больше мне нечего сказать. И еще… — Линдси сделала паузу, — Мара и Клаудия считают, что слухи распустила Джил.

— Слухи?

— Они подозревают, что именно Джил настучала в Женский фонд.

— Чушь собачья! С какой стати?

— Откуда я знаю. Мара с Клаудией думают, что могла. Только зачем ей это надо? Она ведь тем самым и себя подставила. Но она определенно решила порвать с Клубом. — Линдси перевела дух. — Так ты придешь или нет?

— Кутнуть с подружками на открытии выставки — лучше ничего не придумаешь, но я никак не могу! Эллен и так у меня весь день проторчала, чтобы я управилась с бронхоскопией Эндрю, а Джон прилетает не раньше девяти.

— А больше некому присмотреть за ребятами?

— Линдси!

— Я хотела, чтоб мы выступили единым фронтом.

— Прости, Линде, придется вам выступать единым фронтом без меня.

— Рисовую лапшу и кофе со льдом по-тайски, — сказала Линдси.

— Что?

— Я заскочила в ресторанчик. Обедаю.

— Не могла подождать, пока мы договорим? Откуда у тебя эта мерзкая привычка? Терпеть не могу типов, которые треплются по телефону в ресторанах.

— А я с голоду помираю! Сейчас налопаюсь до отвала белков и углеводиков. Драные фифочки из Фонда не хотели со мной знаться, когда я была толстой, так я…

— Линдси, толстой ты никогда не была.

— Может, и нет. Один черт — мало радости. Теперь, когда я похудела, они мне самой на фиг не нужны. А вот положительные эмоции еще как нужны. И на сегодня это — тайская рисовая лапша!

В пятницу днем, после школы, Клаудия стояла перед окошком в детскую палату и тщетно высматривала в кроватках Элиота. Может, его забрали на кормежку или на какую-то процедуру? Клаудия отправилась разузнать в сестринскую комнату, но медсестра (та самая, что в первый раз дала ей подержать и покормить Элиота) жалостливо глянула на Клаудию и, прежде чем та успела открыть рот, выскочила из комнаты со словами: «Подождите здесь, дорогая. Я позову сестру Гэлт».

С Элиотом что-то случилось! А то бы зачем ей понадобилось звать начальство? Клаудия перепугалась до полусмерти.

Элиот находился в больнице чуть больше трех недель, но из отделения интенсивной терапии новорожденных его уже перевели в обычную палату. Он набирал вес, легкие развивались нормально. И чувствовал он себя хорошо, особенно в последнее время. Что могло с ним произойти?

— Клаудия? — У нее за спиной в приемной появилась старшая медсестра Гэлт. — Давайте присядем вон там. — Она указала на три пластиковых стула, выстроившихся вдоль стены у двери. Говорила сестра Гэлт подозрительно дружелюбно.

— Я в порядке. Могу постоять.

Глаза сестры Гэлт светились сочувствием, обычно суровое лицо смягчила улыбка.

— Мне очень не хочется огорчать вас… — Она запнулась. — Но… Элиота нет.

Мир для Клаудии перевернулся. Элиота нет? А она даже не простилась с ним! Даром тратила время в проклятых кафе и книжных, вместо того чтоб быть с ним, а теперь Элиота нет и время ушло. И бесценных часов уже не вернешь. У Клаудии подкосились колени, пол качнулся и поплыл вверх. Сестра Гэлт придержала ее за руку.

— Мне очень жаль. Я знаю, как много он для вас значил. Но мы больше не могли держать его здесь. Сегодня утром приехали из социальной службы и отвезли его в приемную семью.

Отвезли…

— Отвезли?

«Он жив, его просто нет в больнице! Какое счастье! Но… погодите… как же так? Ведь это мы — его приемная семья. Я и Дэн. Его должны были отвезти к нам!» Клаудия запрокинула голову, закусила губу и крепко зажмурилась, но слезы потекли все равно. Медсестры куда-то разбежались, и в комнате было на редкость пусто и тихо для этого времени дня. Клаудия бросила взгляд в сторону детской. Элиота там больше нет.

— Присядьте, передохните пару минуток.

Клаудия покачала головой, пальцем смахнула слезы под стеклами очков.

— Нет, спасибо. — Она шмыгнула носом. — Ничего. Я тоже поеду домой.

…Вода была мертвенно спокойна, ни малейшей ряби; на берег опустился туман. Вот и отлично, думала Клаудия. И вся ее жизнь как в тумане. Она не пошла домой; она отправилась к озеру.

Бывало, она гуляла вдоль берега, и свежий воздух, красота озера — в дождь ли, в снег или под солнцем — давали ей второе дыхание, прогоняли все тревоги и заботы. Сегодня было иначе.

Клаудия сидела на скамье лицом к Белмонт-Харбор, заглядевшись на отражение плавучих доков — будто перевернутая фотография. Ни лодок, ни яхт — рано еще, сезон не начался. Туман сгустился и скрыл береговые огни на узких полосках земли, выдававшихся в глубь озера и открывавших вход в гавань.

«Элиота у меня отняли, я разучилась писать, шеф считает меня ведьмой, я не могу забеременеть, муж на меня злится и вообще не хочет ребенка, всех моих подружек одолели сверхъестественные невзгоды, и помочь им я не в силах. Да, и еще: я неуклюжий очкарик».

Что за мир вокруг нее? Неужто и впрямь это громадная вонючая куча дерьма, где одни богатые подонки не уступают дорогу каретам «скорой помощи», а другие хамят тебе только потому, что ты не освобождаешь им место на стоянке, и где простое желание переворачивает всю твою жизнь вверх тормашками?

В голове у Клаудии бродили мрачные, темные, как озерная вода, мысли. Стоило закрыть глаза, и тьма окутывала ее, тянула куда-то вглубь, все дальше, дальше и глубже. Хотелось свернуться на скамейке и забыться, уснуть.

Она обхватила себя руками. Солнце село, сразу похолодало. Продрогшая Клаудия сидела на скамье и следила, как поднимается вверх белесый пар ее дыхания. Как быть — непонятно. Раньше жизнь шла по плану, а когда все планы полетели к чертям собачьим, что, скажите на милость, ей делать?

В парке включили фонари, они разгорались медленно, один за другим. Еще какое-то время Клаудия всматривалась в темнеющее озеро, наконец поднялась (зад и ноги совершенно окоченели) и в набежавших сумерках двинулась домой.

Когда свернула на свою улицу, уже совсем стемнело. Клаудия шагала в мрачной задумчивости, как вдруг перед ней выросла, появившись из переулка, высокая фигура. Клаудия испуганно вскрикнула, но человек не думал угрожать. Пронесло, не грабитель. Обычный бездомный.

— Простите, — переведя дух, пробормотала Клаудия. — Я не хотела… Вы меня напугали.

Он не удивился — вероятно, привык к подобной реакции. Попросил какой-нибудь «мелочишки». Клаудия хотела отказать, но почему-то полезла за кошельком и вытащила двадцать долларов. Бродяга недоверчиво уставился на деньги.

— Это мне? — Он ошеломленно, без улыбки смотрел на купюру, держа ее за кончики обеими немытыми руками.

— Вам. — Клаудия чуть было не начала рассказывать, что у нее выдался тяжелый день и что ей хочется сделать что-то хорошее — может, тогда полегчает, — но удержалась. — Возьмите. Пожалуйста. Мне станет легче.

Так и вышло.

Боже правый, думала она на ходу, я хотела поведать бродяге, который наверняка ночует под мостами, что у меня неприятности! Поистине все познается в сравнении. Мысль не новая, но явилась как нельзя кстати. И точно обухом по голове. Клаудия окинула взглядом родную улицу. Хорошая улица. Пусть они с Дэном не владеют ни собственным домом, ни роскошными апартаментами, но квартирка у них очень милая. Да и сама жизнь, по сути, не так плоха.

У нее есть Дэн. Есть друзья. Есть (по крайней мере — пока) работа. А что с Элиотом не получилось… Кто знает, может, на то имеется важная причина, которой она сейчас не видит. «А может, все еще выйдет по-моему. И все наши беды в конце концов сами собой развеются без всякой колдуньи».

К тому моменту, когда она взялась за ручку своей двери, Клаудия уже примирилась и с собственной жизнью, и с миром в целом.

Увы, очень скоро ее вновь обретенный оптимизм разлетелся вдребезги.

— Не сказал он, что ему надо, — снова повторил Дэн. — Сказал только, что поговорит с тобой в понедельник. — Дэн начинал злиться. Он уже дважды все ей объяснил.

— Нам звонил Питерсон, — вслух размышляла Клаудия. — Чарльз Питерсон, директор Академии наук и изящных искусств позвонил мне домой и ничего не передал?

— Именно.

— Только не это! Вот помяни мое слово, он опять про колдовство. Или про Элиота. Но в любом случае, это не к добру! — Клаудия зажмурилась и, раскачиваясь из стороны в сторону, стонала. — Боже, боже, боже! Как скверно, скверно!

— А вдруг нет? — с надеждой проговорил Дэн. Похоже, они в кои-то веки поменялись местами. — Вдруг тебе светит повышение?

Клаудия нервно расхохоталась.

— Питерсон по телефону не повышает. Он любитель устраивать форменные шоу на общих собраниях. И потом, кем он меня может назначить? Заместителем заместителя декана факультета английского языка и литературы? Брось. Говорю тебе, не к добру это! Он мне раньше домой никогда не звонил.

— Что случилось с моей Клаудией? Где та девушка, для которой стакан всегда наполовину полон?

В первый раз за все годы совместной жизни Клаудии захотелось его треснуть. С тех пор как вышла из больницы, она на грани истерики — готова в ярости заорать или, наоборот, впасть в самую черную хандру. А тут еще Дэн со своими шуточками да прибауточками. Нашел как утешить. Он бы еще ржать начал!

«Какое такое важное дело у Питерсона ко мне, что он домой звонит? Неужели снова чертово колдовство? Неужели Джил распускает по городу…»

— Черт! — Клаудия оглянулась на часы. — Черт! Джил! Я же должна…

— Зря я тебе про него рассказал. Все равно до понедельника ничего не сделаешь, а куда перезвонить — он не сказал…

— Есть у меня его номер, да дело не в нем, а в Джил. Я должна быть в галерее, с Линдси и с Марой. Мы хотели поговорить с Джил. — Клаудия подскочила с дивана, но Дэн за руку удержал ее.

— Ты переживаешь из-за Элиота. Я знаю. Я и сам расстроился. — Он сжал ее ладонь.

Клаудия заглянула в глаза мужу: а ведь не притворяется. Она снова опустилась на диван.

— Он такой… славный парнишка. — Дэн огорченно развел руками. — Нам было бы классно всем вместе. А теперь еще этот Питерсон, и подружки тебя ждут… но, может, возьмешь тайм-аут? Хоть на один вечер? Ты ж совсем вымоталась. Устрой себе выходной, выкинь из головы всех и все, побудь со мной. Мы с тобой целую неделю практически не виделись. Закажем чего-нибудь из ресторана, я сбегаю возьму какой-нибудь хороший фильм… Или ты хотела бы куда-нибудь пойти?

Клаудия вздохнула. Да, это было бы здорово. Куда лучше, чем торчать в галерее на нудной церемонии открытия выставки.

— Уж мы найдем чем заняться, чтоб тебя развеселить! — Дэн плутовски ухмыльнулся.

Клаудия фыркнула, подняла глаза к потолку, губы дрогнули в улыбке. И как ему всегда удается?..

— Говоришь, остаться дома? А на подружек махнуть рукой?

Сцепив зубы, он втянул воздух и шумно выдохнул.

— Таков мой тебе совет. — Деланная бодрость в голосе означала: дура будешь, если не прислушаешься.

— Обо мне, значит, заботишься, а о себе и не думаешь?

— О себе? — Дэн изобразил невинную детскую улыбку, а затем — благостный тон индийского монаха. — О нет! Помыслы мои чисты и бескорыстны. — Он придвинулся к Клаудии.

— Неужели? И что еще присоветует Великий Мудрец?

Дэн молитвенно сложил руки и закрыл глаза. Помолчав, важно объявил:

— Секс — вот ваше спасение. Тантрический секс. На протяжении субботы и воскресенья.

— Хм-м. Ну не знаю, по-моему, попахивает шкурным интересом… Пойду-ка я на другую гору и поищу другого наставника…

— Эй-эй! — Дэн ухватил ее за талию.

— Впрочем… и этот гуру — симпатяга. — Клаудия растаяла в объятиях мужа. Лучшего способа избавиться от напряжения прошедшей недели не придумаешь. — Ладно, Великий Мудрец, принимаю твой совет. — Она уселась на него верхом, обняла за шею. — Отведаем индийские блюда, а потом проверим, что этому гуру известно о Камасутре.

И Клаудия на удивление спокойно, без малейших угрызений совести, махнула на подружек рукой.

26

Стиральная машина щелкнула, барабан завертелся. Мара посмотрела на часы. Открытие в галерее продлится часов до восьми, встретиться они договорились в половине шестого. Сейчас пять, и если штаны выстираются за десять минут плюс двадцать минут на сушку, то она опоздает на каких-нибудь четверть часа. Считай, прибудет вовремя, — то есть если б она была самолетом.

Да, конечно, надо было раньше позаботиться. Но откуда ей было знать, что выйти абсолютно не в чем?! И ладно бы это было пресловутое женское нытье накануне выхода в свет (ах, совершенно нечего надеть!), Мара все чаще стонала нечто иное: «Мне нечего надеть, потому что ничего не налезает!» Она действительно ничего не могла надеть.

Кровать и комод завалены забракованной одеждой — брюками, юбками и платьями, которые стали малы. Отыскалась одна пара штанов, в которых можно было бы пойти, если не застегивать верхнюю пуговицу, а сверху надеть длинный свитер. Но молния, как на грех, разъезжалась, и штаны сползали. В итоге остались только брюки, в которых Мара сегодня весь день, да и у тех на правом колене два пятна от кетчупа — капнуло из чизбургера, который она жевала в машине по дороге домой.

В какой-то момент Мара от безысходности полезла в шкаф Генри. И разревелась. «Что со мной происходит? Жирная корова!»

Это ужасно, просто ужасно — и то, как она сама себя ощущает, и то, как на нее пялятся знакомые. Она хоть и не слышит, но кожей чувствует, как они перешептываются у нее за спиной. Всякий раз с отвращением глядя на себя в зеркало, Мара клялась, что до конца дней своих не съест ни кусочка. И всякий раз, оказываясь у холодильника, клятву нарушала.

А бедняга Генри? Спина и грудь сплошь в волосах. Правда, от лысины не осталось и следа, зато бреется он так часто, что Мара со счету сбилась. На руках и на ногах волосы все гуще. А от доктора Бернштейна толку мало — взял анализы на гормоны, но результатов пока нет. Вчера за ужином Генри рассказал, как его подкалывают ребята из бейсбольной команды: дескать, переживают, что тренер О'Коннор бросит их и перейдет работать талисманом в команду «Росомах». Генри ухмылялся, потирая макушку. Ему явно нравилось ощущение волос на бывшей проплешине, но донимала непрошеная волосатость во всех прочих местах.

Стиральная машина заходила ходуном, пришлось остановить процесс и уложить белье поравномерней. Мара снова глянула на часы.

Начало шестого. Что-то больно долго стирает… но что теперь поделаешь? Слишком поздно она обнаружила, что кроме этих штанов ей надеть нечего.

Теперь брюки крутились в машине, крутились и крутились. «Надо бы позвонить девчонкам… Хотя я опоздаю на самую малость. И потом, это же Линдси и Клаудия.

Они не обидятся, если я приду к шести, все-таки надо позвонить». Мара отправилась наверх за телефоном. Однако, войдя в кухню, она прошла мимо телефона и двинулась прямиком к холодильнику.

Все вокруг говорили — громко и оживленно. То в одном, то в другом углу галереи раздавались взрывы смеха. Работы Джил занимали кирпичные стены галереи и несколько стендов посреди зала. Мощные лампы идеально освещали картины, людей, великолепный паркет. Гости расхаживали по галерее, с бокалами и канапе на палочках в руках, и беззаботно трещали. Интересно, подумала Линдси, когда-нибудь у нее пройдет аллергия на светские вечеринки?

Ее муж, Джеймс, живо нашел с кем поговорить о недвижимости и теперь горячо обсуждал с собеседником все чердаки в округе, а Линдси потягивала вино и старательно изображала интерес ко всему происходящему.

Вообще-то открытие выставки — дело хорошее. Линдси это обожала: людей посмотреть, себя показать, отовариться, потрепаться. Кто-нибудь из знакомых непременно появится… Но сегодня она только и делала, что обшаривала глазами толпу, выискивая Джил, а та будто сквозь землю провалилась. Между прочим, как и Клаудия с Марой. Куда они все запропастились?

Линдси посмотрела на часы — четверть седьмого. В восемь все закончится. Почему они опаздывают?

Открылась входная дверь, Линдси в который раз повернула голову, но в галерею зашла парочка — оба лет двадцати, оба одеты в стиле 1970-х.

— Пойду присмотрю что-нибудь для дома, — сказала Линдси мужу. Но сегодня искусство ее не особенно интересовало. Хотелось еще выпить, снять напряжение.

— Оставь пару баксов на такси, — с ухмылкой бросил Джеймс и снова вернулся к своим чердакам.

С Клаудией все ясно, эта вечно опаздывает, непонятно только, почему именно сегодня это так тревожит… Но Мара-то где? Линдси маневрировала в толпе, выискивая хоть одно знакомое лицо. Потягивая вино, осмотрела работы Джил и пошла снова наполнить бокал.

Расставленные по галерее скульптуры другого мастера — не Джил — заинтересовали Линдси. Одну она заприметила сразу, и брови у нее поползли вверх. Забавно было бы подежурить возле этого «цветочка» весь вечер, понаблюдать за реакцией проходящих мимо: кто сообразит, что это такое, а кто — нет. Урок психологии.

— Ума не приложу, где Джил. Открытие собственной выставки! Как она может пропустить такое событие? — услышала Линдси женский голос за спиной.

— Собирается устроить эффектный выход? — отозвался высокий темноволосый мужчина. — Или вообще не явится?

Линдси медленно двинулась вокруг еще одного стеклянного цветка, делая вид, что хочет полюбоваться им со всех сторон, а разговор за спиной ей вовсе не интересен.

— Ни за что. Она никогда не пропустит открытия. Ей нравится быть в центре внимания. Не позвонить ли? Узнать, все ли в порядке?

Мужчина пожал плечами:

— А оно тебе надо?

— Пожалуй, ты прав, Дэвис. А я дурочка, — рассмеялась дама. — Наверняка Джил просто капризничает. Ее отец частенько говаривал мне, что с ее матерью тоже бывало нелегко.

Пара прошла мимо. Линдси ужасно хотелось пойти следом, но это было бы чересчур. Джил вообще не явится? Прогуляет открытие своей собственной выставки? Да что с ней творится?

Линдси снова принялась высматривать среди гостей Клаудию и Мару. «Убью обеих! Хороши, нечего сказать, — уломали меня заявиться сюда для разговора с Джил, а сами пожаловать не изволили. Даже не позвонили!» Линдси открыла сумку и на всякий случай проверила телефон. Ни единого звонка.

Бродя по галерее, Линдси углядела несколько небольших полотен на задней стене, явно не имевших отношения ни к абстракции, ни к выставке Джил, которая оказалась на удивление скромной. Линдси медленно прошла мимо них, разглядывая каждую и рассеянно прикладываясь к бокалу.

Узкий коридор вел к кабинету, у двери которого на кирпичной стене одиноко висела картина. Оглянувшись по сторонам, Линдси скользнула в коридор, куда, по всему, посторонним вход был воспрещен. На полотне — как ни странно, очень хорошем — был изображен фабричный пейзаж. Тона серые, черные и ржаво-коричневые, но было что-то такое в дымящих трубах, в цвете звездного неба. Что-то неотразимо притягательное. «С удовольствием побывала бы там…» И вдруг картина, к великому изумлению Линдси, словно ожила: звезды замерцали, дым потянулся вверх. Линдси мотнула головой и заглянула в бокал — может, кто тайком подсыпал какой гадости? Нет, должно быть, просто выпила лишнего.

Когда Линдси снова подняла глаза, картина вновь была просто картиной. Линдси еще постояла перед полотном — вдруг снова получится? — гадая, с чего бы ей захотелось побывать на фабрике.

— Это не продается, — услышала она сзади женский голос и по мягкому тону поняла, что ей не грозит оказаться в полиции за вторжение на запретную территорию.

— Я случайно заметила и… решила взглянуть. Вы не против?

— Нисколько, — спокойно откликнулась женщина. — Я лишь хотела объяснить, что она не продается.

— Необыкновенная вещь.

Губы женщины тронула мимолетная улыбка, словно она знала, какой сейчас глюк приключился с Линдси.

— Вы правы. Ее писала моя мать. Она и была необыкновенной женщиной… Волшебной.

— Боюсь, вы подумаете, что я не в своем уме… (Линдси решила признаться — вино развязало ей язык, и вдобавок, кажется, дама и так все знала.) Но клянусь вам, у меня на глазах картина ожила!

Незнакомка и бровью не повела. Ничего не сказав, она явно ждала продолжения.

— Это не какая-нибудь особая краска, нет? — Линдси снова повернулась к картине. — Голограмма, к примеру?

— Голограмма? Ну что вы!

«Ясно. Больше мне в этой галерее показываться нельзя». Линдси постаралась утешиться мыслью, что она не первый гость, перебравший шардоне на открытии выставки.

— Но вы правы, картина волшебная, — заметила незнакомка, и, когда Линдси обернулась — не ослышалась ли? — безмятежность на лице женщины сменилась улыбкой.

27

— То есть картина в самом деле оживает? — спросила Линдси.

— В самом деле. Только не всем дано это увидеть.

Линдси на мгновение потеряла дар речи.

Наконец, не найдя никаких других слов, протянула руку:

— Меня зовут Линдси. Линдси Макдермотт.

— Тейт. — Женщина пожала ей руку.

Тейт? Линдси недоуменно заморгала. Тейт — девичья фамилия Линдси, и ей показалось, что незнакомка исправила ее ошибку.

— Ваша фамилия — Тейт? — уточнила Линдси.

— Нет, дорогая, — ответила женщина. — Ваша.

Линдси прищурилась на странную особу. Уйма людей знает Линдси Макдермотт — все-таки светская львица. Женщина могла слышать о ней, могла знать, что ее девичья фамилия Тейт. Линдси и сама часто представляется Тейт-Макдермотт.

— Да что это я? — усмехнулась незнакомка. — Позвольте и мне представиться — Грета Крейвен.

— Очень приятно, Грета. — Линдси хотелось поинтересоваться, откуда Грета знает ее девичью фамилию, но вместо этого она спросила: — Вы хозяйка галереи?

— Да.

Линдси опять повернулась к картине и засмотрелась на звезды.

— Да… И впрямь необычная вещь. И часто она… э-э… оживает?

— Она оживает только для тех, кто готов это увидеть.

— Правда? А кто может увидеть? Любой?

— Пока вы единственная. Кроме меня.

Дважды за один вечер лишиться дара речи — пожалуй, чересчур. Линдси оцепенела, во рту пересохло. Попробовала сглотнуть, ничего не вышло. Она пялилась на картину с застывшей на лице нервозной улыбкой. И лишь когда вспомнила, что у нее в бокале еще осталось немного вина, когда отхлебнула — лишь тогда к ней вернулся голос.

— Только я? — выдохнула она, переведя взгляд на Грету.

Та кивнула.

В высшей степени уклончиво. Похоже, словами Грета разбрасываться не привыкла. Ее немногословность напомнила Линдси прием, которым пользуется Джеймс на собеседованиях: просто кивает на каждый ответ соискателя. Говорит, соискателям всегда кажется, что возникшую паузу надо чем-то заполнить, и просто уму непостижимо, какими унизительными для самих себя подробностями они эту паузу заполняют.

Но Линдси на этот крючок не поймаешь. Она молча разглядывала картину, хотя ей до смерти хотелось выведать все, задать миллион вопросов. Например: «С чего бы такая честь выпала мне одной?» Или: «Что вы такое добавляете гостям в вино?»

— Думаю, только те, кто верит в волшебство, хотят и могут увидеть, как оживает картина, — ответила на ее мысли Грета. — А другие не способны распознать магию, даже когда она у них перед глазами. И это очень печально. В мире так много волшебства и так мало тех, кто видит его и понимает. В основном люди предпочитает верить в удачу или не верить ни во что.

Линдси была польщена.

— Я безусловно верю в магию. И всегда верила. По правде говоря, мне кажется, мы все способны творить чудеса. И исполнять желания.

— Вот как? — На лице Греты промелькнула тень улыбки.

— У нас с подружками получилось. Мы собирались вместе и загадывали друг для друга разные желания. Поначалу результаты были потрясающие… — Линдси осеклась, слишком поздно сообразив, что это снова заговорило шардоне и что не следовало выбалтывать тайны Клуба желаний первому встречному.

— Какие именно желания вы загадывали? — Теперь она взирала на Линдси с нешуточным интересом, сдвинув брови над очками в толстой пластиковой оправе.

Назвать что-нибудь ерундовое, решила про себя Линдси. Какой-нибудь пустячок. Как назло, единственное, что пришло на ум…

— Один раз мы остановили дождь.

Глаза Греты закрылись, плечи упали, она резко выдохнула. Однако на лице отразилось полное понимание.

Когда она открыла глаза, Линдси прочитала в них: теперь все ясно.

— Разумеется, остановили, — кивнула Грета.

Тренькнул дверной звонок, они оба вздрогнули и проснулись. Допустим, в три часа дня в субботу дрыхнуть не стоило, но передышка после прописанного гуру секса была необходима, а гостей они не ждали.

— Не открывай, — прошептал Дэн.

Клаудия приподнялась на локтях и выглянула из спальни в прихожую. Дэн ухватил ее за руку и попытался уложить. Звонок снова зазвенел.

— Как это? — дернулась Клаудия. — А вдруг Линдси?

— Тем более не открывай.

— Она уже два раза сегодня звонила. Наверное, что-то важное.

Дэн плюхнулся лицом в подушку. Клаудия подняла с пола джинсы и свитер, спешно оделась. Как удачно, что подушка заглушила его последнюю реплику в адрес Линдси.

— Приведи себя в божеский вид, — бросила Клаудия мужу. — Мало ли что.

Линдси и Клаудия сидели на диване, когда из спальни появился всклокоченный Дэн. Лишь увидев его торчащие во все стороны волосы, Линдси смекнула, что кое-чему помешала.

— Короче говоря, — продолжала Линдси, взглядом провожая Дэна в ванную, — мне ужасно неудобно врываться к вам… — Она повысила голос — явно в расчете на Дэна.

Линдси дотронулась пальцем до кончика носа и сделала Клаудии круглые глаза. Та заалелась как девочка.

— Прости, Клод, — шепнула Линдси. — Я не сразу сообразила.

— Брось, ерунда. — Клаудия с улыбкой глянула в сторону ванной и повернулась к подруге. — Так что она еще сказала?

— Сказала, чтоб отменить заклинания, нужно собрать вместе всех, кто присутствовал при первых заклинаниях. — Линдси криво усмехнулась. — А это значит, что…

— …нам нужна Джил, — простонала Клаудия. — Отлично. И как же мы ее раздобудем? Она даже не явилась на собственную выставку…

Линдси молча взирала на Клаудию: дескать, это не ее, Линдси, проблема. Она уже всем уши прожужжала, как ее бросили в галерее на произвол судьбы.

Здорово, думала Клаудия. «Миссия невыполнима 3», а она сама — в главной роли. Клаудия уже сомневалась, стоит ли вообще отменять заклинания, а теперь предстояло каким-то образом притащить Джил на следующую встречу Клуба. С какого боку браться, кто бы подсказал? Чем можно заманить Джил?

— Ради чего Джил могла бы прийти?

— Очень просто: Грета потребует от нас обещания никогда больше этим не заниматься.

Клаудия вздернула брови.

— Таково ее условие. Тогда она нам поможет. А если мы все-таки захотим и дальше заниматься магией, она нас поднатаскает. Вообрази? Сделает из нас настоящих колдуний.

— В таком случае, Джил непременно придет, — откликнулась Клаудия, а у самой мозги уже завертелись. Настоящие колдуньи? Загадывать желания — так, чтоб они исполнялись и чтоб жизнь при этом не превращалась в ад? Никакого больше хаоса? Хм-м. Ради этого, пожалуй, стоит попытаться уговорить Джил.

Две из трех подруг заверили Линдси, что не пропустят сегодняшнего заседания — второго экстренного заседания Клуба желаний. Если только их обещаниям можно верить, невольно поморщилась Линдси. Три дня назад они уже обещали быть на открытии выставки Джил.

Линдси сунула противень с печеньем в духовку и споласкивала под краном руки, когда переливчато залился дверной звонок. На ходу вытирая руки, Линдси направилась в прихожую и заглянула в глазок. Грета — точна как скорый поезд.

Пока Линдси пристраивала на вешалку ее накидку с капюшоном, Грета прошла в гостиную. Облик гостьи являл собой помесь профессиональной владелицы галереи и хиппующей колдуньи: длинная темно-фиолетовая, почти черная бархатная юбка и футболка из шелка с длинными рукавами; седые волосы стянуты в узел черной бархаткой.

Когда Линдси присоединилась к ней в гостиной, Грета стояла приподняв голову и прикрыв глаза — словно пыталась разобраться, куда попала, или принюхивалась.

— У вас очень мило, — сказала она, и у Линдси от удовольствия побежали мурашки по коже: приятно все же получить комплимент от настоящей колдуньи.

— Овсяное печенье с изюмом? — поинтересовалась Грета.

— Да, но как вы?..

— Его аромат ни с чем не спутаешь. Мое любимое печенье.

Линдси не ахти какой кулинар, но сегодня решила что-нибудь состряпать для Клуба, чтоб до начала заседания чем-нибудь занять себя и успокоить нервы. Она извлекла все свои поваренные книги и остановилась на овсяных печеньях с изюмом. Раскладывая на металлическом листе лепешечки теста, Линдси убеждала саму себя: и вовсе нет ничего странного в том, что ей вдруг вздумалось печь. Сейчас она уже не была в этом уверена.

Грета склонилась над журнальным столиком с раскрытой книгой:

— Мне всегда нравился Мэпплторп.[20] — Она быстро перешла от столика к книжным полкам. — Он запечатлевает человечество.

— Мне тоже… да, безусловно. — Линдси крутила в руках полотенце. Ну вот пожалуйста — заикается как Клаудия, когда на нее находит приступ смущения.

Грета шла вдоль полок, ведя рукой по корешкам книг, что выстроились на уровне груди. У Линдси опять побежали мурашки.

— Подумать только, какая потеря. Какая страшная потеря! — проговорила Грета, не отрывая глаз от книг. — Думаю, вам было очень тяжело.

«Она знает?.. Я же никому никогда ни слова…» Линдси пробежала взглядом по полкам. Голова закружилась, накатила дурнота. Опять. Только не это! Сердце в груди колотилось.

— Полагаю, теперь вы осознали, что у вас иное предназначение? — Вопрос был скорее риторическим.

Линдси открыла рот и снова его закрыла. А что тут скажешь? «Вы говорите именно о том, о чем я думаю, что вы говорите?»

Грета закончила с книжными полками и направила свое внимание на саму комнату. Неспешно кружила по гостиной, изучила эстампы на стене, вид из окна, безделушки на угловом столике. В очередной раз у Линдси по спине побежали мурашки, когда Грета взяла со стола небольшое пресс-папье и заглянула в пузырчатое стекло.

Осмотр закончился неожиданно: Грета опустила пресс-папье на место и повернулась к Линдси, одновременно вскинув брови и руку с часами:

— Полагаю, члены Клуба считают хорошим тоном опаздывать на встречи?

Она подошла к дивану и села посредине, сложив руки на коленях, прикрытых густо-фиолетовой тканью. Вздохнула, глядя прямо перед собой полным решимости взором.

— Мне еще надо кое-что доделать на кухне. — Линдси махнула полотенцем за плечо, и словно по сигналу запищал таймер духовки. Грета лишь улыбнулась. — Я пойду, ладно? Я быстро.

— Да, конечно, дорогая. Идите. — Грета не двинулась с места, не предложила помочь — словно знала, как много Линдси надо обдумать.

Мара воткнула штопор в пробку следующей бутылки.

— Странно все-таки! — Она старательно сдерживала голос, хотя между кухней и гостиной, где по-прежнему в одиночестве сидела Грета, было порядочное расстояние.

Мара принялась закручивать штопор, а Линдси тем временем раскладывала на подносе овощи.

— Откуда она узнала, что доктор Сили — страшный скупердяй? Ты сказала?

— Нет, конечно, — отозвалась Линдси. — У меня такое ощущение, что Грета вообще все знает. Она такая.

— Экстрасенс?

— Бог весть. Просто она такая.

Пробка с хлопком выскочила из бутылки.

— Все знает? — протянула Мара, выкручивая штопор из пробки. — Та рассыпалась крошками.

— Может, и впрямь экстрасенс. В галерее она буквально читала мои мысли. И сегодня упомянула кое-что такое, чего ну никак не могла знать… — Линдси оборвала себя и принялась вертеть в руках веточку сельдерея.

Мара потянулась за третьей бутылкой, не спуская с Линдси настороженных глаз.

— Этого нельзя так оставить.

Линдси поднесла листик сельдерея к губам, снова опустила. И долго молчала, борясь сама с собой — сказать, не сказать. Наконец глубоко вздохнула.

— Когда мы с Джеймсом поженились, — тихо начала она, обращаясь к сельдерею, — через два месяца после свадьбы я забеременела. Мы оба были в шоке — хотели ведь подождать года два, не меньше. Или вообще не заводить детей. Словом, окончательно еще не определились. Но стали думать, обсуждать и как-то потихоньку начали свыкаться с мыслью, что у нас будет ребенок. Даже обрадовались… А потом я потеряла ребенка, в конце третьего месяца. Мы как раз собирались объявить, что я беременна. Мы были страшно подавлены, хотя поначалу о ребенке не помышляли. Попробовали еще раз. И еще, и еще. У меня было пять выкидышей. Пять… — Линдси умолкла. Глаза заволокло слезами, она прижала пальцы к переносице.

Мара отпустила всаженный в пробку штопор, который давно замер у нее в руке, обошла стол и обняла Линдси.

— Бедная ты моя. Почему ты нам никогда не говорила?

— Сначала было слишком тяжело. Не могла — и все тут. А потом время ушло… — Линдси шмыгнула носом и отодвинулась от Мары. — А сейчас у меня такое чувство, что Грета все знает. Она прямо так и сказала: «Какая страшная потеря. Думаю, вам было очень тяжело». Ну скажи, как она могла догадаться? Я ж ни одной живой душе не рассказывала, даже Клаудии.

— Я молчок, обещаю!

Линдси кивнула и снова шмыгнула.

— Теперь уже неважно. Теперь можешь и рассказать. — Она прошла в другой конец кухни за салфеткой. — Рассказала тебе, и на душе как-то полегчало.

Линдси высморкалась, опустила салфетку и, наморщив лоб, ткнула рукой в сторону стола у Мары за спиной:

— Сколько мы, по-твоему, собираемся выпить?

Шесть открытых бутылок выстроились в ряд на столе.

Мара обернулась и уставилась на шеренгу бутылок.

— Сегодня, я думаю, много.

28

— Существует множество способов добиться осуществления своих желаний, мои дорогие. Спросите любого талантливого оратора.

Линдси ждала от Греты улыбки после этих слов. Ничего подобного. Грета серьезно продолжила:

— Колдовство — лишь один из способов, но колдовство обладает невероятно сильной властью. Если начать пользоваться ею без должной осторожности… думаю, нет надобности рассказывать вам о возможных последствиях.

Грета поверх очков бросила взгляд на Линдси. Та кивнула. Мара и Гейл тоже.

— Вы должны понять, что магия не плохая штука. Но очень могущественная! С ней нельзя шутить и никогда нельзя ее недооценивать. Кое-кто сейчас продвигает идею, что магия сильна, потому что мы верим в ее силу. Может, так оно и есть для колдунов-любителей, но магия, которой владею я, сильна, потому что сильна. Концепция, о которой мы говорим, — осуществление желаний, создание собственной реальности — далеко не нова. Напротив, она очень, очень древняя. Мысль, слово и дело — вот что такое эта концепция. Об этом есть упоминание в Библии, в Бхагавадгите, в учении о трех дверях буддизма. В книжной серии «Беседы с Богом» она обсуждается во всех подробностях. Варианты того же самого встречаются в произведениях Ричарда Баха. И само собой, на этом основана Пирамида ведьм.

Члены Клуба тупо взирали на Грету. О чем вообще речь?

— Пирамида ведьм, — повторила она. — Знать, сметь, желать, быть… Вы прочли хоть одну из своих книг по колдовству от начала до конца или сразу перескочили на самое интересное? — Грета обвела их строгим взглядом: что ж вы за Клуб книголюбов? И покачала головой. — Так, понятно, дамы перескочили на самое интересное. Надеюсь, дамы получили хороший урок и больше так поступать не станут.

— А что такое Пирамида ведьм? — спросила Мара.

— Формула, или способ создавать собственную реальность — добиваться, чтобы происходило то, что вам нужно. Знать, сметь, желать, быть. Разновидность того, о чем я сказала раньше: мысль, слово и дело. Все начинается с мысли, в вашем разуме, — знать. Знать, что все вами задуманное может свершиться. Сметь означает выразить мысль — произнести или написать, как заклинание. Это уже слово. Затем желать: сделать то, что необходимо для свершения задуманного. Это — дело. Быть завершает круг и возвращает нас к мысли, что означает быть уверенной, не сомневаться в непременном свершении задуманного. Это вера. Та самая вера, о которой говорят все религии. Но колдуны, а также многие просвещенные люди знают, что верить следует не в белобородого Бога, который восседает где-то там на троне и может исполнить ваши желания. Верить следует в себя. Иметь непоколебимую веру в самого себя.

Грета обвела взглядом женщин, которые смотрели на нее во все глаза.

— Именно это вы и сделали — и добились такого успеха.

— Успеха? — переспросила Мара.

— Несомненного успеха. Все до единого ваши желания исполнились… Другое дело, что не совсем так или даже совсем не так, как было задумано. В этом-то вся и штука. Вся хитрость. Помните старую поговорку насчет того, что желать следует осторожно? Говорится так неспроста. Особенно если вы начинаете хвататься за магические предметы — свечи, травы, которые сами по себе наделены свойствами, способными… однако я забегаю вперед. А сказать я хотела вот что: мне известны женщины, практикующие Викку на протяжении двадцати лет, но добившиеся куда меньших успехов, чем вы, дамы. Вы так страстно желали — каждая своего, так верили, что желание сбудется, что вы заслужили успех. И — вуаля — победа! Как у Тони Роббинса.[21] — На этот раз Грета улыбнулась.

Раздался звонок в дверь, женщины, внимавшие Грете как завороженные, встрепенулись, и Линдси побежала открывать.

— Надеюсь, это Клаудия и Джил, так что сейчас начнем.

— Джил? — изумилась Мара.

Гейл кивнула:

— «Курс практических чудес» в действии.

Линдси открыла дверь и заглянула в темноту за спиной Клаудии:

— А где Джил?

— А черт ее знает. — Клаудия отмахнулась от возможных вопросов и скинула пальто. Открыла шкаф, достала вешалку.

— Она не придет?

Клаудия повесила пальто и повернулась к Линдси:

— Я старалась, а что толку? К телефону она не подходит. Раз двадцать ей звонила. И домой, и в студию, и на мобильный. Что я еще могла? Устроить возле ее дома засаду и похитить? Посмотри правде в лицо — она отрезанный ломоть.

Они шли по короткому коридорчику — Клаудия впереди, приунывшая Линдси следом.

— Но Грета говорит, что без нее энергии не…

Клаудия повернула в гостиную и замерла в дверях.

— Это вы! — Она уставилась на Грету.

— Вы разве знакомы? — Линдси переводила взгляд с одной на другую.

— Я вас в книжном видела, — пролепетала Клаудия. — И один раз в «Дикой прерии».

— Да-да, конечно, — закивала Грета. — Вам понравились книги?

У Клаудии приоткрылся рот, губы зашевелились, но она никак не могла подобрать слова для вопроса.

— Все нормально, Клод, — усмехнулась Мара. — Грета такое весь вечер вытворяет.

Клаудия повернулась к Маре, только сейчас заметив остальных.

— Я…

— А где же Джил? — спросила Гейл.

— Понятия не имею, — огрызнулась Клаудия, начиная отходить от потрясения. — Она не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Вы поймите, человек не является на открытие собственной выставки! Это что-нибудь да значит? — Клаудия уколола взглядом Линдси. — С чего вы вообще решили, что мне удастся притащить ее сюда?

Теперь пришла очередь удивляться Грете:

— Джил Требелмейер? Моя Джил?

— А я разве вам не сказала? — обернулась к ней Линдси. — Ваша Джил — она и наша Джил. Из-за нее я и появилась в пятницу на открытии выставки. Мы что-то беспокоимся за нее. Этот Мэттью… Да плюс еще сплетни про нас. — Линдси закатила глаза. — Хотели поговорить с ней, только и всего, но, похоже, мы ей нужны как собаке пятая нога. Может, я слишком уж рьяно накинулась на Джил в нашу прошлую с ней встречу, когда она отказалась от участия в Клубе. Но вы бы ее видели! Краше в гроб кладут. А квартира — натуральная помойка.

— И после этого никто с ней не общался? — Грета обвела комнату взглядом. — Дорого бы я дала, чтоб узнать, почему ее не было в пятницу. — Она застыла на мгновение, глядя в пространство. — Трудно поверить, что Джил Требелмейер принимала участие в… ваших заговорах.

— Уж поверьте, — подтвердила Гейл. — Принимала, хотя и неохотно. Душа у нее не лежала к нашим магическим упражнениям. Влияние католического воспитания, не иначе.

— По-моему, вам не помешает выпить, Грета, — предложила Линдси. — Налейте себе чего-нибудь. И ты, Клаудия, тоже.

При упоминании о выпивке Грета подскочила с дивана.

— Красное вино у книжных полок, белое — на кухне. — Линдси махнула в сторону коридора.

Клаудия отправилась за выпивкой. Но Грета осталась стоять на месте, разглаживая подол юбки.

— Вино, свечи, желания, заговоры. Я понимаю ваше желание выпить, но… силы небесные! Какое вино, дамы! От него следует отказаться в первую очередь.

Клаудия остановилась на полпути и повернулась. Остальные с бокалами в руках уставились на Грету.

— Выпивка затуманивает мозги. Пробивает гигантские дыры в сознании. А уж что она творит с вашим энергетическим полем, и представить страшно. Вы разве не знали? Да только из-за вина ваши дела могли пойти так скверно.

Грета сокрушенно хмыкнула и вздохнула. Оправившись от шока, вызванного новостью, что Джил — член Клуба желаний, Грета вспомнила, для чего пришла сюда.

— Желания, желания. Желания, которые вам лихо аукнулись. Итак… — Она поставила на журнальный столик свою большую черную сумку, засучила рукава футболки и начала вытаскивать из сумки предметы, которые, очевидно, требовались для «починки» желаний. — Без Джил нам не добиться нужной концентрации энергии, но откладывать нельзя. За дело надо браться немедленно.

Две толстые белые свечи горели на журнальном столике Линдси. В комнате было темно и тихо. Если не считать грозы за окном, все до жути напоминало их первый колдовской вечер. У Клаудии живот крутило от нервов — или от страха?

Грета стояла над свечами, пламя снизу освещало ее лицо, делая его почти безобразным.

— Полагаю, загадывая желания, дамы не утруждали себя применением викканского догмата? Делай, что пожелаешь, но не во вред другому. Нет? Ключевые слова здесь — не во вред другому. — Грета полезла в сумку за новыми свечами. — И никакими ограничениями, полагаю, дамы себя тоже не связывали? Идея та же: мы настаиваем, чтобы заклинание не действовало, если в итоге кто-то может пострадать.

Грета выложила на стол какие-то серые металлические пластинки. Маленькие радуги переливались на их поверхности, как бензин в луже. Должно быть, для колдовства они имели крайне важное значение, но какое — Клаудия могла лишь гадать.

Кристаллы, камни, флаконы и плошки загромоздили весь стол. Сдвинув брови, Грета шарила по столу взглядом, выискивая и не находя того, что ищет. Снова полезла в сумку и вытащила нож. Женщины отпрянули. Мара музыкально ойкнула.

В пламени свечей вспыхнула перламутровая ручка ножа. Придерживая сумку рукой с зажатым в нем ножом, Грета продолжала рыться в ее глубинах, пока не извлекла стопку перетянутых резинкой карточек, исписанных темным фломастером. И подняла глаза на остальных участниц действа, удивленная их удивлением.

Посмотрела на нож, снова на женщин.

— Да вы и впрямь ничего не смыслите! — Грета испустила тяжкий вздох, выставила нож перед собой. — Это называется «атам» — освященный нож. Используется в практической магии, например для начертания сакральных кругов. Он даже не заточен. — Она ткнула ножом в указательный палец, поводила лезвием по тыльной стороне руки. — Вряд ли я выбрала бы такое оружие, если б собиралась укокошить целый Клуб книголюбов.

Грета опустила сумку на пол, а члены Клуба обменялись у нее за спиной нервными улыбками.

— Занимаясь магией, необходимо создать защищенное, сакральное пространство. Оно поможет избежать влияния извне — скажем так, недружественных сил. Сейчас вокруг нашей группы я сотворю охранительный круг. С того момента, как круг замкнется, и до того, как я его разомкну, никто не сможет ни войти, ни выйти из него. Предупреждаю сразу: если кому нужен туалет, идите сейчас.

Все остались на своих местах.

— Уверены? После всего выпитого? Процесс довольно длительный.

По-прежнему никто не двинулся с места.

— Что ж. Если так — начали!

Грета взяла нож в правую руку и от середины пояса нацелила лезвие на пол под углом в девяносто градусов. Держа нож таким образом и сильно согнувшись над ним, она подошла к стене с книжными полками, задержалась на мгновение и, не поднимая головы, глянула в сторону окна. Кивнула, выпрямилась и направилась к окну.

— Так-так, север у нас здесь.

Затем она взялась за сверкающую перламутровую ручку обеими руками, резко выпрямила руки, по-прежнему направляя острие на пол. Глубоко вдохнула и по часовой стрелке двинулась вокруг комнаты, чертя на полу воображаемый круг, что-то тихо приговаривая себе под нос. До Клаудии долетели обрывки слов: «…благослови почин наш, сила земли с севера… воздух благодатный, что идет с востока… огня сила с юга… с запада — вода…»

Остальные дружно крутили головами, наблюдая за Гретой. Вот она оказалась рядом с их диваном; Гейл, Мара и Клаудия прижались друг к другу.

Завершив круг, Грета вернулась от окна к столу в центре комнаты и воздела руки вверх:

— Круг наш готов и да не порвется!

Клаудия с благоговейным трепетом следила за манипуляциями Греты. Оказывается, члены Клуба должны были проделывать то же самое каждый раз, когда загадывали желания! Живот у Клаудии отпустило и страху поубавилось — она поверила в Грету. Быть может, ей и в самом деле удастся разгрести то, что они наворотили.

Грета отложила нож и склонилась над столом. Взяла пачку карточек.

— Линдси любезно согласилась записать для меня все ваши желания, по возможности в тех же самых выражениях, с указанием тех предметов, что вы использовали. А также результаты заговоров. — После паузы она предостерегающе подняла палец: — По две карточки на каждую из вас. Итак, если возражений нет, можно начинать.

Посмотрев на верхнюю карточку, Грета нахмурилась:

— Ох ты боже мой…

Женщины испуганно переглянулись: только бы не моя!

Явно сильно озабоченная, Грета шарила среди вещей на столе. Наконец отыскала очки и нацепила на нос.

— Так-то лучше. — Она склонилась над карточкой, а женщины обменялись смущенными взглядами.

Грета взяла со стола толстую папку и принялась перебирать ее содержимое. Папка была набита листами бумаги разной степени изношенности. Одни выглядели совсем новыми, другие потемнели от старости, края от длительного использования обтрепались. Одни были исписаны от руки, другие отпечатаны на машинке, а на некоторых рукописный текст соседствовал с печатным. Грета удерживала папку на согнутой руке и перебирала листы, пока не добралась до нужного. Водя пальцем по странице, она долго молча читала, не обращая внимания на свою аудиторию, наконец опустила папку.

— Всегда полезно записывать свои заговоры — вести, так сказать, вахтенный журнал всех событий. Очень помогает, если вдруг случится осечка, а впросак время от времени попадают даже лучшие из нас, уж вы мне поверьте. Это мой личный журнал, мой гримуар. — Грета похлопала ладонью по папке. — Но вы этого не знали, а потому у нас нет точных записей ваших заговоров. И отменить их не так-то просто, но будем надеяться, что мы справимся. Итак, Клаудия. Вы первая. Как поживает Дэн? Счастлив?

— У него все хорошо, но… — Клаудия чуть было не посетовала, что совершенно разучилась писать, но на память пришло желание про Дэна, и она подумала: а ведь и впрямь муж в последнее время ходит страшно довольный. — Знаете, мне кажется, он стал счастливее. Беззаботный как мальчишка, веселый. Давно его таким не видела. — Клаудия вспомнила, как Дэн недавно дурачился — прикидывался индийским мудрецом, голоса имитировал. — А я была так озабочена своими проблемами, что как-то не обратила на это внимания. Я ведь с трудом пишу собственное имя.

— Вы не можете написать свое имя? — удивилась Грета.

— М-м-м… Сейчас-то уже с грехом пополам могу.

Грета не сводила с нее глаз. Ждала. Словно знала, что Клаудия что-то скрывает.

Клаудия поерзала на месте.

— Понимаете, я ведь тогда собиралась написать другое желание… — Клаудия запнулась, глубоко вздохнула. — Сперва я загадала снова взяться за писательство, роман написать. Но я струсила. Зачеркнула и написала про Дэна. Ну и вышло, что я вообще не могу писать, — во всяком случае, разборчиво. Поэтому и в школе дела идут не очень хорошо… Столько неприятностей! Поговаривают, что моя работа в Академии и без того висит на волоске, а тут еще такое…

Клаудия покачала головой и надолго умолкла. Потом дернула плечом и коротко хохотнула:

— Одно радует — Дэн вроде как стал счастливее.

Грета какое-то мгновение молча смотрела на Клаудию, затем поджала губы.

— Надо это исправлять. Штука в том, чтоб вернуть вам умение писать и при этом не сделать Дэна несчастным. А то, что у нас не осталось никаких вещественных составляющих с того раза, еще больше усложняет нашу задачу. — Грета в раздумье наморщила лоб. — Остается только свершить обряд общей отмены и надеяться на лучшее. — Грета снова взялась за свою папку, долго изучала открытую страницу, после чего сделала довольно много пометок. Закончив, обратилась к Клаудии: — Вот что мне от вас нужно, мисс Клаудия. Представьте себе свое желание таким, каким оно было, когда вы его в первый раз написали, — желание насчет писательства, а не про Дэна. Вообразите, что рвете записку в клочки. Сумеете?

— Попытаюсь.

— Нет. Не попытаетесь.

В каком смысле?

— Не попытаетесь, а порвете. Мысленно. На мелкие кусочки.

— Я… Ладно, — кивнула Клаудия.

Грета отодвинула одну из серых металлических пластинок от остальных, откупорила синий флакончик и начала:

За Клаудию просим Великую богиню.

За ту, что написать не в силах ничего.

Сними с нее проклятье и отмени заклятье,

И пусть отныне пишет красиво и умно.

Воля наша такова, такова мольба.

Пусть не причинит прошенье наше

Никому вреда.

Грета брызнула жидкостью из флакончика на пластинку, зажгла черную свечу, капнула воском на пластинку и загасила свечу пальцами. Повторила ту же процедуру с красной свечой, затем с белой.

— Вот так. Должно помочь. — Грета заткнула пробкой синий флакончик, поставила на стол рядом с пластинкой и взялась за карточки. — Идем дальше, Клаудия. — Она поправила очки на носу. — Вы хотели ребенка — «новенькую жизнь без ожиданья»? В итоге нашли младенца в мусорном баке… Видите ли, дамы, при наложении заклятий — а вы именно что накладывали заклятья, не просто загадывали желания — надо иметь в виду, что дело не откладывается в долгий ящик. И кроме того, вас понимают буквально. — Она заглянула Клаудии в глаза: — Ну и как там малыш?

— Мы с Дэном хотели стать его опекунами, а потом, я надеялась, и усыновить его. Но в пятницу моего Элиота забрали в другую семью. Я даже с ним не попрощалась! — Клаудия почувствовала, как близки слезы.

— Понятно… — Грета задумчиво помолчала. — А что с его матерью?

— Еще не нашли. Думают, это кто-то из наших учениц, но конкретно никого не подозревают. А если кого и подозревают, то держат свои подозрения при себе. Не хотят ославить ученицу… а точнее — не хотят ославить школу.

— Ославить школу. Гм. Так, так. — Грета кашлянула. — А вы с мужем, значит, хотели взять его на воспитание?

— Да. В смысле… я-то очень хотела. У Дэна такой уверенности не было. А я навещала Элиота в больнице. Он просто чудо! Прелесть! — Клаудия вздохнула. Должно быть, ей пришло в голову, что Грета могла бы надавить магической силой на департамент по делам детей и семьи, и она затараторила дальше: — Я и не думала, что смогу так сильно полюбить чужого ребенка, но я этого мальчика так люблю, так люблю! Мне хочется защитить его, заботиться о нем. Он удивительный, само совершенство! И Дэн… Он тоже оттаял. Я по лицу видела, по глазам. А когда он держал Элиота на руках, у меня аж дух захватило!..

Клаудия оборвала себя. «Я несу вздор».

— В голове не укладывается, что родная мать могла так поступить с ребенком. — Она нервно стряхнула с юбки несуществующую пушинку.

— Не думаю, что оказывать давление на департамент по делам детей в нашем случае было бы правильно, — заметила Грета. — Рискую сказать банальность, но вам следует знать: все имеет свои причины; любое событие предопределено…

Последние слова она договорила в глубоком раздумье. Поглощенная какой-то мыслью, Грета уставилась на колени Клаудии и долго, всем даже стало неловко, не отводила взгляда, будто высматривала пропущенную Клаудией воображаемую пушинку. И снова забыла обо всех, как и раньше, когда читала-перечитывала свой гримуар.

— Полагаю… — Грета наконец очнулась, — полагаю, этот младенец уже наколдовал вам кое-что хорошее после ваших злоключений. Давайте просто благословим его на доброе здоровье и счастливую жизнь. — Она кивнула себе. — Да. Думаю, так будет лучше всего.

Грета снова потянулась за синим флакончиком, взяла в правую руку какой-то камешек. Посмотрела на Клаудию:

— Мы его благословим. На всякий случай.

На всякий случай? Но ведь Грета в силах помочь ей, сотворить для нее чудо. Грета, а не Элиот! Ребенок не умеет колдовать… Клаудии хотелось крикнуть: «Погодите! Верните мне Элиота! Я хочу ребенка!» Отказываясь верить собственным ушам, она слушала благословение Греты.

О дух Бригиты, к нам приди

И Элиота награди

Жизнью чистой и здоровьем,

Счастьем, радостью, любовью.

Большим пальцем Грета смочила камешек жидкостью из флакона и начертила им над Клаудией пятиконечную звезду.

— Воля наша такова, такова мольба.

Пусть не причинит прошенье наше

Никому вреда.

Вот этого Клаудия и боялась больше всего — появится настоящая колдунья, отменит заклятье, а в результате Клаудия не только не забеременеет, но и останется без Элиота.

Грета вернулась к столу и переложила верхнюю из стопки карточек в самый низ.

— Теперь Мара…

— Постойте! — воскликнула Клаудия и, спохватившись, продолжила чуть тише: — Погодите. Пожалуйста. Это все? Разве мы не попробуем… Разве нельзя?.. Мне так хотелось стать матерью Элиота! — Она зажмурилась. «Черт бы побрал эти слезы!»

Открыв глаза, она встретила сочувствующий взгляд Греты.

— Все знаю, дорогая. Знаю, что значит для вас этот малыш, но есть вещи, в которые не стоит вмешиваться. Лучше предоставить их самим себе, и пусть все идет своим путем. Это именно такой случай. Ваша любовь к мальчику — мощная штука. Думаю, вы скоро убедитесь, что она обладает собственной магической силой… Все мы порой страстно желаем чего-нибудь — для себя. И только когда пройдет время, оглядываемся назад и понимаем причину, по которой все произошло так, как произошло.

Клаудия с трудом сглотнула. Что такое говорит эта женщина? Намекает, что Клаудии не видать Элиота? Что у нее вообще не будет детей?

На все имеются свои причины. Слыхали мы эти избитые истины. Да Клаудия, черт возьми, сама их повторяла, — но чтобы ей всучивали их на манер утешительного приза? «Простите, миссис Дюбуа, ребенка вы не выиграли, но вот вам маленький подарочек». Тогда уж лучше бутылку полироли или пакет риса, чем никчемную болтовню о том, кому что предназначено.

— А кристалл вы все-таки оставьте у себя, — обронила Грета.

Клаудия тупо уставилась на нее.

— Мой кристалл. Тот, что вы нашли. — Грета подождала, пока до Клаудии дошло. — Вы ведь были правы: кристалл ответит на ваши вопросы и принесет удачу. Может, и смелости прибавит, когда — и если — у вас хватит смелости дать ему шанс.

Все же пакет риса предпочтительнее. Этот кристалл вечно исчезает, ни на что больше не способен. А Грета будто в насмешку говорит, что Клаудия получит желаемое, если найдет кристалл-невидимку.

Бред какой-то. Велела бы щелкнуть каблуками красных башмаков — и дело с концом.

Откинувшись на спинку дивана, Клаудия беспомощно наблюдала, как Грета занялась карточкой Мары. «Неужели бездетная жизнь — это кара небес? Неужели мне до конца своих дней не видеть ничего, кроме йоги, дизайнеров и чикагского Женского фонда? Да я ж превращусь в Линдси! И все из-за одного неправильного заклинания и дурацкого кристалла?»

Грета вчитывалась в следующую карточку.

— Итак, переходим к Маре с ее пожеланием изобилия.

— Прошу вас! — У Клаудии задрожали губы. — Почему вы не хотите мне помочь? Вы ведь можете, я знаю. Наколдуйте мне Элиота, пожалуйста! Почему вы даже попробовать не хотите?

— Потому, дорогая, что это была бы черная магия, а мы с этим дела не имеем. Никогда. — Лицо Греты посуровело. — Давайте решим раз и навсегда. Я еще не упоминала об этом, но сейчас, думаю, самое время. Черная магия — это колдовство, цель которого заставить другого сделать нечто против его воли. Ходят споры, но большинство викканцев даже любовные заговоры рассматривают как черную магию. И действительно, не выйдет ничего хорошего, если вынуждать свершиться то, чему свершиться не суждено. Загадывать желания следует только для себя, причем не подчиняя чужой воли. Просматривая ваши желания, я с огромным облегчением заметила, что вы, дамы, поразительно эгоцентричны. Иначе — если бы вы впутались ненароком в черную магию — последствия были бы катастрофическими. Гораздо хуже нынешних.

«Мое пожелание счастья Дэну вовсе не было эгоистичным». Но по чистой совести, Клаудия возразить не могла. Загадывая желание, в глубине души она рассчитывала, что счастливый и успешный Дэн не станет возражать против ребенка. Она попыталась подчинить волю мужа — и пожалуйста, в наказание разучилась писать. Странно, что Дэн все-таки стал счастливее. Единственное желание, загаданное в пользу другого человека, исполнилось без неприятных последствий.

Уловив понимание в глазах Клаудии, Грета кивнула:

— Очень хорошо. Займемся Марой с ее изобилием.

Мара поерзала на стуле.

— Я всего лишь хотела поправить наши финансы, а в итоге… Посмотрите на меня! Тринадцать кило набрала. Все ем и ем — ничего не могу с собой поделать. А Генри стал волосатым, — пискнула Мара испуганно. — Честное слово, шерстью зарос.

Женщины брезгливо поморщились, даже Грета.

— Ваши желания воспринимаются буквально, — повторила Грета. — Если хотите денежного изобилия, так и говорите. Нужно быть очень аккуратными со словами заклинаний.

— Когда я попыталась исправить, то была очень аккуратна.

— Вы пытались исправить?

Мара рассказала о своем опыте с миррой.

— Так, понятно, будем отменять, — кивнула Грета. — Вам, как и Клаудии, тоже необходимо мысленно увидеть ту свою записку, только рвать вы ее не будете. Вообразите, что прыгаете на ней. Сумеете?

— Э-э… конечно. — Мара покосилась на Клаудию, та молча развела руками.

Грета снова принялась листать свою папку и снова на время выпала из реальности, к чему ее подопечные уже начали привыкать. Сделав кое-какие пометки, она отложила папку и взяла одну черную свечу и одну белую. По очереди подержала их над пламенем горящей свечи, а когда воск подтаял, прилепила их на две металлические пластинки. Две свечи встали по сторонам крупного лилового аметиста. Грета прочистила горло.

Семь недель назад желанье загадали.

Но результаты ныне отменяем.

Грета зажгла маленькую белую свечечку — такие втыкают в именинный торт, — а от нее зажгла сначала большую белую свечу, затем черную. Огонек «именинной» свечки загасила пальцами.

Для Мары и Генри изобилье прошено.

Сие заклинание должно быть отброшено.

Заклятье снимаем, дурное изгоняем.

Благополучие этой семье возвращаем.

Воля наша такова, такова мольба.

Пусть не причинит прошенье наше

Никому вреда.

— С этим закончили. — Грета переложила Марину карточку в низ стопки.

В глазах Мары застыл немой вопрос: и это все? Она опять поерзала на стуле, дернула за шлевку на поясе брюк — видно, штаны здорово резали — и сложила руки на животе, будто хотела вдавить его, чтоб не мешался.

— Приступаем к вашему второму желанию, Мара. Карьера певицы, верно?

Мара закатила глаза.

— С голосом невесть что творится, боюсь рот открывать. Чуть с работы не вылетела. Хотя доктору Сили, наверное, по душе моя внезапная немногословность.

— Если вы осмелитесь продолжать путь, на который вступили, вас ждут перемены — колоссальные, потрясающие перемены, которые изменят всю вашу жизнь. Перемены нелегкие, но приятные. По большей части приятные. Сегодня, делая попытку отменить заклятья, мы должны понимать: чтобы добиться хоть крошечного успеха, особенно без Джил…

На Грету со всех сторон посыпались вопросы.

Линдси: «Крошечный успех? То есть вы не уверены?»

Мара: «Делаем попытку?»

Гейл: «Что за путь?»

Клаудия: «У нас может не получиться?»

Грета остановила их взмахом руки.

— Между прочим, дамы, я не давала никаких гарантий. Видите ли, каждая из вас обретает собственную силу, новую силу, и дело не столько в колдовстве, сколько в способности управлять собственной судьбой и распоряжаться собственной жизнью. Мысль, слово, дело. Применение Пирамиды ведьм, пусть даже безотчетное. Уясните наконец связь между вашими желаниями и переменами в жизни. Дело-то не в одних заговорах и снадобьях. Линдси, вы хотели похудеть. Получить совершенное тело, хоть смысл мне не совсем понятен. Это действительно было ваше желание — или вера в то, что в конце концов вы найдете легкий способ сбросить вес? Ну-ка, признайтесь, вы по-прежнему украдкой бегаете по ночам на кухню перехватить чего-нибудь? Лично я сомневаюсь.

Линдси конфузливо съежилась.

— А вы, Мара, пожелали снова петь. О каком пении речь?

— Ну, не знаю… Где-нибудь в джазовом клубе или вроде того… Изредка выступать.

— А не было ли это скорее желанием быть услышанной? Часто ли ваш муж — Генри его зовут? — часто ли он прислушивается к вам, учитывая вечно включенный спортивный канал? А ваши мальчишки? Босс ваш? Никто из них вас не слышит. И вы захотели петь. Теперь вы поете — и поверьте, теперь люди вас слушают.

Гейл, вы хотели времени для себя. Не думаю, что ваше желание было настолько гнусным, что вызвало пожар в школе ваших сыновей, хотя наверняка не скажу. Но разве эта беда не заставила вас остановиться и задуматься? Вы ведь представили себе собственную жизнь без детей? И разве не стали вы еще лучшей матерью? Не так уж плох пожар, если придал вам материнских сил. Да, ваш сын пострадал, но с ним все будет хорошо. А вот вы в результате порвали мениск.

Представьте себе, дамы, мироздание обладает чувством юмора. Вы несетесь по жизни как угорелая, забывая о себе, — и вдруг тпру! Мироздание вас притормаживает. Как вы можете заботиться о других, если о себе не заботитесь? Старая мудрость гласит: лекарь, исцелись сам.

Теперь что касается творческих желаний… Клаудия с ее романом, Джил с ее вдохновением. Это особая статья — потому они и обернулись собственной противоположностью. Дело в том, что магия — одна из форм творчества, а творчество — это жизнь. Сами подумайте: что значит творить? Это значит производить что-то, создавать что-то, включая собственную действительность. Как мы живем, что делаем с дарованной нам жизнью, — по сути, наша личная магия. Клаудия, можно ли рассчитывать, что мироздание дарует вам славу писателя, если вы даже не присели к столу, чтобы начать роман? Потому так и вышло. Вы загадали желание — и струсили. За что мироздание и устроило вам взбучку. Что касается Джил… Только подумайте, как она живет, как обращается с бесценным даром, даром жизни… — Грета оборвала себя. Уж кому-кому, а членам Клуба не стоило рассказывать про самоубийственное поведение Джил.

Женщины долго молчали, совершенно потрясенные.

— Все это так сложно, — заговорила Линдси. — Почему наши первые желания — насчет свечи, дождя, Типпи — исполнились замечательно, а все остальные — из рук вон? За исключением одного: Джил пожелала себе хорошего парня.

— Может, потому, что первые желания не были эгоистичными, — ответила Грета. — А может, вам как новичкам повезло. Пути мироздания неисповедимы… Другого ответа у меня нет.

Грета умолкла, озадаченно наклонив голову. И надолго застыла в раздумье, что многие сочли бы неподобающим: если уж взяла слово, так говори.

Когда она подняла голову, брови ее были сдвинуты.

— Боюсь, первое желание Джил тоже вышло ей боком. Ох, как бы Джил не было гораздо хуже, чем всем вам.

29

— Ты мне нужна, — дрожащим голосом умолял по телефону Мэттью, и Джил согласилась приехать к нему домой. Ей показалось, что он сам не свой, едва ли не в отчаянии. — Не знаю, что со мной. Хочу… Мне необходимо сегодня быть с тобой. Ты приедешь? Я соскучился.

Соскучился? Вчера виделись, в воскресенье. К середине дня вернулись из Нью-Йорка, Мэттью подвез ее до дома и набивался в гости, но Джил не уступила:

— Очень устала, да и дел дома накопилось. Завтра увидимся, ладно?

Завтра — это сегодня.

Джил и сегодня не особенно рвалась с ним встречаться, но не нашлось подходящего предлога отказать. Мэттью стал другим. Что-то в нем изменилось, вот только Джил не сказала бы, что именно.

Он повел себя необычно еще по дороге в Нью-Йорк. Начать с его поведения в самолете: он не читал, не смотрел кино, не листал рекламные проспекты. Просто сидел, уставившись вперед пустым взглядом и время от времени прикрывая глаза. И похоже, ему это нравилось. Разговаривать он не хотел. Совершенно. Ну не странно ли?

Ла-адно. Допустим, он боится летать, сама с собой рассуждала Джил. Полно чудаков, которые до сих пор трясутся в самолетах от страха, — как ни трудно в это поверить. Вероятно, боязнь может вызывать заскоки. В таком случае хорошо еще, что он всего-навсего смотрит перед собой.

Однако ее всю поездку тревожило подспудное ощущение непоправимой беды. Она его раздражала — не то чтобы своими привычками («Вечно ты оставляешь зубную пасту открытой!»), нет, гораздо серьезнее. Опасней. В его раздражении чувствовалась зреющая ярость.

Джил опасалась, что причина его раздражения кроется именно в ней. Ее чувства к Мэттью изменились, стали глубже, и он как-то почуял это. В субботу утром, на следующий день после прилета в Нью-Йорк, они гуляли в Центральном парке и остановились на мостике полюбоваться видом. После нескольких минут какого-то доверительного молчания Джил решила заговорить об их отношениях. Она уже была готова сказать, что любит его, но Мэттью вдруг нагнулся, набрал полную пригоршню камешков и принялся швырять по одному в воду.

— Слишком все много болтают, — пробормотал он. — Болтают, болтают, болтают! — После каждого слова в воду с плеском летел очередной камень. — Зато ты у меня не такая, малышка Джили. И мне это нравится.

Джил с улыбкой кивнула, радуясь, что не успела открыть рот. Сильно размахнувшись, Мэттью зашвырнул в воду оставшиеся камешки.

— Мне это нравится, — повторил он.

Заскоки его появлялись внезапно — что в самолете, что в парке — и так же внезапно исчезали; Мэттью вновь становился самим собой, снова был весел и обаятелен. Джил подыскивала объяснения: должно быть, он плохо переносит путешествия.

Когда летели назад, он разговорился с одной из стюардесс — хорошенькой брюнеткой, синеглазой, похожей на Джил. И снова стал прежним, каким она его полюбила. Но радоваться ли ей, что Мэттью оправился от своих переживаний, или встревожиться еще сильнее, Джил не знала. А потом она поняла, что больше не хочет встречаться с ним так часто… или даже готова вообще перестать видеться с ним. Такой вот поворот на сто восемьдесят градусов. Еще совсем недавно она мечтала об ином… Еще вчера.

Сегодня Джил нехотя, нога за ногу, взобралась по ступенькам его дома. Приложив палец к кнопке звонка, долго стояла, выжидая неизвестно чего.

Как только Мэттью открыл дверь, она в ту же секунду поняла — зря она сюда приехала. Сглупила. Перед нею стоял «странный» Мэттью, Мэттью с заскоками, тот, что швырял камни в черную воду. Только сейчас у Джил возникло ощущение, что его скрытое бешенство не скоро пройдет.

В комнате она опустилась на диван, хотя уже хотелось уйти — встать и рвануть назад к двери, но Джил старалась держаться как всегда.

— Что стряслось, милый? — спросила она. — Что такое тебя тревожит, что не может подождать до завтра?

— Хорошо, что ты здесь… — Мэттью принялся вышагивать взад-вперед перед ней, ероша волосы обеими руками. — Хорошо, что ты пришла… Я…

Джил следила за его метаниями. Так расхаживает туда-сюда по своей вольере лев в зоопарке. Сильный. Царственный. Почему на ум пришло слово безумный?

— А я-то думал, с тобой будет потруднее. — Он вздохнул. — Удивительно. В смысле — странно, когда все выходит не так, как думаешь. Обычно у меня на такие вещи чутье. Но с тобой я здо-о-рово промахнулся.

Он все ходил, ходил по комнате и трепал свою шевелюру.

— Ну совершенно не интересно, малышка Джил. Слишком легко, понимаешь? Я и вправду думал, что ты крепкий орешек. А как взялся за портрет, сразу расчухал, что будет слишком легко. А я хотел задачку посложнее. Я был к ней готов. Когда ты втихаря на портрет посмотрела — вот тогда я и понял. Я был уверен, что ты на такое не пойдешь… твердил себе: только не Джил, она ж такая классная, такая гордая… Но я дал маху. — Мэттью поджал губы и в недоумении покачал головой: и как можно так ошибиться? — Знаешь, как я догадался, что ты подглядывала?

«Что он несет? Да он свихнулся!» Джил без слов криво улыбнулась.

— По рукам догадался! Ты когда-нибудь обращала внимание, что когда люди врут, то они не знают, куда девать руки? Иногда таращатся тебе в глаза — перегибают палку с честным взглядом. Иногда вообще на тебя не смотрят. Это тоже подсказка. Но руки — главное. Ты махала руками как ветряная мельница.

Джил попыталась припомнить свой первый день в роли натурщицы: махала она руками как мельница или нет? Одним глазком глянула на портрет — это правда. Портрет, кстати сказать, ее не впечатлил. Первая мысль, помнится, была — «любитель». Университетским образованием, о котором он твердил, и не пахло.

Ну, подсмотрела она. И что? Сразу после сеанса они занимались любовью. Что-то не заметно было, чтобы он очень расстроился. Джил тогда убедила себя, что Мэттью просто работает под любителя, техника у него такая; сегодня она уже сомневалась. «Не соврал ли про диплом университета Небраски?»

Джил по-прежнему молча следила за смятенным Мэттью. Вот напасть. Только она решила, что все у них распрекрасно, только сама созрела для серьезных отношений, как партнер превращается бог знает в кого.

Еще в самолете, когда летели из Нью-Йорка, Джил пришло в голову, что им на время стоит расстаться, сделать перерыв. Быть может, разлука — именно то, что нужно, чтобы вернуть прежние чувства. Хватило же ей духу бросить (на время) Клуб желаний… о котором, к слову, задумывается все чаще.

Она встречается с Мэттью всего два месяца, но даже за такой короткий промежуток успела отколоться от всех подруг. Никого не видит, никому не звонит. Работа пошла псу под хвост. По совету Мэттью она наплевала на открытие собственной выставки. А у него, если подумать, вообще нет друзей, — во всяком случае, Джил никого не встречала. Не странно ли? Он объяснял это тем, что недавно переехал в Чикаго из штата Небраска, где у него была студия в Линкольне. Но Джил никогда не слышала, чтобы он рассказывал о городе или о тамошних художниках. По сути, она ничегошеньки не знает о нем, о его прошлом, о детстве. Ни малейшего представления о его семье. Они никогда об этом не говорили. Поначалу Джил даже нравилось, что ему не интересно, какую кашу она ела на завтрак во втором классе или как звали ее первого парня. Но теперь-то неплохо было бы и узнать, хотя бы откуда он родом?

Вдруг показалось, что их отношения усеяны красными флажками, которых прежде она и не замечала; будто посреди трассы скоростного спуска нежданно-негаданно выросла слаломная разметка. Кто этот человек? Незнакомец. И похоже, не совсем… нормальный.

Представление об идеальном парне разваливалось на куски буквально на глазах у Джил.

Надо убираться отсюда. Немедленно. С ним определенно что-то неладно.

— Наверное, ты просто устал, милый, — по возможности мягко сказала Джил. — Лично я страшно устала — перелет и все такое. Тебе надо хорошенько выспаться. Вот увидишь, утром все встанет на свои места.

— А не пошла бы ты со своими гребаными советами? Ты мне что, мать родная? — Лицо его потемнело. Глаза зловеще блеснули. Сексуальной мальчишеской улыбки как не бывало.

Сердце Джил пустилось вскачь, но усилием воли она сохраняла спокойствие на лице. «Зачем, зачем я сюда прикатила? Интуиция ведь подсказывала…»

— Нет, я… — Джил запнулась. — Я в толк не возьму, о чем ты говоришь, милый, ну и подумала, что если ты…

Она бросила взгляд на дверь у него за спиной. Он перехватил этот взгляд.

И улыбнулся. Прежней улыбкой. Той самой, от которой захватывало дух.

— Прости, Джили. Прости. Не знаю, что на меня нашло. Я… Да, наверное, я устал. — Мэттью огорченно покачал головой. И вдруг нагло осклабился ей в лицо; так взрослый с издевкой ухмыляется ребенку, прежде чем заорать на него.

А потом он захохотал. Так дико и громко, что Джил подскочила на диване.

— «Портреты? Почему портреты?» — фальцетом передразнил Мэттью. — Дьявол! Это было… смешно! — Он смотрел на нее сверху вниз. — Я скажу тебе, почему портреты. Я их оставляю себе на память!

Кровь застыла у нее в жилах, холодный пот струйкой пополз по спине, ладони противно взмокли. Джил с трудом выдавила подобие улыбки, еще пытаясь делать вид, что все нормально. Поднялась на ноги.

— Ладно, Мэттью. Я приду завтра. Завтра и поговорим.

— Нет, останься. Мне бы очень хотелось, чтоб ты осталась.

— Мне действительно пора. — Ее голос дрогнул.

Он загородил ей дорогу.

Джил попыталась обратить все в шутку, хотя теперь знала наверняка: он не шутит.

— Не валяй дурака, Мэттью. Я хочу домой.

Попробовала проскользнуть мимо — он снова отрезал путь. До двери было не больше полуметра, но перед ней стоял Мэттью.

Джил фальшиво улыбалась, судорожно прикидывая свои возможности. Звукоизоляция в доме ни к черту — ей ли этого не знать после стольких ночей, проведенных у него. Сосед за стенкой идет в туалет — и то слышно. Если рвануть к двери и закричать…

Она качнулась вправо — обманный финт, — а шагнула влево, ухватилась за дверную ручку… и рухнула.

Джил не поняла, чем он ее ударил, возможно, просто кулаком. Закричать она не успела.

Клаудия ни разу не встречала Мэттью. Понятия не имела, как он выглядит, да вообще ничего про него не знала, разве что он — сказка, если верить Джил. И потрясающий, если верить Линдси. Но у нее и раньше мелькала мысль, что Мэттью, скорее всего, ни то ни другое. Если со всеми их желаниями вышла такая петрушка, резонно предположить, что и этот «идеальный парень» очень далек от идеала.

Грета в центре гостиной продолжала обряд отмены заклятий и очистки. С чувством вины Гейл она закончила, прочла заговор насчет ее личной жизни и теперь занималась Линдси, которая упрямо твердила, что похудела главным образом благодаря «успеху» своего первого желания, а вовсе не из-за строгой диеты и ежедневных тренировок.

Широкий скотч. Перед мысленным взором Клаудии возник рулон клейкой ленты. Что за странный образ. Впрочем, для слушательницы монолога Линдси не такой уж и странный, но как внезапно он всплыл, этот образ. А в следующий миг перед глазами Клаудии встала Джил. Скотч и Джил. Сердце екнуло от дурного предчувствия. С Джил что-то стряслось, и беда эта как-то связана со скотчем. Как ни старалась, Клаудия не могла избавиться от образа — живого и яркого. И дурацкого. Кому являются видения скотча?

Нагнувшись над столом, Грета зажигала красную свечу — и вдруг резко выпрямилась.

— Линдси, когда и где вы видели Джил в последний раз? В прошлый четверг? У нее дома?

Линдси кивнула, а Клаудия прямо-таки услышала ее мысли: «Какое это имеет отношение к моему желанию?»

— Мэттью не было? — продолжала расспрашивать Грета.

— Нет.

Грета кивнула в уже знакомой молчаливой задумчивости.

— Вы не… Уж не знаю, насколько вы осведомлены об их личной жизни, но вы случайно не в курсе… они любят игры… — Грета запнулась и сглотнула. Смущенной подруги ее еще не видели. — Игры… со скотчем?

Клаудия от неожиданности вздрогнула так, что снизу подбила коленкой столешницу. Вся магическая утварь подпрыгнула и свалилась в беспорядке, травы рассыпались, кристаллы соскользнули на пол, расплескался воск.

— Скотч?! Вы сказали — скотч?

— Да, дорогая. — В отличие от остальных, Грета нисколько не дивилась фортелю, который та выкинула. — А что?

— Я тоже видела скотч! Только что! Вроде как видение. Рулон скотча — и Джил. Мне показалось, что-то тут неладно, но я промолчала, поскольку вы работали над задницей Линдси, то есть над ее весом… Короче, я решила пока ничего не говорить — ерунда ведь какая-то… А тут и вы сказали…

Грета опустила веки, застыла неподвижно. Потянула носом.

— Джил в беде.

— Вы что-то видели? У вас было видение? — вскинулась Линдси.

— Что с Джил? — выпалила Гейл.

— Вы тоже видели скотч? — округлила глаза Клаудия. Похоже, видение не было таким уж дурацким.

— Да, — кивнула Грета. — И тоже почувствовала опасность. Пока смутную, — добавила она. — Дамы! Надо замкнуть наш круг и разыскать Джил. И чем скорее, тем лучше — учитывая, что двое из нас получили послание.

Женщины подскочили было со своих мест, но Грета жестом остановила их:

— Погодите, погодите. Мне нужно замкнуть круг. Это быстро.

Все снова расселись, Грета взяла в руки освященный нож, и на этот раз члены Клуба обошлись без охов и ахов. Она точно так же вытянула свой атам перед собой и так же двинулась в обход комнаты, только в обратном направлении, против часовой стрелки. Молча. Дойдя до того места, с которого начала, Грета громко топнула, напугав зрительниц.

— Да откроется круг, но не будет нарушен!

И, сунув нож в сумку — безо всякого почтения к колдовскому инструменту, — Грета принялась собирать вещи.

Справа проносилось мимо озеро — черная бездна, — прибрежная рябь вбирала в себя свет фар от машин на шоссе, но дальше царила непроглядная тьма. Где-то на горизонте черная вода неразличимо сливалась с черным небом: бесконечная текучая ночь.

Гейл гнала машину в сторону выхода со станции «Белмонт», свернула во дворы, и несколько минут спустя минивэн с пятью пассажирками влетел на круглую площадку перед домом Джил. Клаудия выскочила из машины и бросилась в подъезд.

Задыхаясь, подскочила к швейцару — тому самому наглому швейцару, что заставил ее ждать в прошлый раз.

— Я к Джил Требелмейер.

— Минуту. Я узнаю. — Он взялся за телефон, поглаживая усы и в упор разглядывая Клаудию.

Клаудия в ответ уставилась на него.

Секунд через двадцать швейцар сообщил:

— Прошу прощения, она не отвечает.

— Попробуйте еще. Звоните дольше.

Он кивнул — вполне учтиво, — но уголки губ недовольно опустились.

— Виноват, не отвечает.

— А вы не знаете, она дома? Я беспокоюсь за нее!

— Нет, мэм, не знаю.

— Ее еще кто-нибудь спрашивал? Некий Мэттью сегодня заходил?

Швейцар сдвинул брови:

— Мне не позволено давать такие сведения.

Клаудия одарила его свирепым взглядом, после чего кивнула — довольно учтиво.

— Не повезло! — Открыв дверцу машины, она нырнула на место.

— А что он сказал? Сегодня ее видел? Она куда-то вышла? — спросила Гейл.

— Ничего не сказал. «Не позволено», — злобно передразнила швейцара Клаудия.

— Может, справимся в студии? — предложила Грета.

— Между прочим, у Мэттью студия в том же доме, — вспомнила Линдси. — Если есть список жильцов, можно будет узнать его фамилию и выяснить адрес.

— Вы знаете, где это? — Гейл поймала взгляд Греты в зеркале заднего обзора.

— Да, дорогая. Езжайте по Эддисон. Северные студии — в начале Равенсвуд-авеню.

Гейл свернула на Равенсвуд. Корпуса мертвых фабрик с одной стороны и высокая железнодорожная насыпь с другой превращали улицу в темный тоннель. Мимо пролетел поезд с пустыми вагонами, высветив дорогу жутковатыми зелеными огнями. Гейл вывернула руль и затормозила перед Северными студиями.

Здесь было тихо и пустынно; кроме минивэна Гейл перед зданием стояли только две машины. Где-то залаяла собака.

— Что будем делать? — нарушила общее молчание Линдси.

— Искать Джил. — Клаудия взялась за ручку дверцы. — Которая ее студия?

— Номер 2-В, — Грета указала на угол здания. Света на втором этаже не было.

— Студия Мэттью — прямо под ней, — вспомнила Клаудия. — Так ведь? Линдси, ты говорила, что Мэттью занял нижнюю студию?

Все головы снова повернулись к зданию. В студии на первом этаже свет горел. Единственный признак жизни в этом конце улицы.

Женщины переглянулись и решительно кивнули. Теперь-то они его достанут и поговорят по душам! Жаль, не удалось эффектно выскочить из машины, разом хлопнуть дверцами и толпой двинуться к подъезду. Пришлось дождаться, пока двери минивэна не отъедут вбок, — Гейл самым прозаическим образом воспользовалась электроникой. Покуда двери с жужжанием закрывались, свет в окнах на первом этаже погас.

Женщины в нерешительности топтались у машины. И что теперь делать? Минуту спустя входная дверь распахнулась и на улицу торопливо вышел мужчина — высокий, в мешковатых джинсах и неопрятной футболке. Ноша в его руках походила на несколько крупных, свернутых в трубку полотен.

— Это он! — прошептала Линдси.

Когда он подошел к тротуару, Гейл окликнула:

— Эй, Мэттью!

Он поднял глаза от своего рулона.

— Переговорить надо, Мэттью.

Он окинул их взглядом, будто оценивал силы противника — пятерку женщин самых разных габаритов. И улыбнулся.

Ух ты! Клаудия почувствовала, что и остальные тоже ахнули про себя. Сексуальная улыбка Мэттью обезоруживала. Линдси не врала — парень и впрямь потрясающий.

— Чем могу помочь, дамы? — спросил он. — Мы знакомы?

— Привет, Мэттью, — выступила вперед Линдси. — Помнишь меня? Я Линдси, из книжного клуба Джил.

Он подбавил в улыбку огоньку, специально для нее:

— Привет!

Улыбка произвела ожидаемый эффект — Линдси смешалась, явно во власти его обаяния.

— Мы разыскиваем Джил. Давно ее не видели, беспокоимся. А вы ведь встречаетесь, вот мы и решили, что ты поможешь.

Мэттью все улыбался, выжидательно и невинно глядя на нее.

— В чем помогу?

— Найти Джил. Нам надо с ней поговорить. — Клаудия поправила очки за дужку, а не как обычно — ткнув пальцем в переносицу.

— Мы вчера вернулись, и я больше не видел Джил.

— Откуда вернулись?

— Из Нью-Йорка. Смотались на выходные.

— Из Нью-Йорка? Она не говорила, что собирается в Нью-Йорк, — удивилась Линдси.

— А у нас спонтанно вышло, — произнес он таким тоном, будто не рассчитывал, что Линдси доступен смысл слова «спонтанно». — Вчера прилетели обратно. А дома вы у нее были?

— Ее там нет, — сказала Мара.

Клаудия стояла у самой обочины, между минивэном и серебристым «хендаем», к которому и направился Мэттью. Сунув свернутые холсты под мышку, он на ходу вытащил из переднего кармана приличную связку ключей.

— Вы же знаете Джил — любит побыть в одиночестве. Уверен, с ней все в порядке. — Он снова сверкнул улыбкой, но ответных не получил. — Если она позвонит или я ее увижу, передам, что вы ее ищете.

— Спасибо, Мэттью. Мы будем очень признательны. — Грета, стоявшая рядом с Линдси, шагнула вперед.

Мэттью дернул головой в сторону Греты, словно пойманный врасплох ее голосом. И закивал с опасливой улыбкой — как нашкодивший мальчишка, которого отчитывает мать.

Клаудия отметила, что «хендай» набит под завязку. Заднее сиденье завалено коробками, на полу свернутый холст. У заднего стекла тоже куча хлама, чертежный тубус, а венчает гору открытая коробка, куда без разбору, явно в спешке, свалены книги и прочее добро. Клаудия перевела взгляд на багажник, и перед глазами снова всплыло видение скотча и Джил… Всплыло, обретая смысл.

— В Нью-Йорк на машине ездили? — обратилась она к Мэттью.

— Самолетом. Я бы рад вам помочь, дамы, но мне пора.

— Никто уже давно не видел Джил — во всяком случае, никто из друзей. — Клаудия будто и не слышала. — Мы очень за нее тревожимся. Вы утверждаете, что летали вместе с ней в Нью-Йорк, однако об этой поездке никому не известно — даже Грете. С какой стати Джил уезжать накануне открытия собственной выставки?

Тон Мэттью стал натянутым — парня явно раздражали надоедливые тетки.

— Слушайте, не знаю я, что там она вам говорила, а чего не говорила. Повторяю, поездка была спонтанной. Вчера днем я подвез ее домой и больше не видел. И рад бы помочь, милые дамы, но тороплюсь, мне в самом деле давно пора ехать.

— Затеяли переезд? В другой город? В другой штат? — Клаудия похлопала по багажнику; Мэттью сверкнул на нее глазами, в них мелькнул страх, затем ярость. Клаудия выдержала его взгляд.

Мимо прогрохотал поезд, железным лязганьем заглушив все прочие звуки, в том числе и звон ключей, которые Мэттью подбрасывал на ладони. Поезд промчался, ярко вспыхнули и погасли рельсы.

Судя по недоуменной мине, Линдси была озадачена поведением Клаудии.

Клаудия дважды дернула себя за правое ухо и покосилась на багажник «хендая». Линдси вытаращила глаза.

— И куда же ты собрался? В очередное путешествие? — поинтересовалась она и, сделав пару шагов, встала перед водительской дверцей.

— Надо на пару деньков сгонять в Небраску. Отцу нездоровится. — Мэттью снова опробовал на Линдси свою обольстительную улыбочку.

— На пару деньков? — Линдси демонстративно вытянула шею, глядя на заднее сиденье. — Круто. Даже я столько не набрала бы.

— Слушай! — снова озлился он. — Чего пристали? Говорю вам, понятия не имею, где Джил. Все, я поехал. А куда и на сколько — вас не касается.

— А нам почему-то кажется… — Клаудия встала рядом с Линдси, — что очень даже касается.

— Рехнулись, что ли? — Мэттью беспардонно отпихнул Клаудию плечом, та выронила сумку, но даже головы не опустила — посмотреть, что там выпало.

— Лично мне кажется, ты знаешь, где она. Мне кажется, с ней беда. И мне кажется, из-за тебя.

— Что ты с ней сделал? — рявкнула Линдси.

— Где она?! — воскликнула Мара.

Мэттью сделал выпад и грубо толкнул Линдси. Та едва удержалась на ногах.

Он нагнулся отпереть дверцу, но Клаудия бросилась ему на спину, обеими руками обхватив за шею.

— Никуда ты не уедешь, пока не скажешь, где она!

— Ч-черт! — прошипел Мэттью, силясь разомкнуть руки Клаудии.

Сверток холстов полетел на землю; извернувшись, Мэттью отправил на землю и Клаудию. Крутанулся лицом к женщинам и выхватил из-за спины финку. В тусклом свете блеснуло лезвие. И Мэттью определенно не собирался демонстрировать безопасность своего оружия.

— Полагаю, теперь вы меня выслушаете, дамы.

Они затаили дыхание: безмолвные статуи на траве.

— Больше никаких вопросов. Никаких обвинений. Я уезжаю. А вы мне не мешаете. — Он сделал паузу. Никто не шелохнулся. — Так-то лучше.

Выставив нож перед собой, Мэттью попятился, присел, подобрал свои холсты и выпрямился с наглой ухмылкой.

Клаудия оцепенела, лежа на земле. «А я прыгнула ему на спину! Запросто мог пырнуть ножом. Ужас, ужас!»

Не спуская с них глаз, Мэттью открыл дверцу, забросил назад холсты и сел за руль.

— Счастливо разыскать свою подружку Джил!

Последние слова потонули в грохоте — мимо промчался очередной поезд, рассылая белые искры из-под колес. В их свете что-то металлическое блеснуло на земле и привлекло внимание Клаудии. Как только дверь за Мэттью захлопнулась, Клаудия рванулась за… циркулем.

Заурчал двигатель. Клаудия воткнула острие циркуля в заднюю шину, когда машина уже тронулась от обочины.

Распластавшись на животе, Клаудия следила за машиной. С визгом колес по асфальту «хендай» на всей скорости пролетел мимо знака «стоп», свернул за угол в конце квартала и, мигнув задними фарами, скрылся из виду.

— Господи! Как ты? — Мара подскочила к Клаудии, в голосе никакой музыки, одна тревога.

— Что делать, что делать?! Джил наверняка у него! Он ее убьет! — Линдси переводила взгляд с Греты на Клаудию и обратно. — Или… уже убил?

Гейл тыкала в кнопки мобильника:

— Я запомнила номер машины. Звоню в полицию. Далеко ему не уйти.

— Ты что там делаешь, Клаудия? — Потирая ушибленное плечо, Линдси глянула на подругу. Взгляд был более чем красноречив: тут такое творится, а ты разлеглась.

— Клаудия постаралась превратить наше поражение в победу, — раздался голос Греты.

Трое из членов Клуба озадаченно уставились на Грету.

— Он не уйдет далеко. — Клаудия все смотрела в ту сторону, куда умчал Мэттью. — У меня своя политика абсолютной нетерпимости.

30

Джил очнулась, и ее сразу замутило от вони машинного масла. Она не могла ни пошевелиться, ни крикнуть: связана по рукам и ногам, а рот плотно заклеен. Пальцы на руках как чужие — слишком туго стянуты руки, а босые ноги совершенно заледенели. И очень больно дышать.

Мэттью затолкал ее в багажник своей машины — это Джил отчетливо сознавала. Под щекой коврик, снизу гудят по асфальту шины, вокруг шум оживленной дороги. Машина ухнула в выбоину, и грудь пронзила боль. По крайней мере, можно не сомневаться, что они еще в Чикаго.

Машина затормозила и остановилась, мотор тарахтел вхолостую, глушитель вибрировал, и у Джил заныло в правом боку. Здорово ее отделал Мэттью — видно, уже после того, как она потеряла сознание. Судя по острой боли в груди, еще и ребра сломал. Джил попыталась перевернуться на спину, чтоб дышалось легче, но боль стала нестерпимой. Да и не поворочаешься особенно в такой тесноте. Машина дернулась и снова набрала скорость.

Куда он ее везет? Что задумал? Джил в жизни не испытывала такого ужаса. «Он убьет тебя, Джил. Вот что он задумал». Она попробовала дышать глубже, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться. Какое там — только ребра разбередила.

Послушалась бы Линдси — сидела бы сейчас в Клубе желаний, а не ждала смерти в багажнике своего безумного любовника. Почему не обратила внимания на явные признаки? Почему не прислушалась? Ладно, отругает она себя потом, было бы время. А сейчас надо что-то придумать. Джил снова дернула руками — нет, замотаны намертво.

Она закрыла глаза. В первый раз за долгие годы Джил молилась.

— Поехали, — бросила Клаудия, поднимаясь с земли.

— Куда поехали? — не поняла Линдси.

— За ним. — Клаудия махнула рукой. — Давайте все в машину. Надо спешить. Джил у него в багажнике, я точно знаю. Уверена — и все тут! Мы должны ее спасти.

— Клаудия права, — закивала Грета. — Я тоже почувствовала.

Гейл направила пульт на минивэн, двери поползли в сторону. Мобильник она сунула в руку Маре:

— Держи. Когда ответят, скажешь, что запомнила номер. Сообщи, что у него нож и что он нам угрожал. И объясни, в какую сторону он поехал.

Женщины забрались в машину. Гейл рванула с места, не дожидаясь, пока закроются двери и смолкнет писк сигнализации.

Шины под ухом шуршали по гравию — должно быть, она опять на какое-то время отключилась. Машина накренилась на сторону, Джил сползла ногами вниз. Шорох гравия сопровождался мягким ритмичным стуком. Гул магистрали отдалился, почти исчез.

Вдруг машина встала. Тишина. Джил чувствовала, как Мэттью возится на переднем сиденье. Открылась и захлопнулась дверца. Шаги направились к Джил. Замерли.

— Чертовы суки, мать их!

Шаркнули башмаки — он поддал ногой гравий, камни звонко забарабанили по багажнику. Джил вздрогнула. Снова стало тихо.

— Черт бы их драл! И как мне те… — Мэттью оборвал себя на полуслове.

Опять шорох гравия — подъехала другая машина. Остановилась. Благодарю тебя, Господи!

— Эй! Что вы здесь делаете? — окликнул мужской голос. — Это запретная зона.

— Шину проколол. Пришлось съехать с шоссе — глянуть, что да как.

«Прибрежная Аллея?» По проекту реконструкции все дороги вблизи озера засыпали гравием. «Мы у озера?»

Джил услышала, как хлопнула дверца, шаги двинулись в их сторону, а Мэттью прошел к капоту своего «хендая».

— Я хотел найти местечко поспокойнее, чтобы поменять колесо.

Джил так и видела, как он откидывает голову, пуская в ход все свое обаяние, — знает ведь, что и на мужчин действует.

— Я не собирался далеко заезжать, — добавил Мэттью.

— Запаска есть?

— В багажнике.

— Сами управитесь?

— А как же.

Джил попыталась крикнуть, но сквозь скотч прорвался лишь едва слышный стон. Она силилась поднять ноги и постучать в крышку багажника, но боль была невыносима. «Вам…» раздалось совсем глухо. На большее ее не хватило. Хотела поднять ноги еще раз, но бессильно обмякла от боли.

— Что ж, ладно. — Блюститель порядка не услышал ее возни. — Меняйте колесо и отчаливайте. Надо было воспользоваться одним из дорожных «карманов». А сюда нельзя, ремонт здесь.

Шаги удалились. Джил закрыла глаза. Надежда таяла, паника росла с каждой минутой.

— Он уезжает! Нет, вы представляете — уезжает! Что будем делать? — Линдси понизила голос, хотя они сидели в машине на другой стороне парка, далеко от «хендая» Мэттью.

— Полиция сказала, чтоб мы к нему не приближались. — Мара потрясла мобильником Гейл. — Строго-настрого запретили — из-за ножа.

— Тогда почему коп его не взял? — спросила Гейл. — Неужели еще не в курсе? Может, звякнуть им еще раз?

— Надо что-то делать! — согласилась Клаудия.

— Хорошо, дамы! — решительно вступила Грета. — Рановато, пожалуй, но деваться некуда — приступаем к практическим занятиям. Ваш разум открыт, помыслы чисты.

Они переглянулись. Как скажете. И Грета начала первый урок Магии.

— Виноват, командир, — сказал Мэттью. — Спасибо! — крикнул он напоследок.

Джил услышала, как другая машина тронулась с места.

«Боже правый, это полицейский! Здесь был коп, а теперь уезжает!» Она снова попыталась крикнуть, поднять ноги. Перекатилась на спину, адская боль раздирала грудь.

Мэттью стоял не двигаясь возле машины — верно, обдумывал следующий шаг, как и сама Джил.

Звук чужого мотора стихал.

— И на том спасибо, командир гребаный. — Мэттью все еще стоял у капота.

Чтобы достать запаску, ему придется открыть багажник. И что? Наброситься на него она не может, закричать тоже не может. Да и кто услышит — особенно если они на самом деле у озера. Слыхал ли Мэттью, как она пыталась поднять шум? Слыхал — не слыхал… Есть ли разница?

Мэттью обошел машину, направился к багажнику и сунул в замок ключ. Единственное, что Джил смогла придумать, — это закрыть глаза и притвориться мертвой. Крышка распахнулась, и Джил обдало ночным воздухом.

— Так, так, так. Моя маленькая Джили. Мы задремали? — Он подождал. — Кончай придуриваться, я тебя слышал.

Джил открыла глаза — по ним больно резанул свет.

— Небось надеялась, что добрый дядя спасет? «М-м-мф. М-м-мф», — передразнил он. — Неужто и впрямь думала, что жирный старый тугоухий коп расслышит такую хрень? Да этому ублюдку лень было на пять шагов отойти от своей тачки. — Мэттью навис над багажником, задрав обе руки на крышку. Загоготал: — А эти твои клуши из Клуба — уж как старались спасти твою жалкую задницу. Одна стерва даже шину мне проколола. Но должен сказать, в общем и целом все вышло не так уж плохо. А теперь пора вытащить тебя отсюда, потому как ты идешь немного поплавать.

Мэттью достал из багажника несколько пластиковых пакетов, расстелил на земле и потянулся за Джил. Она было откатилась, но куда? И так уже прижималась к задней стенке. Он за плечи подтащил ее к краю и, просунув руки под мышки, вытащил наружу. Джил зажмурилась от боли. Дыхание перехватило, но она не переставала сопротивляться.

«Он собирается бросить меня в озеро? Здесь?! Полный дебил. Коп его видел, а в багажнике останутся мои волосы и частицы одежды. „CSI — место преступления“ не смотрел, придурок?»

Джил извивалась что было сил.

— Спокойно, Джили, спокойно. Ишь, разбуянилась.

На берегу не было ни души. И куда подевались все чокнутые полуночные бегуны? Слева Джил различила во мраке вагончик строителей. Кучи гравия, груды труб и кирпича в беспорядке загромоздили площадку. Справа, метрах в тридцати, темнело озеро. «Потому как ты идешь немного поплавать».

«Господи, прошу тебя, пошли бегуна или бродягу! — снова взмолилась Джил. — Кого угодно! Обещаю, я буду хорошо себя вести!» Мгновенного ответа не последовало, и Джил обратила мольбы святому Иуде.

Женщины взялись за руки и образовали круг, насколько это было возможно в мини-вэне Гейл. У каждой перед мысленным взором стоял образ Мэттью: ноги увязли в расплавленном свинце, он не в силах шагнуть ни назад, ни вперед.

Грета руководила мыслями и образами:

— Заморозьте его. Вообразите, что он не может двинуться, словно оказался по колено в сыром цементе.

«Это ведь черная магия?» Клаудия не решилась задать вопрос Грете, из страха прервать заклятье, которое должно спасти Джил. Она прикусила язык и сосредоточилась. Позже они найдут время обсудить детали колдовской этики. А сейчас главное — остановить Мэттью.

— Пропустите энергию через себя, — продолжала Грета. — Черпайте ее из центра Земли, через ноги. Превратите ее в луч лазера, исходящий от каждой из вас, — холодный, синий как лед, смертельно острый. Пусть лучи соединятся, сольются в один… а теперь — вверх и в Мэттью! Сразите его лучом, окутайте с головы до ног ледяным пламенем. Теперь сфокусируйтесь на ногах. Вот так. Вот так… Очень хорошо. Прекрасно!

«Неужели она видит этот самый луч света?» Клаудия изо всех сил старалась сосредоточиться, но получалось не очень здорово. Она исподтишка глянула на Грету. Та сидела, закрыв глаза, по лицу блуждала легкая улыбка.

Грета выглядела очень довольной.

Перекинув Джил через плечо, Мэттью широко шагал к воде, и каждый шаг отдавался взрывом боли в груди Джил. Она заплакала. Она не хотела умирать. Только не так!

Сильнее запахло водой, Мэттью сбавил скорость. Должно быть, подошли к берегу.

Джил открыла глаза. Мэттью едва перебирал ногами, хотя до озера еще оставалось метров шесть. Вдруг он пошатнулся, словно потеряв равновесие. Качаясь на месте как пьяный, перенес всю тяжесть тела на одну ногу. Казалось, этот шаг дался ему с превеликим трудом. Он замотал головой и со стоном сделал еще один шаг, тяжело переставляя ноги, будто на каждую налипло по центнеру цемента, — как во сне, когда надо бежать, а ноги не слушаются.

Джил снова начала извиваться, он старался ухватить ее покрепче, но в руках не было прежней силы.

Чтобы удержать ее, нетвердо стоявшему на ногах Мэттью пришлось остановиться, и Джил снова дернулась, силясь вырваться. Мэттью замычал, попытался сделать шаг. Он совершенно не может двигаться! Извернувшись, Джил сползла с его плеча и плашмя рухнула на землю. Он вскинул к ней руку; падая, Джил задела ее щекой. Рука была холодна как лед.

Джил треснулась о землю в ту самую секунду, когда за спиной взвизгнули шины и веером разлетелся гравий из-под колес. Она хотела приподнять голову, но не смогла. Сил хватило только на то, чтоб открыть один глаз. К ним мчалась полицейская машина.

Мэттью тоже обернулся. В глазах запрыгал страх. Он бросил взгляд вниз, на Джил, мгновение колебался, прикованный к месту. Потом все же сделал шаг, изумленно вздернул брови. Сделал другой шаг, коротко ухмыльнулся и пустился рысью вдоль озера.

Один из полицейских выскочил из патрульной машины и бросился вдогонку, оба силуэта тут же скрылись в темноте.

Второй полицейский, постарше и покрупнее, бежал к Джил. За его спиной Джил увидела, как на площадку влетел минивэн и затормозил возле патрульной машины.

— Господи помилуй, — выдохнул полицейский, склонившись над Джил, и осторожно коснулся ее лба. На плече у него висела рация, он вызвал «скорую», указав место, где они находились, — гавань Монтроз.

Из минивэна высыпали Клаудия, Линдси, Мара, Грета и Гейл, подбежали к ним, обступили Джил и копа, упали на колени, потянулись к ней, окутали теплом своего присутствия.

— Как она?

— Она поправится?

— Не дайте этому подонку уйти!

Ошеломленный внезапным напором женских эмоций, полицейский опешил. Затем поднял руку типично мужским жестом: спокойнее, спокойнее.

— Ее сильно избили, но она в сознании. «Скорая» уже едет.

Опустившись на колени, Гейл прикоснулась пальцем к скотчу на губах Джил.

— Можно снять? — спросила она копа и Джил.

Джил закрыла глаза и чуть кивнула.

Коп тоже кивнул. Гейл осторожно отлепила скотч. Больно не было, но Джил все равно застонала. Падая, она разбила голову. Кровь заливала один глаз. Губы распухли. Она провела языком во рту — несколько зубов сломано, нижняя губа кровоточила.

Клаудия опустила руку Джил на плечо. Прикосновение было почти невесомым, словно она боялась причинить ей новую боль, и все же достаточным, чтобы дать Джил знать — подруги рядом, она не одна.

— Сейчас приедет «скорая», — сказала Клаудия. — Все будет хорошо.

Джил облизнула пересохшие губы и шепнула:

— Знаю.

31

— Я себя чувствую такой идиоткой. — Огромные синие глаза глянули на Клаудию, и веки тут же опустились — Джил снова уставилась себе в колени.

Члены Клуба желаний окружили больничную койку. Должно быть, они с трудом разбирали ее слова, потому что, по примеру Клаудии, придвинулись ближе.

— Идиоткой? — переспросила Гейл.

— Потому что полюбила? Из-за этого нельзя чувствовать себя идиоткой, — возразила Мара.

— А я из-за любви всегда чувствую себя идиоткой. — Клаудия скорчила Джил гримасу: — Вот такая я дура.

— Я… — Джил, морщась от боли, перевела дыхание. — Мне кажется, я должна была раньше… сообразить. Нельзя быть… такой слепой. Как вспомнишь… все ж было очевидно.

— Ах, подружка, забыла поговорку, что любовь всегда слепа? — Линдси поправила тонкое больничное одеяло. — Слишком уж ты строга к себе. Думай лучше о том, как встать на ноги.

— Говорят, для крушения самолета одной ошибки мало. — Грета сидела спиной к окну, за которым открывался вид на Линкольн-парк. — Говорят, нужна целая серия ошибок, цепь ошибок, совершенных не одним человеком. В жизни точно так же. Самые ужасные злоключения — результат серии ошибок.

— Верно, — кивнула Гейл. — Мэттью, конечно, маньяк, но как он им стал? И почему его не поймали раньше? Ты не можешь винить себя за то, что стала последним звеном в цепочке.

Мэттью в действительности оказался Джоном Лэтамом из города Райс-Лейк штата Висконсин, разыскиваемым в штатах Канзас и Небраска для допроса в связи с исчезновением двух темноволосых женщин с синими глазами.

Полиция подозревала, что обе женщины мертвы.

У Джил из уголка глаза выкатилась слезинка и сползла по лиловой щеке.

— Кошмар какой-то… в первый раз по-настоящему сблизилась… пустила в душу. — Джил поморщилась, снова вздохнула. — А он оказался психом.

— Псих или не псих, — заговорила Грета, — но он помог тебе понять, что ты способна дарить любовь. Как ни дико это звучит. Способом не лучшим и не единственным, но — помог. И это начало. Хорошее начало для тебя, дорогая.

По щекам Джил бежали слезы. Она снова посмотрела на одеяло, прикрывавшее ей ноги, потом, словно извиняясь, пробормотала:

— Все болит.

Мэттью как следует над ней поработал — три сломанных ребра, сломанная рука, сотрясение мозга и несколько внутренних гематом. Плюс два сломанных зуба.

— Конечно, болит, дорогая. — Грета поднялась со стула и встала у кровати. — И еще какое-то время поболит. Но теперь тебе надо самой о себе позаботиться и постараться выздороветь. Подари капельку любви самой себе.

Совершенно сбитая с толку, Джил подняла глаза на Грету.

— Знаю, дорогая, эта мысль может показаться тебе странной, но сказать по чести, ты никогда не относилась к себе с нежностью. Совсем наоборот. Предлагаю тебе попробовать. Уверена, ты сама удивишься. А когда тебе это удастся, ты обнаружишь целый табун отличных парней, выстроившихся в очередь, чтобы вскружить тебе голову.

— А пока… — Линдси широко распахнула руки ладонями кверху, — помни, что у тебя есть мы.

Джил улыбнулась сквозь слезы.

— Моя личная секта. — Она все смотрела на Грету. — Ты никогда не говорила, что ты колдунья.

— Дорогая, это не совсем то, в чем стоит признаваться при первой встрече. Людей это, как правило… скажем, сильно смущает. Хотя с недавних пор я начала замечать, что они меньше шарахаются. Чаще начинают расспрашивать или просить о помощи. Но при знакомстве с тобой у меня возникло ощущение, что ты, пожалуй, не будешь столь непредубежденной.

Джил кивнула:

— Ни за что бы не поверила, что меня спасет колдовство. — Она покачала головой, снова потупившись. — Не знаю, чем… — Джил скривилась от боли, перевела дыхание. — Чем я заслужила таких подруг. Ума не приложу! — Она умолкла, всхлипнула, потом улыбнулась, засияла от полноты чувств. И тут же полились ручьем слезы. — Спасибо вам! Спасибо, что спасли меня!

Гейл просунула голову в кабинет Джона:

— Ау! Я дома.

Она только что вернулась с майского заседания Клуба книголюбов.

— Ба, Саманта Стефенс![22] — Джон развернулся вместе со стулом лицом к ней. — Я и не слыхал, как ты подкралась. Небось штучки вашей старухи-ведьмы? Чему она вас там учит?

Гейл вошла в кабинет, прихрамывая, — колено побаливало после артроскопии, которую ей делали в начале недели.

— Ничему она нас не учит. Рядовой член Клуба книголюбов. Ты просто оглох от своей музыки.

Джон скептически покачал головой: дескать, так он и поверил, что Клуб книголюбов снова обратился в Клуб книголюбов, особенно с появлением Греты.

— Моя музыка лучше твоих «говорящих голов». — Он похлопал себя по коленям, Гейл плюхнулась, и Джон обхватил ее за бедра. — Ну, кто был? Всегдашние неблагонадежные личности?

— Ага. Все, кроме Джил. Линдси говорит, она не в состоянии. Только я не поняла, что она имела в виду. Не в состоянии физически или… вообще не в состоянии.

— Быть может, она не хочет возвращаться, и я не судил бы ее слишком строго.

Гейл кивнула.

— Ну и как? — продолжал расспрашивать Джон. — Всем книжка понравилась?

— Угу. Нам нравится все, что выбирает Клаудия. Жду не дождусь, когда она допишет собственную книжку. Ужасно хочется почитать. И ты бы видел Клаудию. Постриглась, представляешь?! Теперь волосы до плеч, и выглядит она потрясающе — ей так гораздо больше идет.

Джон улыбнулся, как будто его и впрямь интересовала новая прическа Клаудии.

— Значит… не было никаких… э-э…

— Нет. Ничего такого. — Гейл пару раз дернула носом, на манер хорошенькой ведьмы из сериала «Моя жена меня приворожила». Подождала. Проделала это снова.

Джон подозрительно наблюдал за ее манипуляциями.

— Да ладно. Шучу! — хмыкнула Гейл, и Джон облегченно расплылся в улыбке. Гейл посерьезнела. — Я еще не сказала тебе спасибо за то, что ты все это терпишь, Клуб желаний и все такое. Тебе это должно казаться чистым безумием.

— Нет. Не кажется. Раз ты этим занимаешься… Но мне тут одному становится скучновато. Сначала твоя театральная мастерская, теперь Клуб книголюбов. А дальше что? Пойдешь вместе с Линдси учиться стрелять из лука?

Гейл рассмеялась:

— Нет. Никаких коварных замыслов. Пока. Да, кстати, внизу я заметила коробку из-под пиццы. Водим компанию с «Братьями Марио»? Вы тут без меня не грустите!

Джон прижал руку к сердцу: с «Братьями Марио»? Кто, я?

Гейл с ухмылкой подняла глаза и над столом Джона увидела на полке свою золотую «Клио». Нет, сейчас ей не хочется возвращаться на работу, и неизвестно, захочется ли. Пока мастерская при театре «Мост мудрости» — как раз то, что нужно. Возможность заниматься любимым делом и общаться не только с детьми. Кто знает, быть может, это к чему-нибудь приведет… или нет. Как бы там ни было, отправляясь в театр, она гнала от себя чувство вины. Если ей хорошо, то и всем хорошо. По крайней мере, ее семейство, да и все остальные могут успокоиться — театральная мастерская с колдовством дела не имеет. Если, конечно, не захотят попробовать себя в «Макбете».

— Странное дело — в последнее время я много думаю обо всем этом: о наших желаниях, об Эндрю и о пожаре. И теперь… когда я абсолютно уверена в могуществе заговоров, я начинаю сомневаться, что мы не имели к этому отношения.

— Считаешь, пожар устроили вы?

Гейл пожала плечами:

— Нет… не знаю. Одно время я свято верила, что не мы, что это невозможно, а сейчас просто не знаю. — Она заглянула мужу в глаза: слушает ли, не ждет ли очередной шутки из сериалов про ведьм?

А тот прижал ее к себе покрепче и очень серьезно заметил:

— Такое бывает, любовь моя. На некоторые вопросы просто нет ответов.

Мара сама не заметила, как снова загляделась на акварель с яхтой, что висела напротив ее стола. В последнее время она то и дело пялилась на картину, даже шея ныла, потому что приходилось держать голову очень прямо, чтобы не отсвечивало стекло. Ветер надувал большой белый парус яхты. На парусе, рядом с сине-белым флажком, выделялось число 365. Художник, молодец, здорово поймал свет: солнечные лучи брызнули из-за края паруса. Мара дивилась на число — что оно означает? Что-то связанное с навигацией? Номер яхты? Число дней в году? Что бы ни значило загадочное число, разглядывая яхту каждый божий день, она мечтала уплыть.

Неуклюжей походкой к Мариному столу подошел доктор Сили, сложил губы куриной гузкой.

— Вы ведь, кажется, знакомы с Джил Требелмейер?

— Знакома.

— Какой ужас, что с ней случилось. Ужасно.

— Да, ужасно. — Кому, как не Маре, знать, насколько ужасно.

Доктор Сили сверлил Мару взглядом, та хладнокровно смотрела на него. Ждала.

— Говорят, этого Джона Лэтама подозревают в исчезновении еще одной девушки. В Висконсине.

Мара кивнула:

— Я читала в газетах.

— До меня также дошли весьма тревожные слухи о том, что ваша книжная группа каким-то образом связана… что вы занимаетесь… э-э… колдовством. Что скажете? — Доктор Сили вздернул подбородок.

Мара похлопала ресницами.

— Ах, это? — Улыбнулась и для пущего эффекта подпустила в голос беспечности. — Что с этими слухами поделаешь! — Она покачала головой и фыркнула. — Какое там колдовство. Обычная салонная игра — вроде столоверчения. Когда-то мы прочитали книжку про ведьм, ну и захотели подурачиться. Колдовать и не думали. Вы об этом спрашивали? — Мара скорчила мину: какой, мол, идиотизм!

— Я случайно заметил, что вы читаете книги по колдовству, заговорам и заклинаниям.

«Случайно заметил книги в закрытом ящике моего стола?»

— А когда нагрянули полицейские и расспрашивали вас о Мэттью, я случайно услышал, что они интересовались и колдовством.

«Случайно услышал — когда настежь распахнул свою дверь!»

И все стало ясно.

Доктор Сили — вот кто стукач! Слухи поползли с его подачи. Он обнаружил книги, когда рылся у нее в столе. Ему были известны имена членов ее книжного клуба. И у него есть пациентки из Женского фонда. А уж коли эти сороки что-то пронюхают — добра не жди.

Отвращения во взгляде Мары доктор, казалось, не заметил.

— Что ж. Я просто спросил. — Он немного подождал, будто рассчитывая, что Мара как на духу во всем сознается. Убедившись, что чистосердечного признания не будет, добавил: — Хорошо, что маньяка поймали. И хорошо, что с вашей Требелмейер все в порядке. Она ведь оправилась?

— Да-да, вполне. Не сегодня-завтра встанет рядом с нами у кипящего котла.

Глаза у доктора Сили полезли на лоб.

— Оглянуться не успеете, как она уже будет напропалую творить заговоры и налагать проклятья на нехороших парней. — Мара выразительно щелкнула пальцами. Сделав вид, что лишь сейчас заметила испуг доктора, хихикнула: — Это я так, дурака валяю.

Доктор неуверенно улыбнулся.

«Как только у тебя морда не треснула», — подумала Мара.

— Хм. Ладно… — Сили кашлянул. — Работайте.

И просеменил к своему кабинету.

Работайте? Вот зануда. А как он с ней разговаривает иногда — цедит через губу. В чужой стол нос сует, подслушивает, слухи распускает. А с виду-то мы все такие важные да гордые!

Мара посмотрела на часы. Однако и впрямь надо браться за работу, а то он снова заявится и примется ворчать. Хорошо хоть в животе больше не урчит с утра до ночи. Время было почти обеденное, но Мара решила сначала закончить с картами пациентов.

Грете, слава богу, удалось отменить их заклинания. Мара больше не принималась распевать ни с того ни с сего и сбросила два килограмма из тех, что набрала. По килограмму в неделю. Если б только можно было худеть, как Линдси, играючи… Но Мара не смела и заикнуться об этом. Диета — не такое уж суровое наказание.

Аппетит стал прежним; она уже не уплетала по целой коробке печенья в один присест. А Генри снова брился только раз в день, а дня два назад Мара обнаружила на полу ванной клочок шерсти. Напустилась на Типпи — вечно от него вокруг лохмы, — но пригляделась и сообразила, что шерсть, надо думать, с мужниной спины.

Доктор Бернштейн признался, что результаты гормональных анализов не позволяют сделать определенный вывод. По его словам, единственное, чем можно объяснить внезапное оволосение Генри и столь же внезапное прекращение роста волос, — это стресс.

Мара ничего не рассказала Генри про заговоры, а слухи, гулявшие по Академии, до него не дошли. Он заметил неловкое молчание, повисавшее в учительской при его появлении, и натянутые улыбки в коридорах, но решил, что все дело в его небывалой волосатости. А причиной были слухи о том, что его жена-колдунья вместе со своей книжной группой превратила бедолагу в вервольфа. Правда открылась ему только три недели назад, когда на бейсбольной тренировке он незаметно подошел к группе мальчишек.

— Ага, его жена и миссис Дюбуа, они обе ведьмы! — говорил один из мальчишек.

— Врешь!

— Чтоб мне сдохнуть! Гляньте на него, они ж его в оборотня превратили. А миссис Дюбуа нашла пацана в туалете — это как? Говорю вам, в нашей школе такое творится — почище чем в ужастике!

— Заткнись, — прошипел другой мальчишка: тренер О'Коннор стоял прямо у них за спиной.

Тем же вечером Генри припер Мару к стенке. Прошло всего несколько дней после похищения Джил, и поначалу Мара принялась было все отрицать — завела старую песню про салонную игру типа столоверчения, но оборвала себя на полуслове.

— Прости, Генри. Это правда, это из-за нас такое с тобой приключилось.

И все рассказала.

Верно говорят, думала Мара, признание облегчает душу. Как только она выложила все, ей здорово полегчало. И Генри отреагировал совсем не так, как она боялась. Нисколько даже не рассердился и не обиделся. Вроде как он и не против жены-колдуньи.

— Превратишь моих хулиганов в лягушек! — захохотал он.

Эх, не выйдет. Мара вздохнула. Члены Клуба начали изучать магию с Гретой, но очень скоро струсили, пошли на попятный. Даже Линдси. До них до всех дошло, что можно добиваться от жизни того, чего хочешь, и без свечей, заклинаний и трав.

Но главное — никому не хотелось снова напортачить ненароком.

Как ни прельщала Мару идея заклинаний, она решила, что без желаний такого рода будет лучше. По сути, понять, чего ты хочешь, — уже полдела, а с этим не поможет даже колдовство.

И Мара спросила у Генри — что тот скажет, если она начнет брать уроки пения, а там, глядишь, найдет работу где-нибудь в музыкальном салоне?

— В каком-нибудь милом местечке, — добавила она.

— А я все думал, не захочешь ли ты в один прекрасный день снова запеть. Если честно, надеялся. Мне всегда казалось, что это я у тебя отнял пение.

— Ничего ты у меня не отнял. Ты мне все дал.

Только произнесла — и поняла, насколько это верно.

…Мара ткнула на полку очередную медицинскую карту:

— Ой, черт!

На сгибе пальца выступила кровь — бумагой порезалась. Мара сунула палец в рот.

Пропади оно все пропадом! И пропади пропадом эта работа. Да ей вообще работа не нужна. Мальчики в колледже, могут подрабатывать. В конце концов, можно брать ссуды. Семье не нужно, чтоб она торчала в этом кабинете. Чего у них с Генри нет, без чего нельзя жить? Все есть! Жизнь так коротка. И никто не знает, сколько осталось. Достаточно вспомнить, что чуть не случилось с Джил. И вдруг Мару осенило.

Она хлопнула по кипе медицинских карт и глянула на акварель с яхтой. «В году всего 365 дней, и я не стану тратить даром еще один из них!»

Мара прошла по короткому коридорчику, стукнула из вежливости в дверь доктора Сили и сразу открыла ее.

Он поднял голову, опешив от неслыханной дерзости: кто ей позволил войти? Толстые губы угрожающе выпятились.

— Доктор Сили! Я увольняюсь.

Дандайамана Дханурасана. На санскрите — позы «натягивание лука стоя». Линдси стояла на одной ноге, одной рукой держа себя за щиколотку, а другой ладонью вниз тянулась к своему отражению в зеркале. Рука твердая и сильная — лазер, а не рука.

Пот стекал ручьем по спине, капал с подбородка, щекотал ладонь, сжимавшую щиколотку. Сказка! У Линдси еще никогда не было ощущения такой юной кожи. Упражнения на равновесие в бикрам-йоге — штука не простая, но прошло всего каких-то два месяца, а она уже потихоньку начала с ними управляться. И падает уже гораздо реже, чем раньше.

— Пинок, пинок, пинок, — говаривал инструктор. — Играйте. Если не увижу, как вы падаете, я буду знать, что вы, ребята, плохо стараетесь.

Все дело в равновесии. Линдси приняла исходное положение. Сердце работало как мотор — ровно, сильно. Такой она теперь себя ощущает. Сильной. Следующее упражнение — «балансирующая палка».

Ее знаменитый обморок и слухи о колдовстве не настолько подмочили ее репутацию в Фонде, как она опасалась. Теперь Линдси занималась подготовкой «тихого» аукциона, который должен состояться осенью. Даже Эвелин Кентвелл простила Линдси за то, что та отключилась в тарелке с ее десертом, и пригласила в организационный комитет по отделке дамской комнаты отдыха в штаб-квартире Фонда. Говорят, когда Эвелин доложили, что Линдси якобы предложила лиловый в качестве основного тона, та не смогла уразуметь — сделано это всерьез или в насмешку над самой Эвелин.

Что до слухов, кое-кто из женщин подходил к Линдси: мол, правда это или нет? И Линдси, к собственному удивлению, не стала все категорически отрицать. Напротив, практически подтвердила.

— Колдунья? Разумеется. Жду не дождусь, когда все увидят меня на моей новой метле от Версаче.

Забавно, что любопытство дам из Фонда было искренним — словно они всю жизнь интересовались колдовством и не прочь сами попробовать.

Глубоко в душе, думала Линдси, каждая женщина знает, что она ведьма. Ну и колдуйте себе сколько влезет. А Линдси решила отказаться от колдовства как способа добиться желаемого. Переворачивая коврик для «растяжки стоя», Линдси глянула в зеркало на свою задницу и осталась вполне довольна. Линдси продолжала следить за весом и делать гимнастику, хотя и не так рьяно, как раньше. Зато добавила бикрам-йогу.

Грета правильно сказала: у мироздания есть чувство юмора. Линдси оно подкинуло послание в виде каламбура: подними задницу! То есть в буквальном смысле. В конечном счете не столько желание, сколько ее решимость помогла ей похудеть. И теперь Линдси ясно понимает, что, если она хочет изменить мир, ей просто надо поднять задницу и действовать — с чикагским Женским фондом или без него.

Линдси встала, широко расставив ноги. Согнулась пополам и, задрав задницу, попыталась коснуться лбом пола. Удивительно нелепая поза, хотя грохнуться физиономией в яблочный торт и носить клеймо ведьмы — тоже не подарок.

Раскинув руки и глядя в глаза своему отражению, Линдси медленно клонилась вперед. «До чего я хороша… Фу!» Как не стыдно думать о самой себе так… хорошо. Ладно, пусть эта мысль будет ее тайной; никто больше не узнает.

Пальцы нащупали пятки, она нагибалась ниже, ниже, ниже. Может, сегодня наконец удастся дотянуться лбом до пола. Линдси с завистью покосилась на соседку. Немыслимо: та умудрилась коснуться икр локтями.

А йога в самом деле обладает живительной силой, даром что пот льет градом. Жарища — ерунда. Линдси готова заниматься бесконечно долго. Она улыбнулась, расслабилась, жжение в растянутых сухожилиях под коленками начало утихать.

И вдруг удивленная донельзя Линдси стукнулась лбом об пол; у нее вырвался смешок. Пот заливал глаза.

32

Сидя за длинным столом красного дерева, Клаудия наблюдала, как запотевает ее стакан. Перед каждым из присутствующих стоял стакан воды со льдом, и несколько кувшинов были расставлены в стратегически важных местах по всему столу. Капельки влаги росли, росли, сливались с другими, ручейки бежали по стенке стакана вниз, по дороге собирая новых попутчиков. Подставку Клаудии не дали. Ну и прекрасно — пусть заодно обвинят ее и в том, что она им стол испортила.

На Клаудию свалились крупные неприятности. Академия не приветствовала учителей, замешанных в делах, способных принести школе дурную славу. А в жизни Клаудии в последние месяцы дурной славы было хоть отбавляй. Потому Питерсон и звонил ей домой. Хотел со своей «располагающей» откровенностью сообщить, что вопрос о ее сомнительном поведении выносится на повестку дня следующего заседания педсовета.

И вот теперь она присутствует на собственной вариации процесса над Салемскими ведьмами — то бишь на весеннем заседании педсовета Академии.

Но если старейшины Салема положились на слова девочек-подростков, то в Академии обвинители полагались на слова некоего безымянного информатора. А в остальном, похоже, за триста с лишним лет мало что изменилось. Достаточно взглянуть на Марион и ее тупую непреклонность — такая же рукотворная истерика описывается у Артура Миллера в «Тигле».

Педсовет выражал «обеспокоенность», и Клаудии надлежало оправдаться. Она находит подкинутого младенца в школьном туалете, после чего имеет дерзость попытаться взять ребенка на воспитание. Она состояла и продолжает состоять членом книжной группы, в которой (по слухам) практикуется колдовство. Помимо этого, странные сведения поступают из ее класса: под сомнение ставится ее профессионализм как преподавателя, и вызвано это неоднократными ссылками на ее неспособность — или нежелание — писать на доске.

За окнами конференц-зала нежно зеленела юная листва. Кусты сирени, обрамлявшие круглую площадку перед школой, стояли в полном цвету — если бы открыть окна, сюда долетело бы их густое благоухание. Солнце сияло на изумительно синем небе, украшенном кое-где пушистыми белыми облачками. И воздух этим ясным майским утром наконец потеплел, вселяя надежду на скорое лето.

Клаудию слегка мутило. С тех пор как она в туалете глянула на тест и увидела две розовые полоски — они появились в считанные секунды, а не минуты, как значилось в инструкции, — с тех самых пор Клаудия уже не могла списывать утреннюю дурноту на нервы. Она была потрясена. Ее так захватили последние события — потеря Элиота, горькая оплошность с желаниями в Клубе, похищение Джил, а потом и проблемы в школе, — что мечты о ребенке отошли на второй план.

У нее задержка на неделю, а она не заметила! Даже извлеченный на свет божий позабытый листок разлинованной бумаги не сумел ее переубедить — она скорее готова была поверить в то, что отключилась и потеряла целую неделю жизни, чем в такую задержку.

После процедуры с тестом у Клаудии подкосились ноги и голова пошла кругом, пришлось опуститься на унитаз. Кусочек пластика покоился на крышке бачка. Клаудия несколько минут сидела, засмотревшись на две розовые полоски.

Но настоящий шок случился, когда она сообщила новость мужу. Клаудия упаковала тест как подарок, перевязала ленточкой и, сильно нервничая, вручила Дэну, как только он пришел с работы.

Тот округлил глаза на пакетик, а Клаудия нарочно напустила туману.

— Надеюсь, тебе понравится, — сказала она. — Это будет с тобой долгие, долгие годы.

Дэн с опаской развернул презент и покрутил в руках. А когда до него дошло — чуть не задушил ее в медвежьих объятиях. Оторвал от пола, закружил по комнате, но вдруг ахнул и осторожно опустил — видно, перепугался, что навредил ей или ребенку. Он был так счастлив, так взволнован! Чистая радость. Клаудия не знала, какой будет реакция, но такого определенно не ждала. Дэн сказал, что, когда у них забрали Элиота, его отношение к возможному появлению собственного ребенка изменилось.

— Я думал, что почувствую облегчение, а мне… стало грустно. Я был страшно разочарован. Так странно. И так неожиданно. Вот тогда я и решил: если мы забеременеем, это будет, в общем, неплохо. Нет, гораздо больше. Это будет здорово!

А потом началось то, что Клаудия про себя назвала «явлением миру нового Дэна», счастливого Дэна. Он заговорил о покупке квартиры. («Если поразмыслить, мы с тобой накопили кучу денег. С лихвой хватит на первый взнос, еще и про запас останется».) Вдобавок он собрался открыть собственную фирму. («Не пойму, чего я так долго с этим тянул. Трусил, надо думать. А в этом деле, как и с появлением ребенка, всегда кажется, будто ты еще не готов, а надо просто взять и прыгнуть. И будь что будет».) И начал прикидывать, когда пойдет сдавать свои «металлоконструкции» и составлять бизнес-план. Вот так просто. Словно беременность Клаудии окрылила его.

Ее желание, чтоб Дэн стал счастливее, закончилось полным, безусловным успехом. По иронии, самое бескорыстное желание подарило ей счастье, о котором она и не мечтала. А впрочем, может, никакой иронии в этом и нет.

Клаудия тряхнула головой и вновь вернулась к происходящему в конференц-зале.

— Однако теперь, когда на сцену выступили бабушка и дедушка, мы уже не можем влиять на ситуацию, — говорил один из членов педсовета.

Мать Элиота бросила школу несколько недель назад, как только ее вычислили. Ее семья решила вернуться на восток, чтобы девочка поскорее забыла эту вульгарную историю. То, что они отказались от Элиота, удивило Клаудию — и в то же время абсолютно не удивило. У нее в голове не укладывалось, как можно отказаться от родного внука, при каких бы обстоятельствах он ни появился на свет. Однако в Академии она столько лет наблюдала подобные семейки, что должна бы уже перестать удивляться чему бы то ни было.

Мать Элиота училась в выпускном классе, а когда выяснилось, кто отец ребенка, Клаудии стала понятна, хотя бы отчасти, реакция семьи. Девчонка крутила роман с папиным деловым партнером, дядечкой средних лет.

Стало быть, Эйприл Сибли не была матерью Элиота — хотя и находилась с той в туалете в одно время. Более того, Эйприл, можно сказать, присутствовала при родах, только по наивности решила, что кто-то мучается от запора. Вдобавок ко всем бедам на матери в тот день были супермодные кроссовки, которые Эйприл запомнила, поскольку еще подумала, что будет забавно выследить по ним девчонку и при всех расписать, как та голосила на толчке. Незадачливую мать подвела пара навороченных кроссовок. По ним ее и опознали.

Эйприл, однако, призналась не сразу — скорее от конфуза, что не сообразила, чему стала свидетельницей, чем из человеколюбия.

Теперь опеку над Элиотом хотели оформить другие бабушка и дедушка, родители отца. По слухам, бабушка выдала что-то вроде «Элиот уж точно не вырастет таким раздолбаем, как наш сынок». И Клаудия тут же полюбила стариков.

Она радовалась, что Элиот будет расти среди родных, но все еще тосковала по нему. Впрочем, хоть малыша у нее и отняли, это не самая дорогая плата за дилетантский подход к колдовству. Надо благодарить судьбу за то, что Элиот был в ее жизни и успел сотворить для Клаудии и Дэна свое маленькое чудо.

Питерсон меж тем распространялся о последствиях молчаливого потворства колдовству.

Какое облегчение — уже перестал вещать о «подростковой беременности как сигнале тревоги». Идиот. Слушать тошно. В последние дни ей вообще было трудно сосредоточиться — гормоны будто сбесились. Надо что-то съесть, ублажить организм. Клаудия осторожно вытащила из сумки пакетик крекеров и распечатала под столом. Несколько членов педсовета повернули головы в ее сторону. Вот черт. Услышали шуршание целлофана.

«Ну и что теперь? Выставите за дверь?»

Капли на стенках ее стакана стали гигантскими. Клаудия сделала глоток и поставила стакан на стол с чувством, что совершила новое преступление: вероятно, пить воду не полагалось.

Рожать ей в декабре. Добрый знак — на праздники малыш уже будет дома. Даже если ее не выгонят с работы, новый учебный год она до конца не доведет. Для нее следующий весенний семестр пройдет без Эйприл Сибли, без обстрелов жеваной бумагой, без Марион Чаттерман и Питерсона. Никаких допросов о найденных младенцах, никакой воды со льдом, которую не позволено пить. Клаудия увидела себя на одеяле, разостланном на полу в гостиной. Рядом с ней малыш. Она трясет погремушкой, и оба они улыбаются.

«Если подольше посидеть в отпуске по беременности, я успею закончить книгу».

Клаудия обвела взглядом лица за столом. До чего у всех скучные, неживые глаза. Дурацкое сборище. И пора бы ему уже закончиться. Эти идиоты болтают, чешут языком сами не зная о чем: какими им видятся последствия пребывания в школе учителя с дурной репутацией, какова будет реакция родителей, как это скажется на численности учащихся и, что более важно, — на денежных пожертвованиях.

Марион Чаттерман взирала на Клаудию с отвращением, словно та на ее глазах сожрала целую толпу жевунов и мигунов.[23] И все трясла своими завитыми лохмами да поджимала губы.

Господи, как есть хочется! Хорошо бы под рукой и впрямь оказалась парочка жевунов. Клаудия пошарила в сумке — не завалялся ли еще один пакетик крекеров? Но пальцы наткнулись на нечто твердое. Клаудия заглянула внутрь — на самом дне что-то поблескивало. Она опять сунула руку в сумку, отодвинула связку ключей и вытащила кристалл, который давно считала потерянным. Неужели все это время он преспокойненько валялся здесь? Кристалл походил на миниатюрный меч. Еще один добрый знак.

Сжимая в руке свой меч-кристаллик, Клаудия задумалась о Грете. Вспомнила, как та рассказывала о желаниях, о магии. «Викканские орудия могущественны, потому что могущественны, — сказала тогда Грета, — а не потому, что люди верят в их силу». Грета не сомневалась, что собственной магией обладают многие вещи — мирра, кристаллы, травы. А Клаудия тогда подумала, что они вобрали в себя энергию и веру, которыми их тысячи лет наделяли тысячи женщин, — отсюда и магическая сила. Как с красными башмачками: сила всегда при тебе, надо только поверить.

— Не хотите ли высказаться по сути обсуждаемого вопроса, миссис Дюбуа? — Голос Питерсона вернул Клаудию в зал. Директор только что не подмигивал, дескать, даю вам шанс высказаться; есть ли еще на свете другой такой мудрый и великодушный начальник!

— Хочу, — кивнула Клаудия. — Мне есть что сказать.

Питерсон помрачнел — явно не ждал от нее такой готовности.

Все навострили уши, даже те, кто, как и сама Клаудия, слушал с пятого на десятое.

— Я долго слушала вас и поняла, что хотя последние сорок пять минут вы только о колдовстве и рассуждали, однако на самом деле ничегошеньки об этом не знаете. Речь идет о Викке, а это религия, основанная на поклонении Земле, природе и их сохранении. Викканцы отмечают начало каждого времени года, каждого жизненного цикла. Они не поклоняются Сатане и не откусывают головы цыплятам. Вы это так себе представляли, верно? Похоже, вы насмотрелись фильмов ужасов… Или еще более невежественны, чем я предполагала.

Клаудия перевела дух. «Надо все отрицать… Или объяснить, что я не… Стоп. Как известно, оправдываешься — значит, виновен. Ха! Пусть гадают!» Клаудия подавила усмешку и продолжила:

— Можете меня повесить. Или сжечь на костре. — Она сделала паузу по всем правилам ораторского искусства. — Хотя публичное повешение — пожалуй, перебор. Но что бы вы ни решили сделать со мной, это будет рассматриваться как дискриминация на религиозной почве. Викка — это религия, а религиозное преследование, если не ошибаюсь, противозаконно, что докажет любой мало-мальски сведущий адвокат.

На лице Марион был написан ужас. Дрогнули почти все, особенно Питерсон. Мыслительный процесс отражался на физиономии директора: «Она знает? Эта ведьма знает про меня и Марион?» Ох, как он испугался. До смерти.

— Религиозная дискриминация? Серьезное обвинение, — подал голос Генри О'Коннор, уже не такой волосатый. — И определенно дискредитирует Академию. Мы всегда гордились широтой взглядов. А Викка — действительно религия, что признано на правительственном уровне. Военнослужащие даже получают отпуска на этом основании.

Браво, Генри! Должно быть, Мара его просветила.

— Сейчас Академии меньше всего нужна какая-либо шумиха. — Генри подождал, пока слушатели проникнутся. — Миссис Дюбуа ясно дала понять, что на преследование со стороны школы ответит судебным иском. Полагаю, она в своем праве. И позволю себе предположить, что суд будет на ее стороне. Лично я считаю, что мы должны закрыть эту тему, взяв на вооружение принцип «ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не говорю». Мы с вами затеяли подлинную охоту на ведьм, и это создаст кошмарный… — он остановил взгляд на каждом из собравшихся за столом, — кошмарный прецедент. На карту поставлена карьера. Возможность зарабатывать на хлеб. Мы все знаем Клаудию. Она помогла несчастному малышу. Быть может, спасла ему жизнь. У нее такое доброе сердце, что она даже хотела стать ему приемной матерью. Неужели вам не ясно? Клаудия не оказывает на наших учеников дурного влияния, и вы сами прекрасно это знаете. Я лично сомневаюсь, что мог бы проявить такую сдержанность, будь в моей власти превратить парочку из них в лягушек. — Генри хмыкнул.

Кое-кто из учителей испуганно покосился на Клаудию. Они-то видели, что жена Генри сделала с самим Генри!

Долгую мертвую тишину в зале нарушило звяканье льдинок в чьем-то стакане. Затем Питерсон прочистил горло.

— Думаю, мы примем… — он снова кашлянул, — примем это к сведению. — Директор был бледен, то и дело переглядывался с Марион. Потом потер подбородок, лицо его как по волшебству озарилось дружелюбием. — В свете новой информации относительно… э-э… религии Викка… полагаю, мы можем прямо сейчас снять все обвинения, выдвинутые против миссис Дюбуа. (Марион подбадривала его чуть заметными кивками.) Не вижу причин, по которым стоило бы продолжать данное слушание и разбирательство…

— Отлично! — Клаудия отодвинулась на стуле и встала, хотя Питерсон наверняка только набирал обороты — вся речь была впереди. — В свою очередь хочу сообщить, что я беременна и беру положенный мне отпуск прямо сейчас. И до конца следующего года. Так что… — она улыбнулась, — можете решать мою судьбу не торопясь.

Эффект потрясающий. У некоторых даже челюсти отпали.

Клаудия одарила собрание полной ликования улыбкой, подхватила сумку и двинулась на выход.

Проходя мимо Марион, притормозила и вскинула ладонь с вытянутым указательным пальцем, будто волшебной палочкой взмахнула.

Марион отшатнулась, вжалась в спинку стула и оцепенела. Только глаза умоляли: «Не надо! Пожалуйста, не надо превращать меня в лягушку!»

— Меня можно поздравить, верно? — Клаудия медленно, выразительно похлопала себя по животу, где постукивало сердечко ее малыша.

Эпилог

Грета вышла на пожарную лестницу и вдохнула свежий воздух. Только что отшумела гроза, и на западе сквозь тучи пробились лучи закатного солнца, осветив небо золотым и розовым.

А на южной стороне буря еще клокотала: Грета видела проблески молний и темные нити дождя. На востоке наверняка радуга, но Грета не стала заглядывать за угол. Она наблюдала, как зажигаются уличные фонари.

Буря разразилась внезапно и была недолгой, но с диким ветром, который гремел оконными рамами и барабанил по стеклам крупными каплями, словно мраморными шариками. А затем пожарная лестница задребезжала от града — на перилах еще таяли его остатки.

Теперь воздух был напитан влагой, но вместо волглого душка дождевых червей, как обычно после весеннего ливня, голову кружили ароматы чистоты и свежести, словно уже пришло лето. Грета потянула носом, и на душу снизошел покой. Воздух был тихим и мирным.

Грета сделала еще один вдох и направилась к себе. Быть может, не все в этом мире сказочно. Быть может, он не совершенен, этот мир… но по крайней мере, гроза миновала.

Автор выражает признательность

«Клуб желаний» не вышел бы в свет без помощи многих и многих людей, перед которыми я в неоплатном долгу. Специальное место уготовано на небесах для моих первых читателей — Мартина Мэддена и Лорен Пек. Они приняли мое дитя, мое немощное начало, и с искренностью и любовью, постоянно ободряя меня, помогли продолжить. Спасибо всем следующим читателям за понимание, острый глаз и поддержку: Инге Хоффман, Кристен Гаджейз, Джомари Фредерикс, Пэтти и Джону Хенек, Алану Маасс, Рику и Бриджит Кемпфер, Дэвиду Штерну, Майклу Холл-Штерну, Майку и Мери Богумилл, Хома Шоджей, Крису Райс, Дженет Джозеф, Эдриенн Уолкер, Анни Бак, Гретхен Хирш, Шарлоте Шрек Бернс, Ливии Гаффилд, Амиру Ракха, Нейлу Тернеру, Джону Свифту, Лону Верлу и всем-всем-всем из чикагского писательского семинара «Writer's Bloc». И оглушительное спасибо Терезе Риззо за финальную отделку, благодаря которой все и произошло.

Хочу поблагодарить моего гениального агента Ша-Шану Кричтон за слова поддержки, за то, что как-то сумела разглядеть в моей рукописи неотшлифованный алмаз, и за то, что была рядом, пока мы пытались превратить эту рукопись в нечто такое, что может сверкать. Спасибо Шане Дрехс за то, что выбрала из целой горы рукописей именно мою, и за последующее блестящее редакторское руководство. Огромное спасибо Линдси Мур за то, что с таким энтузиазмом включилась в работу, и за мудрые советы, блестящее руководство и понимание. Такое же огромное спасибо Джанет Макдональд за то, что помогла мне казаться остроумнее, чем я есть на самом деле.

За помощь в изысканиях и за советы по технической стороне дела я в долгу перед Сильвер Рейвен Вулф (книги по магии, гадание на картах Таро) и Дороти Моррисон (книга заклинаний «Магия на каждый день»). А также перед Бриджит Кронин из лаборатории по работе со следственными материалами, сержантом Кристофером Ферраро и инспектором Мэттью Джексоном — все трое из полиции Чикаго; перед Сандрой Тапия-Колон и Марией Прассас, перед доктором Стефании Р. Спаниер Минголетти и доктором Одри Чанг, перед Вики Поплин, Стефеном Грантом, Крисом ЛаГерда и доктором Джоан Буркхарт. Все ошибки, преувеличения и упущения в книге исключительно на моей совести.

В работе мне помогало очень много людей — оказывая поддержку, подбадривая или подставляя плечо, чтобы мне было где выплакаться. Мои благодарности: Линде Хоув, Кристине Кросс, Диане Лозано, Эйприл Миллер, Старбак О'Двайер, Лиз Мак-Гарри, Келли Джеймс-Энгер, Шерил Курцио, Эллен Карас, Карен Кунс и Джиму Карасу; Мейсон Грин — за место, где меня посетило вдохновение. Деб Клафлин, Луис Келлер, Пэм МакГаан, Джорджи Энн Пелучивски, Кристен Райдер, Анна Россли, Стейси Сондерс, Синтия Сказзеро, Нэнси Шилдс, Меган Струбел и Вики Тесмер — чудесные дамы из моего клуба книголюбов, которые никогда-никогда не занимались колдовством. Спасибо, Ханна Дабровски, благодаря вам я всегда была спокойна.

Хочу поблагодарить моих маму и папу, Анну и Рика Стрикленд, за то, что помимо всего прочего научили меня не бросать начатого дела.

Итен и Кайл, я бесконечно признательна вам за теплую поддержку. Отдельное спасибо Кайл за концовку, которая заставила меня задуматься. Итену отдельное спасибо за то, что смешил меня. Вы оба так щедро делились со мной своим временем. Вы — герои моей истории.

И наконец, хочу поблагодарить моего лучшего друга Джефа. За то, что подталкивал меня. За то, что всегда был предельно честен, даже когда мне этого не хотелось. За то, что упорно продирался через бесчисленные черновики, и за то, что он прирожденный редактор, лучший из всех, кого я знаю. За то, что верил в меня, когда я сама уже не верила. Сказать тебе «спасибо» — слишком мало. Я люблю тебя, мой дорогой. Когда появляешься ты, работа кипит.

А лучшее, держу пари, еще впереди.

Примечания

1

Совокупность оккультных течений. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Марта Стюарт — продюсер и телеведущая, гуру американских домохозяек.

3

Мистический роман Айры Левина.

4

Игра состоит в том, что один человек ложится на пол, другие встают вокруг, каждый подсовывает под лежащего два пальца, и все начинают повторять: «Легкий как перышко, крепкий как доска». Затем без видимого усилия поднимают лежащего на пальцах.

5

Героиня сказки Л. Ф. Баума «Глинда из страны Оз».

6

Сеть книжных магазинов.

7

В Лигу плюща входят старейшие университеты Новой Англии.

8

Книга заклинаний.

9

Цитата из фильма «Когда Гарри встретил Салли».

10

От английского «clod» — дурень, олух.

11

Известная чикагская журналистка.

12

Детская больница.

13

Расчетное время прибытия.

14

Район Чикаго.

15

Веди себя хорошо. Пойдем к доктору. Скорее же! (исп.)

16

Вы позволите? (исп.)

17

Нажми серебряную кнопку (исп.).

18

Американский сериал.

19

Соответствует российскому 40–42 размеру одежды.

20

Известный американский фотограф.

21

Американский писатель, занимающийся темой саморазвития; профессиональный оратор.

22

Колдунья, героиня сериала «Зачарованные».

23

Жители сказочной Волшебной страны.

Content

Ким Стрикленд
КЛУБ ЖЕЛАНИЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Эпилог

Автор выражает признательность

Примечания