Трижды заслуженная вдова

Фаина Раевская

Вне всякого сомнения, сломанный каблук может испортить жизнь кому угодно, даже ангелу, что же тогда говорить обо мне? Произошло это пренеприятное событие именно в тот момент, когда мне необходимо было выглядеть на все сто.

Устав сидеть дома, я решила пойти учиться. Не так, чтобы корпеть над учебниками, бегать за преподавателями и зачищать «хвосты». Мне хватило подобных удовольствий еще во времена студенческой молодости. Теперь я предпочла, чтобы преподаватели бегали за мной, учебников не было вообще, а «хвосты»... что ж, с этим как-нибудь справлюсь. Перерыв горы справочной литературы, я остановила свой выбор на курсах дизайнеров интерьера. А что? Думаю, вполне своевременно. К сожалению, уже после второго или третьего занятия у меня начался производственный зуд.

Окинув критическим взглядом наше с Ромкой семейное гнездышко, я решительно заявила, что «здесь надо все переделать». Ромка, зная меня, лишь глубоко вздохнул и, скорбя, согласился. Правда, выдвинул условие: ни при каких обстоятельствах не выбрасывать газовую плиту, потому как дизайн дизайном, а кушать всегда хочется. На этих же условиях был оставлен и холодильник. Так начался новый этап в моей жизни. Меня хватило ровно на неделю. Как и положено, я составила проект, подобрала нужный колер и два дня закупала стройматериалы, доводя своими требованиями продавцов до нервного истощения и хронической икоты. Несчастные девушки и юноши, видимо, решили, что я собралась делать ремонт по меньшей мере в Кремле. Однако они профессионально скалились и стойко держались до конца моего визита, подавляя в себе желание запустить в меня каким-нибудь валиком для обоев.

Свалив дома груды стройматериалов и инструментов, я при помощи бесплатной рабочей силы в виде Алексеева сдвинула мебель к центру комнаты и заботливо накрыла ее пленкой. После этого производственный зуд стал заметно стихать, и я внезапно поняла, что гордая профессия дизайнера имеет мало общего с не менее гордой профессией строителя.

Промаявшись какое-то время и набив кучу синяков и шишек о неудобно стоящую мебель, я, томясь, пошла на поклон к мужу. Через полчаса уговоров он дал добро на бригаду ремонтников, оставив прежним свое условие насчет плиты и холодильника. И вот сегодня перед началом занятий я должна встретиться с бригадиром этих самых ремонтников и оговорить условия их работы по воплощению моего проекта в жизнь.

Плавно затормозив возле памятника автору «Капитала» Карлу Марксу, я выпорхнула из салона «девятки». Вдоль единственной, чудом уцелевшей скамейки нервно прохаживался длинный и тощий, как жердь, дядька. Одет он был явно не по сезону: короткая куртка, раньше носившая гордое название «пуховик», давно загнулась от старости и предавалась воспоминаниям о том пухе, который в ней когда-то был. Из рукавов, опустившихся чуть ниже локтей, вызы-вающе торчали покрасневшие от мороза руки. Где-то в районе затылка чудом держалась вязаная шапочка, ласково прозванная в народе «пидорка». Длинный, с горбинкой, нос, напомнивший мне рекламу водки «Бэлый арол», слишком явно выдавал «лицо кавказской национальности» и по цвету уже сравнялся со знаменитым маминым борщом.

—    Гамарчжоба, карасавыса! — простучал зубами «арол», завидев меня. — Рэмонтдэлаэм?

Признаюсь, у меня отпала всякая охота что-то менять в родном интерьере, но, не желая поддаваться минутной слабости, я отважно спросила:

—    А? Ремонт? И сколько?

Лицо кавказской национальности заметно скисло.

—    Э-э, милая, — напевно протянул он, — зачэм сразу о дэньгах гаварышь?

Я, чтоб вы знали, не националистка и отношусь к любому представителю бывшего СССР довольно лояльно, но этот тип заставил меня задуматься о целесообразности моих гениальных дизайнерских планов. Я оки-нула внимательным взглядом бригадира ремонтников и, стараясь придать побольше уверенности голосу, произнесла:

—    Простите, но вы меня с кем-то спутали! Я, конечно, хочу сделать ремонт у себя дома, но, скорее, это произойдет не раньше, чем через десятилетие! И вообще! — внезапно осмелела я. —Я тут возлюбленного жду, а вы мне мешаете! Отойдите, пожалуйста, метров на пять!

«Арол>> пришел в дикий восторг. Он глянул на меня огромными черными глазами, в которых сквозила тень безумия, и воскликнул:

—    Извини, дарагая, пэрэпутал! Я именно тот, каво ты ждешь! Прэдлагаю шашлик, вино и все асталноэ!

Взбрыкнув на месте, как дикая кобыла, я бешеными глазами глянула на кавказца и лихо стартовала с места в карьер. И вот тут-то и произошло ЧП: каблук моих новеньких сапожек треснул, и я мгновенно охромела. С трудом я все же доковыляла до машины и с облегчением опустилась на водительское кресло.

«Вот, блин! — мысленно выругалась я. —

Сколько раз уже Владимир Владимирович предупреждал, что Кавказ — это вам не Белоруссия. Не послушалась президента — и получила межнациональный конфликт! Так, ну а кто же мне будет делать ремонт? Это первое. И второе: я не могу показаться перед Адельфанским со сломанным каблуком!»

Адельфанский — это руководитель нашей группы по дизайну. Молодой человек лет тридцати пяти, слишком похожий на Алена Делона, чтобы это осталось незамеченным. Моя подружка Люська Хохлова, которая обучалась дизайну со мной за компанию, будучи прочно замужней дамой, томно вздыхала при виде его, и глаза ее подергивались какой-то странной поволокой, сильно напоминавшей мне глазную пленку у рыб. Только вот почему никто из студентов, впрочем, как и сам Адельфанский, этого не замечал?

Лихо развернувшись, я покатила домой переобуться. «Ладно, — решила я, — сегодня опоздаю на полчасика, ничего страшного!»

Уже дома, когда я упаковывала ноги в старенькие, производства неизвестного китайского мастера сапоги, раздался длин-ный телефонный звонок. Явно межгород! Хлопая расстегнутым голенищем, как парусом, я подошла к телефону.

—    Да? — крикнула я, пытаясь одновременно застегнуть «молнию» на сапоге и натянуть на голову вязанную мамулей шапочку.

—    Женю Зайцеву можно? — спросил робкий, незнакомый мне девичий голос.

—    Это я! Говорите быстрее! — нетерпеливо воскликнула я.

—    Здравствуйте! Меня зовут Света. Света Спицына. Я из Тулы! — представилась собеседница и замолчала.

—    Здорово! — ответила я, справившись с сапогом. — Как дела в городе-герое? Колбасы хватает?

—    Хватает... — растерялась девушка.

—    А чего ж вы тогда звоните? — я металась по коридору в поисках ключей от машины.

—    Я буду у вас жить! — выпалила Света и замолчала.

—    Отлично! — воскликнула я, еще не осознав, что сказала гражданка из Тулы. — Когда?

—    Сегодня... — барышня заговорила шепотом. — Я с автовокзала звоню...

—    Вот что, Света, — я наконец обнаружила ключи от машины в кармане собственной шубки. — Понимаете, я точно знаю, что сегодня — не первое апреля. По крайней мере, так было с утра. И мне кажется, что ваша шутка не ко времени! Позвоните месяца через четыре, тогда я посмеюсь вместе с вами...

—    Но... я не шучу! — заявила Света в полный голос. — Ваш телефон мне дал Вениамин Званцев. Он сказал, что я могу остановиться...

—    Ах, Веник! Тогда это меняет дело! — я легко пошла на попятную. — Этот господин волен распоряжаться своим и нашим жильем, как ему вздумается! — И, подумав, тихо добавила: — Гад!

Тут необходимо пояснить, что гад по имени Веня — наш с Ромкой друг, товарищ и враг, то есть, я хотела сказать, брат. Раньше он был бомжем. В один прекрасный день я обнаружила его сидящим на коврике возле нашей квартиры. Вернее, тогда эта квартира была Ромкина — до женитьбы на мне Алексеев являлся моим соседом. После свадь-бы мы учинили ремонт: снесли стену и получили отличную трехкомнатную квартиру. И тут появился бомж Веня. Я с детства отличалась любовью к животным: вечно таскала в дом бездомных котят и собачек. Углядев в бомже своим острым глазом интересного человека, я впустила его в дом, отмыла, выделила кое-какую одежку и поселила в своей бывшей однокомнатной квартире. Сами же мы с супругом жили в Ромкиных двух комнатах. Веник оказался действительно интересным, а главное, деятельным человеком. При помощи моего старинного друга Вовки-следователя я выправила Венику документы, и он вновь стал полноправным членом общества. Голова у Веньки — что бывший Дом Советов. Он в два счета уговорил Ромку бросить довольно прибыльную работу в ГИБДД и открыть свое дело по продаже оргтехники.

Но кое-что мне совершенно не нравилось в Венике, а именно его безграничная и какая-то маниакальная любовь к женщинам. Венька любил их всех так же, как я любила в детстве бездомных собак. Ему совсем неважно — худая или толстая, высокая или коротконогая, блондинка или лысая... Глав-ное, что она — женщина. Он охмурял каждую так, что создавалось впечатление, будто только врожденная скромность и некоторый недостаток средств мешают ему немедленно жениться на избраннице и бросить весь мир к ее ногам. Однако, скажу по секрету, жениться в ближайшем тысячелетии Веник не планирует. Просто такая любвеобильная натура у человека! Первое время я ужасно злилась, обзывала его Казановой, Дон Жуаном и другими нехорошими словами. Веник некоторое время терпел, а потом в очень доходчивой форме объяснил мне, что каждую даму он искренне любит, но, увы, не может жениться на всех сразу — он же не султан Брунея! Поэтому и приходится несчастному уделять каждой женщине максимум внимания и любви, а затем расставаться, чтобы переключиться на следующий объект страсти.

Я недоверчиво хмыкнула, выразив надежду, что ему не удастся совратить с пути истинного моего Ромку, в противном случае оба рисковали остаться кастратами и отправиться в услужение в гарем к тому же султану Брунея. Веника такая перспектива не обрадовала, и он поклялся самым дорогим, что у него есть, не посягать на честь Алексеева. Этим «самым дорогим» Веник жутко дорожил, поэтому я поверила его словам.

И вот теперь любовная страсть Веньки распространилась и на Тулу. Я мысленно захихикала, представляя себе физиономию приятеля, когда он вернется домой. На данном этапе он крутил роман с продавщицей из книжного киоска и, думается мне, в его планы не входит встреча с бывшей возлюбленной.

—    Конечно, Света, — ответила я девушке, растерянно молчавшей на том конце провода. — Приезжайте! Мы вас очень ждем и будем рады вашему визиту! Особенно Вениамин!

Положив трубку, я поняла, что на курсы уже не попаду, махнула рукой — небольшая месть Венику намного приятнее каких-то там курсов — и уныло уставилась на ободранные стены жилища.

—    Что, карасавыса! — прошипела я, глянув на себя в зеркало. — Упустила бригадира ремонтников! А какой «арол» был, а?! Теперь придется самой ковыряться!

Я с тоской оглядела квартиру, мысленно прикинула объем работ и пришла к выводу, что ремонт будут заканчивать уже мои внуки.

Быстренько переодевшись, я отправилась на кухню готовить ужин для дорогой гостьи, ну и заодно для моих мужчин. Такса Рудольф, мой любимец, и Венькин кот Монморанси, белобрысый, наглый и здоровый, в мгновение ока материализовались на пищеблоке, едва я хлопнула дверцей холодильника.

—    Явились, субчики! — заметив животных, сказала я. — Вообще-то вы со вчерашнего дня на диете!

Услыхав такое наглое заявление, кот презрительно мяукнул хорошим басом, а такса нерешительно тявкнула.

—    Не грубите старшим! — строго прикрикнула я на них. — Ладно уж, сегодня я вас покормлю, но завтра...

Монморанси и Рудольф радостно заулыбались и согласно закивали головами. Я выделила им по хорошему куску мяса и погрузилась в размышления по поводу перспектив ремонта своими силами. Что и говорить, они не радовали! Если с обоями я еще как-нибудь справлюсь, то побелка потолков и укладка напольного покрытия вызывали у меня животный ужас. Честно говоря, я даже не представляла себе, какой инструмент для чего предназначен. В магазинах продавцы долго и нудно объясняли, чем, к примеру, мастерок отличается от шпателя и какой из них для чего предназначен. Но я, пребывая в полной уверенности, что строители и без меня все знают, слушала крайне невнимательно.

Мои печальные мысли были прерваны робким звонком в дверь. От неожиданности я вздрогнула и уронила кусок колбасы на пол. Монморанси моментально его схватил и, довольно урча, угнездился на холодильнике. Я пошла открывать. Когда до двери оставалось каких-нибудь два шага, моя нога неожиданно поскользнулась на чем-то мягком и скользком, и я растянулась во весь рост в прихожей, изрыгая при этом адские проклятия.

— Рудольф, — закричала я, потирая ушибленный зад, — если ты еще раз...

Пес, уловив нотки раздражения в голосе хозяйки, моментально скрылся, а я, отлепив от подошвы тапочка кусок спрятанного таксой на черный день мяса, поплелась открывать. История с запасами повторялась по сто раз на дню: куски мяса, моркови и прочих продуктов и сухой корм выпадали подчас из самых неожиданных мест. У Рудольфа была особая страсть к заначкам, как у норковой охотничьей собаки.

Звонок повторился.

—    Иду уже! — крикнула я и распахнула дверь.

На пороге стояло небесное создание на вид лет шестнадцати. Хрупкую фигурку девушки не уродовали ни здоровые ботинки на толстой подошве, ни широченные брюки, ни жуткий пуховик огромного размера. На милом, румяном с мороза личике звездами сияли голубые глаза, а губы без следа помады робко улыбались.

—    Вы Женя! — догадался ангел.

—    А вы Света! — не осталась в долгу я.

Девушка энергично затрясла головой в

знак согласия, а я ухмыльнулась: ну Веник, блин, дает! На малолеток потянуло! Есть такое умное слово, которым называется это отклонение в мужской психике, только я его забыла. Впрочем, маньяк тоже подойдет.

—    Проходи! — я распахнула дверь. — Только осторожно, у нас ремонт!

Света переступила порог и спросила:

—    А когда Вениамин придет?

—    Скоро, — успокоила я ее, — мы с тобой сейчас перекусим, а потом вместе с ребятами поужинаем.

Малолетка согласно кивнула и скинула с себя верхнюю одежду. Господи, до чего ж она была худа! Как только Веник позарился на это пособие для кабинета анатомии!

Я усадила Свету за стол и налила ей кофе. Вскоре мы уже беседовали, как старые знакомые. Кстати, выяснилось, что ей уже «целых девятнадцать» лет, она студентка юридического института и у нее есть бойфренд, за которого в скором времени она собирается замуж. Еще выяснилось, что она приехала к нам в город по очень важному делу. Что за дело, Света не сказала, а я в силу своей природной скромности выяснять не стала.

—    Ну, а кто твои родители? — наливая себе шестую по счету чашку кофе со сливками, полюбопытствовала я.

—    Мама — учительница истории в школе, папа — лауреат Нобелевской премии...

Кофе фонтаном брызнул из меня в разные стороны. Нельзя же сообщать такие новости человеку, когда он пьет горячительные, то есть, я хотела сказать, горячие напитки!

—    Кто?! — выдавила я в перерывах между приступами кашля.

—    Лауреат Нобелевской премии, — спокойно повторила Светлана.

Ну и дела! Я, к примеру, знаю только несколько россиян — лауреатов нобелевки. Из них половина уже умерли, а вторая половина вот-вот умрет, так что отцом девятнадцатилетней девочки ни один из них быть не может. Теоретически. А вот практически... Кажется, в Китае отцом новорожденного младенца стал столетний дед.

—    А в какой... хм... области твой папенька так... э-э... отличился? — я решила прояснить ситуацию.

—    В области химии, — охотно пояснила Света.

Я напрягла память, пытаясь вспомнить что-нибудь из школьного курса химии. Ничего, кроме формул воды и спирта, на ум не шло.

—    Света, — осторожно поинтересовалась я: мало ли, вдруг у девицы какая-нибудь психическая болячка, вроде мании величия? Вон у нас в городе единственная психушка до отказа набита Наполеонами и Иванами Грозными! — Света, а у папы фамилия случайно не Менделеев?

—    Думаешь, я сошла с ума? — печально улыбнулась Светлана.

—    Упаси бог! — поспешно воскликнула я, решив не волновать гостью. — Мало ли... Вдруг твой папа — потомок? Чисто случайно ему по наследству передалась гениальность Менделеева. А что? Кому-то — деньги, а кому-то гены гениальности... Вдруг старичок Дмитрий Иванович что-нибудь напутан в своей таблице, и какие-то элементы нужно срочно поменять местами? Во сне, знаешь ли, всякое может привидеться. Вот мне, например, недавно...

—    Женя! — остановила меня предполагаемая внучка (или правнучка?) великого химика. — У меня с головой все в полном порядке, манией величия я не страдаю, но мой папа действительно лауреат Нобелевской премии. Его фамилия Либерман.

У меня в голове забрезжил неясный свет. Помнится, года три-четыре назад, когда я еще работала в местной газете корректором, наш городок стоял на ушах: как же! Великий ученый из нашей провинции! Москва отдыхает! Почти все население с гордостью обсуждало эту новость. В транспорте, в магазинах, во. дворах и на предприятиях — везде только и говорили о Либермане.

—    Подожди, подожди... — я прижала ладони к вискам. — Но, насколько мне известно, у Либермана семья здесь, в нашем городе. Я, конечно, могу заблуждаться, но...

—    Ты не ошибаешься...

Двадцать лет назад Арнольд Флавиевич Либерман, профессор, членкор Академии наук, гениальный химик и сравнительно молодой еще мужчина (всего-то 53 года!) прибыл в Тулу на какое-то закрытое предприятие, где велись разработки нового химического оружия. Проведя неделю в трудах праведных, Арнольд Флавиевич в последний день командировки решил, что называется, оттянуться и с группой товарищей отправился в ресторан. Дело было накануне всенародного праздника Дня учителя. В ресторане гуляло несколько компаний, преимущественно женских. Оказавшись в такой малине, мужики сразу почувствовали себя импортными петухами в отечественном курятнике и распушили хвосты. Учительницы тоже заметно повеселели и принялись за виртуозное исполнение известного упражнения «стрельба глазами». Вскоре компании объединились, чему мужчины были только рады. Рядом с Либерманом сидела молодая, красивая, но немного робкая училка. Она то и дело бросала пылкие взгляды на своего уважаемого соседа. Арнольд, как настоящий рыцарь, взял дело по охмурению в свои крепкие мужские руки. Рюмка за рюмкой, танец за танцем — и вот уже сладкая парочка перешла на «ты» и была совсем не прочь уединиться где-нибудь в укромном уголке. Либерман прозрачно намекнул, что неплохо бы продолжить этот замечательный вечер у него в номере. Училка, потупив очи, едва слышно пролепетала «да».

— Уходим по одному! — задорно подмигнул химик. — Я жду тебя у входа!

По дороге они прикупили бутылочку коньяку и, весело хохоча, ввалились в холл гостиницы. Администраторша за стойкой, толстая и вредная тетка, многозначительно ухмыльнулась, но сделала вид, что никого постороннего не заметила. Что поделаешь! Это простым смертным можно с девушками только до одиннадцати вечера, а этим ученым хоть до утра! Химик провел несколько восхитительных часов в объятиях «учительницы».

С рассветом пришло похмелье. Причем не только физическое. Либерман, сконфуженно улыбаясь и пряча глаза, поблагодарил Зою за прекрасный вечер и протянул ей несколько купюр. Училка немного повозмущалась, но деньги взяла. Арнольд Флавиевич со спокойной душой отбыл на родину. Правда, изредка его мучили легкие уколы совести за измену жене, но потом прошли и они.

Через отпущенный природой срок Зоя родила девочку, которую назвала Светланой, и зарегистрировала ее под своей фамилией. Так миру явилась Спицына Светлана Ивановна. В графе «отец» стоял жирный прочерк...

—    А как же ты про отца узнала? — спросила я, когда Света умолкла.

—    Мать однажды слушала новости по телевизору, да как закричит! Я прибежала, а она сидит в кресле зеленая вся, одной рукой за сердце держится, а другой в экран тычет. Я глянула — старик какой-то в траурной рамке. Ни фига себе, думаю, мать из-за какого-то деда так трясется! Дала ей лекарство, вроде полегчало. А она возьми и брякни: «Это отец твой!» Я, конечно, сперва не поверила, но после мама рассказала мне эту историю. Вот я и хочу узнать, папаша он мне или нет!

—    И как думаешь узнавать? — помолчав, спросила я. — Он же умер!

—    Ну и что? Родственники-то остались! — Светлана захихикала. — Прикинь, они, значит, наследство разделили между собой, а тут заявлюсь я: «Здрасте! Я дочка этого химика!» Да они все в осадок выпадут!

Не нравилась мне эта история, ох, не нравилась! Этак любая женщина может заявить: «У меня ребенок от Кобзона!» И сплести какой-нибудь рассказик. А может, у меня папа — Билл Клинтон! Что-то мне давно не нравятся мои уши — уж больно они на уши Билла похожи! Конечно, сейчас можно сделать генетический анализ, но сколько это займет времени и сил, я уж не говорю о скандале! Хотя, с другой стороны, зачем учительнице придумывать такую историю? Тем более после смерти Либермана! Уж если бы эта Зоя захотела нажиться на химике, сразу бы его отыскала, а не ждала, пока он на тот свет отъедет.

Я посмотрела на Светлану и заметила, как лихорадочно блестят у нее глаза, а на щеках играет легкий румянец. И тут меня, уже который раз за сегодняшний день, осенило: да ведь девочка Светочка за наследством явилась! Мертвый папашка ей по барабану, а вот денежки у родственников отобрать вполне реально! А ее робость и смущение — не более чем маска. Ну Веник, ну дает! Как же он не разглядел в этом пособии для анатомического театра такую вурдалачку?! Ничего, уж я ему глазки открою!

Некоторое время мы молчали. Светлана думала о чем-то своем (видимо, решала, как потратить наследство), а мне просто не хотелось разговаривать, потому что она стала мне вдруг ужасно противна. Интересно, почему я сразу не обратила внимания на ее хищный оскал?

Хлопнула входная дверь. Вошел Ромка, заполнив собой большую часть кухонного пространства. Увидев, что я, во-первых, дома, а не на учебе, и во-вторых, не одна, он вопросительно уставился на меня.

—    Где Веник? — чмокнув мужа в подбородок, спросила я.

—    К себе пошел, — пожал плечами Алексеев, — нездоровится ему нынче.

—    Зови, — приказала я. — К нему тут дама пожаловала. Из Тулы.

Мы с Ромкой прожили в законном браке почти год, а до этого, как уже говорилось, были соседями. Он давно научился разбираться в моих интонациях и понимал, когда можно подать голос, а когда лучше промолчать. Сейчас он безошибочно угадал, что возражать не стоит, и быстро сгонял за Венькой.

Тот появился на пороге мрачный и недовольный жизнью.

—    Вениамин, — строго обратилась я к нему, — встречай гостью!

Он перевел страдальческий взгляд на Светлану и несколько мгновений хлопал глазами. Потом, вероятно, у него в голове что-то замкнуло, и он воскликнул:

—    О, Светка! Давно приехала?

Девица повисла у него на шее всей своей цыплячьей массой и протянула:

—    Зайчик мой! Я так скучала! А ты?

Я глумливо хрюкнула: хорош зайчик — больше центнера весом! Зайчик-мутант, пытаясь стряхнуть с себя Светку, неуверенно пробормотал:

—    Я тоже!

Меня, признаюсь, картинка умиляла. Веник, находившийся сейчас в стадии романтического ухаживания за продавщицей из книжной лавки, явно тяготился присутствием висящего у него на шее существа. Светка, забыв про бойфренда из Тулы, весело щебетала, не обращая внимания на кислую физиономию своего «зайчика». Ромка, переводя изумленный взгляд с меня на этих двоих, тщетно силился что-либо понять.

В этот, прямо скажем, интересный момент раздался звонок. Я гостеприимно распахнула входную дверь и... полетела в дальний угол коридора. Мимо меня пронеслось что-то очень большое и страшное. Из кухни раздался звериный рык.

«О, медведь! — подумала я, тряхнув ушибленной головой. — Надо же! Из тайги добрался! Видно, дома ему совсем кушать нечего!»

—    Я убью тебя! — рычал медведь.

Я точно знала, что человеческим языком медведи разговаривают только в сказках, поэтому решила посмотреть на необычное явление.

Явление оказалось обыкновенным парнем, который держался за левый глаз и свирепо вращал правым. Светка, робко высунув свой носик из-за спины Веника, пыталась утихомирить юношу:

—    Юрочка, котик, — пищала она, — ты же знаешь, как я тебя люблю! Не надо строить из себя старого глупого мавра. Вениамин — мой добрый приятель! Он любезно пригласил меня в гости! Ты же знаешь, по какому делу я сюда приехала! Я ведь тебе все обяснила и, по правде говоря, надеялась, что никаких эксцессов не возникнет! Надо же мне где-нибудь спать, в конце концов!

Зря она это сказала, «котик», уже начавший было успокаиваться, при слове «спать» завелся снова:

—    Я понял, что не где-нибудь, а с кем-нибудь! Я видел! Да, ты говорила, что по делу едешь, но я и не думал, что по такому! Ты утверждала, что тебе необходимо отца увидеть... Выходит, этот тип твой папашка?! Если хочешь знать, дорогая, я за тобой всю дорогу следил. Даже и не таился особо-то. Ты, милая моя, была так увлечена предстоящим свиданием, что ничего вокруг не замечала. Клево получается: как информацией какой разжиться — так Юрочка, помоги! Думала, меня легко обмануть, лапши на уши навешать, и все? Ошибаешься! Из соседнего дома все очень хорошо видно! Я даже бинокль прихватил по такому случаю, словно чувствовал, что дело нечисто! Видел, на какой этаж ты поднялась и в какую дверь позвонила. Ты повисла у него на шее, как... как... — бедняга явно не мог подобрать нужного слова, — как на вешалке!

—    Ты, товарищ, — вступил в беседу Веник, — сам вешалка! Ты слова-то выбирай!

—    А ты вообще молчи, — огрызнулся Юрочка, — тебя я потом побью! Соблазнитель невинных девушек!

—    Это Светка-то невинная? — усмехнулся Венька.

Светлана, прятавшаяся у него за спиной, вонзила свои коготки в спину Венику, а кулак Юрия встретился с его носом. Не ожидавший удара Венька рухнул на пол в нашей небольшой кухне, уронив стол со стоявшими на нем тарелками, чашками и прочей дребеденью.

—    Уау! — взвыл Венька, придавленный столом. — Ну все, парень, молись, если умеешь!

Некоторое время я с интересом наблюдала за разборками. Но, после того как нашему дому был нанесен материальный ущерб, мое сердце дрогнуло, и я заорала:

—    А ну, хватит! Веник, марш к себе, а ты, котик, забирай свою возлюбленную и выметайтесь отсюда к едрене фене! Считаю до раз! Потом не говорите, что я вас не предупреждала! Рома, готовь обрез!

Алексеев, все это время стоявший у плиты и меланхолично жевавший поджаренное мясо, молча кивнул и удалился в кладовку. Услыхав про обрез, Светлана пискнула и, схватив Юрочку за руку, ринулась к выходу. Хлопнула дверь.

—    Обрез нужен? — поинтересовался вернувшийся Ромка, поигрывая огрызком деревянной палки от швабры.

—    Уже нет, гости отчалили, — сообщила я приятную новость и зло посмотрела на Веника. — Скажи мне, дорогой, где ты откопал эту леди? Мало того что она тощая, как вобла, так еще и дрянь порядочная!

—    Почему это она дрянь? — буркнул Венька, прикладывая холодное полотенце к разбитому носу. Даже в такой ситуации он оставался джентльменом и горой стоял за честь дамы.

—    Потому! — я вкратце изложила ребятам историю о незаконнорожденной дочери Либермана.

—    Да-а, — протянул Вениамин, когда я закончила повествование. — Ну, что я могу сказать? И на старуху бывает проруха! Да я, собственно, и не знаю ее толком! Мы в электричке познакомились. Машина-то у меня в ремонте. Я и поехал к заказчику общественным транспортом, а тут смотрю — этакий розанчик сидит напротив. Грустная-грустная. А я что? Ну, утешил девушку, познакомились, телефон дал, в гости пригласил... Я же не знал, что она припрется!

—    Вот, Вениамин, к чему приводит половая распущенность! — назидательно сказа-ла я. — В следующий раз будь разборчивее в связях!

Остаток вечера прошел относительно спокойно, если не считать нашего с Ромкой спора о бригаде ремонтников. В конце концов Алексеев взвалил на себя обязанность по подбору рабочих, буркнув, что мне бы только с трупами возиться, а про живых людей я и думать забыла. На этой веселой ноте мы отправились спать.

Утром я позвонила Люське и потребовала отчета о том, что происходило на курсах в мое отсутствие. Подруга отчиталась и пригласила в гости. Поскольку со строителями теперь будет разбираться Ромка, я со спокойной душой отправилась к подруге. Она жила в старом пятиэтажном доме прямо напротив меня. Я выгуляла Рудольфа и вошла в подъезд. Из почтового ящика Люськиного соседа торчал угол газеты.

—    О, местная пресса! — оживилась я и лихо извлекла еще пахнущий типографской краской листок. Рудольф неодобрительно покосился на меня и что-то проворчал.

—    Да ладно тебе, — я подхватила песика на руки. — Чего ты, как старый дед, вор-чишь? Сейчас тетя Люся тебя чем-нибудь вкусненьким угостит!

Тетя Люся была не в настроении.

—    Проходи, — хмуро сказала она, открыв дверь.

—    Ты чего такая? — поинтересовалась я, влезая в разношенные тапочки ее мужа.

—    Санька вчера пьяный явился, — махнула рукой Люська.

—    И что? Дрался?

—    Прям, дрался, скажешь тоже! — отвергла мою версию подруга. — Он приволок домой трубки от таксофонов, штук пять или шесть...

—    Зачем? — удивилась я такому странному проявлению фетишизма.

—    «Люсенька, — передразнила Люська мужа, — мы с ребятами тут посидели малость. Я тебе звонил, звонил, а у меня, оказывается, сотовый разрядился. Я пошел домой и по дороге из каждого таксофона звонил. Ты мне веришь?» А потом вывалил передо мной вот это...

Она указала рукой на стол, где сиротливо лежали те самые трубки, по которым звонил Саня.

—    Не дозвонился, видать, — сообразила я, — вот и осерчал!

—    Ладно, — махнула рукой Люська, — пошли чай пить!

Пока подруга суетилась, готовя чай, я развернула украденную газету. Она, как обычно, пестрела множеством рекламной информации и различного рода объявлениями. На последней странице в рубрике «Когда верстался номер...» я обнаружила очень интересную заметку: «Вчера вечером в результате несчастного случая скончалась вдова лауреата Нобелевской премии Либермана А.Ф. госпожа Либерман Р.А. Приносим искренние соболезнования родным и близким покойной».

Я растерянно заморгала: хоть режьте, но таких совпадений не бывает! Только вчера ко мне пожаловала «наследница» и вчера же умерла вдова Либерман!

—    Женька, ты чего? — Люська, оказывается, давно трясла меня за плечо. — Ты чего замерла?

—    А? — очнулась я. — Люся, ее убили.

—    Конечно, — не стала спорить подруга. — Кто бы сомневался!

—    Ты тоже так думаешь? — обрадовалась я.

—    А то!

Мне стало немного легче, и я горячо заговорила:

—    Люсь, ты же знаешь, что таких совпадений не бывает! Она только вчера объявилась, и эта тут же умирает! Несчастный случай! Ха, кого они лечат?! Да мне только бы одним глазком на труп посмотреть, я бы сразу определила, сама она умерла или ей помогли!

Люська скосила на меня испуганные глаза и согласно кивнула:

—    Женя, ты гений сыска! Я в тебя верю!

Через секунду она поинтересовалась:

—    А кого убили-то?

Я молча ткнула пальцем в газету. Подруга углубилась в чтение, а потом сочувственно проронила:

—    Жалко собачку!

—    Ты о чем? — я оторопело уставилась на нее.

Настала ее очередь тыкать пальцем в какую-то заметку. Склонившись над печатным изданием, я прочитала душещипательный рассказ о том, как молодая овчарка спасла жизнь мальчику, провалившемуся под еще не окрепший лед. Потом схватила воспаление легких и умерла на руках у хозяина. Собачку, бесспорно, жалко, но при чем здесь вдова Либерман? Этот вопрос я и задала Люське. Она задумалась и наконец произнесла:

—    Ни при чем!

Я медленно сосчитала про себя до десяти и уже совсем спокойно спросила:

—    Ты о ком?

Люська с ее слабой нервной системой досчитала, наверное, до пятидесяти и так же спокойно ответила:

—    О собаке. А ты?

—    Я тебе говорю о вдове Либерман. — Я вновь вонзила палец в газету. — Она умерла в результате несчастного случая. Вчера. И вчера же ко мне заявилась липовая наследница. Эта самозванка заявила, что она дочь профессора Либермана. Потом жених ее увел, но мне, по правде говоря, эта история не нравится!

Люська прекрасно знает, уж если мне что-то не по нраву, то это серьезно. Она внимательно посмотрела на меня и задала еще один вопрос:

—    Так Роза Адамовна умерла?

—    Кто?

—    Роза Адамовна Либерман! Или у Арнольда Флавиевича была еще одна жена?

Жалко, что психушка у нас переполнена, а то бы мы с Люськой составили неплохую парочку ее пациентов. Представляете, солнышко, снежок тихо падает, а на скамеечке во дворе психиатрической лечебницы сидят две симпатичные девушки и мирно беседуют!

—    Людмила! — строго произнесла я. — Ты что, знала Розу Адамовну Либерман? Являлась ли она женой нашей городской достопримечательности — господина Арнольда Флавиевича Либермана?

—    Являлась... — эхом откликнулась Люська. — Я у нее еще в институте химией занималась.

—    Так, хорошо. А еще кого-нибудь из этого богом отмеченного семейства ты знаешь?

—    У них еще дочь была... Соня, и племянник, имени не помню. Больше я никого не знаю! — воскликнула Люся.

—    Этого достаточно, — успокоила я ее. — А теперь скажи мне, родная, адрес Ли-берманов ты помнишь?

—    Конечно! Улица Лесная, дом четырнадцать! Но это было пять лет назад, и они могли переехать...

—    Замечательно! Вот видишь, какая ты молодец! — похвалила я подругу. — Давай чай пить!

Люська зарделась от похвалы, и мы еще долго, минут пятнадцать, пили чай. Потом я, терзаемая догадками и неизвестностью, поднялась, посоветовала Людмиле принимать валериану и пошла домой. Неторопливо пересекая двор, я думала грустную думу: «Снова засосало меня это болото. Если Ромка узнает, что я опять затеяла расследование, то дольше пяти минут я не проживу. Ведь совсем недавно давала клятву, что больше никуда не влезу! Только на таких условиях Алексеев согласился на мой дизайнерский заскок. Впрочем, Рома — это не самое страшное, что может со мной приключиться. Вовка-следователь — вот кто испортит мне жизнь! Но без его помощи, к сожалению, как ни крути, мне не обойтись».

—    И что я за человек такой! — пожаловалась я Рудольфу. — Может, мне в монастырь податься?

Собака протестующе гавкнула.

— Почему это не возьмут? — обиделась я. — Ты что же, наслушался всяких там следователей?! Эх, ты! Вот возьму и назло вам всем разберусь с наследством семьи Либерман! Пошли домой!

Но даже в родных стенах душа моя не находила покоя. С одной стороны — мои мужики, которым уже давно поперек горла стоит моя страсть к расследованиям, но с другой стороны... Что может быть интереснее чужих тайн? Дело вовсе даже не в моем неуемном любопытстве, вернее, не только в нем. Тут встает вопрос о справедливости! Разве я могу допустить, чтобы семью моего знаменитого земляка оставили без средств к существованию всякие там мошенники! А ведь сейчас начнется самое интересное. Либерман скончался где-то полгода назад. Смею думать, что Нобелевская премия — это не зарплата педагога или даже медика. Там сумма о-го-го! Его супруга, Роза Адамовна, являлась наследницей, как там говорят юристы, первой степени. Следом за ней идет дочь, затем внуки, а потом племянницы, племянники и так далее. И в общем-то, ничего страшного не произошло. Ну, померла старушка, а лет-то ей сколько? По грубым подсчетам что-то около семидесяти. Очень даже подходящий возраст для того, чтобы отбыть на тот свет. Вероятнее всего, я бы даже и не обратила внимания на коротенькую заметку в газете, если бы не вчерашний визит Светланы. Эта акула захотела получить свою долю наследства. И где гарантия, что неожиданно не обнаружатся еще несколько десятков охотников до денег Либермана? Тогда его настоящей дочери грозит реальная опасность. Решено, буду спасать несчастную Либерманшу-младшую. А начать следует с визита к бедной сиротке.

Улица Лесная расположена на границе города и лесного массива. Точнее, по утверждениям краеведов, тут раньше был лесной массив. Но уже лет пятнадцать он активно осваивается населением. Первое время там строили дачи, а потом уже и коттеджи. Причем получить участок в этом районе дело чрезвычайно хлопотное и дорогостоящее. Зато дачки просто загляденье!

И живут в них всякие разные генералы, представители номенклатуры, заслуженные работники всех отраслей (большей частью директора) промышленности и представители науки. Дачи строились добротными и основательными. Многие хозяева, выйдя на пенсию, поселялись там, оставляя городские квартиры своим детям и внукам.

Дом четырнадцать был очень красивым и каким-то чересчур европейским. Двухэтажный кирпичный особняк, обнесенный кованой оградой, с мансардой и мезонином поражал своим размахом даже мое воображение. Мансарда, вероятнее всего, была перестроена из чердака позже, потому что по последней моде отделана сайдингом. Сбоку дома имелась пристройка из серого кирпича, в которой я опознала гараж. Пластиковые окна во всем доме, кроме первого этажа, были наглухо закрыты. Там же, на первом этаже, везде горел свет. Я, придумывая на ходу причину моего появления здесь, толкнула чуть приоткрытую калитку и ступила на расчищенную от снега дорожку. Едва я достигла крыльца, как дверь распахнулась, и навстречу мне, чуть не сбив с ног, вылетел молодой человек в синем свитере и черных габардиновых брюках. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад и густо набриолинены. Большие, чуть навыкате влажные глаза зло сверкали.

—    Здравствуйте, — вежливо поздоровалась я. — Скажите, пожалуйста...

—    Сволочь, — пробормотал он, минуя меня и направляясь к гаражу.

Через минуту ворота гаража автоматически распахнулись, и оттуда выехал огромный джип «Чероки». За рулем мелькнуло искаженное злобой лицо парня.

—    Надо же, какой невоспитанный, — покачала я головой и вошла в дом.

Вешалка в прихожей, отделанной дубовыми панелями, была забита верхней одеждой. Овальное зеркало по традиции занавешено черной тканью. На пороге появилась молодая девушка с заплаканными глазами. Она молча приняла у меня шубку и скрылась в боковой двери, которую я и не разглядела. В таких домах разуваться не принято, и я, не обращая внимания на свои мокрые следы, прошла туда, откуда доносился приглушенный гул голосов. В огромном зале, где, на мой взгляд, запросто можно было устраивать правительственные приемы, в центре стоял большой стол, накрытый белоснежной скатертью. За столом сидело человек сорок народу. Хрустальная люстра, способная украсить и Большой театр, бросала блики на столовое серебро и тончайший фарфор, многократно отражалась от драгоценностей присутствующих здесь дам. Я застыла на пороге, пораженная этим великолепием. Рядом неожиданно возникла та же девушка, которая встретила меня в прихожей.

— Пройдите к столу, — тихо сказала она.

На меня никто не обращал внимания. Гости вполголоса переговаривались между собой, изредка прикладываясь к бокалам и рюмкам, стоящим возле них.

Я осторожно присела на венский стул с гнутыми ножками. Тут же, словно по мановению волшебной палочки, передо мной возник официант со столовыми приборами. Он поставил слева от меня небольшую мисочку с рисом и изюмом, налил водки в хрустальную рюмку и дематериализовался. Далее, как я поняла, предлагалось перейти на самообслуживание. Я залихватски тяпнула рюмку водки (хорошо, машину брать не стала!) и завязла зубами в бутерброде с черной икрой. Кутью по причине стойкой нелюбви к сушеному винограду я проигнорировала.

— Господа, — раздался чей-то громоподобный глас, и разговоры за столом постепенно стихли. — Господа! Мы с вами собрались здесь сегодня по очень печальному поводу. Ушла из жизни Роза Адамовна... Все присутствующие знают, что это был за человек. поэтому, думаю, нет смысла говорить о ее достоинствах. Я предлагаю просто выпить за упокой ее души. Пусть, как говорится, земля ей будет пухом!

Хозяин уникального баса поднялся, и я увидела невероятно толстого дядьку в черном смокинге и галстуке-бабочке. Внешним видом он напоминал оперного певца. Рюмка в его руке казалась просто наперстком. Мужик опрокинул в себя водку, остальные гости охотно последовали его примеру. И мне ничего не оставалось, как еще раз приложиться к рюмашке. Я мысленно помножила число гостей на количество спиртного и ах-нула: если каждый произнесет тост, то в скором времени я рухну лицом в какое-нибудь блюдо. Оглядев стол, я незаметно подвинула поближе к себе большую плоскую тарелку с бутербродами. Что ни говорите, а отдыхать в черной икорке намного приятнее, чем в каком-то там «Оливье»!

Пока народ закусывал, я осторожно разглядывала каждого, сидящего за столом напротив меня. Рядом с толстым «оперным певцом» сидела сухая и темная, как мумия Рамзеса, старушка с неестественно прямой спиной. Рот ее был сжат в сплошную тонкую линию, а весь вид выражал крайнее презрение. Интересно, к кому или к чему? В ушах бабульки время от времени поблескивали огромные серьги в виде звезд с бриллиантом посередине. Такое же «звезданутое» колечко украшало подагрический палец. Слева от мумии грустил над полной тарелкой неопознанной закуски лысоватый мужчина с одутловатым лицом неестественно желтого цвета. Он, словно индийский йог в известном анекдоте, гипнотизировал бутылку водки, стоящую рядом, но, как я успела заметить, ни разу к ней не притронулся.

«Язвенник!» — мысленно окрестила я лысого и перевела взгляд на его соседку. Женщина лет сорока, прекрасно сохранившаяся, со стройной фигурой и великолепным цветом лица, сидела, опустив глаза. Изредка она вскидывала их, и в глубине черных зрачков сверкала такая ненависть, что сразу делалось жутко.

Изучая по очереди лица гостей, я пришла к печальному выводу, что эти поминки — самый настоящий фарс. Ни у кого не удалось мне заметить выражения скорби и печали. А эти дамочки? Может, я ошибаюсь, но, по-моему, поминки — не то место, где можно щеголять украшениями.

После очередного тоста, который я пропустила в силу слабости организма, некоторые поднялись и отошли от стола в дальний угол зала. Там рядом с диванами стояли низкие столики и высокие пепельницы.

«Перекур», — догадалась я и, одевшись, выскочила на крылечко. Усевшись на низкий стульчик, закурила.

— Извините, — раздался голос сверху, — я, кажется, вас слегка задел! Простите, но я торопился...

Подняв глаза, я увидела того самого парня, который едва не уронил меня при входе в дом.

—    Прощаю, — кивнула великодушно, — но при условии, что вы мне расскажете о присутствующих!

Брови юноши удивленно взметнулись вверх.

—    А вы, вообще-то, кто? — задал он вопрос, которого, признаться, я уже давно ждала и успела сочинить неплохую, на мой взгляд, легенду.

—    Я писательница. Начинающая, — на всякий случай добавила я. — Вот, задумала книгу написать про нашего знаменитого земляка. Решила начать с семьи, да, видно, неудачно...

Молодой человек внимательно оглядел меня и задумчиво протянул:

—    Книгу, говоришь... Ну что ж, — решился он, — согласен. Меня Лев зовут.

Лев протянул мне ладонь и еле заметно улыбнулся. Рука его, белая, с длинными пальцами безукоризненной формы, была холодна, как лед.

—    Женя, — ответила я на рукопожа-тие. — Давайте начнем с вас. Кто вы? Какое отношение имеете к семье Либерман? Где провели вчерашний вечер?

—    Ого! — Лев рассмеялся. — Да вам бы в прокуратуре работать, а не книжки писать!

Я невольно вздохнула. Да, как говорится, с кем поведешься... Совсем недавно моему другу, старшему следователю прокуратуры и по совместительству персональному ангелу-хранителю Вовке Ульянову присвоили очередное звание. Теперь он подполковник. Правда, характер у него ничуть не изменился, и он по-прежнему вредничает, когда я затеваю очередное расследование. Видать, многому я у него научилась! Эх, еще бы полномочия, цены бы мне не было!

—    Итак? — выжидающе уставилась я на собеседника.

—    Пройдемте в дом, здесь холодно, — пригласил Лев. — Изучим, так сказать, наглядное пособие...

Мы вновь уселись за стол. Теперь я чувствовала себя не в пример увереннее. Лев, наклонившись к самому моему уху, интимно зашептал, перейдя на «ты»:

—    Видишь старуху в бриллиантах?

—    Это которая? — так же шепотом уточнила я.

На мой взгляд, здесь большинство дам было преклонного возраста, а бриллиантов на них столько, что Алмазный фонд по сравнению с ними — просто мелкая лавочка.

—    Та, что рядом с моим отцом! — разозлился Лева.

А чего злиться-то? Можно подумать, я всю свою сознательную жизнь прожила по соседству и знаю здесь каждую собаку. Об этом я и сообщила Льву.

—    До чего ж вы, женщины, бестолковые создания! — неожиданно заявил он.

Я оскорбилась за всех женщин, но спорить на поминках показалось неприличным. Хотя за пять минут смогла бы доказать, что бестолковее мужчин только коровы. Ну, коровы-то ладно, им положено! А эти хомо сапиенсы в штанах?! Попробуйте поинтересоваться у супруга, кто нынче правит Россией, в тот момент, когда «наши проигрывают или выигрывают». Знаете, что вы услышите в ответ? Правильно, фамилию игрока, тренера, комментатора или просто неразборчивое мычание. Как же можно в таком случае на-зывать себя «человеком разумным»? Впрочем, и «человеком умелым» тоже не каждого мужика назовешь. Конечно, забивать гвозди в стену они уже научились, глядя на нас, женщин. Но вы видели, как эти особи мужеска сословия выжимают обыкновенную половую тряпку? Да у меня челюсти сводит, когда я наблюдаю за этим процессом в исполнении Ромки или Веньки! Что тряпка! Даже кофе мой муж готовит отвратительно, а я вынуждена каждое утро пить это пойло, счастливо улыбаясь.

Однако я отвлеклась. Лев что-то горячо шептал мне в ухо, отчего оно сделалось горячим и влажным. Было ужасно щекотно, но я терпела, как Зоя Космодемьянская.

—    ...это сестра Арнольда Флавиевича, — дошел до меня смысл слов Левы. — Жуткая стерва! Когда Либерман умер, то никакого завещания не оставил, а по закону в этом случае все наследство получает жена. Рахиль страшно злилась! Она-то рассчитывала хоть на какую-то часть! Этой карге все мало! Мужнина состояния ей не хватает!

—    А кто у нас муж?

—    Шнайдер...

Я громко икнула и покраснела. Госпо-ди, кто же у нас в городе не знает Шнайдера?! Официально он был главой Жилищного фонда, а неофициально... В общем, как рассказывал Вовка, мафиози местного розлива. Городская администрация даже в туалет без его согласия не ходила.

—    Так ведь его же... — начала я.

—    Правильно, убили год назад! — закончил Лев. — Видишь, рядом с Рахилью мужик сидит? — он кивнул на язвенника. — Сынок их. Преемник! Дебил дебилом, но...

—    А та красотка кто? — я стрельнула глазами в сторону стройной женщины.

—    Это дочь Либермана. Язва, каких свет не видел, гадина настоящая! Троих мужей со свету сжила. Теперь за папенькой моим охотится. Б...

За время нашей милой беседы Левушка умудрился опустошить целую бутылку водки. И теперь его глаза лихорадочно блестели, а язык становился все развязнее. Была, правда, одна загвоздка: чтобы разобрать слова Левы приходилось сильно напрягаться, так как речь его становилась все более запутанной.

—    А что твой папенька — лакомый ку-сочек для красотки? Кто он? Арабский шейх? — подначила я собеседника.

—    Мой отец, — Лева гордо выпятил нижнюю губу, — да будет тебе известно, депутат областной Думы, Авакян Гамлет Ашотович, академик, член... этот... корреспондент...

Внезапно Лева сник и печально закончил:

—    Короче, жулик он и сволочь!

«Да, — мысленно подивилась я, — гадюшник здесь порядочный!»

—    А где твой папенька? — полюбопытствовала я.

—    Вон тот Карлсон, — Левка кивнул в сторону толстяка с басом. — Видишь, как разнесло беднягу на денежки электората! Сейчас скорбь изображает! А как же: липший кореш! Фуфло! А вот о том, как кинул своего дружка, уже позабыл!

Лев опрокинул в себя еще одну рюмку водки, но уже из другой бутылки, заботливо принесенной официантом. Сынок депутата находился в той стадии опьянения, когда язык живет собственной жизнью, отдельно от всего организма.

—    Знаешь, что я тебе скажу? — Лева до-верчиво припал к моему плечу. — Розу Адамовну убили! И я знаю кто!

—    Врешь! — засомневалась я, пытаясь отвалить парня от себя.

—    Да чтоб мне на защите провалиться!

Клятва была более чем странная, но,

учитывая состояние моего экскурсовода по серпентарию, я ее приняла, правда, с большой натяжкой.

—    Ну и кто? — поторопила я Леву, опасаясь, что он с минуты на минуту рухнет в бутерброды с икрой, заботливо приготовленные мною для себя, любимой, в качестве спального места.

—    Дочка и убила! Говорят, старушка в ванне захлебнулась! Чушь собачья! — Лев треснул себя кулаком по колену. — Эта сука и пришила родную мамашку! Как узнала, что та завещание составила, так и утопила! Она и папашку моего сгноит...

Лева пьяно икнул и достиг наконец конечной цели: плоской тарелки с бутербродами. Глубоко вздохнув, я устроила его голову поудобнее и поспешила к выходу.

«Ну и ну! — размышляла я, топая домой. — Похоже, у каждого из близких была причина желать смерти Розы Адамовны.

Если, конечно, верить Леве. А вот можно ли ему верить? С одной стороны, что у трезвого в голове, то у пьяного на языке, а с другой... Вдруг у него тоже были мотивы, и Лева умело пудрил мне мозги?»

Терзая себя этими вопросами, я добралась до дома. Прогулка явно пошла мне на пользу: хмель из головы улетучился, и, как следствие, она начала лучше соображать. Открыв дверь квартиры, я замерла на пороге, как цапля, с поднятой ногой. Из кухни доносились голоса незнакомых мужчин. Они что-то вполголоса обсуждали. «Воры!» — обожгла меня страшная мысль. Пробравшись на цыпочках к кладовке, я извлекла из ее недр металлическую насадку для пылесоса и, сжимая ее в руке, отчаянно труся. двинулась к кухне.

— А ну, всем на пол, руки в эту... в гору. мать твою! — крикнула я. — Это налет! Тьфу, я хотела сказать, ОМОН! Легли все быстро! Вовка, давай зови сюда ребят!

Четверо мужиков рухнули на пол лицом вниз так быстро, словно у них разом обрубили ноги. Я затопала ногами, изображая группу захвата.

—    Слюшай, камандыр... — заговорил один из упавших.

—    Молчать! — прикрикнула я на него и тихо ахнула.

Среди отдыхающих на полу граждан мне удалось опознать собственного мужа. Правда, одет он был не совсем обычно: старые джинсы, в которых он ковыряется в гараже, синяя ковбойка с закатанными рукавами и синяя бандана.

—    Ромка, — пискнула я и на всякий случай заревела.

Услыхав любимый голос, Алексеев поднял голову и удивленно спросил:

-А где ОМОН?

—    Я здесь, — прошептала я и заревела еще громче.

Мужики, поняв, что налет отменяется, стали медленно подниматься с пола. Я уже говорила, что голова у меня вновь заработала с прежней четкостью. Поэтому я сразу поняла, что это никакие не воры, а бригада ремонтников-строителей, которую привел мой муж.

—    Женька... — сурово начал Ромка.

Я, не обращая внимания на его суровость, бросилась к любимому и уютно уст-роила голову на его широкой груди. Высморкавшись в ковбойку, я судорожно всхлипнула:

—    Ромочка, я так испугалась! Так испугалась! Думала — воры...

—    Э-э, красавыса... — раздался знакомый голос.

Выглянув из своего укрытия, я увидела того самого орла, из-за которого сломала каблук. Слезы сразу высохли.

—    Это что? — нахмурившись, я ткнула пальцем в сторону орла.

—    Это ремонтники, Жень! — обрадовал меня Ромка. — Они будут воплощать в жизнь твой гениальный дизайнерский замысел. Хорошие спецы и недорого берут!

Алексеев широко улыбнулся, приглашая меня разделить с ним радость по поводу удачной сделки. Однако я радоваться не спешила. Конечно, хорошо, что Ромка при деле — не будет под ногами путаться и мешать мне заниматься наследством Либермана. Но видеть каждый день у себя дома этого «красавса» желания не было. Хорошо взвесив все «за» и «против», я решительно произнесла:

—    Ладно, оставайтесь! Только я хочу, чтобы вы как можно реже попадались мне на глаза — работа у меня умственная, иногда даже чересчур... Поэтому посторонние предметы только мешают!

Услыхав про умственную работу, Алексеев насторожился.

—    Чего ты опять затеяла? — пристально глядя мне в глаза, уточнил супруг.

Поняв, что сболтнула лишнее, я мгновенно дала задний ход.

—    Ромочка, ничего такого, честное слово! — торопливо успокоила я Алексеева. — Ты же знаешь, у меня скоро зачет, готовиться надо, а тут эти будут туда-сюда мотаться! Знаешь, я, пожалуй, у Люськи позанимаюсь! А что? Вместе все-таки веселее!

Какое-то время Ромка буравил меня взглядом, стараясь понять, правду я говорю или нет. Зряшное дело, ей-богу! Кроме чистоты и непреодолимого желания учиться, в них не было ничего лишнего.

—    Ну так я пошла? — затопталась я на месте.

—    Подожди! — решительно остановил меня Алексеев и схватил трубку телефона.

—    Алло, Люся? Это я! — поздоровался муж с подругой. — К тебе тут Женька собра-лась... Говорит, к зачету вместе готовиться... Да у нас ремонт, понимаешь... Так я тебя попрошу: присмотри за ней, ладно? А то ведь, сама знаешь, ее страстная любовь к трупам может плохо кончиться...

Я презрительно фыркнула: вот еще, нашел няньку! Уж с кем с кем, а с Люсенькой всегда договориться можно! Тем более сейчас мне и самой нужно пообщаться с подругой. Помнится, она говорила, что занималась у Розы Адамовны химией... Я чмокнула Ромку в щеку, схватила кое-какие тетради и умчалась.

—    Скажи мне, подруга, что за чушь твой Ромка несет? — встретила меня Люська. — Ты всерьез собралась к зачету готовиться?

—    Что ты, Люсенька! — успокоила я ее. — Разве я похожа на ненормальную?

Она внимательно присмотрелась ко мне и неопределенно хмыкнула.

—    Пойдем, дорогая, чайку попьем! — я потащила подругу в ее кухню. — Я тут и тортик прикупила!

Вскоре мы сидели за столом и, весело болтая, пили чай с тортом. Мне показалось, что рамки приличия соблюдены и теперь можно приступить к тому, ради чего я сюда пожаловала.

—    Люсь, — начала я. — А Роза Адамовна хороший человек была?

—    Душевная тетка, — кивнула подруга, откусывая солидный кусок торта. — Она репетиторством занималась, а у меня в институте с химией проблемы были. Не помню точно, но кто-то из наших, по-моему, посоветовал к ней обратиться...

Я настороженно наблюдала, как вкусный тортик исчезает с быстротой молнии. Чтобы не остаться голодной, я быстренько схватила самый большой кусок. Некоторое время мы с Люськой сосредоточенно сопели и энергично работали челюстями. Когда исчезли последние крошки, я, сыто икнув, вернулась к интересовавшей меня теме.

—    А что ты о ее дочери можешь сказать?

—    О Соне? Да я ее редко видела. Она тогда уже второго мужа приобрела. Дрянь, конечно, порядочная. Мне однажды довелось слышать, как она с отцом ругается. Папаша Либерман упрекал ее в жадности и непомерной любви к красивой жизни. Знаешь, что она ему отвечала? «Ты, — говорит, — помрешь скоро, и неизвестно, что с твоим наследством будет, а мне жить еще и жить! Так неужели я должна сухари грызть и в обносках ходить?» Представляешь? В обносках!

Я вспомнила количество бриллиантов на квадратный сантиметр Сони Либерман: да уж, бедной ее не назовешь!

—    Она сейчас за четвертым мужем охотится, — сообщила я Люське.

—    А трое предыдущих где? — удивилась подруга.

—    Говорят, померли, — пожала я плечами.

—    Сами?

—    А я откуда знаю? Не уточняла! И знаешь, кто кандидат в мужья? Сам господин Авакян!

—    Это который депутат?

Я утвердительно кивнула.

—    Да, — усмехнулась Люська, — не баба, а чисто щука! Откуда сведения?

—    А я на поминках Розы Адамовны была и там познакомилась с сыном господина депутата...

—    С Левкой?!

—    Ты и его знаешь? — в свою очередь

удивилась я.

—    Еще бы! Мы с ним в одной группе учились! Только я после института замуж подалась, а он в аспирантуре остался!

Ясно! Так вот какой защитой он мне клялся. Что ж, стало быть, Левушка был со мной откровенен. Этим надо будет непременно воспользоваться, вот только жаль, что мы с ним не обменялись телефонами. Впрочем, он был в таком состоянии, что забыл, наверное, не только номер телефона, но и собственное имя.

—    Люсенька, — вкрадчиво поинтересовалась я, — а ты случайно не знаешь, как можно с Левушкой связаться?

Люська хмуро глянула в мою сторону:

—    Жень, у меня, конечно, есть его телефон...

-Но?

—    Но твой Ромка...

—    Ах, оставь! Мой Ромка даже не узнает! Если ты ему не скажешь, разумеется...

—    Я что, похожа на камикадзе? — усмехнулась подруга и удалилась в комнату.

Пользуясь моментом, я схватила телефон и набрала номер подчиненного Ульянова, эксперта-криминалиста Тенгиза Гогочия.

—    Говорите, только очень быстро! — отозвался Тенгиз.

—    Привет, дорогой! — воскликнула я.

—    А, Женька, здорово! — без энтузиазма отозвался он.

—    Ты как будто и не рад вовсе?

—    А чего радоваться? — уныло промямлил эксперт. — Раз ты звонишь — значит, имеешь ко мне какое-то дело, если дело ко мне — значит, оно криминального свойства! А Владимир Ильич сделал мне уже второе китайское предупреждение и строго-настрого наказал: никакой информации тебе не давать! Я доступно объясняю?

—    Нет у меня к тебе никаких дел! — разозлилась я, кляня в душе родственника. — Только один-единственный вопрос...

—    Ну вот, а я что говорил? — затосковал Тенгиз. — Женька — это всегда к неприятностям!

Я терпеливо пережидала страдания эксперта. К счастью, они скоро закончились, и он ворчливо сказал:

—    Давай свой вопрос, только быстро, а то у меня тут очередь на вскрытие!

—    Тенгизик, родненький, скажи мне, Роза Адамовна сама умерла?

Тенгиз почему-то засопел и брюзгливо проворчал:

—    Вот видишь! Снова тебя потянуло черт знает куда! Ее утопили — в легких много воды...

—    Так может, она сама? Старая женщина, стало плохо с сердцем, она и того...

—    Того, сего! Я, по-твоему, школьник? — обиделся Тенгиз. — У нее на шее характерные следы... Старушке явно кто-то помог! Все?

—    Нет, — обрадовалась я. — Уголовное дело завели?

—    Хм, конечно...

—    И кто главный? — замерла я, предчувствуя ответ криминалиста.

—    Ульянов Владимир Ильич! — ехидно ответил он. — Теперь все?

—    Теперь все, — обреченно ответила я и повесила трубку.

Плохи мои дела. Этот аспид, я имею в виду, конечно, Вовку, ни за что не захочет брать меня в дело. Более того, если он узнает, что я опять взялась за старое, то наверняка нажалуется Ромке. Алексеев будет топать ногами, ругаться и в конце концов придумает какой-нибудь ультиматум. Вся беда в том, что теперь я уже не могу остановиться, не доведя до конца расследование. А без помощника в этом деле не обойтись, как ни крути.

—    Вот нашла, — прервала течение моих мыслей Люська.

В руках у нее была старая и очень потрепанная записная книжка, распухшая от записей. Я внимательно посмотрела на подругу.

—    А что? — сказала я вслух. — Может, и получится? Люська, ты мне подходишь!

—    В каком смысле? — насторожилась она.

—    В смысле работы!

—    Ремонт, что ли, делать? Так ты это зря. Я и учиться-то не хотела, да ведь ты и мертвого уговоришь! А насчет ремонта даже и не пытайся, не трать понапрасну свое красноречие...

—    Люся, — перебила я подругу, — ремонт делает Рома и группа энтузиастов с Кавказа. А мы с тобой займемся убийством Розы Адамовны!

—    Ой, — икнула Люська и опустилась на стул, — так ее убили?

Я важно кивнула:

—    Утопили. В ванне. Из-за наследства старика Либермана.

Примерно с минуту Люська открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, и удивленно хлопала глазами.

—    А у нас получится? — придя в себя, спросила она.

—    Ха! Еще бы не получилось! И не такие дела распутывать приходилось, — несколько хвастливо заявила я. — Значит, так: я у нас мозговой центр, а ты исполнитель.

—    Почему это я исполнитель? — надулась Люська. — Думаешь, у меня мозгов меньше, чем у тебя? Нет уж! Я за равноправие!

—    Ладно, — покладисто кивнула я. — У нас будет два мозговых центра. А теперь давай телефон Левушки, будем на завтра свидание назначать!

—    Но Ромка и Сашка... — робко начала Людмила.

—    Забудь! — махнула я рукой. — Во-первых, они ни за что не узнают! Курсы у нас, и все тут! А во-вторых, мужики в расследовании только мешают! У них голова неправильно устроена, поняла?

Люся неуверенно кивнула и набрала номер Авакяна. Я мысленно упрашивала всевышнего, чтобы Гамлет Ашотович, став большим человеком, не сменил место жительства и телефон. Наконец Люське ответили, и она официальным тоном произнесла:

—    Будьте добры, Льва Гамлетовича Авакяна!

Я прыснула: Лев Гамлетович! Звучит совершенно по-идиотски.

—    Лев Гамлетович? С вами будут говорить! — продолжала кривляться Люська. — Не кладите, пожалуйста, трубку.

Она заговорщицки подмигнула и протянула мне аппарат. Я быстренько договорилась с Левкой о встрече, предупредив, что прибуду с подругой. Оказалось, что парень живет один. Папенька, наворовав достаточно денег, купил себе особняк на Лесной улице, а мать умерла еще два года назад. Записав адрес Льва, я с облегчением повесила трубку. Люська выжидающе смотрела мне в глаза.

—    Все, — выдохнула я, — завтра в двенадцать он нас ждет! Не проспи! В одиннадцать тридцать я буду ждать тебя у подъезда.

—    Жень, — прищурилась Людмила, — а ты мне ничего не хочешь рассказать?

—    О чем? — не поняла я.

—    О Либермане, о наследстве, о наследниках...

Желание, безусловно, законное, но, честно сказать, у меня сил совсем уже не осталось. Поэтому, жалобно глянув на подругу, я взмолилась:

—    Люсь, давай завтра по дороге к Левке расскажу? Ночью я немножко подумаю, обобщу, так сказать, сведения...

—    А мне чего делать? — озадачилась Люська.

—    А ты предавайся воспоминаниям! — посоветовала я. — О Либерманах, о Левушке, и вообще...

С этими словами я покинула гостеприимный Люськин дом и направилась к себе.

В большой комнате перед телевизором сидела бригада строителей и уплетала пельмени. Вместе с ними уничтожали нехитрый ужин Ромка и Венька. По телевизору шел народный сериал «Скорая помощь». Кровь лилась рекой, а кучка хирургов увлеченно ковырялась во внутренностях несчастного пациента.

—    Спасут, — закинув пельмень в рот, предположил Веник.

—    Нэт! — решительно возразил один из ремонтников. — Кровы многа патэрал! Памрот!

В этот момент у больного произошла остановка сердца, и здоровый негр принялся оживлять бедолагу при помощи электричества.

—    Гавару, памрот! — обрадовался строитель.

Мне надоел этот бесполезный спор, тем более что пациент действительно умер, и я обратилась к мужу:

—    Скажи мне, дорогой! Наши кавказские друзья теперь здесь жить будут?

В комнате повисла неловкая тишина.

—    Э-э... в общем... — заговорил Ромка. — В общем-то... Ну...

—    Жень, — пришел на помощь другу Веник, — ребята с утра пораньше начнут работу. Чего им мотаться туда-обратно? Только время терять! Вот мы и решили, что они пока поживут у меня, ну а я немного вас потесню! Здесь вот на диванчике и приткнусь...

—    Нет уж! У тебя буду жить я! А вы тут все вместе как-нибудь устраивайтесь. Ты, Веник, можешь занять мое место в супружеской постели. Обещаю, к тебе я Алексеева ревновать не буду!

Венька сконфуженно хрюкнул, а Ромка пунцово покраснел. Причиной такого решения стало мое стойкое нежелание просыпаться по утрам под неприятные звуки ремонта и гортанную речь.

—    Кстати, милый, — очаровательно улыбнулась я мужу, — проверь у наших гостей регистрацию! Ничего личного, но сами знаете, какая сейчас политическая обстановка в мире. Спокойной ночи, мальчики!

Сделав дядям ручкой, я скрылась на половине Веника, постаравшись шарахнуть дверью как можно сильнее.

Мне снился Левушка, который почему-то говорил по-грузински и яростно стучал кулаком по столу. Вскоре стук стал невыносимым, и я открыла глаза. Левка исчез, а стук остался. Окончательно проснувшись, я сообразила, что стучат по соседству. Сокру-шенно вздыхая, я пошлепала на источник шума. Бригада рабочих трудилась вовсю. Они увлеченно ковыряли стену в большой комнате, руководимые Алексеевым.

—    Доброе утро, — поприветствовала

я присутствующих. — Что-то вы рано начали...

—    А чего время зря тянуть? — весело откликнулся Ромка.

Оптимизма мужа я не разделяла. Усевшись на кухне и задумчиво потягивая кофе со сливками, я разглядывала стену и обдумывала перспективы на ближайшее будущее. Они, что и говорить, были туманны и меня не радовали. Перво-наперво, конечно, этот идиотский ремонт. И кто только его придумал? Просыпаться под стук, грохот, запах краски и горячее бормотание кавказских джентльменов — удовольствие, скажем прямо, ниже среднего. Опять же Ромка. Его постоянное присутствие дома сильно осложняет работу по делу о наследстве семьи Либерман. Нет, я, безусловно, люблю своего мужа, но ведь могут быть у меня маленькие женские секреты?! Надежда только на то, что мой безумный дизайнерский проект поглотит Алексеева целиком и полностью, не оставив времени на контроль за мной. Само же дело о семейке Либерман представлялось мне не слишком сложным, и непосредственной опасности для себя я не видела...

Вошел Ромка, уселся напротив и лукаво глянул мне в глаза:

—    Какие планы на сегодня?

—    К Люське пойду, — пожала я плечами. — У нас скоро зачет, подготовиться не мешало бы, потом — мастер-класс... В общем, учиться, учиться и учиться.

—    Похвальное рвение, — сдержанно кивнул Алексеев, — надеюсь, что у тебя останется время и для меня. Кроме того, Евгения, приятно осознавать, что ты встала на путь исправления, больше не интересуешься криминалом и не ввязываешься в сомнительные авантюры...

Я заметно опечалилась. Было немного неуютно оттого, что приходится обманывать любимого. Между тем Ромка продолжал:

—    Учитывая эти обстоятельства, а также то, что у тебя в конце декабря день рождения, я решил подарить тебе двухнедельное путешествие по Европе.

Столбняк намертво сковал все мои члены. Вояж по Европе! Господи, да о чем еще можно мечтать?! Но Либерман и Люська... А еще Левка...

—    И когда? — с замиранием сердца спросила я.

Ромка истолковал вопрос по-своему и самодовольно улыбнулся:

—    Через восемь дней. Но в принципе можно договориться и раньше.

—    Но... зачет... мастер-класс... ремонт... — неуверенно заблеяла я.

Алексеев насупился:

—    Знаешь, мне казалось, что ты пошла учиться не ради корочки. Ремонт — дело теперь не твое. Мы и сами справимся. Конечно. если ты не хочешь или у тебя другие планы...

—    Согласна! — поспешно воскликнула я, прикидывая, что недели на расследование мне хватит. — Рома, я согласна! В конце концов, зачет можно сдать и экстерном. Только ведь для этого нужно много зубрить, а как тут заниматься, если собственное жилище напоминает строительство Вавилонской башни?

—    Занимайся у Люськи, — предложил супруг. — Ее Саня сутками на работе, так что вам никто не помешает.

—    И... ночевать тоже... у Люськи? — я все еще не могла поверить в собственное счастье.

Легкое облачко недовольства опустилось на чело супруга и тут же исчезло. Видно, спать вместе с Венькой ему не понравилось.

—    Ладно, ночуй! — махнул рукой Алексеев.

Радость захлестнула меня с головой, и, чтобы не утонуть, я повисла у него на шее.

—    Ромочка! Как же я люблю тебя!

Поцелуй.

—    Ты самый хороший!

Длительный поцелуй. Руки Алексеева пришли в движение, и вскоре мы уединились в ванной комнате. На некоторое время мое сознание отключилось от окружающей действительности...

—    А как же ты? — поинтересовалась я у мужа, придя в себя и расслабляясь в пенной водичке. — Ты поедешь со мной?

В этот момент мне было глубоко наплевать и на Люську, и на Либермана, и на ремонт... Единственное, чего хотелось, так это еще раз испытать сладость медового месяца с Алексеевым.

—    Жень, — замямлил Ромка, — так ведь ремонт... Веник и так один за двоих вкалывает в офисе. И потом, чего тебе краску нюхать? А я человек привычный ко всяким запахам.

Я закрыла глаза, изо всех сил пытаясь придать лицу скорбное выражение. Однако в душе царила весна. Вот это да! Две недели в Европе, и никто не будет мне мешать изучать ассортимент местных магазинов. Ни одна живая душа не возмутится стоимостью нижнего белья из чистейшего шелка или платья, которое легко умещается даже в моем кулачке! Нет, что ни говорите, а такое счастье надо заслужить! Поэтому следует отблагодарить супруга и бежать к Люське.

—    Да, милый, ты прав! — я наконец справилась с эмоциями. — Что ж, съезжу одна. Признаться, мне будет тебя очень не хватать!

Ромка опечалился и полез в ванну доказывать глубину своих чувств.

Спустя час, мы, довольные друг другом, тепло простились на пороге родного дома, и я отправилась к Люське.

—    Чего так долго? — приплясывая у своего подъезда, вопросила подруга. — Уже десять минут мерзну!

—    С Ромашкой прощалась! — пояснила я, трогая машину с места.

—    Он снова в командировку уезжает? Так ведь только приехал! — Люська возмущенно округлила и без того круглые глаза.

—    Это я уезжаю!

—    Куда?

—    В Европу.

—    Когда?

—    Через неделю, — охотно пояснила я. — Алексеев мне подарок такой сделал. А пока я у тебя поживу.

Люська интенсивно заморгала.

—    A-а! Ну да! — кивнула она с умным видом. — А... зачем?

—    Ну, во-первых, у меня ремонт, во-вторых, учеба, а в-третьих, надо же нам поскорее с наследством разобраться! Ты же меня знаешь: я не смогу полноценно мотаться по всяким там Европам, если у меня на родине такое безобразие творится!

Подруга задумчиво потерла переносицу и согласилась:

—    Оно, конечно, да... Не можешь. Это факт.

Затем, помолчав, напомнила:

—    Жень, а ты мне обещала что-то рассказать...

—    Обещала — расскажу, — нахмурилась выруливая на проспект. — Слушай. Жил-был очень талантливый химик. Не жалея ни сил, ни здоровья, трудился он на благо и во славу отечества. И отечество было вовсе даже не против. Наоборот, всячески поощряло и благодарило гения. Благодарность эта выражалась в основном деньгами, славой и материальными благами. Однажды этот самый гений совершает какое-то невероятно важное открытие. Вся химическая общественность мира стоит на ушах от радости и зависти, а комитет по Нобелевским премиям даже присуждает ему что-то вроде тринадцатой зарплаты, только намного больше. Это огромные деньги, Люся! Родина очень гордится своим сыном и щедро одаривает его любовью. Какое-то время он греется в лучах славы. Но тут в стране начинается бардак, и про химика как-то забывают. Дядька некоторое время живет воспоминаниями, а потом и вовсе умирает, не оста-вив никакого завещания. Судя по всему, ему было что завещать родным и близким. По существующему закону наследницей первой очереди стала его жена, Роза Адамовна. Родственники, вероятно, тяжело пережили это обстоятельство. Роза Адамовна была женщиной умной и дальновидной. Она предвидела грызню из-за наследства в случае ее смерти и поэтому составила письменное завещание. Я предполагаю, что все состояние старушки переходит к единственной дочери. Таким образом, Софья Арнольдовна Либерман становится богатой наследницей. Но... Семья-то у химика большая, и каждому хочется урвать хоть маленький кусочек наследства... Думаю, что Соне грозит реальная опасность.

—    А кто входит в эту семейку? — полюбопытствовала Люська.

—    Ой, подружка, — тяжко вздохнула я, — это не семейка, а чисто серпентарий! Сама посуди: родная сестричка Арнольда, Рахиль Флавиевна. Не знаю, что у нее за отношения были с братом и с его женой, но, видимо, Роза Адамовна посчитала, что денег у Рахили достаточно — она же вдова Шнайдера. Теперь бабка злится на весь свет!

Люська, прекрасно знавшая, кто такой Шнайдер, беззвучно открыла рот да так и осталась сидеть. Я же продолжала:

—    Теперь дальше. Есть еще сын Рахили. То есть племянник Либермана. Левка говорит, что он идиот. По виду, честно говоря, так оно и есть. Мог по наущению мамочки прикончить Розу Либерман? Мог, почему бы и нет! Впрочем, как бы то ни было, Соня все же единственная наследница. Спровадив на тот свет трех мужей, эта крокодилиха начала охоту за отцом Левки...

—    А зачем? — удивилась Люська. — С  ее-то деньгами можно и вообще замуж не холить!

—    Ну хобби у нее такое!

—    Да-а, дела! А Соня могла маменьку порешить?

—    Могла, — согласилась я. — Левка сказал, что старушку утопили. А знакомый эксперт подтвердил. Так что Соня, узнав, к примеру, о завещании Розы Адамовны, могла аккуратненько ее притопить...

—    А твой знакомый криминалист не сказал точно, кто убил старуху?

—    Нет, — опечалилась я, — не сказал.

А теперь и вовсе вряд ли скажет, потому что это дело раскручивает Вовка Ульянов...

Люська тоже взгрустнула, но ненадолго:

—    Жень, не переживай, главное — на глаза ему не попадаться!

—    А я и не переживаю! Подумаешь! — я упрямо тряхнула волосами. — Ты дальше слушать будешь?

—    Разве еще не все?

—    А то! Самое интересное только начинается. Представь себе, у Либермана вдруг обнаруживается внебрачная дочь...

—    Как это «обнаруживается»? Либерман о ней не знал?

—    Очевидно, нет, но утверждать не берусь. Знаю только, что эта крыса претендует на наследство и появилась именно в тот вечер, когда умерла старушка Либерман...

Люська задумалась, машинально накручивая на палец прядь волос.

—    Это она утопила Розу! — заявила подруга после минуты молчания.

—    Едва ли, — я с сомнением покачала головой. — Она весь вечер просидела у нас. Кроме того, за ней неотступно следует ее жених. А он ревнивый, как Отелло! Наблюдал из подъезда напротив нашего дома за своей любимой. Как только она повисла на Венике, так и явился. Смех, да и только!

—    И что?

—    Венику нос разбил, а тот ему глаз малость подправил. В общем, все путем!

—    Так ему и надо! — согласилась Люська.

—    Кому?

—    Венику твоему! Бабник!

В глубине души я была согласна с вердиктом Люськи, поэтому заступаться за дорогого друга не стала. Тем более мы уже подъезжали к дому Левки.

Жил он в обычном девятиэтажном здании, правда, улучшенной планировки. В полном молчании мы достигли дверей Левкиной квартиры. На мелодичную трель звонка вышел сам хозяин и, мрачно кивнув, пригласил нас войти. Выглядел он сильно помятым. Впрочем, я не удивляюсь, вспомнив, в каком состоянии оставила его накануне.

—    Привет, — хмуро поздоровался Лев и сморщился.

—    Головка бо-бо? — посочувствовала я. — Удивляюсь, как ты еще жив остался после такого количества спиртного.

Лева сокрушенно вздохнул и понурился.

А потом, словно вспомнив что-то, удивленно уставился на мою подругу:

—    Люська! А ты откуда?

—    Лева, — покачала я головой, — это она дала мне твой телефон. Я тебе звонила вчера поздно вечером, предупреждала, что с подругой приеду. Помнишь?

Левка снова вздохнул и виновато затоптался на месте.

—    Не помню, — пробубнил он. — Я вырубился еще на поминках, а в себя пришел только после твоего звонка... Я ведь почти совсем не пью!

—    Это я заметила, — съехидничала я.

—    Нет, правда! — горячо воскликнул Левка. — Просто... Просто... В общем, это неважно. Кофе хотите?

Кофе мы не хотели. Мне не терпелось поскорее приступить к тому, ради чего, собственно, мы сюда приехали. Но как назло Люська и Левка принялись вспоминать студенческую молодость. Приходилось соблюдать хоть какой-то этикет. Через десять минут, когда, как мне показалось, необходимые приличия были соблюдены, я рявкнула:

—    Ну, хватит! Вечер воспоминаний объ-являю закрытым! Все остальное можете отразить в своих мемуарах. Давайте все-таки приступим к главной теме нашего визита!

Оба как по команде захлопнули рты и синхронно заморгали.

—    А че надо-то? — доверчиво обратился о мне Левка. — Я если могу, то пожалуйста!

—    Можешь, — кивнула я. — Мы с Люськой расследуем убийство Розы Адамовны. Ты был прав, ее убили. Эксперт-криминалист подтвердил диагноз. Вот мы и решили... Тут главное, чтобы прокуратура не помешала, а то они ребята шустрые! Ну что, ты поможешь?

—    А че надо-то? — повторил Лев, переводя взгляд с меня на Люську. —Ты, вообще-то, кто? Только не заливай мне про писательницу, ладно? Так ты кто?

—    Конь в пальто! — ухмыльнулась я. — Не обижайся, я не имею права говорить, на кого работаю...

—    Понимаю, — Лев сдержанно кивнул, — и готов сотрудничать.

—    Вот и славно! Родина тебя не забудет! Ответь тогда на вопрос: завещание Розы Адамовны уже читали?

—    Насколько я в курсе, нет. Завтра Соня поедет в Москву к семейному адвокату...

—    А кто адвокат?

Левка назвал фамилию достаточно известного человека. Люська тихо присвистнула:

—    Ничего себе! Дорогое удовольствие! Он же, по-моему, Япончика защищал?

Лев пожал плечами, мол, для нобелевского лауреата это вполне по средствам.

—    Слушай, Левка, — оживилась я, — помнишь, ты меня чуть с крыльца не уронил? Ну, тогда, на поминках?

—    Я же извинился, — опустил глаза парень.

—    Да я не об этом! Кого это ты так красиво обложил?

—    Папеньку своего! — мрачно ответил Лева.

—    Да-а, теплые у тебя отношения с родителем, по всему видать! За что ж ты его так?

С минуту Левка молчал, видно, раздумывая, говорить со мной на эту тему или нет. В конце концов обещание сотрудничать пересилило в нем природную скрытность и скромность, и он поведал нам с Люськой любопытную историю.

Гамлет Авакян, будучи студентом, обучался химии у Арнольда Флавиевича. Либерман в то время уже защитил докторскую диссертацию и только начинал подготовку к делу всей своей жизни, за которое потом и отхватил нобелевку. Способного черноглазого студента четвертого курса и секретаря комсомольской организации вуза Либерман определил себе в помощники. Шустрый Гамлет быстренько сообразил, какую выгоду сулит такое сотрудничество, и, разумеется, согласился. Быть мальчиком «подай-принеси», пусть даже у самого Либермана, юноше с горячей кавказской кровью совсем не нравилось. Однако он терпел, успокаивая себя тем, что это только первая ступенька в его головокружительной карьере. Окончив институт, Гамлет не без помощи Арнольда Флавиевича поступает в аспирантуру, продолжая работу в лаборатории своего наставника. К моменту защиты кандидатской диссертации Гамлет становится почти что членом семьи Либерманов. Роза Адамовна души не чаяла в черноглазом и обходительном красавце.

Желая закрепить достигнутое, он начинает красиво и трепетно ухаживать за Соней Либерман, тогда еще школьницей. Девушка, надо сказать, с раннего детства отличавшаяся независимостью характера, ухаживания всерьез не принимала, но и не отвергала их совсем. Гамлет был для нее всего лишь очередным поклонником, причем не самым лучшим — семнадцатилетняя Соня предпочитала кавалеров более состоятельных. Гордый молодой ученый не желал мириться с таким положением вещей. Быть учеником и помощником Либермана, безусловно, почетно, но стать членом его семьи — это уже совсем другое дело и другая жизнь. Для этих людей открыты все двери, деньги текут мощным золотым потоком, а уж возможности для карьерного роста прямо-таки фантастические!

На восемнадцатилетие Сони Гамлет явился с корзиной роз и небольшой коробочкой во внутреннем кармане пиджака. Поздравив именинницу и галантно приложившись к ручке Розы Адамовны, Гамлет взял в руки бокал с красным вином и с широкой улыбкой произнес:

— Дорогие Роза Адамовна и Арнольд Флавиевич! Несколько лет назад я вошел в ваш дом зеленым неоперившимся юнцом.

Поверьте, все это время я относился к вам с глубоким уважением и искренней любовью!

Ваша дочь, которая сейчас ослепляет всех нас своей красотой, росла и расцветала на моих глазах. И теперь ни один мужчина не может пройти мимо Сонечки, не бросив восхищенного взгляда. Я не являюсь исключением. Должен признаться, что давно любую вашу дочь. Сейчас, когда она стала наконец совершеннолетней, я при всех хочу просить у вас ее руки!

Пока длилась немая сцена, Гамлет торжественно вручил Соне ту самую коробочку. Соня открыла ее своими длинными тонкими пальчиками и извлекла на свет потрясающей красоты кольцо. Выполнено оно было из золота и платины. Две крохотные птички держали в клювах по веточке. Одна — платиновую с бриллиантами, а другая — золотую с изумрудами. Стоимость такой безделушки представлялась чем-то совершенно нереальным.

В абсолютной тишине Соня надела кольцо на безымянный палец и спокойно произнесла:

— Спасибо, Гамлет. Это замечательный подарок к дню моего рождения. Теперь о твоем предложении. Мне кажется, что следовало обсудить этот вопрос сначала со мной. Это позволило бы тебе не чувствовать сейчас себя полным идиотом, а моих родителей избавило бы от неловкости...

—    Ты... — побледнев, прошептал Гамлет, — ты... мне отказываешь?!

—    Да, дорогуша, — насмешливо ответила Соня. — Во-первых, я для тебя слишком дорогая игрушка, а во-вторых, через неделю я выхожу замуж!

Настала очередь Либерманов бледнеть и хвататься за сердце. Гамлет же был оскорблен до глубины души и этим унизительным словом «дорогуша», и отказом выйти за него замуж ввиду его несостоятельности. Стиснув зубы до боли в челюстях, он решительно двинулся к выходу. Если бы кто-нибудь попытался в этот момент остановить молодого человека, то он просто раздавил бы наглеца! К счастью, никто не бросился останавливать Гамлета, и это нанесло еще один удар по его мужскому самолюбию.

—    Мальчишка! «Подай-принеси»! Вот кто я для них! — шипел он, шагая в свою крохотную однокомнатную квартирку. — А эта соплюшка?! Да как она посмела мне отказать?!

Колечко-то сразу напялила! Шлюха! Ну ничего! Я им покажу! Они еще узнают Гамлета Авакяна!

Придя домой, он залпом осушил стакан превосходного армянского коньяка и повалился на диван. Он не был пьян, просто лежа лучше думалось. Таращась в потолок, Гамлет строил планы мести. Горячая кровь предков бурлила в его жилах и мешала сосредоточиться. А поразмыслить было о чем. Хотя бы о том, как он станет расплачиваться с кредиторами. Гамлету пришлось обойти полгорода, чтобы собрать нужную сумму на колечко для своей возлюбленной. Занимая деньги у знакомых и малознакомых, он рассчитывал на свадьбу с Соней, а значит, и на деньги Либерманов. А что теперь?

Через два месяца нужно будет расплачиваться, а нечем. Чтобы хоть немного остудить разгоряченную голову, Гамлет отправился в душ. Простояв десять минут под ледяной водой, он обрел счастливую возможность рассуждать здраво.

«Итак, что мы имеем? — думал он. — Мы имеем эту гребаную семейку. Папаша — светило отечественной химической науки, любимец публики и руководящих работни-ков. Ссориться с ним нельзя, иначе на моей дальнейшей карьере придется поставить большой жирный крест. Мамаша. Имеет на мужа очень большое влияние. Да и умна мадам чертовски! Один неверный шаг — и хана, отворотит от меня Арнольда на веки вечные. Дочурка. Ясно, что девчонка любит деньги больше всего на свете. Наверняка нашла себе какого-нибудь пердуна с толстой мошной. Надо будет посмотреть на этого Буратину. Ладно, два месяца у меня в запасе есть. Выкручусь!»

Гамлет окончательно успокоился и, выпив еще полстакана коньяку, завалился спать.

Утром, встретившись в лаборатории с Арнольдом Флавиевичем, отвергнутый жених вздохнул так, что стены лаборатории содрогнулись от жалости. Что же говорить о Либермане? Ученый, бесконечно скорбя, обнял своего помощника и, гладя его по спине, горячо заговорил:

— Гамлет, дорогой! Поверь, я был бы просто счастлив видеть тебя своим зятем! Но ты же знаешь, что Софочка — очень самостоятельная и своенравная особа. Мы с Розочкой не могли на нее влиять с тех пор, как она научилась говорить! Ее вчерашнее заявление и для нас явилось полной неожиданностью! Ты не расстраивайся, дружочек! Может, она и передумает...

Гамлет сотрясался в объятиях Либермана. Однако если бы Арнольд Флавиевич глянул в лицо парню, то очень удивился бы: «несчастный» молодой человек давился от еле сдерживаемого смеха.

—    Послушай, — вновь заговорил Либерман. — надеюсь, это... м-м... недоразумение никак не повлияет ни на наши отношения, ни тем более на работу. Я буду по-прежнему раз видеть тебя в моем доме. Роза Адамовна, разумеется, тоже. Кстати, она очень сожалеет о случившемся и волнуется, как ты это переживешь!

Гамлет отстранился и, судорожно вздохул, тыльной стороной ладони вытер проступившие слезы.

—    Мне... будет очень тяжело, Арнольд Фтлвиевич, — глухо сказал он. — Все мои надежды, мечты — да вся жизнь! — рухнули в одночасье! Я... Поймите меня правильно! Я очень боюсь, что не смогу видеть Соню... По крайней мере какое-то время... Господи! как теперь жить дальше?!

Несостоявшийся муж картинно заломил руки и закусил нижнюю губу, что, вероятно, должно было означать сильнейшие душевные муки.

—    Я понимаю, понимаю, — закивал головой наивный Либерман, — ничего уж тут не поделаешь! Держись, сынок!

Ученый погладил Гамлета по голове, словно маленького ребенка, и совсем другим тоном добавил:

—    Что ж, а теперь давай работать! Любовь любовью, а химия требует к себе постоянного внимания.

Весь рабочий день Гамлет вздыхал и печалился. Зато едва переступив родной порог, разразился громким смехом.

—    Вот дурак! Ой, дурак! — хохотал он. — Нужна мне твоя Софочка, как рыбе зонтик! Впрочем, все не так плохо! Думаю, что смогу раскрутить старика на неплохие деньги. Правда, придется изображать убитого горем жениха, но, думаю, с этим я справлюсь. Ай да Гамлет, ай да сукин сын!

Остаток вечера тезка принца Датского провел в ресторане, тратя полученные сегодня от Либермана отступные.

Накануне свадьбы Гамлет навестил-таки Соню. Он был бледен и молчалив. Впрочем, объяснялось это отнюдь не бессонными ночами и душевными муками. Последнюю ночь он провел не сомкнув глаз в объятиях своей очередной подружки.

Соня Либерман встретила Гамлета как старого доброго знакомого, словно и не было никакого предложения руки и сердца и унизительного отказа.

Роза Адамовна отнеслась к появлению молодого человека как к неожиданному и чудесному воскрешению близкого родственника. Она полчаса продержала парня возле себя. Вслух дама сочувствия не выражала, но в каждом ее жесте и в каждом взгляде сквозила жалость. Гамлет вздыхал и печалился. Наконец ему надоело чувствовать себя больным, и он сказал:

— Роза Адамовна, не стоит меня жалеть! Я уже большой мальчик и способен контролировать свои эмоции. Даю вам слово, что не собираюсь резать вены, вешаться или травиться. Смею надеяться, что по-прежнему могу приходить к вам в дом на правах старого друга. Что же касается наших отношений с Соней... Думаю, что любовь, какая бы огромная она ни была, рано или поздно умирает. Это, вероятно, произойдет и со мной. А теперь позвольте мне пройти к Софье Арнольдовне...

Роза Адамовна со слезами на глазах кивнула и прошептала одними губами:

— Мужественный мальчик! Господи, дай ему силы!

В этот вечер в гостях у Сони собрались подружки. Они устроили что-то вроде девичника. В числе приглашенных была Марта Лацис, дочь первого секретаря обкома партии. Полная, некрасивая, с сальными жиденькими волосами девятнадцатилетняя дебелая девица. Зато ее коротенькие пальцы были унизаны кольцами с многими каратами алмазов и изумрудов, а уши оттягивали тяжелые антикварные серьги. Да и одета Марта была не в советский ширпотреб.

«Вот он, мой шанс! — мысленно воскликнул Гамлет, узнав, чьей Дочерью является эта толстуха. — Ну и что, что некрасивая?! На кой черт мне нужна ее красота, когда папуля не знает, куда деньги девать! Да и с карьерой дела пойдут намного быстрее — как не помочь родному зятю! Правда, дума-ется мне, так просто ее не охмурить — гонору у леди больше, чем собственного веса. Наверное, придется к Соньке обращаться за помощью».

Так или примерно так рассуждал молодой человек, сидя на кресле и опустив очи долу. Он боялся выдать себя случайным блеском глаз.

На свадьбу Сони Гамлет идти не предполагал — следовало еще какое-то время носить траур по потерянной любви. Однако к ЗАГСу он явился за полчаса до начала церемонии: ему необходимо было убедиться, что предположение о старом толстосуме верно, ведь от этого во многом зависела его дальнейшая судьба.

Тем сильнее был удар, когда вместо склеротичного старика или жирного борова с тугой мошной рядом с невестой оказался солидный мужчина под полтинник со спортивной фигурой и благородными чертами лица. Черная «Чайка», а следом за ней и четыре белых «Волги», весело гудя, затормозили возле дверей ЗАГСа. Жених с невестой, вопреки ожиданиям, выглядели оживленными и счастливыми. Свидетельницей со стороны невесты была Марта. Ее активно оку-чивал какой-то молодой парень из числа гостей.

«Чертова девка! — с досадой подумал Гамлет. — Чего доброго и эта рыбка уплывет. Нужно срочно затащить ее в постель. Планы меняются: снимаю траур, иду на свадьбу, беру Соньку в союзники и быстренько охмуряю эту бегемотиху! Ничего, если закрыть глаза, то все будет нормально. Зато потом, когда поднимусь, спать стану только с самыми красивыми бабами. Ради этого можно потерпеть!»

Все вышло так, как и хотел молодой карьерист. Соня Либерман, став женой большой шишки, легко вступила в союз с Гамлетом, и через месяц он и Марта Лацис сыграли шумную свадьбу. Лев появился несколько раньше положенного срока. Это позволяло сделать вывод о том, что и в постель к Гамлету Марта прыгнула еще до свадьбы. Рихард Лацис узнал, что новоиспеченный зять помощник «самого Либермана», и принялся помогать молодым в устройстве семейной (и не только!) жизни. Буквально через месяц Гамлет и Марта въехали в новую квартиру (где мы сейчас и находились), купили новенькую «Волгу» и пару раз скатали за границу. Само собой разумеется, с долгами и молодой муж рассчитался довольно быстро.

Полгода спустя Рихард Артурович неожиданно вызвал Гамлета к себе в кабинет. Тот явился на встречу с сильно бьющимся сердцем. Что-то подсказывало ему, что от предстоящего разговора зависит его дальнейшая жизнь.

Симпатичная секретарша сразу же пригласила парня в кабинет.

—    Садись, Гамлет, — характерно растягивая гласные, пригласил Рихард.

Авакян уселся за длинный стол.

—    Мне кажется, — помолчав, начал тесть, — что пора бы тебе начать работать...

—    Так ведь я вроде уже работаю, — пожал плечами Гамлет. — Арнольд Флавиевич...

—    Арнольд Флавиевич просто использует тебя в качестве рабочей силы, — поморщился Лацис. — Я наводил справки. Либерман начал какие-то работы, претендуя на Нобелевскую премию. Получит он ее или нет — еще вопрос. Впрочем, я не думаю, что в случае успеха он с тобой поделится. Тебе, дорогой зять, следует самому позаботиться о себе и о моей дочери с внуком. Что у тебя есть на сегодняшний день, кроме кандидатской и непомерных амбиций? Хрен с маслом! Живете вы на мои деньги. Твоей «зарплаты» не хватило бы даже на кефирчик Левушке!

При этих словах кровь бросилась в лицо Гамлету: хоть это и была чистейшая правда, но как тесть посмел сказать ее вслух?! Рихард Артурович тем временем продолжал:

—    Я поинтересовался твоей «работой» и перспективами на будущее. Значит, так. В течение полугода ты защищаешь докторскую. Далее. Сразу после защиты публикуешь какую-нибудь статью в толстом умном журнале. Пусть это займет еще полгода...

—    Но... — возразил ошарашенный Гамлет, — и для докторской, и для статьи нужны материалы, исследования, опыты... У меня же их практически нет! И потом, подготовиться к защите докторской за полгода просто невозможно! Для этого нужны годы работы!

—    Не скули! — прикрикнул тесть. — Где взять материалы — думай сам. Обобщить, систематизировать, оформить их я найду людишек. На защите гарантирую тебе только белые шары. Через два месяца мы с тобой снова встретимся в этом кабинете, и все, что нужно для диссертации, должно быть у меня на столе. Это последний год твоей работы на Либермана. Потом я возьму тебя к себе. И запомни две вещи, любезный. Первое: «ели ты не выполнишь то, о чем я только что говорил, с Мартой распрощаешься. Отберу все, включая Левушку. И второе: разговора этого у нас с тобой не было. Я тебе ничего... Понял? Ни-че-го не предлагал! Иди. Передай привет Марте и напомни, что в выходные мы вас ждем за городом — юбилей у Илзе...

Гамлет поднялся, слегка оглушенный разговором, и побрел к двери.

— Чуть не забыл, подожди! — остановил его Лацис. — Возьми деньги. Купите матери подарок. Марта знает, что нужно. Ну, и Левушке что-нибудь. Теперь все.

Не помня себя от злости, Гамлет выскочил на улицу. Казалось, что деньги, только что полученные от Рихарда Артуровича, жгут не только карман пиджака, но и кожу на груди. Грязно выругавшись по-армянски (что бывало с ним только в крайних случаях), Гамлет закурил сигарету и задумался. В принципе то, Что предложил ему Лацис, — это шанс. Докторская диссертация плюс статья — уже немало. Кроме того, тесть возьмет его к себе в обком. Интересно, кем? Пятым помощником второго заместителя младшего курьера? И для этого нужно защищаться?! Впрочем, какая разница? Все не так плохо. Материалы для диссертации Либерман поможет ему собрать. А статья... Что ж, придумаем что-нибудь!

Договорившись с собой, Гамлет повеселел и, прихватив по дороге бутылку шампанского и коробку конфет, отправился к знакомой Лилечке. Уже три месяца они были любовниками. Умом девушка не отличалась, зато в постели вытворяла такие кульбиты, что даже Гамлета потрясла.

Либерман действительно здорово помог с материалами для докторской. Тесть тоже не обманул, и через полгода миру явился новый доктор наук. На праздновании этого события Рихард Артурович напомнил о статье.

Недолго думая, Гамлет отправился к Соне. После того как она помогла ему с женитьбой на Марте, они стали хорошими приятелями.

Вопреки ожиданиям Гамлета, Софочка былa счастлива с мужем. Она нигде не работала. супруг осыпал ее деньгами и подарками и вечно пропадал на каких-то отчетно - перевыборных собраниях, симпозиумах и конференциях. Это было на руку молодой женщине, менявшей любовников, как перчатки.

Внимательно выслушав старого друга, Соня кивнула:

—    Я знаю, что нужно делать. Лет десять назад отец начал работу над какой-то статьей. Что-то насчет химии воды. Впрочем, я могу ошибаться — знаешь ведь, что в науках я не сильна. Так вот. Написать-то он ее написал. но публиковать не стал. Необходимо было провести еще какие-то исследования, да и теоретическую базу пополнить... В общем, так. Рукопись существует в единственном экземпляре, это точно. Лежит она дома, в кабинете отца, я скажу тебе, где...

—    Ты... Ты хочешь, чтобы я ее украл? — не поверил своим ушам Гамлет.

Соня поморщилась:

—    Я тебя умоляю, дорогуша! Не строй из себя праведника. Руки твои не так чисты,

ты пытаешься всем продемонстриро-вать. Да и потом, разве для тебя имеет значение, каким путем ты достигнешь цели? Кстати, как там поживает Лилечка? В следующий раз поедешь к ней, привет передавай...

—    И сколько ты хочешь? — сквозь зубы процедил Гамлет.

—    Ничего, — улыбнулась Соня. — Просто скажешь мне большое человеческое спасибо. Будем считать, что я альтруистка...

Гамлет, разумеется, ни минуты не сомневался, что альтруисткой Софочка не была и что рано или поздно потребует оплаты своих услуг. Однако другого выхода он все равно не видел. Сам написать статью он не смог бы. Дело вовсе не в цейтноте. Просто за последнее время он крайне редко занимался химией как наукой. Даже собственную диссертацию он увидел лишь за неделю до защиты...

—    Короче говоря, — глубоко вздохнул Лев, — папенька свистнул рукопись статьи, опубликовал ее и двинулся вверх. Так и дошел до депутата!

—    А как Либерманы отнеслись к публикации статьи? — спросила я.

—    Был скандал, — просто ответил Лева, — но усилиями моего деда его замяли. Правда, Либерманы папаше отказали в доме Да ему уже все равно было... Но, кстати, он все-таки следил за работами Арнольда Флавиевича, и потом они даже помирились. Когда тому дали нобелевку, отца чуть удар не хватил.

—    А Соня? — поинтересовалась Люська.

—    Какие у нее отношения с твоим отцом?

—    Дружеские, — усмехнулся Левка. — оии друг другу постоянно какие-то услуги оказывают. А теперь вот ей приспичило в четвертый раз замуж сходить. Видно, никто на нее уже не зарится, она и решила папашей окрутить. Хороша парочка: змея и скорпион!

Признаюсь, на мой взгляд, Соня была еще очень даже ничего. Зачем же ей понадобился этот жирный хряк?

—    Наградил же господь папенькой, — ворчала Люська, когда мы выезжали со двора. — Уж лучше сиротой остаться, чем иметь такого гада в родителях! Чисто клоп, прости господи! Такой же вонючий и вредный кровосос.

—    Родителей не выбирают, — напомнила я подруге, — но ты права. Такой отец хуже чирья на мягком месте!

Какое-то время мы ехали молча. Вернее, молчала я. Люська же периодически плевалась и морщилась, что говорило о сильном впечатлении, которое произвел на нее рассказ Левы.

—    Ну что? — подруга наконец отвлеклась от мыслей об Авакяне. — На учебу поедем или как?

Я совершенно не горела желанием сегодня учиться и принялась убеждать ее, а заодно и себя:

—    Люсь! Ну какая учеба? Ты сама подумай! Кругом такая несправедливость: Либермана обокрали, жену его, старушку, утопили в собственной ванне, а ты про учебу толкуешь! Тебе не стыдно?

—    А я что? Я ничего! — потупилась Люська. — Я, между прочим, тоже за справедливость! Мне, между прочим, с самого начала учиться не хотелось! Да ты ведь хуже керосина! Пристала как банный лист к заднице: пошли кругозор расширять!

Люська ступила на любимую дорожку. Она могла часами пенять мне на настойчивость, с которой я тянула ее к знаниям. Существовал только один способ ее остановить, которым я и воспользовалась. Уловив паузу в потоке слов (Люська как раз глубоко вдохнула, чтобы продолжить нравоучения), я сладким голосом пропела:

—    Адельфанский...

Подруга тут же потеряла всякий интерес к лекции, глаза ее заволокло болотным туманом, и она мечтательно повторила:

—    Адельфанский...

С таким вот придурковатым выражением лица я и привезла ее домой. К себе заходить я не решилась. В мои планы встреча с любимым мужем никак не вписывалась. Пускай он пребывает в счастливой уверенности, что его жена усердно воплощает в жизнь завещание великого вождя по поводу учения.

В квартире Люськи нас ждал сюрприз в образе ее Сани. Он был трезв, хмур и чем-то явно озабочен. Увидев мужа, подруга опечалилась, потом разозлилась, туман в ее глазах растаял, и она сурово спросила:

—    Ты что здесь делаешь?

Саня немного удивился такой постановке вопроса, однако ответил:

—    Жрать хочу! В холодильнике мышь удавилась, а родную жену где-то черти носят!

При этом Люськин муж как-то странно глянул в мою сторону. Я затосковала. Ну вот, сейчас выгонит! Куда ж тогда мне податься?

—    Я, между прочим, учусь! — глянув на мужа с крокодильей лаской, напомнила Людмила. — И трубки у таксофонов не срезаю! Да и друзья у меня большей частью приличные люди!

Саня задумчиво поскреб затылок, опять-таки посматривая на меня. Видимо, прикидывал, подходит лично мне такое определение или нет.

—    И где, кстати, твоя зарплата? — пальнула Люська из тяжелого орудия. — Пропил?

Саня как-то обмяк и скукожился, что при его двухметровом росте было особенно заметно.

—    А че сразу пропил-то? — пробубнил он. — Может, потерял, а может, на благо-творительность пожертвовал. Вон сколько кругом голодных и убогих!

—    Вот пускай твои убогие тебя и кормят! И вообще, мотай-ка ты к своей матери с сестренкой. Поживи у них недельку, подумай, что тебе дальше делать...

Саня немного посопел и послушно поплелся в комнату собирать вещи.

—    Чего так круто? — шепотом спросила я у Люськи.

—    Чтобы не мешал! — так же шепотом пояснила она. — У меня мысль какая-то мелькнула, да из-за этого телефонного террориста я ее забыла!

—    Мысль-то стоящая?

Люська закатила глаза и причмокнула губами. Появился Саня. Подруга мгновенно привела лицо в порядок и сердито уставилась на мужа.

—    Люсь, — робко заговорил он, — может, я останусь?

—    Даже и не думай! Убирайся к чертовой матери, алкаш.

Саня, опустив голову, потопал к выходу.

—    Стой! — крикнула Люська. — Стой, ирод!

Она метнулась к шкафу и извлекла из его недр два свертка.

— На, — она сунула свертки в сумку супругу, — передашь Машке и матери. Они там сами разберутся, кому чего.

Со свекровью и Саниной сестрой у Люськи самые теплые отношения. Обе женщины горой стояли за невестку и частенько поносили своего непутевого сына и брата. По правде говоря, непутевым Саню не назовешь. Он очень добрый и спокойный парень и до судорог любит свою Люсеньку. Она его, кстати, тоже, что, впрочем, не мешает ей раз в месяц выставлять любимого за дверь и в профилактических целях отправлять его к матери. Сегодня, наверное, как раз и настал день профилактики. Поэтому Саня не очень-то упирался.

Когда мы остались одни, Люська метнулась на балкон и вернулась оттуда с кастрюлькой, в которой, при ближайшем рассмотрении, плескался борщ. Ощутив запах еды, я судорожно сглотнула слюну и как загипнотизированная пошла вслед за подругой на кухню.

Мы уже разлили по тарелкам ароматный суп, а я нацелилась на аппетитный кусок мяса, резвившийся в борще, как раздался звонок в дверь. От неожиданности моя рука, державшая ложку, дрогнула, и красное жирное пятно расплылось на бежевых брюках.

—    Плохая примета, — покачала головой Людмила и пошла открывать.

Через минуту в кухне возник... Вовка Ульянов. Кажется, насчет приметы Люська была права.

—    Здорово, девчонки! — вполне миролюбиво поздоровался следователь. — Как у вас вкусно пахнет!

Люська засуетилась, наливая Ульянову борщ, а я пыталась внушить ей, чтобы вместо сметаны она сыпанула в тарелку добрую порцию какой-нибудь отравы, потому как ни на секунду не поверила в благодушный настрой этого змея. Гипнотизер из меня хреновый — с отравой ничего не вышло. Мы в полном молчании слопали борщ, закурили, и только тогда Вовка подал голос:

—    А я звоню сюда, звоню — никто не подходит! Ну, думаю, телефон сломался. Решил зайти...

—    Интересно знать, с какой целью? — проворчала я.

—    Да просто так, — широко улыбнулся следователь. Его улыбка может обмануть кого угодно, но только не меня. — Дуська беспокоится, как у тебя дела, да и я тоже. Вот и заглянул с работы. Как жизнь-то, Жень?

—    Пока ты не пришел, все было замечательно, — буркнула я, мысленно желая Вовке провалиться куда-нибудь подальше и поглубже. — А у тебя?

—    С тех пор как ты отошла от дел, вроде потише стало.

Люська беспокойно заерзала, но, слава богу, промолчала.

—    Чем сейчас занимаешься? — не отставал Ульянов.

—    Дизайном.

—    Это я видел! Ромка там вовсю старается! А вообще?

—    А вообще — учусь на курсах, — зло ощерилась я. — А ты? Если это не секрет, конечно...

Вовка пожал плечами:

—    Какие же могут быть секреты между родственниками, правда? Занимаюсь убий-ством Розы Либерман. Да, видно, смежники дорогу перешли...

Я поперхнулась дымом:

—    К-какие смежники?

—    Может, ФСБ, может, еще кто... Я пока не выяснял.

Мы с Люськой переглянулись.

—    Это, наверное, тебе показалось, — предположила подруга.

—    Ага, показалось! Приехали сегодня к одному типу, а он начал нам втирать, мол, только что у меня были люди из органов, я им рассказал, что знал... Я спрашиваю, фамилии, звания, должности, а он талдычит что-то о неразглашении. Так что, если кому что-то и показалось, так это Авакяну...

—    Депутату? — притворно ахнула я. — Ты нашел, к кому идти — у него же неприкосновенность!

—    Да нет, я про сыночка его толкую...

Зазвонил телефон. Люська бросилась в комнату, где лежала трубка, а мы с Ульяновым подозрительно уставились друг на друга.

—    Надо же, телефон-то работает, — первым нарушил молчание Вовка.

—    Да, — пискнула я, приготовившись к неприятностям. — Мы же на курсах были, а если никого нет дома, кто же ответит?

Следователь внимательно выслушал этот бред и согласно кивнул. Вошла Люська. Лицо у нее было какое-то чересчур озабоченное, в руках она держала трубку.

—    Это тебя, — прошептала подруга.

—    Алло? — дрожащим голосом проблеяла я.

—    Женя? Это я, Лев!

—    Здравствуйте, Олег Петрович!

Лев на секунду замолчал, а потом заволновался:

—    Ты меня не узнала? Вы же у меня недавно были и...

—    Я вас узнала, — перебила я его. — Что-нибудь случилось?

—    A-а, ты говорить не можешь? — он проявил чудеса сообразительности. — Тогда слушай и кивай. У меня тут около часа назад был один тип из прокуратуры, весьма мерзкий и дотошный...

Я покосилась на Вовку и мысленно согласилась с Левкой.

—    Я ему, конечно, кое-что сказал, но далеко не все!

—    Это хорошо, — сдержанно ответила я.

—    Ну вот, а он хитро так прищурился и спрашивает: «У вас кто-нибудь был?» Да, говорю, из ФСБ... Я правильно понял?

—    Не совсем, конечно, да ладно, чего уж теперь...

Левка помолчал немного и неожиданно заявил:

—    Я с вами, Жень!

—    Что с нами? — растерялась я.

—    Все, — решительно воскликнул этот Бонифаций.

Наш разговор сильно смахивал на бред двух сумасшедших. Ульянов не сводил с меня настороженных глаз, и это сильно раздражало. Я разозлилась и рявкнула:

—    Что именно? Уточните, пожалуйста!

—    Я имею в виду, — пояснил Левка, — убийство Розы Адамовны. Я вам буду помогать!

—    Спасибо, конечно, но...

—    Я бесплатно! — торопливо заверил помощник. — Я за справедливость!

Ох, что-то много нынче борцов за эту самую справедливость. Может, экология так влияет на умы и сердца людей? И этот туда же!

—    Ладно, — махнула я рукой, — мы согласны. Я вам перезвоню. Как только, так сразу. До свидания, Олег Петрович!

Я нажала на кнопку отбоя и затравленно посмотрела на Вовку. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. Оставалась одна надежда на то, что дома у моей подруги этот тиран и деспот не станет устраивать разборок. Надежды рухнули, едва Ульянов открыл рот.

—    Та-ак, — многозначительно протянул он. — Кто это был?

—    Э-э... Этот, как его, Адельфанский, во! — ответила я.

Люська при упоминании фамилии Алена Делона местного розлива решила по укоренившейся привычке впасть в столбняк, но, правильно оценив ситуацию, быстренько передумала.

—    И что ему от вас нужно? — не унимался Вовка.

—    О-о-о... А-а-а... Ну-у-у... — сказала Людмила.

Следователь ничего не понял из ее объяснений и перевел вопросительный взгляд на меня. Я обозлилась:

—    Знаешь что, Вовчик, если это допрос, то веди его по всем правилам: с протоколом, понятыми и прочими прибамбасами. И не забудь зачитать наши права! А если ты интересуешься нашей личной жизнью на правах частного, так сказать лица, то вали отсюда поскорее, поскольку как частное лицо положительных эмоций ты у меня не вызываешь!

Некоторое время Ульянов внимательно разглядывал нас с Люськой, потом поскреб подбородок с двухдневной щетиной и заявил:

—    Что ж, раз ты настаиваешь... Только вот что я тебе скажу, дорогая. Не приведи господь, если я узнаю, что вы как-то связаны с делом Розы Либерман! Пятнадцать суток уж я вам обеспечу! И не надейтесь, что будете чалиться в одной камере!

Вовка резко поднялся и, бросив: «Пока!» — стремительно покинул помещение.

—    Наградил боже родственником! — воскликнула я, едва за ним закрылась дверь. — Нет, Люсь, ты видишь, что делается?! Вообразил, что раз он старший следователь по особо важным делам, то ему можно невинных людей за решетку сажать! Ну и пусть!

За справедливость, между прочим, Жанна Д’Арк на костер пошла! Чем мы хуже?! Джордано Бруно тоже за правду погорел, Павлик Морозов... Нет, про Павлика неудачный пример...

Подруга уныло кивнула. Интуиция подсказывала мне, что ей на костер совсем не хочется даже во имя справедливости!

—    Жень, — неуверенно начала она, — а может, ты в Европу отправишься? Чего-то сдается мне, она без тебя зачахла! Енисейские Поля, к примеру, пожухли, а Пизанская башня того и гляди рухнет без твоей помощи... Да и испанская коррида, того, приказала долго жить... И Вовка сказал, что в одну камеру нас не посадят!

Возмущение коварством подруги рвалось наружу из глубины моей души. Быстренько припомнив кое-какие слова, я дала ему выход, трагически воскликнув:

—    О, коварная Люська!

«Коварная» опустила глаза, а я уже нормальным тоном добавила:

—    Ты не очень-то реагируй на то, что говорит Вовка. У него работа такая — запугивать невиновных...

—    А мы с тобой невиновные? — усомнилась подруга.

—    Конечно! Мы же ничего не натворили! Пока...

Люська заметно повеселела, и остаток вечера прошел почти спокойно. Время от времени она, конечно, глубоко вздыхала, чем ужасно меня раздражала и мешала смотреть телевизор. Несколько раз звонил Ромка и веселым голосом сообщал, как он без меня скучает. Я пообещала мужу, что в ближайшие несколько дней обязательно его навещу, и, приняв душ, легла спать.

Утро началось с вопроса Люськи:

—    Что делать?

—    Ты бы еще спросила, кто виноват, — пробормотала я, переворачиваясь на другой бок. — Тоже мне, русская интеллигенция...

—    Я в смысле планов на сегодня, — пояснила интеллигенция.

Пришлось встать. Немного подумав, я сообщила:

—    К Соне поедем. Звони Левке, узнавай адрес, ну и так далее. А завтра с утра пораньше махнем в Тулу. Что-то не дает мне покоя эта внебрачная дочь Арнольда Флавиевича... Как-то слишком вовремя она появилась!

Людмила набрала номер Льва и быстро сунула трубку мне в руки. Левка отозвался сразу после первого гудка. Может, он и не спал вовсе?

—    Лева, — учительским тоном обратилась я к нему, — доброе утро. Скажи нам, будь любезен, адрес Софьи Арнольдовны...

—    Доброе утро, Женя, — бодро отозвался Левка. — Я вам лучше покажу, где она живет, а то вы с непривычки заплутаете... Можем на моем джипе поехать.

Этот вариант хоть и был заманчив, никак мне не подходил. Соня наверняка знала Левкину машину. Непонятно почему, но мне это не понравилось. Зато возникла идея.

—    Лева, ты сделай, пожалуй, вот что: позвони Соне и скажи, мол, одна писательница жаждет написать книгу о ее знаменитом отце. Упирай на то, что баба эта дотошная, так что лучше с ней встретиться, пускай она из первых уст узнает нужную информацию! Дескать, если ты ей откажешь, она ведь к другим людям пойдет, и еще неизвестно, чего они могут наговорить! В общем, соображай сам, но чтобы сегодня эта Клеопатра нас приняла, как родных!

—    Понял! — радостно воскликнул Лев-

—    Уже делается! Я вам перезвоню!

В трубке раздались короткие гудки.

—    Ты чего задумала? — Люська вплыла в комнату с подносом, на котором дымились две чашки кофе и зазывно розовели бутерброды с ветчиной.

—    А где сливки? — разочарованно протянула я, заглянув в свою чашку.

—    Нету! — огрызнулась подруга. — Я те не «Метрополь». Ешь, что дают!

Испугавшись, что меня могут запросто лишить завтрака, я схватила бутерброд и принялась заливать его черным кофе.

—    Так что же ты задумала? — покончив с трапезой, повторила Люська. — Зачем Левку с собой брать? И потом, кто, глядя на тебя, поверит, что ты писательница? Никакого фасада! Соня сразу сообразит, что здесь дело нечисто! Давай, ты будешь моим секретарем, а я уж, так и быть, писательницей...

Критически оглядев хитрюгу, я покачала головой:

—    Ты тоже... того... не внушаешь! Знаешь -то? Мы будем с тобой соавторами! Ну, как Ильф и Петров, например, или братья Стругацкие... Ты только, Люсь, больше молчи и делай умное лицо. Спрашивать буду я.

Заверещал телефон.

—    Женька, все в порядке! — отрапортовал Лева. — Софья Арнольдовна ждет нас в тринадцать!

—    Прекрасно!

—    Жень, — стушевался Лев, — а меня с собой возьмете?

—    Конечно, — вздохнула я, — куда ж мы без тебя теперь! Ты ведь тоже... за справедливость.

Договорившись с ним о времени и месте встречи, я отключилась.

—    Так зачем ты этого... Леву с собой тащишь? — накинулась на меня Люська. — Мало тебе меня?! Зачем нормальных людей под статью подводить?! Парню в жизни и так не повезло с отцом...

—    Люсенька, уймись, — лениво прервала я гневную речь подружки. — Твоему Левушке никакая статья не светит. Если ты помнишь, Вовка говорил только о нас двоих. А беру я его с одной-единственной целью: Соня по доброте душевной может наговорить что было и чего не было. А этот юноша поможет нам отфильтровать... Я доступно объясняю?

—    Я ж не дура, — обиделась Люська. — Теперь все ясно. Кстати, старушка, времени ; нас не так много. Пора в путь собираться.

Люська была права. До дома Сони Либерман добираться около часа по хорошей дороге. Однако ночью потеплело, и теперь надежды о хорошей дороге можно было похоронить. Наскоро приведя себя в порядок, мы тронулись в путь.

Возле центрального универмага нас ждал Левка. Он вертел головой на 360 градусов, гадая, откуда мы появимся, и, разумеется, пропустил этот счастливый момент. Плавно затормозив на обочине, я посигналила. Чтобы приятель не ошибся и не прыгнул по рассеянности в какую-нибудь другую машину, Люська опустила стекло, высунула голову и громко крикнула:

—    Левка! Мы здесь!

Он нас заметил и рысцой подбежал к машине.

—    Привет! — поздоровался он, усаживаясь на заднее сиденье. — Значит, маршрут такой: сейчас выезжаем на Егорьевское шоссе. Там пилим и пилим... Не помню точно, но где-то будет поворот на Капустино. Это деревня такая. Там и проживает Софочка. Нам главное — до Капустина добраться, а дальше уж я сориентируюсь.

Я пожала плечами, и мы поехали. На Егорьевское шоссе мне еще не доводилось выезжать, поэтому пришлось целиком и полностью довериться нашему Сусанину и дорожным указателям. Вследствие моей неопытности и бестолковости Льва мы заблудились. Думаю, этого можно было бы избежать, если бы мои два попутчика не давали совершенно противоречивых указаний.

—    Направо! — кипятилась Люська. — Там так написано!

—    Разуй глаза! — возражал Левка. — Там налево, а не направо!

—    Я, по-твоему, не знаю, где право? Правая рука это та, где большой палец слева!

В результате, чтобы никому не было обидно, я ехала прямо. И вот теперь мы стояли на краю деревни Аксеново. Дорога неожиданно. кончилась. Перед нами расстилалось бесконечное поле, заваленное грязносерым снегом. Вокруг не было ни души.

—    Ну, и куда теперь? — с тоской поглядев на часы, спросила я. До встречи с Соней Либерман оставалось двадцать минут.

Я уже и не надеялась вовремя к ней приехать — выбраться бы из этого медвежьего угла!

—    Хоть бы корова какая завалящая попалась! — печально вздохнула Люська.

—    Зачем тебе корова? — удивился Лев.

Я, признаюсь, тоже не поняла, зачем подруге понадобилась корова, да еще завалящая.

—    Как это, зачем? — пустилась в объяснения Люська. — У каждой коровы есть хозяин! Если даже он отпустил буренку одну, вce равно! Мы бы ее пугнули как следует, она бы и побежала к родному дому! Коровы, они что кошки — к месту привыкают.

Выслушав Люськин бред, я пожала плечами:

—    А если корова колхозная? Припрется на ферму, а там вместо хозяина бык-производитель! Я тебя уверяю, мало нам не покажется! Быки — они твари ревнивые. А у нас к тому же и машина красного цвета...

—    Подумаешь, ферма! — не сдавалась подружка. — Там же все равно кто-нибудь есть! Дежурный ветеринар или доярка какая круглосуточная...

Спорить мне не хотелось, хоть я и ни разу не слышала, чтобы коровы доились круглосуточно. Неожиданно Левка выскочил из машины и бросился в поле. Приглядевшись, мы заметили человеческую фигурку, торопливо шагающую к горизонту.

— Порядок! — обрадовал нас Левка, вернувшись обратно. — Сейчас разворачиваемся и дуем к началу деревни. Перед въездом в Аксеново будет поворот на Кожухово. Нам туда не надо. А вот за Кожуховом как раз и на Капустино поворот! Поехали, на месте сориентируемся!

Отчего-то я очень хорошо представила, что чувствовали поляки, когда Иван Сусанин водил их по бесконечным заснеженным лесам и полям. Наверное, тоже на месте ориентировались! Однако выхода все равно не было — не торчать же здесь, пока про нас оперу не напишут!

В этот раз Люська старалась не лезть с советами и большую часть дороги молчала, уставившись в окно. Как ни странно, но вскоре мы уже въезжали в Капустино, проплутав всего полчаса.

Соня Либерман жила в двухэтажном особняке из красного кирпича. Дом был обнесен высоким забором. Левка набрал код на гаражных воротах, и мы благополучно затормозили возле серебристого «Лексуса» хозяйки.

Госпожа Либерман вышла нам навстречу, и я еще раз отметила ее безупречную фигуру. Правда, лицо вблизи все же давало некоторое представление о ее истинном возрасте.

—    Здравствуйте, — поздоровалась Соня. — Вы опоздали.

—    Извините, Софья Арнольдовна, мы немного заблудились, — за всех ответила я. — Лев, к сожалению, оказался никудышним гидом.

—    Что ж, пойдемте в дом. У нас не так много времени, к сожалению.

Соня жестом пригласила нас следовать за ней.

Гостиная, где мы расположились в низких плюшевых креслах, была обставлена в чисто английском стиле. Присутствовал здесь даже настоящий камин из мрамора, в котором весело потрескивали дрова. Плотные тяжелые шторы с кистями почти целиком закрывали окна, так что хозяйке пришлось зажечь массивную люстру, выполненную в виде огромного канделябра с восемью свечками и украшенную хрустальными висюльками. Соня предложила нам чай и, усевшись спиной к камину, обратилась ко мне с вопросом:

—    Что за странная причуда — написать книгу про моего отца? Сейчас это немодно и непопулярно. Нынче женщины ляпают детективы быстрее, чем пирожки.

—    Я не умею писать детективы, это во-первых. А во-вторых, Арнольд Флавиевич — реальный человек, а не выдуманный персонаж. К тому же наш земляк. Почему бы не рассказать широким читательским массам о нобелевском лауреате, жившем в нашем городе?

—    Вы серьезно думаете, что читательские массы будут так широки? — усмехнулась хозяйка. — Впрочем, это не мое дело. Что же вы хотите узнать, милая девушка.

«Я хочу знать, не ты ли убила свою маменьку?» — подумала я, а вслух сказала:

—    На данном этапе меня интересует женское окружение господина Либермана. Вы, ваша мама, Рахиль Флавиевна...

—    Отчего же именно женское? — вскинула тонкую бровь хозяйка.

—    По многим причинам, — уклонилась я от прямого ответа, — но, по-моему, только женщина делает мужчину мужчиной.

Соня Арнольдовна еще раз усмехнулась и согласно качнула головой.

—    Мой отец из семьи польских евреев. Как только немцы вошли в Польшу, его семья бежала в СССР. Тогда много еврейских семей спасалось бегством. Затем дед ушел на фронт, а бабушка с пятью детьми поселилась в глухой сибирской деревушке Хорошево. Кроме отца, который был старшим ребенком, в семье росли еще трое сыновей и одна дочь, Рахиль. Дед вскоре сгинул на фронтах, а двое сыновей заболели и умерли еще до конца войны. Бабушка вместе с Арнольдом, Давыдом и Рахилью так и остались жить в Сибири...

—    Простите, — перебила я Соню, — вот вы сказали, что у господина Либермана остался в живых брат, Давыд? Где он сейчас?

—    В сумасшедшем доме, — спокойно пояснила она. — Вообще-то, он был намного гениальней отца, но, увы, рассудок дяди Давыда не выдержал такой нагрузки. Еще в институте у него стали наблюдаться расстройства психики. А вскоре врачи настояли, чтобы его отправили в лечебницу. Мы уже жили в Подмосковье, и его определили в клинику в Москве... Но давайте вернемся немного назад. По соседству с семьей моего отца жила еще одна еврейская женщина с дочерью. Как и мой дед, муж ее погиб на войне. Девочка Роза часто приходила в гости, да и учились все дети в одной школе. Тогда-то и началась у папы с мамой дружба, плавно перешедшая в любовь. Поженились они на третьем курсе Новосибирского университета. Через два года появилась я. Отец еще в школе блестяще учился и твердо решил стать ученым-химиком. Мама тоже была не лишена способностей. Кстати, она окончила университет с красным дипломом. Но в отличие от папы двигать вперед отечественную науку не стала. Она как бы положила себя на алтарь ученой карьеры мужа...

—    Скажите, Софья Арнольдовна, — я воспользовалась паузой в рассказе, — а ваш отец был хорошим мужем?

—    Что вы имеете в виду?

—    Ну... как бы это... у него были другие женщины?

—    У каждого мужчины при желании можно, наверное, найти пару-тройку любовниц, если вы об этом. Но никаких африканских страстей у отца не было...

Левка неожиданно поднялся и, извинившись, куда-то вышел. Соня проводила его взглядом и вопросительно посмотрела на меня.

—    Арнольд Флавиевич часто ездил в командировки? — я решила потихоньку подбираться к интересующей меня теме.

—    Может, раз, два в полгода... Но какое...

—    И в Тулу ездил?

—    А! Вот вы о чем! — протянула Софочка. — Не думала, что эта история вновь когда-нибудь всплывет. Да, отец ездил в Тучу. Там у него была связь с женщиной, учительницей истории, кажется. Но папа чистосердечно признался маме в этом грехе.

—    И что? — не утерпела Люська.

—    Ничего, — Соня пожала плечами. — Мама была мудрой женщиной. Она не поехала выцарапывать глаза сопернице, прекрасно понимая, что седина в бороду — бес в ребро. Вскоре история благополучно забылась.

—    И больше ничего? — не отставала я. — В смысле, эта женщина не появлялась, не звонила, ничего не требовала?

—    А чего, собственно, она могла требовать? Чтобы отец женился на ней? Знаете, как говорят, ночь, проведенная вместе, еще не повод для знакомства...

Мы немного помолчали. Люська старательно надувала щеки и делала умное лицо, а я размышляла. Соня только что подтвердила историю Светланы. Значит, она в самом деле дочь Либермана и наследница? Вернулся Левка.

—    Софья Арнольдовна, давайте теперь поговорим о вас. Я слышала, что вы три раза были замужем... — «и все неудачно» добавила я мысленно. — Не удалось с первого раза найти свою половинку? Неужели таким шикарным женщинам, как вы, тоже иногда не везет?!

Лесть была чересчур грубой, но Соня на нее купилась и грустно улыбнулась:

—    Увы! Все мои мужья были значительно старше меня. С детства не терпела ровесников. Они все казались мне чересчур глупыми. Я абсолютно искренне любила каждого своего избранника, но ни с одним из них не посчастливилось встретить старость. К сожалению, я трижды вдова!

Легкое облачко грусти коснулось лица собеседницы.

«Ага! Точно паучиха! Черная вдова, кажется, называется!» — злорадно подумала я и вновь обратилась к хозяйке:

—    Зато очень богатая вдова, не так ли?

Соня Арнольдовна сразу помрачнела и резко произнесла:

—    Думаю, что мои денежные проблемы и вопросы наследства читателей не интересуют!

«Читателей, может, и не интересуют, — возразила я про себя, — а вот меня даже очень!»

—    Хорошо, хорошо! У меня есть еще вопрос...

—    Извините, — прервала меня паучиха, вставая, — наша беседа окончена. Мне пора ехать.

—    Жаль, — искренне опечалилась я, тоже поднявшись. — Но на самый последний вопрос вы можете ответить?

Соня сморщилась, но кивнула.

—    Ходят слухи, что Розу Адамовну убили...

Зря я это сказала, ей-богу! Заслуженная трижды вдова словно окаменела. Лицо ее приобрело такое выражение, что я невольно попятилась: того и гляди, вцепится мне в глаза! Однако, вместо того чтобы промолчать, я подлила масла в огонь:

—    Вы же догадываетесь, что в таком случае вам грозит реальная опасность! Ведь, насколько я понимаю, теперь вы единственная наследница...

—    Убирайтесь! — прошипела наследница. — Убирайтесь к черту, пока я не вызвала охрану!

Я хотела возразить, но Левка схватил меня за руку и потащил к выходу. Люська все с тем же умным видом и надутыми щеками дошла до двери самостоятельно.

Уже в машине Лев сделал мне внушение:

—    Ты зачем про наследство ляпнула? Эта гадюка теперь всем растрезвонит о нашем визите! Кто тогда с нами говорить станет?!

Не обращая внимания на Левкины стенания, я выехала из ворот и, проехав метров четыреста, заглушила двигатель.

—    Ты чего, Жень? — Лев испуганно прервал поток своего красноречия. — Ты рассердилась, да?

—    Да, — мрачно кивнула я. — Сейчас мы будем тебя бить. Раздевайся!

—    3-зачем? — округлил глаза Левка. — То есть... Я хотел... Раздеваться-то зачем?

Люська, к слову сказать, тоже мало чего понимала в происходящем, однако меня поддержала и ответила словами киношного героя:

—    Бить будем аккуратно, но сильно!

И для пущей убедительности показала свой кулачок, больше напоминавший куримую лапку.

Осуществить задуманное мы не успели: мимо нас на высокой скорости пронесся серебристый «Лексус» Сони Либерман. Я мельком увидела ее искаженное лицо и погнала свою старушку за джипом. Должна заметить, что у Сони была весьма оригинальная манера вождения. Даже я, не особенно уважавшая и соблюдавшая правила дорожного движения, слегка удивилась. Стрелка спидометра в моей машине завалилась за сотню и упорно подбиралась к ста двадцати км/ч, а серебристый «Лексус» тем не менее продолжал мчаться, не снижая скорости, в сторону Егорьевского шоссе.

Закусив губу, я вдавила педаль газа в пол.

— Жень, — слабо пискнула Люська. — Мне нужно выйти...

Метнув в сторону подруги пару молний, я продолжила преследование, и не думая останавливаться. Один раз у меня мелькнула мысль: «А куда, собственно говоря, и зачем я еду?» Впрочем, мысль эта не особенно задержалась в мозгу.

Впереди показался выезд на Егорьевскую трассу.

Но Соня и не думала тормозить. Кажется, она даже увеличила скорость.

Со стороны Москвы двигался тяжелый «КамАЗ» с прицепом в крайнем правом ряду и еще куча машин на двух других полосах. Только тут я сообразила, что мне стоит все-таки остановиться, иначе неприятной встречи с «КамАЗом» не избежать. Я переключилась на нейтралку и нажала на педаль тормоза. Моя машина пошла юзом и послушно остановилась, уткнувшись мордой в грязный сугроб. Не обратив на это внимания, я вывалилась из салона и побежала в сторону шоссе.

—    Стой! Соня, стой, дура! — орала я во все горло.

Раздался звук удара и мощный взрыв. Столб пламени взметнулся высоко вверх, оставляя черные клубы дыма.

Я заревела и опустилась на колени прямо на мокрый и грязный асфальт. Подбежали бледные и испуганные Люська и Левка. Они попытались меня поднять, но безуспешно — сил у меня уже ни на что не осталось, кроме как стоять на коленях в луже и размазывать грязной ладонью слезы по щекам.

—    Жень, Женька, да очнись же ты! — трясла меня подруга.

—    Вот что, — решительно приказал Левка. — Грузим ее в машину, я за руль, и домой!

Так и сделали. Всю дорогу меня трясло противной мелкой дрожью, а перед глазами стояла жуткая картина недавней аварии. Может, кому-то и привычно видеть, как человек, с которым ты только что разговаривала, взлетает на воздух. Но моя нервная система в такие моменты сильно страдает. Я, конечно, не кисейная барышня и трупов в своей бурной жизни повидала немало... Но такое! Короче, я снова заплакала.

Дома Люська засунула меня в ванну, выпроводила Левку и принялась терпеливо дожидаться, когда я перестану трястись.

—    Подожди! — неожиданно воскликнула она. — Я сейчас!

Вернулась она довольно быстро. В одной руке Люська держала стакан, в котором мой неопытный глаз определил жидкость типа водки, а в другой — вилку с насаженным на нее соленым огурцом.

—    Вот, — радостно сказала подруга, — от Сани припрятала: мало ли что! Компресс какой поставить, растирание сделать... Стресс тоже снять можно! Пей!

—    Люсь, я умру от такой дозы, — жалобно проскулила я, глядя круглыми от страха глазами на полный стакан.

—    Вот еще! — фыркнула мучительница. — Я знаю приличное количество людей, которые употребляют водку декалитрами на квадратный килограмм тела, и ничего. Живы... пока. К тому же ты не просто так, ты с закуской! Пей!

Я взяла стакан и понюхала. Отвратительный запах! Ну и ладно, решила я, умру так умру!

—    Без тебя не буду! — заявила я подруге. — Я не алкоголик, чтобы пить в одиночку, а у тебя, между прочим, тоже стресс!

—    Это точно, — согласно кивнула она. — Я еще в машине, когда ты на взлет пошла, два раза «Отче наш» прочитала. Я мигом!

Через минуту Людмила вернулась с таким же стаканом и еще одним огурчиком.

—    Ну, старушка, будем здоровы!

Люська выдохнула и в несколько глотков осушила стакан, а затем смачно захрустела огурцом. По правде говоря, я сильно сомневалась, что мое здоровье восстановится после такой лечебной процедуры, но, зажмурившись, последовала предписанию более опытной подруги.

Водка обожгла горло, дыхание сбилось, а из глаз брызнули слезы.

—    Огурчик, огурчик откушай! — засуетилась Люська.

Я бы, конечно, и откушала, да только с пищеварением у меня наметились кое-какие проблемы. Мне казалось, что теперь я смогу принимать только жидкую пищу. Недолго думая, я зачерпнула тепленькой водички прямо из ванны и залила пожар, бушевавший в желудке. Стало заметно легче. Теперь можно и огурчика тяпнуть. Задумчиво похрустев корнишоном, я завернулась в махровый халат, предоставленный мне Люськой, и протопала в комнату. Усевшись с ногами на диван, я неожиданно заявила:

—    Соню убили!

Подруга громко икнула и уставилась на меня.

—    Да, — кивнула я, — убили! Мне кажется, у нее были испорчены тормоза. Понимаешь, как бы человек ни спешил, перед выездом на трассу он обязательно остановится... Она же промчалась, как ракета.

—    Но... Ведь сами по себе тормоза не могут сломаться! — сделала глубокомысленный вывод Людмила. — Значит...

—    Правильно! — похвалила я ее. — Зна-чит, их кто-то испортил! Нам с тобой только остается выяснить, кто этот таинственный вредитель, — и, считай, дело о наследстве раскрыто!

В этом месте я захлюпала носом и пустила большую крокодилью слезу.

—    Люсь, Соня хоть и стерва, но ведь тоже человек! Мне ее почему-то жалко! А тебе?

—    И мне, — согласилась Люська. — Не быть ей четвертый раз замужем...

Она перебралась ко мне на диван, мы обнялись и на два голоса заревели. Потом успокоились и затянули «жалостную» песню:

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина?

Головой склоняясь

До самого тына...

Упражнения по вокалу прервал настойчивый звонок в дверь.

—    Кого это черт несет? — проворчала подруга и, слегка пошатываясь, поплелась открывать.

Черт принес Вовку Ульянова. Честно говоря, его участившиеся визиты стали мне порядком надоедать.

—    Чего приперся? — сфокусировав взгляд в районе его переносицы, любезно поинтересовалась я. — Вот нажалуюсь Дуське, что вместо работы ты по бабам мотаешься. Она тебе живо хвост прищемит!

Ульянов потянул носом воздух и заявил:

—    Что-то у вас тут спиртным попахивает!

—    Это мы с Евгенией Андревной компрессом балуемся! — заплетающимся языком пояснила Люська. — Растираниями опять же... Лечимся мы!

—    Что же за хворь такая с вами приключилась? — ехидно поинтересовался Вовка, уже поняв, что мы с Люськой пьяны, как сапожники.

—    А вот это — не твое ментовское дело! — огрызнулась я. — Топай домой, и нечего к чужим бабам приставать!

—    Да какие ж вы бабы? — искренне удивился Вовка. — Так... суслики пьяные.

Люська возмущенно хватанула ртом воздух и закашлялась. Я же почувствовала, что закипаю, как большой тульский самовар.

—    А ну, встать! — рявкнул Вовка.

От неожиданности мы с Люськой вскочили, но равновесия не удержали, тюкнулись лбами и снова рухнули на диван. Улья-нов рывком поставил нас на ноги и по очереди растащил в разные углы комнаты.

—    Стоять! — приказал он, заметив, что я начала заваливаться набок. — В глаза смотри, ну!

Вот урод, прости господи! Если этот, с позволения сказать, следователь и к подследственным применяет такие методы допроса, то я не удивляюсь, что он так быстро дорос до подполковника. У него, наверное, стопроцентная раскрываемость! Даже мне захотелось в чем-нибудь признаться, что же говорить о несчастных преступниках?! Огромным усилием воли я подавила в себе желание покаяться.

—    Господи! — пробормотала я, вжавшись в стену. — И как это мою Дусеньку угораздило за такого придурка замуж выскочить? И чем ей, сестренке моей любимой, в девках плохо жилось?! Наградила, зараза африканская, родственничком, чтоб ему брюхо его ментовское разорвало!

Ульянов быстро сообразил, что раз я ругаюсь, значит, пришла в себя, и пошел реанимировать Люську. Подруге было нехорошо. Она закатила глаза и очень медленно сползала по стенке вниз, беззвучно шевеля губами. Если Ульянов и на нее так рявкнет, то бедняжке и «Отче наш» не поможет! Вовка, вероятно, понял, что Люська натура нежная, не закаленная частым общением с ним. Поэтому он бережно поднял ее на руки и перенес в кресло. Убедившись, что она пока еще не скончалась от разрыва сердца, следователь поманил меня пальцем и молча указал на другое кресло, стоявшее по другую сторону журнального столика. Призвав на голову подполковника самые страшные небесные кары и добавив парочку от себя лично, я послушно села. Сам следователь поставил стул посреди комнаты, оседлал его и спокойно произнес:

—    Ну?

—    Ну... — слабо отозвалась я.

—    Я вас, кажется, предупреждал...

—    О чем, Вова? — я твердо решила пойти в несознанку.

—    Значит, чистосердечного признания не будет? — почти радостно констатировал он.

—    А ты что, господь бог, чтоб перед тобой каяться? — вынырнула на миг из прострации Люська и тотчас впала обратно.

—    Для вас, милые барышни, я сейчас и бог, и царь, и следователь. — Вовка был странно терпелив, и это здорово нервировало. — Что вы делали сегодня у Сони Либерман?

«Оперативно работает! Молодец! — про себя похвалила я родственника. — Всего-то часа четыре прошло, а этот тип уже здесь! Хотя все просто: об аварии сообщили гаишникам, а дальше — дело техники. Семейка Либермана у Вовки давно на приколе!»

—    Мы это... книжку писали! — привычно соврала я.

—    Да ну? Интересно! Значит, детективчик решила слабать? Похвально, похвально! А тормозные шланги, видимо, для правды жизни перерезали?

—    Какие шланги?! Что ты несешь?! — возмутилась я. — И почему сразу мы?!

Возмущалась я вполне искренне, однако на душе сразу заскребли кошки. Кажется, на этот раз мы серьезно влипли!

—    Дело в том, — охотно пояснил Ульянов, — что ни вчера, ни позавчера к пострадавшей никто не приезжал. Охранник это подтвердил. А сегодня заявились две девицы и парень. Ну, парня-то он опознал — это Лев Гамлетович Авакян. А вот девицы, по словам того же охранника, были у Софьи Арнольдовны впервые.

—    Ну и что? — не сдавалась я. — Может, Соне уже давно тормоза испортили?! Мы, между прочим, вообще из гостиной не выходили! Она нам про папу своего рассказывала. И про маму тоже...

—    Про папу — это хорошо! — серьезно кивнул следователь. — Только вот ведь какая закавыка получается: вчера охранник лично возил Софью Арнольдовну по делам в город. Вернулись они поздно вечером, и машина была в полном порядке. По словам охранника, после вашего визита хозяйка выскочила из дома сама не своя! А дальше вы уже знаете.

Плохи наши дела! Вчера, стало быть, машина была в порядке, а сегодня... Получается, что кроме нас и шланги-то некому было перерезать!

—    Вот именно охранник и сломал машину! — снова вякнула Люська.

—    Может, оно и так, — не стал спорить Вовка, — мы его проверяем. Но и вы, девоч-ки, под подозрением! Поэтому сейчас вы подпишите кое-какие бумаги, а завтра, часиков в одиннадцать, явитесь ко мне в прокуратуру для допроса...

Через полчаса он отбыл.

—    Жень, — жалобно пропищала Люська, — что это было? Белая горячка?

—    Уж лучше бы она, родимая, — вздохнула я, вертя в руках повестку. — Поверь моему богатому жизненному опыту, подружка, Вовка намного хуже! Сдается мне, что вместо Европы, я поеду куда-нибудь на Колыму!

—    Не может он нас посадить, Жень!

—    Это почему же?

—    Во-первых, мы не убивали, а во-вторых, он же твой родственник! — без особой надежды пояснила Люська.

—    Хм... р-родственник... — невесело усмехнулась я. — Ему дай волю, так он нас упрячет за решетку на пять пожизненных сроков и еще переживать будет, что мало дали. А насчет не убивали... У тебя есть алиби?

Люська задумалась:

—    А Левка? Он подойдет в качестве алиби?

—    Что-то мне подсказывает, что он тоже завтра в прокуратуру явится!

Люська сникла и с минуту ковыряла пальцем кресло.

—    Ой, — неожиданно сказала она. — Я, кажется, знаю, кто убийца!

—    Кто?!

—    Левка! — торжественно произнесла подруга. — Он выходил, пока ты Либерманшу терзала своими вопросами!

Мысль показалась мне интересной и не лишенной оснований. Лева в самом деле покидал гостиную и, по моим ощущениям, отсутствовал довольно долго.

—    Интересно, зачем бы ему убивать Соню? — вслух рассуждала я. — Он ведь даже не родственник Либерманов! Уж ему-то точно наследство не светит!

—    Что ты привязалась к этому наследству?! — прикрикнула Люська. —Может, парень не хотел, чтобы папенька женился на Соне и пополнил собой печальный список ее покойных мужей?

—    Может, но вряд ли, — остудила я Люськин пыл. — Ты вспомни, как Левка отца своего ненавидит. Да и Соню тоже...

—    Вот-вот! Из-за ненависти он ее и по-решил! Как представил себе, что за гремучая смесь образуется из Гамлета и Сони... Они бы весь город к рукам прибрали...

—    Ну тогда твой Левка просто Робин Гуд! А Розу Адамовну тоже он утопил? Ее-то за что? Старушка — божий одуванчик, город ей без надобности, хватало мужниных денег и на лекарства, и на хлеб с икоркой...

Люська почесала за ухом и нехотя согласилась:

—    Да, чепуха получается! Что делать-то, Жень? Будем опять стресс снимать? Там еще граммов сто осталось...

—    Нет уж, с меня хватит, — я решительно отвергла предложение подруги. — Боюсь, что второй такой процедуры я не переживу. Пойдем-ка лучше кофейку попьем!

Люська тяжело вздохнула, но согласилась.

В процессе приготовления кофе и последующего ритуала распития этого божественного напитка мы немного пришли в себя и даже несколько раз похихикали, вспомнив о визите Вовки. Все испортил Левка.

Он позвонил и трагическим голосом coобщил, что у него только что побывал следо-ватель (тот самый, мерзкий и дотошный!) и что завтра его, Левку, вызывают в прокуратуру на допрос. Потом он прозрачно намекнул, что неплохо было бы нашему руководству вмешаться в происходящее и прекратить произвол всяких там следователей!

—    Я не собираюсь идти в тюрьму! — заявил Левка и уронил трубку.

Пересказав Людмиле содержание разговора, я заметила:

—    Да кто ж его посадит? Он ведь сын депутата!

—    Это точно! — вздохнула Люська. — Видимо, сидеть будем только мы.

Однако на этом сегодняшний день, щедрый на сюрпризы, не закончился. Поздно вечером, когда мы с тоской смотрели какой-то документальный фильм о тюремных буднях, мысленно примеряя себя к ним, нагрянули гости. Ромка, Венька и Саня ввалились в Люськину квартиру с огромным пакетом, полным всяческой снеди. Энтузиазма при их появлении я не испытала. Совсем не хотелось суетиться, собирать на стол и развлекать честную компанию светской беседой. Тем более что за несколько минут до прихо-да гостей мы с Люськой поставили в духовку добрую порцию сухарей...

—    Здорово, девчонки! — весело гаркнул Веник. — Как настроение?

—    Бодрое, — кисло ответила Люська и поплелась на кухню.

—    Саня и ты, Веник, помогли бы девушке, — посоветовал друзьям Алексеев.

Венька лукаво мне подмигнул и вместе с Саней скрылся на кухне. Ромка крепко меня обнял и поцеловал, как покойницу, в лоб.

—    Ну, привет, хулиганка, — нежно прошептал он мне в ухо. — У меня есть к тебе пара вопросов... Постарайся ответить на них максимально подробно и так, чтоб я поверил...

Я уныло кивнула, заранее придав лицу выражение смирения и раскаяния.

—    Ладно, задавай свои вопросы...

Алексеев потер пятерней подбородок, заросший трехдневной щетиной, и сказал:

—    Собственно, вопрос-то всего один... В какое дерьмо ты опять влезла?

Взгляд супруга посерьезнел и уперся в меня.

—    Э-э... ты о чем, Рома? Если о ремонте, так ведь ты сам говорил...

—    Зачем тебя Вовка разыскивал? — перебил меня муж.

Я почувствовала облегчение. Выходит, что Вовка ничего не сказал Алексееву. Но это пока. Кто знает, сколько Ульянов будет молчать? Но Ромке, разумеется, я тоже ничего не скажу, по крайней мере сейчас. Не приведи господь, осерчает и лишит меня путешествия по Европе! Как же тогда Пизанская башня и испанская коррида?!

—    Черт возьми! И это все? — подняла я на мужа честные глаза. — Просто Дуська просила рецепт моего фирменного пирога, вот и все! Я давно ей обещала...

Какое-то время Алексеев пристально меня разглядывал, но в конце концов поверил.

Появилась Люська. Тревожно глянув в нашу сторону, она сообразила, что я не проболталась, повеселела и пригласила к столу. Ужин прошел, как это принято говорить, в теплой непринужденной обстановке. Кстати, выяснилось, что Саня, побывав у матери, теперь помогает Ромке претворять в жизнь мои гениальные дизайнерские идеи.

Вскоре «группа товарищей» отбыла восвояси. Мы с Люськой облегченно вздохнули и отправились спать. Я долго ворочалась в кровати, пытаясь устроиться поудобнее. Наконец стало ясно, что дело это зряшное: сон упорно не желал заключать меня в свои объятия.

—    Люська, ты спишь? — вполголоса позвала я подругу.

—    Сплю, — бодро отозвалась она, — а ты мне мешаешь...

—    Знаешь, Люсь, — не обращая внимания на ее ворчание, сказала я, — нам надо в психушку.

—    Точно, давно пора! Уж лучше в дурдом, чем в тюрьму! Нужно только завтра поубедительнее психов изображать и ни в коем случае не косить под Наполеона, Цезаря и прочих знаменитостей — ими все психиатрические клиники страны забиты до отказа. Знаешь, я думаю, тебе нужно из себя Агату Кристи строить! Это точно сработает! А что? Девушка решила написать детективчик, вот башню у нее и снесло на этой почве...

Я слушала подругу и не понимала, о чем она толкует.

«Может, и правда я уже сошла с ума?» — подумалось мне.

Люська же тем временем продолжала развивать мысль:

—    Со мной сложнее малость...

—    Почему? — на всякий случай поинтересовалась я.

—    Ну, две Агаты Кристи в одном городе — это уже перебор. Может, под Каменскую закосить, как ты думаешь?

—    С трудом, — честно призналась я. — Ты только что мне о чем толковала?

—    Как это, о чем? — обиделась подруга. — Сама же сказала, что нам в дурдом пора... Сказала?

—    Сказала...

—    Вот я и изобретаю диагнозы, чтоб, значит, натурально все выглядело...

Не иначе, сегодня сильные магнитные бури и лунное затмение в придачу! Потому что я опять ничего не поняла.

—    Люся, — осторожно обратилась я к подруге, — ты только не волнуйся, ладно? Скажи, пожалуйста, ты собралась в психушку?

—    Ну, — подтвердила Люська. — А ты разве нет?

—    Знаешь, вообще-то мне не к спеху... А что у тебя болит?

Зажегся свет. Передо мной стояла подруга  в пижаме веселенькой расцветки и гневно сверкала глазами.

—    У меня мозги болят от тебя! Потому что устали напрягаться, разгадывая твои шарады! По-моему, тебе даже и симулировать ничего не надо — в дурдом тебя засадят, как только ты рот откроешь! Отвечай, как на суде: правду и ничего кроме правды! Согласна?

Я испуганно кивнула и натянула одеяло до самого подбородка.

—    Ты собираешься завтра в прокуратуру к Вовке?

Я снова кивнула.

—    А оттуда куда?

—    Домой, — неуверенно ответила я. — А ты?

—    А в тюрьму когда?

—    Зачем?

—    Ну, нас ведь подозревают в убийстве, — напомнила она. — Разве теперь за это не сажают?

—    Так ведь доказать еще надо, что именно мы убили! Поэтому Вовка с нас и взял подписку о невыезде!

—    Да... — растерялась Люська. — А зачем тогда ты про психушку заговорила?

—    Вообще-то, собиралась навестить брата Арнольда Флавиевича, Давыда... — пояснила я, уже сомневаясь в истинных целях своего визита в это лечебное заведение. — А ты что подумала?

—    Я подумала, что ты предлагаешь под придурков косить, а оказывается... Где же мы этого Давыда найдем? Соня, помнится, говорила, что он в Москве лечится...

—    Не знаю, — сокрушенно вздохнула я. — Но обязательно что-нибудь придумаю.

Людмила выразила уверенность, что так оно и будет, мы выкурили по сигаретке и легли спать. В этот раз я уснула моментально.

На следующий день ровно в одиннадцать ноль-ноль мы с Люськой сидели под дверью кабинета Ульянова В. И. Когда мы пришли, на стуле перед этой же дверью уже протирал штаны Лев Гамлетович Авакян. Увидев нас, он несказанно обрадовался:

—    Привет! А я уж решил, что вы меня бросили. Хотел отцу звонить... Сейчас он придет.

—    Кто? — не поняла я.

—    Ульянов В. И., — Левка указал на табличку.

Тут взгляд его упал на повестки, которые мы с Люськой нервно сжимали в руках. Радостное выражение на Левкином лице тут же сменилось растерянностью.

—    Так вы... Ничего не понимаю! Вы зачем сюда пришли?

—    На допрос, — мрачно ответила Люська.

—    Но ты, Лева, не переживай, — поспешно добавила я. — Наше руководство в курсе всех дел. Просто, понимаешь, дружище, операция, которую проводит наше ведомство, очень важна и сильно засекречена. Если сейчас вмешается кто-нибудь из наших, то все провалится к едрене фене! А этого допустить никак нельзя! Лева, дорогой, я обещаю, что в тюрьму тебя не посадят! А этому Ульянову В. И. быстренько по мозгам настучат, ежели чего... Ты, главное, не тушуйся и веди себя естественно. Сам понимаешь, если операция провалится по твоей вине...

Я со значением покачала головой. Люська и Левка, широко раскрыв глаза, внимательно слушали мой монолог.

Сама же я собственное красноречие объ-ясняла довольно просто: мне было очень страшно.

В конце коридора показалась знакомая фигура следователя. Как ни странно, но, увидев Вовку, я успокоилась. Видимо, это просто казенные стены официального заведения произвели на меня такое гнетущее впечатление. Вовка же какой-никакой, а родственник! Я гордо расправила плечи и вежливо поздоровалась:

—    Здравствуйте, Владимир Ильич!

Он угрюмо повел бровью, отпер ключом дверь и бросил:

—    По одному!

Первым пошел Левка. На пороге кабинета он оглянулся, словно ища поддержки, и как-то робко и несмело улыбнулся. Я ему ободряюще подмигнула и важно кивнула головой, мол, все в порядке, ситуация под контролем. Лев скрылся за дверью.

Мы с Люськой чутко прислушивались к тому, что происходит в кабинете следователя. Однако ни криков Вовки, ни стонов Левушки, ни звуков ударов не услышали. Сорок минут мы изнывали в неизвестности и ожидании, и они измотали меня больше, чем ежедневное общение с Вовкой в мирных условиях. Наконец, когда мое терпение почти лопнуло, вышел бледный Левка.

—    Ну?! — одновременно воскликнули мы с Люськой.

Он обреченно махнул рукой и поспешил к выходу.

—    Жень, — тоскливо проронила подруга, — давай поцелуемся, что ли? На всякий случай...

Мы троекратно облобызались, чем вызвали легкое недоумение у работников прокуратуры, проходящих в этот момент по коридору.

—    Пошла я, — Люська всхлипнула и скрылась за дверью кабинета.

Я впала в уныние. Перед мысленным взором проплывали картины одна страшнее другой: то мы с Люськой гибнем в сыром подвале, как княжна Тараканова, то, подобно боярыне Морозовой, нас везут на казнь... В общем, такие ужасы — куда там Хичкоку!

Вышла Люська, странно задумчивая и слегка пришибленная.

—    Иди, — тихо сказала она, — Владимир Ильич ждет...

«Все ясно! — с отчаянием подумала я. —

Ее подвергли психологической обработке! Да, постарался Вовочка, ничего не скажешь! Теперь Люську можно показывать в цирке как пример удачной дрессировки! Ничего! Со мной этот номер не пройдет!»

Со смешанными чувствами я переступила порог кабинета. Вовка сидел за столом и что-то быстро писал.

—    Давайте повестку, — не отрываясь от своего занятия, сказал он. — Присаживайтесь!

Я опустилась на стул напротив Ульянова и преданно посмотрела на него. Он продолжал писать, словно меня здесь и не было.

«Ага! Обработка началась!»

Я решила сразу не сдаваться и принялась изучать свои ногти. Минут пять в кабинете висела гнетущая тишина. Когда молчание стало действовать мне на нервы, я спросила:

—    Кхе, кхе... Так, может, я уже пойду?

Вовка посмотрел на меня, как на привидение, словно и не ожидал увидеть кого-то перед собой.

«Во дает!» — восхитилась я его актерским талантом.

—    Ага, — неизвестно почему вдруг обрадовался Вовка. — Явилась? Что ж, присту-пим. Фамилия, имя, отчество... Год, месяц, место рождения...

Вопросы мне не понравились.

—    Ну чего ты сразу начинаешь, Вов? — заканючила я. — Сам ведь все знаешь...

—    Ты мне на жалость не дави! — прикрикнул он. — Я много чего знаю!

—    А почему это вы, гражданин начальник, орете на подозреваемого? Я буду жаловаться! Где тут у вас генералы сидят?

Ульянов глянул на меня сквозь хитрый прищур и ехидно заметил:

—    Я тоже пожалуюсь! Сам не знаю, почему до сих пор молчал! Надо было сразу Ромке сказать. Избаловал он тебя, моя дорогая! Все позволяет, во всем потакает... Я бы на месте твоего мужа перекинул тебя через колено, да ремешком солдатским по филейным частям так оприходовал, чтоб неделю сидеть не могла...

—    Вот я и говорю, фашист! — пробубнила я, опустив голову. — И как только Дуська моя тебя терпит?

Мы еще немного попрепирались таким нот образом, но мне стало ясно, что гроза миновала и судьба княжны Таракановой мне не грозит.

—    Ладно, — первым сдался Вовка, поняв, что не может со мной тягаться в искусстве красноречия, — докладывай...

—    А ты Ромке не нажалуешься?

—    Раз уж я раньше этого не сделал...

Удовлетворенно кивнув, я выложила Ульянову почти все, что знала. Он побарабанил по столу пальцами, задумчиво глядя в стену. Видно было, что в его ментовской голове бурно протекает мыслительный процесс. Я с интересом наблюдала за Вовкой.

—    Та-ак, хорошо, — он наконец очнулся от размышлений. — Можешь идти.

—    Как это идти?! — озадаченно воскликнула я. — А ты информацией не хочешь поделиться? Я что, твой тайный агент, что ли?! Не-ет, дорогой, мы так не договаривались!

Глянув на Ульянова, я осеклась. Лицо его приобрело цвет вчерашнего борща, и мне показалось, что из ноздрей повалил дым.

—    Я тебе сейчас покажу тайного агента! — зловещим шепотом произнес Вовка. — Считаю до раз — и чтоб ноги твоей здесь не было, иначе...

Дослушивать я не стала и моментально испарилась из кабинета. Не замечая ничего вокруг, я ринулась к выходу и уже на лестнице налетела на знакомого эксперта-криминалиста.

—    Какими судьбами, красавица? — зазывно сверкнул глазами Тенгиз.

—    Все вы тут козлы! — не останавливаясь, крикнула я и помчалась дальше.

Возле машины страдала Люська. Она то и дело бросала озабоченные взгляды на двери прокуратуры и изредка тихонько поскуливала. Увидев меня, подруга всплеснула руками и бросилась навстречу.

—    Женька! — жалобно пискнула она, припав к моему плечу. — Я уж и не надеялась увидеть тебя на воле! Большой зуб Вовка на тебя имел, прости господи. Ну, думаю, как же я домой-то поеду, коли тебя посадят? Ключи от машины у тебя ведь, да и водитель из меня, сама знаешь, какой...

Я была потрясена таким коварством подруги и хотела было отправить ее домой общественным транспортом, как внезапно увидела Тенгиза, бегущего от дверей прокуратуры.

—    Евгения Андреевна, постой! — крикнул он, размахивая моим рюкзачком. — Ты забыла!

Оказывается, я так быстро покинула Ульянова, что оставила свой рюкзак висеть на спинке стула.

—    Люська, в машину, быстро! — скомандовала я, и мы обе влезли в салон.

У Тенгиза было два варианта: либо последовать нашему примеру, либо мерзнуть с моим рюкзачком возле машины в ожидании, когда я соизволю выйти. Зная любовь Тенгиза к красивым женщинам и его стремление не упускать ни секунды общения с ними, я была уверена, что он выберет первый вариант. Так и случилось. Едва эксперт влез внутрь, я надавила на газ, и «девятка» лихо сорвалась с места.

Тенгизик, казалось, ничуть не удивился такому повороту событий. Он сидел на заднем сиденье и ворчал:

—    Вот ведь что за женщина! Сначала обзывает нехорошими словами, потом похищает... Клянусь мамой, тебе надо было джигитом родиться! Куда едем?

Кажется, сам факт похищения молодого грузина ничуть не огорчил, скорее, наоборот: парень выглядел весьма довольным.

—    Тут недалеко, — туманно ответила я, сворачивая в какой-то дворик и останавливаясь. — Разговор есть.

—    А-а, — разочарованно протянул эксперт. — Так вы не будете выкуп требовать? А я-то думал... Ну ладно, что за тема?

—    Соня Либерман, — напрямик сказала я. — Причина гибели, насколько известно, перерезанные тормозные шланги. Ты можешь сказать, во сколько примерно их перерезали?

Тенгиз печально посмотрел на меня и покачал головой:

—    Ну, дорогая моя, я эксперт, а не волшебник. И от Сони, и от машины мало что осталось. Так, рожки да ножки...

Тенгиз замолчал. Молчали и мы. Если б только знать, когда Соне шланги перерезали! Накануне к мадам никто не наведывался. Она сама куда-то моталась по делам. А утром, точнее, в час, в день гибели у Либерманши были только мы. Но я, к примеру, совершенно точно знаю, что ни я, ни Люська никаких диверсий не совершали. А вот Левка... С другой же стороны, есть еще охранник. Но я не нахожу причин ни у того, ни у другого желать смерти Софье Арноль-довне. Впрочем, нужно будет еще разок Левку допросить. Я ему не прокуратура, мне он все выложит! Опять же с охранником стоит потолковать...

Составив таким образом нехитрый план действий, я с удивлением отметила, что Тенгиз и Люська о чем-то мило беседуют.

—    Эй, — я бесцеремонно прервала их разговор, — мы тебя, Тенгиз, сейчас доставим обратно, а сами смотаемся ненадолго в одно местечко...

—    Не советую, Жень, — предупредил Тенгиз. — Лучше домой езжайте, пирожки мужьям пеките.

—    Это почему же?

—    Ильич сильно гневаться изволит, — охотно пояснил эксперт, — даже имени твоего спокойно слышать не может — морщится, как от лимона...

Оставив без внимания совет Тенгиза, я поехала обратно к прокуратуре. Уже у самых дверей этого богоугодного заведения, поинтересовалась:

—    Слышь, царский советник, а о старушке Либерман есть новости?

Ничуть не обидевшись, Тенгиз ответил:

—    В общем-то, нет, если не считать того, что в крови у бабульки обнаружены следы снотворного...

—    Ты хочешь сказать...

—    ...что кто-то очень хотел, чтобы она заснула в ванне. Но доза оказалась явно маловатой, не успела подействовать и пришлось старушку руками топить.

—    А может, она сама снотворное приняла?

—    Может, и сама. Ну все? Я могу быть свободен?

—    Иди, — разрешила я и, подумав, добавила: — Спасибо.

Тенгиз широко улыбнулся и скрылся в здании.

Как только я тронулась с места, Люська, заелозив на сиденье, без особой надежды поинтересовалась:

—    Домой, Жень?

—    Зачем?

—    Так ведь Вовка... И потом подписка... Тенгиз тоже советовал...

Я бросила на подругу презрительный взгляд. Она вздохнула и, похоже, смирилась со своей судьбой.

Через час мы тормозили в Капустине, возле дома покойной Сони Либерман. На наш звонок из калитки вышел молодой парень и не слишком любезно спросил:

—    Чего надо?

—    Привет, — ответила я, — а ты кто?

—    Конь в пальто! — огрызнулся парень.

—    Ты, мальчик, не груби тете, — строго посоветовала Люська. — Тетя у нас сердитая, ежели разозлится, может и по шее двинуть! Лучше ответь нам на несколько вопросов, глядишь, и повезет тебе — на свободе еще немного погуляешь!

Парень слегка побледнел и еще раз, но уже другим тоном спросил:

—    Чего вы хотите?

—    Умница, — похвалила я его, — быстро соображаешь! Ты работал, когда Соня погибла?

—    Н-нет, не я! Серега один в то дежурство маялся.

—    А что у вас за график?

—    Обычный. Двое суток мы с Толяном, а двое — Серый с Пашкой. В ту смену у Пашки как раз приступ аппендицита случился. Его отсюда на «Скорой» и увезли. Серый решил один додежурить, а уж в следующую смену дружка своего прихватить, пока, значит, Пашка лечиться будет...

—    Ага, ясно, — я задумчиво почесала затылок. — А где мы можем Серегу этого найти?

—    Так это... В тюрьме... — паренек побледнел еще больше. — Его ведь задержали... до выяснения...

Во как! Охранника, значит, под замок, а у нас с Люськой — подписка о невыезде. Хорошо все-таки иметь Вовку в родственниках!

—    Ой, господи, совсем из головы вылетело! — всплеснула я руками. — А Паша, говоришь, в больнице?

Парень кивнул.

—    В какой?

—    В центральной, городской... Хирургия, девятая палата... Чертов его фамилия... А меня Василий зовут, — добавил охранник.

Я кивнула и задала еще один вопрос:

—    Слушай, Вася, а Соня часто вас привлекала к работе в качестве шофера?

—    Бывало. Тогда один оставался на объекте, а другой шоферил...

—    А сейчас напарник твой где?

—    Обход делает. Позвать?

—    Да нет, не надо, — отказалась я. — Ты, пожалуй, скажи нам адрес Пашки, на всякий случай...

Василий дал нам домашний адрес Павла, помахал рукой на прощание и попросил:

—    Вы ему привет передавайте...

К счастью, Павел жил в нашем городе и лечил свой аппендицит в нашей же городской больнице. Поэтому Люська ворчала совсем недолго и вскоре уже с чувством подпевала моему любимому Меладзе, кассету которого я практически не вынимаю из магнитолы.

Городская больница располагалась неподалеку от центрального парка и являла собой семиэтажное здание когда-то белого цвета.

Наш мэр в последнее время проникся идеей сделать город столицей Московской области. В связи с этим он установил на площади перед муниципалитетом огромный глобус, вероятно, Подмосковья с красной точкой посередине. Думаю, что эта точка символизировала столицу Московской губернии. По причине сильной занятости всеми этими делами мэр совсем позабыл о всех медицинских учреждениях будущей столи-цы в общем и о городской больнице в частности. Здание, построенное лет тридцать назад, постепенно ветшало, канализационные и отопительные трубы то и дело лопались, и приходилось только удивляться самоотверженности и смелости врачей и больных, рискующих здесь находиться.

В холле больницы сидело несколько человек. Были это больные или их родственники, определить не берусь: по причине холодов все облачились в верхнюю одежду и уличную обувь. Возле окошка справочной, которая, судя по табличке сверху, работала круглосуточно, постепенно остывал в ожидании какой-то невысокий дядька.

—    Не работает? — грозно спросила я, стукнув в окошко.

—    Хрен ее знает, — обдал нас перегаром мужичок с ноготок. — Два часа жду — никого нет. А без пропуска не войдешь...

Далее последовал набор непечатных выражений, из которых я, как филолог, поняла только предлоги. Люська с уважением глянула сверху вниз на корифея народной словесности.

—    Как это «никого нет»? — рявкнула я. — Тут написано «круглосуточно»!

—    У меня тоже на сарае кое-что написано, а там дрова сложены, — хихикнул мужичок и в сердцах хватанул по раме кулачком.

Втроем мы уставились на окошко в ожидании каких-нибудь перемен. Ничего не происходило.

—    Безобразие! — громко возмутилась Люська. — Я буду в Минздрав жаловаться!

Резонно рассудив, что жалоба, скорее всего, канет в вечность, я коротко скомандовала «За мной!» и решительно двинулась к стеклянным дверям. Тут же, откуда ни возьмись, возник добрый молодец в форме охранника и лениво протянул:

—    Вы, граждане, куда путь держите?

Дядька хотел объяснить молодцу наш маршрут, но я незаметно ткнула его в бок и как можно убедительнее заявила:

—    К главному! У моего дяди гангренозные изменения ревматических конечностей в правом верхнем углу левой половины заднего мозжечка! Уникальный случай, между прочим! Главный нас с утра ждет, но мы опоздали — дядю откачивали...

Мужичок проникся, сделал грустное лицо и приготовился падать в обморок. Люся бережно подхватила его под локоток, страхуя хуя от несчастного случая, и осуждающе посмотрела на добра молодца. Пока тот осмысливал диагноз, мы торопливо прошмыгнули к лифту. Оказавшись внутри кабины, все трое облегченно вздохнули.

—    Ну, девки, с меня пол-литра! — восхищенно моргнул дядька. — Цельный день здесь маюсь!

—    Тебе куда? — спросила Люська.

—    Так в хирургию же! Дружок мой, Семеныч, с супругой своей повздорили малость! Она дама крупная, ну и зашибла его ненароком! Третий день здесь мается, бедолага! Семеныч-то, святой человек, на супругу не гневается, ни-ни! Вчерась позвонил мне по оказии. «Кузьмич, говорит, спасай! Не могу я здесь больше всухую лежать! Помираю, грит, весь на корню!» Я-то мигом смекнул, чего дружку надо, ну и... А тут... Девки, а может, того? У меня есть...

Кузьмич многозначительно подмигнул и распахнул кургузую куртенку. В обоих боковых карманах нахально торчало по горлышку поллитровой бутылки водки.

—    Не, Кузьмич, спасибо! — проявила я благородство, вспомнив сеанс стрессотерапии. — Лечи друга, ему нужнее!

—    И то верно! — Кузьмич оказался на редкость покладистым человеком.

Лифт остановился на шестом, предпоследнем этаже. Выше располагались только операционные, но нам туда не надо. Юркий мужичок с поллитровками куда-то исчез, а мы с Люськой направились к девятой палате.

Внутри большого помещения стояло шесть кроватей. На каждой лежали больные, некоторые в весьма замысловатых позах. Один дядечка, к примеру, живописно отвел руку в сторону, словно хороший хозяин, демонстрирующий размеры своих владений. Другой поднял ногу будто в стремлении пометить территорию. Мы с Люськой несколько растерялись при виде таких живописных композиций.

—    О, девочки пришли! — радостно воскликнул тот, что с рукой.

—    Вы случайно не ко мне? — кокетливо поинтересовался мужик с ногой.

—    А... кхм... где тут у вас с аппендицитом лежат? — приходя в себя, спросила я.

—    Пашка, это к тебе, — разочарованно протянула «нога».

На кровати, стоящей возле окна, произо-шло шевеление, и на свет божий выползла бледная и абсолютно круглая физиономия.

—    Вы ко мне? — физиономия разлепила пухлые губы и с удивлением перевела взгляд с меня на Люську.

—    Братик, любимый! — я со стоном бросилась к Пашке. — Что же они с тобой сделали?!

—    Аппендицит вырезали... — обалдел «братик».

—    Какой ужас! Ты, наверное, поэтому и не узнал сестричку свою, Машку... — продолжала причитать я, подмигивая Павлу сразу обоими глазами.

—    Узнал сестричку Машку...

Я очень обрадовалась, что Павел оказался правильным парнем — в меру понятливым и способным быстро разобраться в ситуации. Он чмокнул меня в щеку и поинтересовался, указывая глазами на Люську:

—    А это наша мамочка?

Подруга зарделась.

—    Нет же, Пашенька! Это наша вторая сестричка, Катька!

Павел здорово испугался, узнав о таком невероятном количестве новых родственников, но держался молодцом. В знак благодарности Люська вручила ему карамельку, завалившуюся недели три назад в дыру в кармане куртки.

Вся палата с интересом наблюдала за бесплатным цирковым представлением.

—    Ты уже ходячий? — озабоченно спросила Люська-Катька.

Павел пожал плечами:

—    Не знаю, не пробовал пока...

—    Господи, ну, конечно же, ходячий, только ты сам об этом еще не знаешь! — бодро воскликнула я. — Вставай, брат!

«Брат» выпростал из-под одеяла обе ноги и, морщась и вполголоса матерясь, поднялся. Круглое лицо его при этом приобрело такое страдальческое выражение, что я прониклась сочувствием к больному и посоветовала:

—    Накинь что-нибудь теплое, а то в коридоре холодно, как у пингвинов в Арктике!

Поддерживая Павла с обеих сторон, мы вывели его в коридор и бережно усадили на банкетку, стоявшую возле станы.

—    Тебе Вася привет просил передать, — вспомнила Люська, усаживаясь рядом с Пашкой.

—    Так вы от ребят? — обрадовался он. — Зачем же тогда весь этот карнавал?

—    Нет, Паша, мы не от ребят, — покачала я головой. — Мы сами по себе. А весь этот, как ты выразился, карнавал лишь для того, чтобы, когда к тебе придут из прокуратуры (а они таки придут, можешь мне поверить!), ты оказался чист перед светлыми очами Вовки Ульянова. Что могут сказать твои соседи по палате? К Пашке, мол, сестренки приходили... Ну, а ты у нас парень умный, только подтвердишь... Да, кстати, Серегу уже посадили, ты в курсе?

Пашка в курсе не был. Его круглая физиономия неожиданно вытянулась и приобрела выражение обиженной лошади.

—    3-за ч-что? — пролепетал он.

—    Твоего друга, — печально вздохнула Люська, — подозревают в убийстве Софьи Арнольдовны Либерман...

—    Но... Серега... Он же... Она... Не может быть!

—    Увы, — подтвердила я. — И нам бы хотелось, чтобы ты рассказал о друге...

Павел задумался. Мы с Люськой застыли со скорбными выражениями лиц, боясь спугнуть птицу удачи.

— Серега не убивал! — наконец решительно заявил Пашка. — Они с Соней были любовниками.

Моя нижняя челюсть медленно отвисла до колен, а я не потрудилась вернуть ее обратно. Примерно то же самое произошло и с Люськой.

По словам Пашки, Соня Либерман была очень неравнодушна к молодым крепким парням. В общем-то, учитывая возраст ее трех покойных мужей, это вполне понятно. Однако дамочка занялась настоящим коллекционированием мужских особей. Ей было неважно, кто перед ней: охранник или студент, сантехник или бизнесмен. Равнодушна была Соня и к «морде лица». Главное, чтобы кавалер мог продержаться в постели достаточно долго без помощи «Виагры». Когда все охранники были испробованы и изрядно надоели, Соня начала реальную охоту. Вечерами, примерно раз в неделю, она выезжала из дома. Иногда одна, иногда — в сопровождении кого-либо из ребят-охранников. Случалось, что ее избранник по нескольку недель жил в доме Сони. Потом он ей надоедал и исчезал в неизвестном направлении с карманами, оттянутыми неплохой суммой денег. В периоды холостячества Софья Арнольдовна отличалась особенной вздорностью характера и неуемной тягой к алкоголю. В такие дни охранники старались не попадаться ей на глаза.

Серега Осауленко начал работать у Сони примерно полгода назад.

—    Короче, хозяйка на Серого сразу глаз положила, — продолжал Пашка. — Обогрела, приласкала... А что? Парень он видный, бывший спортсмен... Правда, с головой не все в порядке...

—    Псих, что ли? — удивилась Люська.

—    Сама ты псих, — обиделся за друга Павел. — В Чечне он воевал еще в первую войну. До сих пор по ночам или когда много выпьет «чехов» мочит.

Пашка глубоко вздохнул, ненадолго замолчал и продолжил:

—    Так вот, Серега влюбился, как школьник. Сонечка то, Сонечка се...

—    Но Соня намного старше, — напомнила я.

—    И что? Любви, как ты помнишь, все возрасты покорны. Мы ему в один голос твердили, что дамочка — обыкновенная нимфоманка, что через пару-тройку недель она его бросит... А что толку? Я, говорит, ее люблю, а вы мне просто завидуете. Он ее и вправду любил, — тихо добавил Пашка.

—    Поп тоже любил собаку, — проворчала я. — Может, Соня бросила твоего Серегу, вот он и решил... Тем более ты говоришь, у него с головой не все в порядке... А о дне гибели Сони что ты можешь сказать?

—    Да все как обычно! Дежурство, обход... Правда... — Павел замялся.

—    Что? — я напряглась.

—    В наше прошлое дежурство к Соне мужик приезжал. Они здорово ругались.

—    И ты, конечно, ничего не слышал, — предположила я.

—    Мне не положено, я охранник, — опустил голову Пашка.

Я сразу сообразила, что кое-что ему все-таки известно, но в силу каких-то причин говорить об этом он не торопится.

—    Пашенька, — как можно мягче обратилась я к парню, — я хочу, чтобы ты понял одну простую вещь: Соню убили. До тех пор, пока настоящий убийца на свободе, Серега будет сидеть в тюрьме. Как ты думаешь, с его-то головой он там долго протянет?

—    Но я действительно ничего не знаю! Если бы Соня заподозрила, что кто-то что-то услышал или увидел лишнее — моментом бы вышибла без выходного пособия! У нее как раз период безвременья начался.

—    То есть? — не поняла я.

—    А то и есть! С Серегой они расстались, а нового мужика она пока не приобрела...

—    А как гость выглядел? Это-то хоть ты помнишь?

Павел на мгновение задумался. Было видно, что ему не совсем хорошо. Точнее, очень даже плохо. Сегодня он впервые после операции поднялся, и это отняло у больного слишком много сил.

—    Обыкновенно выглядел, — Пашка пожал плечами. — Приехал на машине, это помню. «Форд-Проба» красного цвета...

—    А номер запомнил?

—    К чему мне? Но мужик этот уже не первый раз к Соне приезжал, это точно, — убежденно сказал Павел.

Подошла молоденькая медсестра.

—    Извините, — обратилась она к нам, — но часы посещения уже закончились. А ему еще нельзя так долго находиться в вертикальном положении.

Я нехотя поднялась.

—    Что ж, Паша, спасибо... Выздоравливай...

Он неуверенно кивнул и попросил:

—    Девчонки, вы уж помогите Сереге. Он хороший парень и... Не убивал!

Чертов с трудом поднялся и, поддерживаемый медсестрой, поплелся к палате.

Уже сидя в машине, Люська разочарованно протянула:

—    Ну и что нам дал этот визит кроме расстройства?

—    Кое-что все-таки дал. Мы знаем, что накануне гибели Софья Арнольдовна принимала гостя. И навещал он ее не первый раз, то есть это, наверное, не один из ее... м-м-м... избранников! — отозвалась я задумчиво.

—    Ну и что? Он же не мог шланги перерезать! Иначе Соня погибла бы по крайней мере в тот вечер, когда они с Серегой куда-то ездили, — резонно рассудила Люська. — Знаешь, Жень, что-то мне подсказывает, что вряд ли мы найдем убийцу Сони — вон у нее сколько мужиков было!

— Что да, то да, — уныло согласилась я.

Настроение у меня испортилось окончательно, поэтому дома я отказалась от ужина и уединилась в ванной.

«Интересно, — размышляла я, нежась в пене, — Розу Адамовну и Соню убил один и тот же человек? Если это так, то какова причина? Неужели все эти смерти только из-за наследства папаши? В таком случае убийце, скорее всего, придется еще многих убрать... А если Розу убил кто-нибудь посторонний? А Соню, к примеру, один из многочисленных поклонников? Хотя бы тот таинственный посетитель? Осерчал, допустим, что его бросили или денег мало заплатили, ну и... Н-да, грустно, девицы! Так, кажется, говорил Остап Бендер? Кто бы ни был убийцей Сони, диверсию со шлангами он совершил либо ночью, либо... либо... Стоп! Может, Люська права? Ведь Левка куда-то выходил во время нашей беседы. Конечно, мотивов я не вижу, но это вовсе не значит, что их нет! Ну Левка, ну артист! Вот уж я доберусь до тебя, погоди! Пусть Ульянов не смог тебя расколоть, а мне это — пара пустяков!»

Я торопливо покинула ванную и, оставляя мокрые следы, протопала в комнату. Люська мрачно уставилась в телевизор и делала вид, что следит за развитием экранных событий. Однако сильно сомневаюсь, чтобы она могла всерьез увлечься политическими дебатами в Госдуме. Тем более что выступления депутатов без переводчика с русского на русский все равно понять невозможно. Предположив, что Людмила предается размышлениям о своей нелегкой судьбе, я не стала ее отвлекать. Взяла телефонную трубку и ушла на кухню.

У Левки было занято. Потратив минут пятнадцать на бесплодные попытки дозвониться, я тихо выругалась, закурила сигарету и задумалась. Вскоре ко мне присоединилась Люська.

—    Как ты думаешь, Люсь, — я перевела взгляд со стены на подругу, —горячий утюг на животе — это очень больно или терпимо?

—    Смотря как долго он будет стоять на животе, — со знанием дела ответила она. — А тебе зачем?

—    Левку пытать, — честно призналась я.

Люська побледнела и, глядя на меня ок-руглившимися от ужаса глазами, пролепетала:

—    А почему именно утюгом? То есть я хотела сказать... Вовка же его допрашивал...

—    Ха, Вовка! — я презрительно скривилась. — Да он только со спекулянтами и с маньяками какими-нибудь может работать! А как дело коснется чего-то серьезного...

—    Значит, ты думаешь... Ты предполагаешь...

—    Это, между прочим, ты первая предположила, — напомнила я. — Так что напрягись и вспомни, чем еще пытать можно, а то утюг как-то чересчур банально! Мы же не быки какие-нибудь!

Люська задумалась, а я повторила попытку дозвониться до Левки. С третьего раза он недовольно откликнулся:

-Да?

—    Здравствуй, Лева! — приветливо поздоровалась я. — Ты сейчас очень занят?

—    Ну, вообще-то...

—    Очень хорошо! Нам бы хотелось с тобой побеседовать.

—    Это срочно? — мое чуткое ухо уловило в голосе Левки недовольство. — Может, завтра, Жень? Поздно уже...

—    Нет, дорогой, сегодня, сейчас! — твердо сказала я. — Через полчаса ждем тебя на нашей конспиративной квартире!

Я отключилась и довольно посмотрела на Люську.

—    А где у нас конспиративная квартира? — оторопело спросила она.

—    Здесь! — я радостно развела руки в стороны. — Ты не отвлекайся, Люсь! Скоро Левка приедет, а мы еще не знаем, как его пытать!

—    Под пытками и я признаюсь в чем угодно, — проворчала Люська, но задумалась.

Левка приехал даже раньше назначенного срока. Я пригласила его пройти и усадила на заранее приготовленный стул. Лев тревожно смотрел то на меня, то на Люську.

—    Че за дело, девчонки? — собрав волю в кулак, спросил подозреваемый.

Люська пристально посмотрела ему в глаза и печально ответила:

—    Левчик, ты прости, но мы вынуждены... Не советую тебе сопротивляться, честное слово! Побереги здоровье — оно тебе еще пригодится!

Бесконечно страдая, подруга извлекла ремни, Санины галстуки и прочие подручные орудия пыток. Авакян-младший изумленно смотрел на нее, пока она, сосредоточенно сопя, привязывала его к стулу.

—    Люська, готовь утюг! — приказала я, когда Льва наконец стреножили. — Извини, дорогой, наших убогих мозгов не хватило ни на что другое! Людмила заявила, что испанский сапог, дыба и прокрустово ложе — чересчур дорогие удовольствия! Утюжок — дело проверенное и надежное!

—    Я буду кричать! Громко, — предупредил пленник.

—    Ладно, кричи, — великодушно разрешила я. — Мы только телевизор погромче сделаем, и, пожалуйста, ори в свое удовольствие!

Вошла Люська, таща обеими руками старый бабушкин утюг. Такой, знаете, который без провода и на углях. Тяжелый, зараза, как моя жизнь! В мирное время им прижимали курицу, когда хотели сделать из нее цыпленка табака.

—    Ты его раскалила? — строго спросила я Люську.

—    Нет, — пролепетала она еле слышно. — А надо?

—    Конечно, надо, — кивнула я. — Видишь, товарищ не желает говорить!

—    Да я пожалуйста! — тут же откликнулся Левка, косясь на бабушкин утюг. — Я скажу, просто не знаю, что!

—    А мы тебе подскажем! — Люське очень не хотелось пытать Левушку. Как-никак бывший однокурсник. — Ты ответь нам только на один вопросик, и все!

—    Да что за вопрос-то?! — нетерпеливо воскликнул Лева.

—    Это ты шланги тормозные перерезал? — я сразу взяла быка за рога.

—    Нет, не я!

—    Люська, грей утюг! Этот короед не же лает признаваться в содеянном!

—    Не надо утюга! — испугался короед. — Правда, я ничего не перерезал!

—    Да? — я подозрительно прищурилась. — А куда же ты выходил, когда нам Сонька басни рассказывала? Ну?! В глаза смотри!

Левка подчинился и преданно посмотрел мне в глаза.

—    Я это, в туалете был. — Облизнул он пересохшие губы. — У меня на нервной почве диарея случается! Вот как раз у Сони и прихватило! Кстати, у меня и сейчас живот крутит...

—    Господи, кругом одни больные! Не Город, а филиал многопрофильной больницы, ей-богу! — в сердцах воскликнула я. — Придется потерпеть, Левушка, ничего не поделаешь! О чем со следователем беседовал?

—    Он меня о Соне спрашивал: как долго ее знаю, ну и тому подобное. Я сказал, что они с моим отцом — старые друзья, сколько себя помню — столько ее и знаю... Еще он просил рассказать в подробностях о нашем визите и об аварии.

Левка беспокойно шевельнулся, а я услышала, как у него в животе громко заурчало.

—    Лева, ты точно Соню не убивал? — уныло опустила я плечи.

Он кивнул и долгим страдальческим взглядом посмотрел мне в глаза. В голове мелькнула совершенно дикая мысль, что диарея развязывает язык не хуже любого утюга.

—    Розу Адамовну хорошо знал?

—    Конечно. Я же к защите кандидатской готовился, она мне помогала... Тогда, на по-хоронах, мне стало противно папашу своего слушать, вот я и вспылил.

Я мысленно прокрутила назад пленку событий, вновь увидела всех присутствующих на поминках. Да, не скажешь, что народ сильно скорбел! Нужно будет, кстати, навестить Рахиль Флавиевну. Может, она расскажет что-нибудь интересное, все-таки не посторонний человек, а полноправный член этой нехорошей семейки.

Живот Левки снова угрожающе заурчал.

—    Жень, может, вы меня развяжете? — Левка чуть не плакал. — А то я за себя не отвечаю...

Я кивнула и слегка ослабила путы. Далее Лев самостоятельно и очень поспешно освободился от них и ринулся в туалет, сметая все на своем пути.

—    Во как припекло-то беднягу! — засмеялась Люська. — Ну что, сыщица, говорила я тебе, что Левка не убивал? Какой из него убийца? Так, немочь бледная...

Я не стала напоминать, что именно она выдвинула версию его причастности к гибели Сони: зачем травмировать человека лишний раз?

Вернулся заметно повеселевший Левка.

Выяснив у него место жительства Рахили, мы его отпустили с богом, предупредив на всякий случай, чтобы он был готов явиться по первому требованию.

Бесконечно долгий день наконец закончился. Люська, облегченно вздохнув, пожелала мне спокойной ночи и моментально уснула. Мне очень хотелось немного поболтать с подругой о деле, но будить ее я не стала — завтра нам предстоял еще один нелегкий денек.

Утро началось с неприятного сюрприза: подруга категорически отказалась сопровождать меня к Рахили, мотивируя это тем, что у ее Сани сегодня день рождения и нужно купить подарок и приготовить праздничный ужин. Я потратила много времени и сил па уговоры. В итоге, взяв с меня обещание помочь ей в выборе подарка и с ужином, Люська согласилась поехать.

Наспех позавтракав, мы отправились на улицу Свободы, где проживала сестра Арнольда Флавиевича вместе с сыном Аврумом. Всю дорогу Люська пилила меня, как злая теща нерадивого зятя. Я мужественно терпела, занятая мыслями о предстоящем разговоре. Сложно сказать, чего именно я ждала от встречи с Рахилью. Может, случаиная фраза или неожиданное слово помогут мне приблизиться к разгадке двойного убийства?

Старый пятиэтажный дом «сталинской» постройки казался инородным телом среди дряхлых «хрущевок».

В подъезде нас встретила пожилая консьержка. Она бдительно поинтересовалась, кто мы и к кому идем, и потребовала наши паспорта. Тщательно их изучив, дама сурово кивнула и проводила нас подозрительным взглядом. По широкой гулкой лестнице мы поднялись на третий этаж и позвонили в дверь, на которой красовалась медная табличка «Шнайдер М. А.».

Дверь открыла та самая мумия Тутанхамона, по чистому недоразумению еще коптящая небо среди живых, которую я видела на поминках Розы Адамовны. С первого взгляда можно было определить, что эта женщина даже в таком преклонном возрасте следит за собой. Безупречная осанка, естественный макияж и легкий запах дорогих духов — все выдавало в Рахили привычку к красивой жизни.

—    Что вам угодно? — надменно спросила старуха. — Кто вы?

—    Добрый день, Рахиль Флавиевна, — я подавила в себе глухое раздражение против (той дамы. — Я пишу книгу о вашем брате. Мне бы хотелось побеседовать с вами. Мы договаривались с Софьей Арнольдовной, но...

—    Да, ужасная трагедия, — деревянным голосом проронила Рахиль. — С тех пор как Арик ушел от нас, все несчастья мира обрушились на нашу семью. Проходите, пожалуйста!

Жилище Рахили Флавиевны поражало своим великолепием и вкусом. Тщательно подобранная антикварная мебель удивительно гармонировала с современным, в общем-то, интерьером. Ламинированный паркет в коридоре был тщательно и аккуратно уложен; на стене висело старинное зеркало, подсвечиваемое снизу двумя лампами. У противоположной стены красовалась прихожая благородного темно-вишневого дерева. На полу невероятных размеров гостиной лежал чисто шерстяной ковер ручной работы.

Рахиль жестом указала нам с Люськой на кожаный диван нежного персикового цвета, на котором дремал черный невероятно огромный и пушистый кот.

—    Афанасий, позвольте гостьям присесть, — обратилась к нему старуха.

Кот лениво приоткрыл один глаз и оценивающе осмотрел нас с Людмилой с ног до головы. Увиденное его, вероятно, не удовлетворило, потому что он обмахнулся пушистым хвостом, закрыл глаз и не сделал ни единого движения.

—    Как вам не стыдно, Афанасий, — попеняла хозяйка животному. — Девочки приехали по делу. Немедленно уступите место!

На мой неспокойный характер, я бы мигом скинула этого колобка с дивана и лишила ужина. Зато в следующий раз он бы пять раз подумал, что значит не слушаться хозяйку.

—    Ничего страшного, — поспешила я успокоить Рахиль, — мы присядем с краешка и ничуть не побеспокоим Афанасия.

—    Итак? — она вопросительно посмотрела на нас, после того как мы наконец уселись.

—    Рахиль Флавиевна, я вынуждена про-сить у вас прощения за невольный обман... — начала я.

И Рахиль, и Люська удивленно уставились на меня. По-моему, даже кот заинтересованно шевельнул ушами.

—    Дело в том, что я не собираюсь писать книгу о вашем брате. И вообще, я вовсе не писательница.

—    А кто же вы, позвольте спросить? — мумия приподняла тонкую бровь.

—    Э-э-э... Как бы вам объяснить, — я замялась. — Ваша племянница, Соня Либерман, наняла нас, чтобы мы расследовали убийство ее матери. Розы Адамовны, а теперь вот она сама погибла, и...

—    Вы хотите денег, — уверенно закончила старушка.

—    Нет, — покачала я головой. — Соня заплатила нам вперед и щедро заплатила, поверьте...

При этих словах Рахиль скептически усмехнулась, но промолчала.

—    ...Так вот, я бы хотела довести начатое дело до конца.

—    И что же? Вам удалось выйти на след убийцы Розочки?

—    К сожалению, пока нет. Но я очень надеюсь, что вы нам поможете.

—    Чем же, милочка? — удивилась Рахиль. — Я, слава богу, не комиссар Мегрэ! И, по правде говоря, я сильно удивлена поведением Софочки: вдруг ей понадобилось искать убийцу матери да еще платить деньги двум сыщицам! Это при ее-то жадности и страстной любви к деньгам!

—    Странно, — пожала я плечами, — мне Софья Арнольдовна не показалась жадной! А уж мать-то свою она как любила! Заплачу, говорит, любые деньги, только скажите, кто убийца!

Старушка засмеялась, не разжимая тонких губ. От ее смеха создалось впечатление, что скрипят рассыхающиеся дверцы старинного шкафа. Я даже огляделась украдкой в поисках этого предмета мебели.

—    Интересные вещи вы мне рассказываете, честное слово! — наконец разлепила губы-ниточки Рахиль. — Да Соня всю свою сознательную жизнь мать ненавидела! Знаете, что я вам скажу, милочка? Вы никогда не найдете убийцу!

—    Это почему еще? — обиделась Люська.

—    Потому что сама Софочка и убила! — вынесла приговор старуха.

—    Не может быть! — притворно ужасаясь, воскликнула я. — Но за что?!

—    Из-за денег! У Сони роман с деньгами начался давно и, судя по всему, закончился только после смерти. Она и замуж-то выходила все время за богатеньких мужиков, которые все без исключения были старше ее минимум на пятнадцать лет. Но, разумеется, любовников она заводила себе из числа молоденьких мальчиков. Кстати, любой из них мог по просьбе Софочки и, конечно, за хорошие деньги расстараться и прикончить Розу Адамовну!

Рахиль Флавиевна взглянула на часы и извинилась:

—    Простите великодушно, но я вас ненадолго покину — мне необходимо принять лекарство.

Мумия, погромыхивая костями, неспешно удалилась.

—    Ну ты даешь, подруга! — прошипела Люська. — То ты писательница, то тайный агент ФСБ, то частный сыщик! Предупреждать надо! А чем тебе было плохо в писателях?

—    Для книги всегда только хорошее говорят, — пояснила я. — А мне нужно немного разворошить этот гадюшник, чтобы уяснить отношения между его членами! Понимаешь?

Люська со знанием дела кивнула. Я же, пользуясь отсутствием хозяйки, хорошенько дернула кота Афоню за его огромный хвост, потому как сидеть на краешке дивана стало неудобно. Афанасий, не привыкший к такому фамильярному обращению со своей драгоценной персоной, возмущенно мяукнул и угнездился на беккеровском рояле, смахнув ненароком какую-то статуэтку.

Вернулась Рахиль. Вероятно, она впервые увидела кота на рояле и так изменилась в лице, что я всерьез обеспокоилась: а не хватит ли ее удар от негодования? Я воспылала надеждой, что вредному котяре сейчас влетит по пятое число. Однако вместо этого бабулька изумленно воскликнула, хватаясь за сердце:

—    Афанасий, что с вами? Вы разбили статуэтку из китайского фарфора! И почему вы позволяете себе лежать на рояле?

Котик пожаловался хозяйке на мое поведение длинным мяуканьем.

—    Блохи, наверное, — перевела я с кошачьего языка на человеческий. Сообщение о блохах у благородного животного ввергло старушку в еще больший шок. Она широко открывала и закрывала рот, не производя при этом ни единого звука.

—    Рахиль Флавиевна, — я поспешила вернуть ее к нашим баранам. — Давайте все-таки закончим разговор. Судя по всему, вы не испытывали к Соне добрых чувств?

—    С чего бы, интересно, мне испытывать добрые чувства к этой меркантильной особе? — Рахиль тут же забыла про своего Афанасия, вернувшись к любимой теме. — После того как Давыд получил Нобелевскую премию...

—    Давыд? — удивилась я. — Вы сказали Давыд? Но разве он не в...

—    Я так сказала? Извините, — смутилась старушка. — Конечно же, я имела в виду Арика, Арнольда Флавиевича. Давыд — наша семейная боль... Так мы о Соне. После того как Арик получил премию, в нее словно бес вселился! Гордыня неимоверная да еще и фантастическая жадность в придачу... Вы ведь знаете о ее троих мужьях?

Мы кивнули.

—    Она на этом не успокоилась! — продолжала Рахиль. — Решила сначала сына моего окрутить, да не вышло...

—    А ваш сын — достойный объект для Софьи Арнольдовны? — спросила я.

—    Ну когда-то был... Когда был жив мой муж, он устроил Аврума финансовым консультантом в крупную нефтяную компанию Правда, после смерти супруга против мальчика стали плести ужасные интриги, и он вынужден был оставить эту работу. Именно поэтому Соня переключила свое внимание на Гамлета Авакяна...

Хлопнула входная дверь. На пороге гостиной появился «язвенник», который с унылым видом гипнотизировал бутылку водки на поминках Розы Адамовны.

—    Здравствуйте, — поздоровался он с нами и подошел к матери. — Здравствуй, мама. У тебя гости?

—    Добрый день, сынок! Эти юные леди занимаются убийством Розы по просьбе Софочки...

—    Да? — в глазах Аврума промелькнул интерес. — Ну и как успехи? Нашли кого-нибудь?

—    Пока нет, — вздохнула Люська. — Грудное это дело...

—    Ну-ну, — усмехнулся «язвенник». — Желаю успеха. Мама, я приму душ — и к Марку...

Аврум покинул гостиную, продолжая ухмыляться.

Рахиль была явно недовольна поведением сына, но пыталась изо всех сил скрыть >то. Она с терпеливой улыбкой матери, обожавшей свое чадо, произнесла:

—    Марк — это... м-м... приятель Аврума. Они вместе проводят свободное время.

Я с пониманием кивнула и невинно поинтересовалась:

—    Они вместе и работают, наверное?

Старуха пожевала губами и нехотя ответила:

—    Нет, Аврум пока не нашел для себя достойную работу. Я много раз просила ученика Арнольда Флавиевича, Гамлета, пристроить сына куда-нибудь... Да знаете, как оно бывает: при жизни вроде бы друзья, а как умирает человек, так и думать о нем перестают. Но я не обижаюсь на Гамлета: живое к живому... К тому же он не слишком умный и благородный человек. Вы слышали историю о статье в научном журнале? — скорее констатировала, чем спросила Рахиль. — Некрасивая история, что и говорить! Давыд, конечно, простил Гамлета... Но это сильно подорвало его и без того слабое здоровье.

Мумия снова оговорилась, назвав имя второго брата, находившегося, по нашим сведениям, в психушке. Но на этот раз она не заметила оговорки. «У бабки тоже, видно, с головой не все в порядке! Наследственность, что поделаешь!» — решила я и обратилась к ней с главным, на мой взгляд, вопросом:

—    Рахиль Флавиевна, хотелось бы поподробнее поговорить о наследстве... Нам стало известно, что Роза Адамовна написала завещание, в отличие от своего супруга. Однако Соня не успела его прочитать.

—    Да, — кивнула головой Рахиль. — В тот день, когда Софочка погибла, должен был приехать наш семейный адвокат и прочитать бумагу, составленную Розой. Соня, конечно, хотела первой побеседовать с адвокатом, опередить, так сказать, события. Но, к счастью, наш адвокат — человек мудрый и опытный, а я старейший член семьи Либер-манов и без моего присутствия завещание читать не стали бы... Разумеется, каждому из семьи что-то полагалось, но основное, конечно, Соне...

—    А теперь? Как теперь распределится наследство?

—    Честно говоря, затрудняюсь ответить, — замялась она.

Ну вот, вроде бы все более или менее ясно. Только один вопрос не давал покоя: кто же убил Розу Адамовну и Соню Либерман? До тех пор, пока на него не отыщется ответ, я спать спокойно не смогу.

—    Рахиль Флавиевна, — я вспомнила о визите Светланы и решила прояснить и это обстоятельство, раз уж мумия столь разоткровенничалась, — вы что-нибудь знаете о существовании у вашего брата еще одной дочери?

Рахиль сперва недоуменно подняла на меня прозрачные старушечьи глаза, а потом вяло промямлила:

—    Ах, ну да... Но какая же она дочь?!

—    Какая-никакая, а все же дочь, — глубокомысленно изрекла Люська, — и тоже, наверное, хочет кусочек наследства...

—    Да вы что, милочка моя?! — возму-щенно пискнула Рахиль, — во-первых, она ничего не хочет, а во-вторых, все равно ничего не получит, уж можете мне поверить!

—    Интересно, откуда такая убежденность? — с деланным равнодушием поинтересовалась я. — У меня, к примеру, другие сведения...

—    Какие сведения, о чем вы?! Светочка Арику так и заявила, что ничего ей от него не нужно! Удивительно милая и скромная девочка.

Я вспомнила, как Светка повисла на шее у Веника и что за этим последовало. На мой взгляд, скромницей она точно не была. Впрочем, собственное мнение я оставила при себе. Сейчас меня интересовало совсем иное:

—    А когда это Светлана успела заявить господину Либерману о том, что не имеет видов на наследство? Они что же, поддерживали отношения?

—    Конечно, — убежденно кивнула головой Рахиль. — Хотя несколько визитов, наверное, нельзя назвать отношениями... Арик — человек благородный. Он хотел помочь этой своей... учительнице и ее дочери. Только ведь они обе гордые и принципиаль-ные: денег не брали, подарков не принимали... Арнольд несколько раз ездил в Тулу, да бесполезно — наотрез отказывались. Тогда он пошел на небольшую хитрость: стал посылать денежные переводы Зое как матери-одиночке от профсоюза учителей... Так что, сами понимаете, ни о какой доле наследства для Светланы не может быть и речи!

Судя по решительному тону и не менее решительному виду Рахили, я поняла, что именно так оно и было бы, даже в том случае, если бы Светка решила предъявить претензии.

—    А вы не знаете, где именно в Туле живет Зоя с дочерью? — спросила я старуху.

Она пожевала губами и тут же выдала:

—    Улица Московская, дом восемь, квартира шестнадцать. Коммуналка, — бабка презрительно скривилась. — Не были бы такими принципиальными, уж давно бы в отдельной жили!

Однако память у старушки! Скорее всего, она и в глаза-то не видела ни своей племянницы, ни ее матери, а вот поди ж ты, адрес запомнила! Придется в Тулу ехать, чтобы прояснить ситуацию — очень уж непохожа та девица, которая навестила нас, на ту, о которой говорила Рахиль. Я поднялась с удобного дивана.

—    Что ж, спасибо за беседу, Рахиль Флавиевна, нам пора, — напустив на себя побольше важности, заявила я. — Если вы нам еще понадобитесь — мы вас навестим!

—    Да, — подтвердила Люська, и мы гуськом проследовали к выходу.

Когда мы проходили мимо рояля, на котором по-прежнему возлежал Афоня, я не удержалась и показала вредному избалованному животному язык. Кот удивленно глянул на меня огромными зелеными глазищами и протяжно мяукнул.

—    Ну бабка и перец! — выдохнула Люська, едва мы загрузились в машину. — А сынок? «Ах, несчастный мальчик, его все обижают!» А у этого мальчика взгляд, что у крокодила — того и гляди заглотит целиком и не подавится! Куда теперь, подруга?

У Люськи была удивительная способность переключаться с одной мысли на другую без всякого перехода. Мой высокоорганизованный ум порой не успевал проделать эту операцию достаточно быстро.

—    В Тулу поедем! — заявила я, выруливая на проспект.

—    Как это в Тулу?! — подпрыгнула на сиденье Людмила. — А Саня? А подарки? А ужин? Ты же мне обещала!

А ведь действительно обещала.

—    Черт, — в сердцах выругалась я. — Угораздило же твоего Саню так некстати родиться! Не мог другое время выбрать!

—    Когда приспичило, тогда и родился! — обиделась за мужа подруга. — А ты из-за своих покойников совсем о живых людях забывать стала...

Я лишь глубоко вздохнула в ответ на это замечание.. Где-то я его уже слышала? Чтобы совсем не обидеть Люську, я развернулась и покатила к центральному универмагу.

В магазине проводилась распродажа осенне-летнего ассортимента по смехотворно низким ценам. Весь уцененный товар сложили в большие короба и корзины и выставили на всеобщее обозрение и разграбление. Народ, пользуясь оказией, увлеченно ковырялся в вещах. Особенно усердствовали женщины. Забыв обо всем на свете, в том числе и о собственных мужьях, томящихся рядом, они по пояс влезали в коробки и корзинки, стараясь выискать что-нибудь поприличнее и подешевле. Две тетки воин-ственного вида с громким пыхтением, но молча вырывали друг у друга из рук какую-то кофточку совершенно невообразимой расцветки. Даже под страхом смерти я бы не согласилась напялить на себя это произведение неизвестного мастера. Однако распродажа и есть распродажа: на ней уходит даже тот товар, который безуспешно пытались продать в течение последнего столетия. Я так увлеклась созерцанием сражения двух этих теток-гладиаторов, что совсем потеряла из виду Люську. Когда же кофточка была успешно поделена пополам, я обнаружила подругу с поднятой вверх пятой точкой. Передняя Люськина половина почти полностью скрылась в огромной корзине со шмотьем.

—    Женька, ну что ты стоишь, как Наполеон на Бородинском поле! — гневно окликнула меня Люська, высунув из-под вороха тряпок свою мордочку. — Подержи меня за ноги, а то я не достаю ни фига! Тут на дне очень неплохие шортики просматриваются!

—    Люся, зачем Сане зимой шорты? — попыталась я воззвать к разуму подруги. — Ему впору кальсоны с начесом покупать — вон какие морозы стоят!

Люська не вняла голосу моего рассудка и снова опасно накренилась над корзиной с криком:

—    Держи!

Я торопливо ухватила ее за ноги, получив при этом тяжелым ботинком по скуле.

—    Ну ты, Кусто недоделанный! Осторожнее ластами шевели! Иначе оставишь меня инвалидом — кому я такая нужна буду? — попеняла я Люське.

Подружка меня уже не слышала — ее накрыла волна изделий легкой промышленности. Спустя несколько минут, показавшихся мне вечностью из-за неуемного желания Люськи исследовать все дно корзины, я наконец услышала сигнал:

—    Вира помалу!

Не могу сказать, что я очень уж хлипкая, но подруга оказалась чересчур тяжелой, вероятно, она здорово загрузилась дешевым ширпотребом! Я с трудом выволокла ее наружу. Когда Люська очутилась наверху, слегка растрепанная, раскрасневшаяся, но довольная жизнью, в руках она держала что-то защитной расцветки и совершенно невероятного размера. Навскидку даже и не определить, чем она разжилась.

—    Вот! — торжествующе сверкая глазами, воскликнула жертва распродажи. — Саньке понравится!

С этими словами она потрясла добытым трофеем.

—    Л-Люся, — заикаясь проговорила я. — Ч-что эт-то?

—    Шорты, не видишь, что ли?

Я видела, но поверить, что ради ЭТОГО стоило рисковать моим здоровьем, не могла. То, что Люська хотела выдать за шорты, на мой взгляд, больше походило на защитный тент, который растягивают над каким-нибудь штабом, чтобы замаскироваться от врагов. Камуфляжную раскраску дополняла надпись на английском языке US ARME (орфография сохранена) там, где должен был находиться, пардон, гульфик. Пока я удивлялась, а подруга с довольным видом трясла защитным полотнищем, на нас налетела какая-то усатая тетка, ничуть не смущаясь, вырвала из Люськиных рук мужнин подарок и помчалась прочь.

—    Стой, гадина! — завопила Люська. — Отдай трусы, хуже будет!

Наверное, мне стоило вмешаться, иначе кровопролития не избежать, потому что уса-тая гренадерша остановилась и сквозь прищуренный глаз посмотрела на беснующуюся Людмилу.

—    Люсенька, успокойся! — я погладила подружку по голове, как больного ребенка. — Пускай шортики у тетеньки останутся! Они ей как раз по размерчику подходят! А Саньке твоему купим что-нибудь другое. Он же у тебя известный пацифист! Не станет камуфляжные трусы носить, да еще зимой! А нам с тобой надо продукты покупать! Экономь силы, слышишь?

Люська еще немного поругалась, и мы, провожаемые насмешливым взглядом гренадерши, отправились прочь с распродажи. На первом этаже универмага в отделе «Сувениры» я приобрела неплохую, на мой взгляд, флягу с парой наперсточных рюмочек в подарок мужу любимой подруги. Сама же Люська купила ему набор столовых ножей в деревяшке. А что? Практично, красиво и в хозяйстве пригодится.

—    Господи, какие были шорты, Жень! — скулила Людмила, когда мы покинули магазин. — Ну и что, что великоваты? Я бы своего Санечку к лету откормила до нужного размера! Зато ведь стоили-то сущие копейки!  Ой, беда, беда! И почему я такая невезучая?!

— Зато Сашке твоему повезло, считай, — ответила я на ее стенания. — Он, конечно, их надел бы, потому как тебя любит. Но я вовсе не уверена, что эти, с позволения сказать, шорты способствовали бы усилению его чувства. Скорее, наоборот. А уж если его еще и откормить до размеров этого... маскировочного покрытия, то и вовсе любить тебя перестал бы. Не смог бы! Так что не кисни, мать! Санька у тебя счастливчик!

Люська еще немного повздыхала для порядка, но вскоре успокоилась и занялась составлением списка необходимых продуктов. Слушая ее негромкое бормотание, я с грустью констатировала: поехать в Тулу сегодня не получится...

Рынок встретил нас обычной суетой, несмотря на довольно чувствительный морозец. Мы с Люськой быстренько затарились необходимой снедью и, стуча зубами от холода, рысцой вернулись в машину.

О праздновании дня рождения Саньки говорить, думаю, не стоит — все было ужасно нудно и скучно. Народ веселился, пил водку и вино, с чувством горланил песни.

Короче, всем своим безобразным поведением нарушал покой мирных граждан и мешал мне думать и распутывать преступление. Единственным лучом света в этом царстве разврата и обжорства был горящий Ромкин взгляд и пылкое признание в любви ко мне, щедро сдобренное обещаниями скорее закончить ремонт и вернуть блудную дочь, то бишь жену, в родные стены.

Когда гости, выпив все, что пьется, и съев все, что естся, удалились, а посуда была перемыта, я наконец смогла остаться наедине со своими мыслями.

Старушка Либерман утонула в ванне, причем не по собственному желанию, а по чьей-то злой воле, приняв зачем-то несколько таблеток снотворного. Самым первым и, на мой взгляд, реальным подозреваемым была ее доченька, Соня. А что? Все сходится: Соня очень любила денежки и не хотела пи с кем делить папенькино наследство. Все бы ничего, да только сама же Софочка через некоторое время погибла. И опять же по чьему-то нехорошему умыслу. Кому выгодна ее смерть? Рахили? Да ведь у нее денег-то немерено, зачем ей гробить племянницу? Конечно, особой любви дамы друг к другу не питали, но вот убивать, думаю, Рахиль не решилась бы.

Может, действительно девочка Светочка постаралась? На меня она произвела не слишком приятное впечатление: хитрая, жадная и меркантильная особа. А вот Рахиль о ней совершенно иного мнения. Даже странно, что один и тот же человек производит на окружающих такое разное впечатление. Впрочем, Рахиль, скорее всего, судит о Светлане по рассказам брата, сама наверняка девушку и в глаза не видела. Допустим, Светка все-таки причастна к убийствам, хотя я не вижу в этом абсолютно никакого смысла. Ей бы следовало доказать, что она действительно является дочерью Арнольда Флавиевича и оспорить завещание. В конце концов, чтобы определить родство, вовсе не обязательно, чтобы отец был жив, достаточно но какого-нибудь брата или сестры... Я на минуту представила себе, как бы вытянулись лица у членов этой семейки в случае положительного результата. Вот бы трамтарарам начался! Нет, все-таки в Тулу необходимо съездить: поговорю с Зоей, со Светкой eще раз встречусь, привет от Веника передам... Кстати, в дурдом к Давыду Либерману тоже неплохо было бы наведаться: так, на всякий случай...

Мысли у меня начали путаться, и я вскоре крепко заснула, убаюкиваемая негромким храпом Люськи.

Наступивший день снова сломал все планы. Настойчивый звонок в дверь поднял с кровати Люську, и она, тихо матерясь, поплелась открывать. Я же натянула на голову одеяло и собралась поспать еще минимум минут шестьсот, не обращая внимания на посетителей.

—    Жень, Женька, вставай! — затарахтел над ухом знакомый голос.

Вставать не хотелось, поэтому я протестующе дрыгнула задними конечностями и перевернулась на другой бок.

—    Да вставай же! — возмутился голос. — Беда у нас!

Я обреченно высунула голову наружу. Перед диваном на коленях стоял Левка. Лицо у него было белее простыни, а в глазах застыл такой ужас, словно он всю ночь просипел в свежевырытой могиле. Люська возвышалась над несчастным грозной тенью.

—    Чего приперся, короед? — недовольно проворчала я, понимая, что снова заснуть уже не получится. — Что за беда? У тебя опять приступ диареи?

—    При чем здесь диарея! Все гораздо хуже!

—    Да говори же ты толком! — рявкнула Люська. — Не томи общественность!

—    Рахиль Флавиевна умерла! — сказал Левка и опустил плечи.

Мы с Людмилой оторопело уставились друг на друга.

—    Что ты городишь? — не в силах поверить в эту новость, пролепетала я. — Вчера мы у нее были, и, доложу тебе, старушка выглядела очень живой и даже где-то здоровой...

—    Вчера была жива, а сегодня умерла, — упрямо мотнул головой Лев. — Мне утром позвонил Аврум и сказал, что его мать ночью умерла.

—    Господи, да что ж это делается! — всплеснула руками Люська. — На Либерманов не иначе как мор напал.

—    Жень, — опустил глаза Лев, — Аврум говорит, что это вы ее убили...

Меня словно пружиной подбросило. Чего доброго, этот гад Аврум и в милиции такое ляпнет! Вот господа обрадуются: мы и так под подозрением, а тут такой сюрприз! Посадят, век воли не видать, посадят!

—    Звони Авруму! — прорычала я.

Левка набрал номер квартиры, где еще вчера проживала сестра Арнольда Флавиевича. Едва в трубке раздался мужской голос, я вырвала трубку из Левкиных рук и грозно произнесла:

—    Ты по какому праву нас обвиняешь?

—    Кто это? — спросила трубка... Вовкиным голосом.

Я тут же дала отбой. Значит, Ульянов уже там, и неизвестно, что наговорит следователю убитый горем Аврум. При мысли о Вовке и его реакции на обвинение несчастного сиротки у меня свело челюсти.

—    Левка, ты на машине? — сквозь зубы спросила я.

Тот недоуменно кивнул. Я твердым голосом заявила:

—    Значит так. Люська, собирайся, едем в Тулу. Левка, ты едешь с нами...

—    Но... — попытался возразить тот.

—    Что? — я грозно нахмурилась. — У тебя есть подписка о невыезде?

Лев кивнул.

—    Отлично! У нас тоже! Мы, между прочим,  первые подозреваемые в деле об убийстве Сони. Теперь же, если подтвердится версия Аврума, что маму его кто-то убил, ни кого подумают в первую очередь? Правильно, на нас. Тут же под белы рученьки и за решетку.

Кстати, мой родственник, Вовочка Ульянов уже на месте... Так что совсем скоро он появится здесь, и тогда ни в какую Тулу мы уже точно не поедем..Да, и еще одно... — я пристально посмотрела в глаза Льву и Люське. — Если мы не найдем убийцу всех этих Либерманов, то в тюрьму сядем сами. Вы все поняли?

Люська с Левкой энергично затрясли головами, что означало полное понимание ситуации.

—    Жень, — робко обратилась ко мне подруга. — А если Вовка приедет, а нас нет... Что он подумает?

—    Он много чего подумает, не сомневайся. Однако мы поедем на Левкиной машине, а мою оставим возле дома. Пусть Ульянов думает, что мы в магазин вышли или еще куда...

—    Но ведь мы же вернемся... — не унималась Люська. — И тогда...

—    Вот когда вернемся, тогда и будем слезы лить! — резко прикрикнула я. — А сейчас марш одеваться!

Я прекрасно знала, что едва Вовка закончит снимать показания с Аврума, он немедленно помчится сюда, чтобы устроить нам первоклассный разнос, а то, еще хуже, нажалуется Ромке. В возможность ареста я, честно говоря, не верила.

Мы с Людмилой собрались в дорогу в рекордно короткие сроки, и через пятнадцать минут уже катили в направлении Тулы. За рулем джипа сидел бледный Левка и заметно нервничал.

—    Ты, Лева, успокойся и сосредоточься на дороге! — посоветовала я парню. — Неровен час, менты остановят или у тебя приступ диареи начнется.

—    Черт меня дернул связаться с вами! — ворчал Лев. — Сидел бы сейчас дома, книжки умные читал да с девчонками кадрился. Вместо этого еду зачем-то в Тулу плюс ко всему еще и под подозрением в убийстве нахожусь! Ареста жду с минуты на минуту. Тьфу!

—    Не плюйся в машине — денег не будет, — сказала я и напомнила ему:

—    Ты, между прочим, сам захотел нам помогать! «Я за справедливость! Да я бесплатно! Я с вами!» Кто так говорил? Чего ж теперь плюешься?

—    Кто ж знал, что все так обернется? — сокрушенно вздохнул Левка, но замолчал.

Люська вообще с момента выхода из дому не проронила не единого слова и, кажется, была близка к тому, чтобы немедленно скончаться. Подозреваю, что и у нее в голове бродили крамольные мысли.

Я же погрузилась в размышления.

Итак, Рахиль мертва. Если ее и можно было заподозрить в двух предыдущих убийствах, то теперь все подозрения сняты. Она тоже жертва. Остаются лишь два человека, которым все эти убийства выгодны: незаконнорожденная Светка и... сын Рахили Аврум.

Если за всеми преступлениями стоит Светлана, тогда скоро должен отправиться за мамочкой и Аврум. А если это он убил? Знает ли он о существовании Светланы, еще одной наследницы папаши Либермана? А может, есть еще кто-то, о ком я не знаю? Интересно, а с чего это Аврум решил, что

Рахиль убили? Тетенька старенькая, могла и естественной смертью умереть...

—    ...твою мать!— раздался недовольный возглас Левки.

Я очнулась и заметила, что мы останавливаемся.

—    Ты чего, Лева?

Он ничего не ответил, лишь кивнул в сторону. Я проследила за движением его головы и увидела дядьку в форме инспектора ГИБДД, направлявшегося к нам вальяжной походкой.

—    Нарушаем, товарищ водитель, — лениво протянул инспектор, поигрывая полосатой палкой. — Ваши документы! И пройдите, пожалуйста, для составления протокола и теста на наличие алкоголя!

Левка, бледный и с блуждающим взглядом собрался уже выходить из машины, как вдруг в его животе раздалось угрожающее рычание.

—    Товарищ старший сержант! — пришла я на помощь несчастному Левке. — Ему нельзя выходить! У него диарея!

—    Ничего, — успокоил сержант, — мы и ее досмотрим!

Я опешила, а Люська, сидевшая сзади, ожила и глупо захихикала. Лев же надул щеки и начал наливаться краской. Из его утробы доносились громкие булькающие звуки, не предвещавшие ничего хорошего.

—    Товарищ водитель, выходите из машины! — поторопил инспектор. — И захватите свою дирею!

Люська не выдержала и заржала в голос. Бедный Лев, терпевший, видимо, из последних сил, неожиданно вывалился из салона и рванул к ближайшим кустам.

—    Стой! Стрелять буду! — гаркнул сержант и бросился вслед за ним.

—    Никак диарею Левкину пошел досматривать! — предположила я. — Люсь, как ты думаешь, мы действительно что-то нарушили или это Вовкины происки?

Люська утерла слезы, громоподобно высморкалась и пожала плечами:

—    Почем я знаю? Мне, к примеру, уже все равно: по любому камера в тюрьме для нас забронирована...

—    Тьфу, тьфу, тьфу, — сплюнула я в окно, — что ты говоришь-то, а? Еще накаркаешь...

Кусты, облюбованные Левкой, внезапно пришли в движение, и оттуда показалась голова инспектора ГИБДД.

—    Эй, девчонки! — крикнул он, брезгливо потряхивая руками. — Забирайте своего страдальца! Что ж вы сразу не сказали, что у него понос!

Следом за инспектором из кустов вылез Левка. Его лицо выражало блаженство и готовность ко всем испытаниям, которые уготовил ему этот неспокойный мир. Тут я сообразила, что в качестве шофера он использован быть не может, и резво переместилась па водительское место. Левка не возражал: все проблемы, в том числе и смерть Рахили, перестали иметь для него какое-либо значение...

—    Женька! — блаженно щурясь, скомандовал он. — Поехали!

И мы поехали! За то время, что Левка с инспектором провели в кустах, у меня несколько раз возникало желание смотаться отсюда как можно быстрее. Однако я не могла бросить товарища в беде, и еще мне казалось, что бегство только усугубит наше и без того нелегкое положение...

В город-герой Тулу мы прибыли уже после обеда. Интересно, почему это туляки раньше ездили в Москву за продуктами? Помню, даже была такая загадка:  длинная, зеленая, колбасой пахнет? Отгадка — тульская электричка. Может, в эпоху развитого социализма здесь и не было никаких магазинов. Зато в период не менее развитого капитализма москвичам в пору самим мотаться сюда за продуктами, ибо цены здесь не в пример ниже.

Улица Московская, на которой проживала Светка с матерью, находилась почти на самой окраине Тулы по соседству с супермаркетом «Элита» и керосиновой лавкой, наглухо заколоченной досками. Разобраться с нумерацией домов не представлялось возможным, потому что у самой дороги стояло здание под номером пятнадцать, следом за ним шла башня под номером четыре, к ней примыкал дом номер тридцать восемь. Во дворе пятнадцатого дома строили снежную крепость несколько детишек. За их работой со снисходительными усмешками наблюдала группа подростков, иногда позволяя себе беззлобные замечания. В общем, было видно, что ребята относятся друг к другу с уважением, несмотря на разницу в возрасте.

Я вылезла из машины и направилась к подросткам. Заметив чужую, они замолчали и настороженно уставились на меня.

—    Привет! — широко улыбнулась я. — Где дом восемь, не подскажете?

—    А зачем? — спросил паренек, укутанный в спартаковский шарф.

—    Как это зачем? — растерялась я. — Раз спрашиваю, значит, нужно!

—    Мы не справочное бюро, — заржал молодой человек в надвинутой на лоб вязаной шапочке. — В справочном и то деньги берут.

Кивнув в знак понимания, я полезла в карман и извлекла оттуда полсотни:

—    Ну? Справка будет?

—    Хм, возможно, этот дом где-то поблизости... — протянул «спартаковец». — А может, и нет... За полсотни, тетенька, ну никак не вспомнить!

—    Боже! — воскликнула я. — До чего меркантильная молодежь нынче пошла! И это наша смена! Тьфу, прости господи!

Я спрятала купюру обратно в карман и направилась к малышам, увлеченно возившимся в снегу.

—    Здрасте, — приветливо поздоровалась я с детишками. — А кто из вас конфетку хочет?

Они прекратили свою возню и заинтересованно посмотрели в мою сторону.

—    За плосто так? — деловито осведомился мальчишка в синем комбинезоне.

—    Не совсем, — призналась я. — Я ищу дом номер восемь, да вот немного заблудилась. Не знаете, где он?

—    Знаем, — серьезно кивнул головой тот же карапуз (он, видимо, в этой компании был главным). — Тлидцать лублей, и я дазе показу.

И эти туда же! Что поделаешь, рыночная экономика. Теперь за конфетку никто с тобой даже разговаривать не станет!

Порывшись в карманах, я огорчении вздохнула:

—    Нет у меня тридцати рублей, только пятьдесят!

—    Ладно ус, давай полтинник, — согласился предводитель. — Посли!

Получив деньги, он бережно сложил купюру и аккуратно засунул ее в один из многочисленных кармашков комбинезона, не забыв застегнуть «молнию». Наш небольшой отряд двинулся в направлении машины. От-туда за шествием наблюдала Люська. Левка, утомленный дорогой и беседой с инспектором ГИБДД, дремал на переднем сиденье, привалившись к окну.

—    Вон, видись, — остановился малолетний вымогатель, указывая на нашу машину, — дзип стоит?

—    Ага, — кивнула я.

—    Вот он как лаз и стоит возле восьмого дома, поняла?

—    Ага, — снова повторила я, скорбя о напрасно потраченном полтиннике. Не то чтобы мне было жалко денег, просто за державу обидно: я внесла посильный вклад в дело развращения малолеток дензнаками и поддержала в них веру в то, что за деньги все можно.

—    Ну, я посол! — вздохнул пацан, но с места не двинулся. — Тетенька, а дай на молозеное!

—    Мороженое зимой есть вредно! — строго сказала я. — Горло заболит.

—    Задина! — заявил он и убежал.

Проводив печальным взглядом этот цветок жизни, я махнула рукой Люське. Подруга, кряхтя, нехотя выползла из салона автомобиля.

—    Ну чего? — недовольно буркнула она, поеживаясь на ветру.

—    Пошли. Я узнала, где этот чертой восьмой дом!

—    А может, на машине, Жень? Холодно очень!

Я молча указала рукой на серое трех этажное здание, возле которого стоял Ленкин джип, и заметила:

—    На тачке мы туда не проедем.

—    А Левка? Он с нами не пойдет? — по интересовалась Людмила.

—    Нет. Пускай спит, болезный! Ему довелось немало пережить. Справлять нужду под надзором гаишника — дело, что ни говори, волнительное!

Ни о каких кодовых замках, ни тем более о домофонах жители нужного нам дома даже не подозревали. В подъезде ужасно воняло кошачьей мочой и кислыми щами.

—    Фу! — Люська вытащила из кармана носовой платок и поднесла его к лицу. — Как они здесь живут?

—    Ну, милая моя, это, конечно, не Вер саль, но еще и не совсем барак. А человек, он, знаешь ли, ко всему привыкает! — фило-софски изрекла я, останавливаясь перед обшарпанной дверью.

Несколько раз я нажала на кнопку звонка, прежде чем убедилась в бесполезности своих попыток.

—    Эй, уснули вы там, что ли? — нетерпеливо воскликнула Люська, ударив пару раз кулаком по двери.

Послышались неторопливые шаги, и перед нами возникла худенькая, почти прозрачная, востроносенькая старушка.

—    Чего колотитесь? — недовольно буркнула она. — Ишшо дверь разнесете, лошади!

Мы с подружкой вовсе не отличаемся богатырским телосложением, но в сравнении с этим лютиком действительно, наверное, выглядели как лошади-тяжеловозы.

—    Простите, пожалуйста, — вежливо извинилась я, — но звонок не работает, вот мы и постучались легонько. Спицыны здесь живут?

При упоминании этой фамилии лицо старушки переменилось. Теперь ее беззубый рот растянулся в приветливой улыбке, а из глаз полился свет.

—    Ой, батюшки! — всплеснула руками старая Дюймовочка. — Так вы к Зое? А и, невежа, вас в дверях держу! Проходите, голубушки, не стесняйтесь!

Бабуля ухватила меня за руку и с неожиданной силой потянула за собой.

Мы миновали длинный полутемный коридор. Справа и слева в нем располагались шесть дверей. Старушка толкнула одну из них и широким жестом пригласила войти Комнатка Дюймовочки, необыкновенно маленькая, чистенькая и светлая как она сама, была обставлена в стиле пятидесятых годов Инородным телом выглядел электрический чайник, стоявший на круглом столе, накрытом белоснежной ажурной скатертью.

— Садитесь, садитесь, — суетилась хозяйка. — Зоя-то в магазин пошла, а Светка, дочка ейная, в институт с утра побегла. Теперь, почитай, только к вечеру вернется. Меня баба Нюра зовут. Сейчас мы с вами чайку попьем, а там, глядишь, и Зоя при дет...

Баба Нюра ни на минуту не переставала двигаться, чем вызвала у меня легкое головокружение. Создавалось впечатление, что и небольшой комнатке востроносых старушек но меньшей мере десятка три. Через минуту перед нами уже стояли чашки с ароматным чаем, а на столе волшебным образом материализовалась баночка с вишневым (!) вареньем. Баба Нюра продолжала тарахтеть:

—    А вы к Зое-то своих охламонов определить хотите? Правильно! Почитай, со всей округи к ней детишек водють. Дар Зоинька имеет, подход особый к кажинному найдет! Да вот только зря денег не берет! Брала бы где копеечку, где рублик — все б полегче жилось. Хорошо хоть Светка помогает! Она в какую-то контору устроилась подрабатывать по вечерам...

Мне захотелось заклеить беззубый рот бабки скотчем, чтобы она хоть немного помолчала. Но тут я подумала, что она наверняка может рассказать кое-что интересное.

Поэтому, уловив паузу в болтовне старушки, я торопливо спросила:

—    А муж ее где?

Бабка Нюра сбилась с мысли и несколько секунд удивленно моргала.

—    Так ведь не было его сроду! — придя в себя, ответила она.

—    Как это не было? — притворно удивилась Люська. — А дочка? Раз есть ребенок значит, должен быть и отец! Впрочем, истории известен случай непорочного зачатия. Но это скорее исключение, чем правило.

Бабка какое-то время молчала, а потом заговорила с еще большим пылом:

—    Да какой Аркашка отец?! Никакой! Обрюхатил Зойку, да бросил. Даром, что ученый! Тьфу! Поэтому у нас в стране и бардак, что такие вот ученые у власти стоят, А пенсия? Они хоть раз бы прожили на те деньги...

Испугавшись, что бабульку занесет и дебри большой политики, я воскликнула:

—    Ага! Значит, муж у Зои все-таки был! Да еще ученый! Как, вы говорите, его звали? Аркадий?

—    Да это я его Аркашкой называла, я имечко у него было больно чудное: не то Акольд, не то Арнольд... А может, и вовсе Адольф. Не упомню теперь уж. Аркашка он для меня, и все тут. Зойка-то как узнала, что дите ждет, так ведь удавиться хотела. «Баб Нюр, — говорит, — как жить-то теперича? Я ж учительница! Какой пример детям?! Да и зарплата у меня копеечная...» Только я ее уговорила. «Нынче, — говорю, — Зойка, не те времена, чтоб из-за мужиков давиться! Рожай, уж вырастим как-нибудь и без твоего ученого!» Энто уже опосля Аркашка ейный приезжал. Денег предлагал, подарки там всякие... Выгнала его Зойка. А потом, слава богу, полегче стало. Там профсоюз ихний, учительский, значит, начал какие-никакие деньги присылать как матери-одиночке...

Послышался звук открываемой двери и чьи-то неторопливые шаги.

—    О, Зоя вернулась! — шевельнув носиком, обрадовалась баба Нюра. — Зоинька, к тебе тут гости пожаловали!

В комнатку заглянула полная невысокая женщина в стареньком пальто и приветливо улыбнулась:

—    Здравствуйте! Извините, пожалуйста! Пойдемте ко мне. Надеюсь, вы с бабой

Нюрой не скучали...

Комната Зои находилась по соседству с бабкиной каморкой. Старенький диван, кресло, письменный стол, обеденный, сервант и шкаф — вот и все убранство этих апартаментов.

—    Присаживайтесь, девочки! Сейчас чайку организуем, — плавно двигаясь по комнате, сказала Зоя.

—    Не надо чаю! — испуганно отказалась. я. — Спасибо, конечно, но баба Нора...

—    Анна Никитична вас, наверное, заговорила совсем! — засмеялась Зоя. — Она славная старушка, только вот болтливая не в меру. Ну, раз вы чаю не хотите, давайте перейдем к делу. Что же вас ко мне привело?

Люська стрельнула глазами в мою сторону, предоставляя самой объясняться с матерью Светланы.

—    Видите ли, Зоя...

—    Федоровна.

—    Зоя Федоровна. Мне бы хотелось пролить свет на одну давнюю историю. Речь идет об отце вашей дочери, господине Либермане... Точнее, о его наследстве.

Глаза Зои Федоровны погрустнели, а на губах появилась смущенная улыбка.

—    Я уже говорила и Арнольду, и его дочери Соне, что мне ничего не нужно...

—    У вас была Соня? — удивилась я.

—    Приезжала, — кивнула Зоя Федоровна, — еще когда Арнольд был жив.

—    А чего она хотела?

—    Единственным ее желанием, по-моему, было задушить нас собственными руками, — усмехнулась учительница. — Впрочем, она довольно успешно это скрывала. Софья Арнольдовна спокойно и интеллигентно поговорила со мной, объяснив, что в случае смерти отца ни мне, ни Светлане не стоит претендовать на наследство. В противном случае у нас будут крупные неприятности. А примерно через месяц по телевизору сообщили о смерти Арнольда Флавиевича. Вас Соня прислала? Но ведь я ни разу...

— Соня погибла, — тихо сказала я. — Более того, ваша дочь сейчас является единственной прямой наследницей Арнольда Флавиевича, потому что его жена, Роза Адамовна, тоже умерла за несколько дней до трагедии с Соней, а вчера скончалась и Рахиль Флавиевна, сестра господина Либермана. Остались лишь племянник Аврум да брат Давыд, который находится в психушке уже много лет. Так что, сами понимаете...

Зоя Федоровна беззвучно заплакала. Слезы катились по ее щекам, оставляя влажные дорожки. Люська, глядя на Зою, тоже пару раз хлюпнула носом и, чтобы не разреветься, громко откашлялась. Я поспешила прервать это мокрое дело и задала следующий вопрос:

—    Зоя Федоровна, а как вы познакомились с Арнольдом Флавиевичем?

Она вытерла слезы, посмотрела долгим взглядом куда-то в пространство и негромко ответила:

—    Я тогда только окончила институт. Денег вечно не хватало, и сосед устроил меня в одну лабораторию не то уборщицей, не то лаборанткой... В общем, после работы в школе я мчалась туда, в лабораторию. Там то мы и познакомились с Арнольдом...

Зоя ненадолго замолчала, видимо, погрузившись в далекие воспоминания. Я слушала ее, затаив дыхание и боясь упустить мельчайшие подробности. Еще бы! Ведь ее рас сказ с самого начала расходился с рассказом Светланы! Зоя тем временем продолжала:

—    Он приехал на какие-то испытания. Примерно месяц Арнольд провел в Туле. Все это время он так красиво за мной ухаживал... Конечно, я знала, что у него есть семья. Да он и не скрывал этого. Баба Нюра мне всю плешь проела: «Ой, пропадешь ты, девка!» Мои-то родители давно умерли, вот бабка меня и воспитывала. Когда я поня-ла, что беременна, хотела покончить жизнь самоубийством, Нюра снова вмешалась: «Рожай, говорит, воспитаем!»

—    Арнольд Флавиевич узнал о дочери? Ну, в смысле, что вы беременны?

—    Не сразу. Где-то через полгода он снова приехал в Тулу. Пришел ко мне с визитом, а тут я с животом. Он все понял. Сразу категорически заявил, что жениться на мне не может, но материально поможет. Я отказалась. Мне не нужны были его подачки: или все, или ничего! Арнольд еще что-то объяснял, мол, я ученый с мировым именем и скандал мне совершенно ни к чему... да только я не слушала. В конце концов он ушел. Потом еще несколько раз приезжал с деньгами и подарками. А мне ведь не деньги его нужны были, а он сам. Любила я его!

Люська плакала, уже не стесняясь. Она хрюкала, всхлипывала, сморкалась, всем своим видом выражая сочувствие всем женщинам мира и демонстрируя презрение к сильной половине человечества. Зато Зоя Федоровна успокоилась, и только подрагивающая нижняя губа и руки, беспокойно теребившие пуговицу на серенькой кофточке, говорили о волнении.

Я же терзала себя вопросом: зачем Светлана придумала какую-то идиотскую историю про свою мать? И еще: и Рахиль, и баба Нюра говорили о скромности девушки. А тут вдруг эта скромница начинает охоту за наследством папаши. Теоретически ей очень выгодна смерть всех членов семейства Либерманов. Допустим, она сумела бы доказать, что является дочерью Арнольда, суду... Тогда с огромным трудом и невероятными моральными потерями Светка что-нибудь да ухватила бы. Зато теперь она является единственной наследницей, не считая Аврума и Давыда. Но Аврум — племянник, а Давыд — псих. Света же дочь, пусть и незаконнорожденная...

Мои размышления прервали тревожные сигналы из недр собственного организма. Я, краснея и смущаясь, поинтересовалась:

—    Простите, Зоя Федоровна, а где у вас дамская комната?

—    В конце коридора, дверь рядом с комнатой бабы Нюры...

Когда я уже возвращалась из туалета обратно и шагнула в полутемный коридор, мне навстречу топала... Светка.

—    Привет, красавица! — обрадовалась я. — А мы тут в гости к вам приехали. С матерью твоей беседуем!

—    С кем? — удивилась она. — A-а, с мамой.

—    Ага! И с тобой поговорить хотелось бы. Вопросов накопилось черт знает сколько!

Светка, затравленно оглянувшись, по-птичьи втянула голову в плечи.

—    Ладно, — кивнула она. — Ты иди, а мне в туалет надо. Я сейчас приду.

С раннего детства родители внушали мне, что на свете хороших людей больше, чем плохих, и что лучше быть обманутой негодяем, чем не поверить человеку, со всех сторон положительному. Поэтому я доверчиво согласилась и вернулась в комнату.

—    Ваша дочка вернулась, — обрадовала я Зою Федоровну.

—    Света? — удивилась она. — Вы ошиблись, вероятно. Светлана сегодня работает и вернется не раньше девяти часов вечера...

Где-то в глубине души у меня шевельнулся огромный червяк сомнения: кажется, меня оставили в дурах! С этим я смириться не могла. Издав воинственный клич индей-цев племени чероки, вышедших на тропу войны, я бросилась к туалету. Хлипкий за мочек отвалился после второго удара. Одна ко, кроме бабы Нюры, там никого не было.

—    Где Светка? — статуей Командора на двинулась я на бабку.

Баба Нюра слабо охнула и свела глаза к переносице.

—    О-о-о... а-а-а... — простонала она. -К-кто?

—    Светка Спицына, соседка ваша! — не терпеливо воскликнула я. — Она только что здесь сидела!

—    Не-е, — баба Нюра икнула и истово перекрестилась. — Не было здеся никого, Христом богом клянусь! Окромя, конешно, Маришки - стервы!

—    Какой такой Маришки?! — продолжала вопрошать я грозным голосом.

—    Дык это... Нашей Маришки... Соседки то исть...

—    И где она?

Баба Нюра, кажется, намертво прилипла к унитазу, молча ткнула пальцем в дверь рядом с комнатой Зои Федоровны.

Я на всякий случай погрозила бабульке кулаком и пошла к Маришке. На мой стук никто не откликнулся. Тогда я припала ухом к двери и замерла. С той стороны по-прежнему не доносилось никаких звуков.

«Эх, улетела птичка!» — с досадой подумала я, возвращаясь к Зое.

Люська с интересом глянула на меня, но я только рукой махнула.

—    Зоя Федоровна, — обратилась я к хозяйке. — А у вас есть фотографии Светланы? Желательно, самые поздние...

—    Есть. Светочка с Артемом первого сентября фотографировались. Вот.

Зоя Федоровна протянула цветную фотокарточку. Мы с Люськой сблизили головы и одновременно воскликнули:

—    Соня!

Со снимка на нас смотрела, задорно хохоча, Соня Либерман, только очень молодая.

—    Да, — проронила мать Светланы, — девочки очень похожи...

—    А у вас случайно больше нет дочерей? — задала я совершенно дурацкий вопрос.

Зоя Федоровна посмотрела на меня как на больного ребенка и ничего не ответила.

—    Простите меня, — я смутилась, — но ко мне приезжала не эта девушка. Да и парень не похож на ее ревнивого жениха...

—    К вам? — удивилась женщина. — Но зачем? Ничего не понимаю! К вам кто-то приезжал от имени моей дочери?

—    Не от имени дочери, а под ее именем...

Я коротко пересказала историю появления у меня лже-Светланы и ее Отелло.

—    И еще мне кажется, — продолжила я, — что ко мне приезжала ваша соседка, Маришка. Именно с ней я столкнулась в коридоре и приняла за Светлану... Вы кому, кроме бабы Нюры, рассказывали свою историю?

—    Все ее знают, — пожала плечами Зоя Федоровна, — мы же в коммуналке всю жизнь живем — все на виду, на слуху... Но зачем Маришке это нужно? Она, конечно, не слишком нравственная особа...

—    Очень просто! — влезла с объяснением Люська. — Девчонка уяснила, что вы на наследство не претендуете, ну и решила счас-тья попытать. Вдруг повезет? Может, она всех Либерманов и убила...

Я гневно глянула на Люську: кто ее за язык тянул?! Зоя Федоровна побледнела и пробормотала:

—    Так их... их... всех... убили?

—    Вероятно. Хотя выглядит все как несчастные случаи, — неохотно подтвердила я, мысленно пообещав подруге сегодня же укоротить ее язык сантиметра на два, а лучше на пять.

Зоя Федоровна снова заплакала.

—    Господи, Мариночка, как же так? — всхлипывала она. — Не могу поверить! Я, в общем-то, никогда не делала из своей жизни тайны... Неужели... Нет, нет, она не могла... убить...

Мысленно я, конечно, согласилась с Зоей: Маришка не убийца. Слишком уж все изощренно и... профессионально! Насколько я понимаю, инсценировка несчастных случаев — это высший пилотаж в работе киллеров, и стоит он ой как дорого! Маришка вовсе не производила впечатления очень умной. Но кто же тогда убийца?

Мы еще с полчаса посидели у Зои Федо-ровны. Однако больше ничего интересного не узнали. Тепло простившись с учительницей, я выпросила у нее фотографию Светланы. Так, на всякий случай — вдруг пригодится?

Возле подъезда мы увидели Левку, резвым галопом бегавшего вокруг джипа. Судя по красному носу, он совершал пробежки уже довольно долго. Завидев нас, Левчик остановился и гневно воскликнул:

—    Где вас черти носят? Я, понимаешь, просыпаюсь, а никого нет! Уже уезжать собрался, да какой-то пацан сообщил, что вы в этот подъезд пошли. Пятьдесят рублей содрал, паразит!

—    Что за пацан? В синем комбинезоне? — уточнила я.

- Да...

—    И ты дал?

—    Конечно. А что мне оставалось делать? — Левка пожал плечами.

—    Ну и дурак, — сделала я вывод, влезая в теплое нутро машины.

—    Почему это я дурак? — обиделся Лев.

—    Потому что развращаешь детей деньгами!

О том, что малолетка и меня «раскрутил» на такую же сумму, я, разумеется, промолчала.

—    Домой, что ли? — уныло поинтересовался Левка, заводя двигатель.

—    Ага.

—    Как это домой? — заволновалась Люська. — Мы что же, эту самую Маришку искать не будем?

—    А зачем? — я удивленно вскинула брови. — Ясно же, что она не убийца, а обыкновенная мошенница! А мошенники — не моя специальность. Так что гони домой, шеф!

—    Дома Вовка, — уныло напомнила Люська. — Наверное, уже и камеру для нас приготовил, змей... И как только твоя сестрица с этим Пиночетом живет, ума не приложу!

Для меня, по правде говоря, это тоже загадка почище Бермудского треугольника! Дело в том, что моя двоюродная сестра Евдокия (а попросту Дуська) являлась обладательницей столь вредного и тяжелого характера, что успела разменять троих мужей. Вовка Ульянов стал четвертым примерно полгода назад. Отдавая сестру замуж за следователя, я в глубине души была уверена, что эти двое не смогут прожить под одной крышей больше пяти дней. Вовка — мужик суровый сам по себе да плюс еще профессия специфическая. Для Дуськи же всю ее сознательную жизнь существовало только два мнения: одно, верное, ее, а остальные все неправильные, и любимым словечком было слово «наоборот». Поэтому представьте себе мое удивление, когда я обнаружила, что молодожены разводиться и не думают! Мало того, складывалось впечатление, что они начинают любить друг друга с каждым днем все сильнее. Вовка ласково называл сестрицу «Дусико», а она его «Вовасик». Мне же оставалось радоваться за них, пожимать недоуменно плечами и повторять известную народную мудрость «Муж и жена — два сапога пара!».

Я отчетливо представила себе лицо Ульянова при встрече, и у меня разом заныли все зубы, а внутри появился неприятный холодок. Теперь еще и Рахиль... А может, все-таки она сама?.. На этот вопрос сейчас мог ответить только один человек. И то, если очень повезет. Немного помаявшись, я решила позвонить эксперту-криминалисту Тенгизу Гогочия. Сотовый я оставила дома, чтобы Вовка не доставал своими звонками и требованиями немедленно вернуться и за нее ответить. С этой же целью и по моему настоятельному требованию Люська отключила и свой мобильник. Затребовав у Левчика его телефон, я, мысленно испросив у всевышнего благословения, набрала рабочий номер Тенгиза.

—    Ну? — как всегда недовольно отозвался он.

—    Тенгизик! Привет, дорогой! Как дела па трупном фронте? — преувеличенно радостно (но с ма-аленькой долей подхалимства) спросила я.

—    Сколько раз просил не отвлекать меня во время работы?! — рявкнул эксперт и шмякнул трубку на рычаг.

—    Что это с ним? — округлила я глаза. — Трупным ядом надышался, что ли?

Тенгиз Гогочия всегда был со мной исключительно любезен и предупредителен, называл меня «красавицей» и давал обстоятельные ответы на все мои вопросы. Поэтому такое поведение молодого грузина меня, мягко говоря, удивило. Я повторила попытку и с замиранием сердца ждала ответа.

—    Ну что еще?

—    Тенгиз, это я, Женька! — с отчаянием воскликнула я. — Ты меня узнал?

—    Слушай, Зайцева, — устало ответил Гогочия, — ты что, не врубаешься в ситуацию?

—    Нет, — честно призналась я. — Ты со мной больше не дружишь?

—    Дружу. И с тобой дружу, а еще больше с начальством дружу.

—    С Вовкой, что ли? — нахмурилась я.

—    С ним, родимым! Он тут как раз крутился, когда ты позвонила...

—    A-а, так бы сразу и сказал, а то я уж испугалась... Так ты, значит, со мной не раздружился? Это хорошо. Тогда ответь мне на несколько вопросов.

Тенгиз глубоко вздохнул и обреченно произнес:

—    Давай свои вопросы!

Основательно прочистив горло, я задала

первый, наводящий вопрос:

—    Рахиль уже у вас?

—    Угу.

Молчание.

—    Ну?! — не выдержала я.

—    Чего ну? — кажется, Тенгиз всерьез решил проверить на прочность мою нервную систему.

Она у меня слабенькая, основательно подорванная большим количеством трупов в одном семействе, поэтому подобные тесты не для меня.

—    Слушай, дорогой, — прошипела я подобно африканской кобре, — ты меня не волнуй понапрасну! Сам знаешь — в гневе я страшна! Поэтому мой тебе бесплатный совет: не пытайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле. Отвечай, как на Страшном суде: ты Рахиль уже вскрыл? Сама она умерла или ее кто-то умер?

—    Не знаю...

—    Ты опять? — зарычала я.

Левка испуганно покосился в мою сторону и надавил на педаль газа.

—    Честное слово, не знаю, Жень, мамой клянусь! — торопливо воскликнул Тенгиз. — Умерла она от большой дозы снотворного. Это факт. Сама она выпила или нет — неизвестно. Сын говорит, что старушка постоянно пила какие-то лекарства. Могла от волнения и лишнего принять. Вовка считает, что ее убили... Только... — эксперт замялся.

—    Не томи дорогой, — почти ласково пропела я.

—    Препараты, которые принимали перед смертью Роза и Рахиль, идентичны. Но ни у той, ни у другой в домашней аптечке их не было.

—    Что за лекарство?

—    Название тебе ни о чем не скажет. Очень дорогое. Применяют его только в элитных клиниках для высокопоставленных му... этих... чиновников, банкиров и прочей дряни. В аптеках такого не купишь, это точно!

—    Ага! — глубокомысленно изрекла я и отключилась, забыв поблагодарить Тенгиза.

Ну, допустим, с такими средствами, какие были у покойных старушек, купить можно даже египетские пирамиды, не то что какое-то лекарство. Дело не в этом. Как бы я ни относилась к своему родственнику Вовке, но он все-таки настоящий специалист, и раз уж он считает, что Рахиль убили...

Мне ничего не остается, как с ним согласиться и... продолжить поиски преступника!

Зря Люська о камере печалится, ей-богу! Раз уж менты вкупе с Вовкой не знают, кто убийца старушки Рахиль, то нам не стоит даже напрягаться! Сажать пока нас никто не собирается, что бы там ни говорил Аврум и как бы этого не желал Вовка. Иное дело, что я-то знаю: Рахиль убили, здесь Аврум прав. Да только убийца по-прежнему неизвестен. Зато доподлинно известно, что внезапный мор, напавший на Либерманов, — дело рук одного и того же человека! И человек этот очень умный, расчетливый и хладнокровный. Остается только найти его, и можно со спокойной совестью отправляться покорять многострадальную Европу. Я поспешила обрадовать своими умозаключениями Люську с Левкой и сообщить им, что в ближайшее время нары и тюремная баланда нам не светят. Ребята заметно приободрились и даже начали подпевать одной известной группе, пропагандирующей патриотизм и неуемное стремление выпить:

Давай за них,

Давай за нас,

И за Сибирь,

И за Кавказ...

Уже на выезде из города, возле автобусной остановки, я заметила... Маришку, соседку Зои Федоровны. Она преспокойно лопала мороженое, вытягивая свою тоненькую шейку в ожидании транспорта.

—    Ага, — удовлетворенно воскликнула я. — На ловца и зверь бежит! А ну, Левчик, остановись! Давай подбросим девушку до места назначения. А то мерзнет ведь, бедняга!

Лев послушно остановился на обочине метрах в двадцати от остановки.

—    Значит, так, — продолжала я разрабатывать план захвата мошенницы, — меня эта девица знает, Люську, наверное, видела у Зои. Остаешься ты, Левушка! Очень аккуратно, без шума и пыли, приглашаешь девушку проследовать в салон автомобиля. Можешь обещать ей золотые горы, женитьбу без промедления и россыпи бриллиантов под сиденьем водителя. Главное, чтобы она согласилась сесть в машину. Ну, а там за дело возьмутся профессионалы, то есть мы. Задача ясна?

Левка утвердительно кивнул.

—    Отлично! Действуй, дорогой! А мы с

Люсенькой пока приляжем, чтоб, значит, не напугать клиента!

Я скукожилась на переднем сиденье, Люська нехотя последовала моему примеру и растянулась сзади с гораздо большим комфортом.

Лежать в позе эмбриона было очень неудобно. К тому же любопытство прямо-таки распирало меня изнутри.

—    Он смерти моей хочет! — вполголоса пожаловалась я подруге. — Сам бы попробовал скрючиться. Чего он так долго?

—    Крепись, Женька! — посочувствовала Людмила, потягиваясь. — Ремесло сыщика легким не назовешь! А ожидание — вообще самая тяжелая вещь в жизни...

Философствования Люськи прервали голоса Льва и Маришки.

—    Прошу вас, Мариночка! — ворковал Левка. — Домчу с ветерком! А то жалко было смотреть на вас, ей-богу! Того и гляди, в Снежную королеву превратились бы...

—    Мне, право, неудобно... — с притворным смущением лепетала аферистка. — Вам, наверное, это не совсем по пути...

—    Что вы! Не стоит беспокоиться...

—    Ишь, щебечет, соловей наш курский! — усмехнулась я. — А с виду — тюфяк самый настоящий.

—    Ты о Левке?

—    Конечно, о нем! Развел тут политесы... Тьфу, противно слушать!

Голоса приближались, и мне пришлось замолчать.

—    Прошу вас! — расшаркался Лев и распахнул заднюю дверцу автомобиля. В ту же минуту мы с Люськой приняли вертикальное положение.

—    Вы... — растерялась Маришка.

—    Ага, мы, — радостно подтвердила я. — Придется тебе, дорогая моя, покаяться! Очень хотелось бы знать, почему ты выдала себя за Светлану. Отпираться не рекомендую — у нас в арсенале целый набор пыток. Можешь поинтересоваться у своего свежеобретенного кавалера. Ему-то это доподлинно известно!

Левушка угрюмо кивнул в знак согласия.

Примерно с минуту Марина раздумывала, а потом решительно влезла в салон.

—   Хорошо, — она решительно откинула волосы со лба. — Я вам все расскажу!

Светлана и Марина знали друг друга с самого раннего детства. Росли вместе, вместе учились, вместе поступали на юридический факультет. Да только вот у Маришки наследственность сыграла дурную шутку: мозгов не хватило для поступления в вуз.

Умом, может, и не наградил, зато гонором господь бог девушку не обидел. С раннего детства она видела, как все соседские мальчишки и одноклассники заинтересованно поглядывали в сторону Светланы. Она, что и говорить, была не только умница, но и красавица.

Однажды Маришка услышала разговор бабы Нюры и соседки, Зои Федоровны, об отце Светланы, нобелевском лауреате. Вот тут-то и взыграло ретивое: как это так? Ей все, а мне — шиш с маслом? Потихоньку, помаленьку Марине удалось выяснить всю историю рождения Светланы. Сообразив, что ни сама Света, ни ее мать не собираются претендовать на наследство папаши Либермана, девица решила воспользоваться моментом и попытать счастья. Вдруг получится? Выяснить адреса липовых родственников труда не составило, тем более что

Маришкин бойфренд действительно учился на юридическом. Правда, на заочном отделении и одновременно работал в местном отделении милиции. Дальше — уже дело техники. Несколько поездок в наш городишко, определенное количество времени, потраченного на наблюдение, — и дело в шляпе. План обольщения потомков Либермана мгновенно созрел в головке Марины. Расчет был точен: в случае признания ее наследницей, они не захотят скандала, а тихо-мирно поделятся частью денег. А тут еще и Веник удачно подвернулся. Ведь намного проще жить рядом с местом проведения аферы, чем мотаться каждый день из Тулы! Тем более операция вступала в решающую стадию и требовала постоянного присутствия аферистки в городе, поблизости от объекта шантажа...

—    Ну, а дальше? — поторопила я липовую наследницу.

—    А что дальше? — она пожала плечами. — Вы нас выгнали, а потом Юрик, ну тот самый, жених мой, узнал, что кого-то там из этого беспокойного семейства убили, потом еще кого-то... В общем, задвинула я это дело. Юрка посоветовал не влезать, а то, не дай бог, на меня все трупы повесят...

—    А ты в самом деле ни при чем? — скептически усмехнулась Люська.

—    Что я, дура, что ли? — удивилась Марина. — Мне только покойников не хватало! Не-е, мне мокруха ни к чему! Мы, кстати, с Юркой так и договаривались: если возникнут какие осложнения — сразу в сторону. Я девушка честная!

—    Да, — согласилась я, — честность — твое основное богатство! Можешь идти, неподкупная ты наша!

—    Как это идти? — искренне удивилась девушка. — А подбросить? Лев же обещал!

—    Деточка, подбросить тебя мы можем только до ближайшего отделения милиции! — улыбнулся Левушка. — Поедем?

Маришка моментально испарилась, забыв попрощаться.

—    Да, видимо, девушка не только честная, но еще и вежливая, — вздохнула Люська. — Ну, что, командир, поехали домой или как?

—    Домой, чего уж там... — грустно вздохнула я.

Дома нас ожидал неприятный сюрприз. Оживленно переговариваясь, мы ввалились в Люськину конспиративную квартиру, прихватив по дороге в супермаркете бутылку дорогого красного вина. Мы намеревались отметить благополучное завершение нашей экспедиции. Радостное настроение вмиг улетучилось, едва я шагнула в комнату. Там сидели Ромка, Венька, Люськин Саня и, что самое неприятное, Вовка.

Мой Алексеев хмурился и играл желваками, что всегда означало у него крайнюю степень возбуждения. Веник, хитро прищурившись, бросал в мою сторону многозначительные взгляды, обещавшие некоторую моральную поддержку. Люськин Саня, кажется, совершенно не понимал, в чем дело, и потому выглядел растерянным и даже жалким. Хуже всех дело обстояло с Ульяновым. Смотрел он на нас так, как его знаменитый тезка в свое время на буржуазию, готовясь решительно уничтожить ее как класс.

Чтобы не портить себе настроение, я принялась внимательно изучать узор на Люськином паркете. Подруга слегка ткнула меня локтем, намекнув, что самые худшие ее предположения уже сбываются и Вовка сидит здесь не просто так. После этого она тоже уставилась в пол. За нашими широкими спинами стоял Левка и угрожающе урчал своим животом.

Немая сцена, славно описанная классиком русской литературы еще в позапрошлом веке, длилась довольно долго. В конце концов мне это надоело, и я, собрав остатки воли в кулак, робко спросила:

—    Мужики, пить будете?

Саня радостно кивнул и оглянулся, ища поддержки у своих приятелей. Однако те соглашаться не спешили. Люськин муж как-то поник и затих в своем углу. Слово взял Вовка. Он хватил кулаком по журнальному столику и вежливо поинтересовался:

—    Так... мать... в... это... ну... мать... Где вы шлялись?!

Все-таки права народная мудрость, утверждая, что русский человек матом не ругается, он им разговаривает. И что характерно, все друг друга понимают! Мне, к примеру, сразу стало ясно: мужики пить отказываются, очень хотят знать, где мы провели сегодняшний день и сколько добрых дел совершили. Ответить на поставленный вопрос решила Люська. Она открыла рот и выдала такое, что даже видавшие виды и слыхавшие многое ребята покраснели и опустили очи долу. Мои же уши вообще свернулись в ножку от бледной поганки. В переложении на литературный язык это звучало примерно так:

—    Господа! На поставленный вопрос однозначно ответить невозможно. Мне совершенно непонятен ваш интерес к нашему времяпрепровождению. Мы живем в свободной стране! Как проводить досуг — наше личное дело!

Я мысленно поаплодировала подруге и исподлобья посмотрела на притихших приятелей. Ульянов спустя пару минут закрыл рот и, видимо, уяснив свою ошибку, коротко бросил:

—    Садитесь и рассказывайте.

—    Чего рассказывать-то? — привычно заканючила я. — Ничего ведь не было!

—    Я понимаю, — согласился Вовка, буравя меня взглядом. — Ничего не было — и вас не было. Позвольте полюбопытствовать: где вас «не было»?

—    Так ведь... это... — я поскребла затылок. — Люська уже ответила. Повторить?

Вовка зарделся, как девушка, и отрицательно покачал головой. Веник проникновенно заржал, вспомнив выступление подружки. Неожиданно заговорил мой Алексеев.

—    Евгения! — с металлом в голосе, не предвещавшим мне пряников, сказал он. — Владимир мне все рассказал. После того как тебя посвятили в сатанисты и нарекли черт знает каким именем, ты мне торжественно обещала, что больше никогда не будешь подвергать свою жизнь опасности. Я тебе поверил. Разрешил записаться на курсы дизайнеров. Пользуясь моментом, ты превратила нашу квартиру в развалины, скрывшись с места преступления у Людмилы, мотивируя это опять же учебой. А на самом деле что?

—    Что? — в один голос откликнулись мы с Люськой, а Левка вопросительно громыхнул животом.

—    А на самом деле, — ответил сам себе Ромка, — вас подозревают сразу в двух убийствах! И только благодаря хорошему отношению к тебе Владимира Ильича вы до сих пор гуляете на свободе...

Я скептически ухмыльнулась: насколько я разбираюсь в ситуации, мы на свободе не благодаря, а вопреки хорошему отношению Ульянова. И потом, слабовато у следователя с доказательствами! Однако мужу я ничего не сказала и лишь обиженно засопела. Люськин Саня изумленно уставился на подругу жизни. Как-то сразу угадывалось, что он легко представляет себя в роли третьей жертвы. А что? Двоих мы уже замочили, опыт есть... А где двое — там и третий! Люська свирепо завращала глазами, чтобы усилить впечатление и окончательно подавить волю супруга.

— Не убивали мы Рахиль, пусть не врет! — с отчаянием воскликнула я. — Тетка сама таблеток облопалась! И Соньку не убивали! Если уж на то пошло, то я даже и не знаю, где эти самые тормозные шланги находятся! Ну, хорошо, знаю, только очень приблизительно! — дала я задний ход, заметив сардоническую улыбку на губах следователя. — Да и перерезать их никаких дамских сил не хватит — вон у них какая резина! А к Соньке, между прочим, незадолго до гибели какой-то мужик приезжал на красном «Форде-Проба». Ругались они, вот! А Светка, которая к Венику приезжала, тоже никого не убивала, потому что она и не Светка вовсе, а обыкновенная аферистка. Настоящая Светка вот, — я вытащила из рюкзачка фотографию Светланы и Артема и протянула Ульянову. — А господин Ульянов, вместо того чтобы искать настоящего убийцу трех несчастных женщин, гоняется за ни в чем не повинными девушками и бедным молодым ученым, лишая тем самым нашу несчастную родину будущего блестящего химика! И вот эти трое невиновных, чтобы отвести от себя страшные подозрения, вынуждены сами заниматься частным расследованием...

С самого утра я ничего не ела, если не считать бабы Нюриного чая с вишневым вареньем, поэтому мое красноречие вполне объясняется чисто физиологическими причинами. Люська с Левкой с восторгом слушали мою, несомненно, гениальную речь, готовясь в любую минуту прийти на помощь. Но их помощь не понадобилась. Набрав полную грудь воздуха, чтобы продолжить гневный монолог, я уже открыла рот, как тут Вовка предупреждающе поднял правую руку и торопливо сказал:

—    Не надо. Я понял. Ваши предложения?

Сбитая с мысли, я немного поморгала, срочно соображая, какие именно у меня есть предложения.

—    Не мешай, — смутно молвила я.

—    Чего? — удивился следователь.

—    Того. Ты делаешь свою работу, а мы свою, и наши пути не пересекаются...

Несколько секунд Вовка молчал. Потом отрицательно покачал головой:

—    Ничего не выйдет. Тебя без присмотра никак нельзя оставлять, а то ты ненароком точно кого-нибудь завалишь. Постольку поскольку этим делом занимаюсь я, то постановляю: с этой минуты Зайцева Евгения Андреевна, Хохлова Людмила... как тебя по батюшке?

—    Васильна... — пропищала Люська.

—    Ну да, я помню. Хохлова Людмила Васильевна и Авакян Лев Гамлетович отстраняются от расследования и заключаются под домашний арест сроком на трое суток...

—    Но... — я попыталась опротестовать несправедливое решение следователя, но он движением руки велел мне замолчать и продолжал:

—    Я не собираюсь лишать нашу многострадальную родину блестящего химика и двух гениальных дизайнеров. Если вдруг вышеперечисленные граждане нарушат данное распоряжение, то к ним будут применены более суровые меры пресечения. Я доступно излагаю?

Поверить в происходящее я была не в силах. Как! Этот Пиночет, как точно выразилась Люська, запрещает мне заниматься моим любимым делом?! Я же не могу все бросить на полпути!

Зазвонил Вовкин мобильник.

—    Ульянов, — официально ответил следователь.

Неизвестный абонент довольно долго что-то говорил, и Вовкино лицо еще больше посуровело. Не иначе, случилось что-то из ряда вон выходящее! Интуиция подсказывала мне, что это самое «что-то» имеет непосредственное отношение к делу, от которого меня секунду назад отстранили самым наглым образом. Бросив: «Скоро буду», Вовка отключился. Тут он заметил мой умоляющий взгляд и мрачно сказал:

—    Аврума Шнайдера убили. Пытались инсценировать самоубийство.

Левка тихо присвистнул, я же попыталась выяснить подробности:

—    А-а...

—    Все! — хлопнул ладонью по столу Вовка. — Больше ничего не скажу. Мне нужно ехать, а вы, леди и джентльмены, остаетесь! И не дай бог... Надо еще ваше алиби проверить, вдруг это тоже ваших рук дело?

Вовка погрозил кулаком и ушел.

—    ...твою мать! — вырвалось у меня. — Все! Кончилась семья Либерманов! Одна Светка осталась да псих Давыд! А убийца между тем еще не найден! Чем, интересно, Вовка думает? Но как быстро сработал, а? Виртуоз, блин!

—    Ты про Ульянова? — не поняла Люська.

—    Какой Ульянов! При чем здесь Ульянов! — сморщилась я. — Я про убийцу. Смотри: вчера Рахиль, сегодня Аврум... Нервничает, гад! А почему?

—    Почему? — заинтересовался Левка.

—    Не знаю! — обрадованно воскликнула я. — Но скоро выясню!

—    У тебя есть план? — Люська восторженно потерла руки.

—    Есть! И еще какой!

—    Даже и не думай! — неожиданно оживился мой Алексеев. — Ты под арестом!

—    Рома, что ты говоришь! — я задохнулась от возмущения. — Теперь даже ребенку ясно, что мы не убивали! Тут такое творится, я ну никак не могу сидеть дома! Ты же ведь Вовке ничего не расскажешь?

—    Расскажу! — нагло заявил Алексеев. — Расскажу, потому что ты обещала...

—    Ромочка, ну какой же ты бестолковый, прости господи! — простонала я. — Я тебе обещала не подвергать свою жизнь опасности, так?

—    Ну так, — чувствуя подвох, неуверенно согласился Ромка.

—    А какая же может быть опасность для меня, если я не Либерман, а вовсе даже наоборот, Зайцева?! Что из этого следует? — торжествующе посмотрела я на супруга.

—    Что? — Ромка по-прежнему ничего не понимал.

—    Что меня не убьют! Потому что этот придурок убивает только Либерманов! Теперь ясно?

Алексеев смотрел на меня, как обманутый кот Базилио на хитрую лису Алису и Стране Дураков, а я мысленно упрашивала господа, чтобы мои объяснения удовлетворили требовательного супруга.

—    Теперь ясно, — наконец вздохнул Ромка. — Мне ясно и другое: тебя, видимо, даже бульдозер не остановит... Помощь нужна?

—    Нужна, — обрадовалась я. — Завтра ты, Веник и Левка отправитесь в Тулу и привезете сюда Светку и Зою Федоровну. Светка хоть и незаконнорожденная, но все же последняя из Либерманов. Псих ни с чем не считается, а с племянником уже разобрались... А мы с Люськой...

—    Что? — оживился Левка.

—    А мы, как всегда, на самом трудном участке фронта, — туманно ответила я. — Задача ясна?

—    Так точно, ваше высокоблагородие! — шутовски гаркнул Веник. — Не извольте беспокоиться, ваше выскобродь... Все сделаем в лучшем виде! Позвольте идти?

—    Идите, — милостиво разрешила я. — Левку прихватите с собой — пусть у вас переночует. Да не волнуйте мальчика понапрасну, у него на нервной почве диарея.

Ребята гуськом протопали к выходу. У двери Ромка порывисто меня обнял и нежно шепнул:

—    Береги себя, Жень!

—    А я? — неожиданно донесся из комнаты обиженный голос. — А мне что делать?

На диване, забившись в угол, сидел Люськин Саня и обиженно хлопал глазами. В общей суматохе и очень нервной обстановке я совсем забыла про подружкиного мужа. Да и сама Люська, кажется, тоже. И вот теперь двухметровый гигант растерянно моргал со своего места.

—    Хм... — я задумчиво потерла переносицу.

Что бы такое придумать, чтобы он не путался под ногами? В поисках поддержки я глянула на Люську. Она исподлобья изучала супруга, вероятно, прикидывая, на какой срок отправить его в ссылку к свекрови. Мне стало жаль парня, и я предложила разумный, на мой взгляд, компромисс:

—    Саня, ты будешь штабом!

—    Кем? — растерялся он.

—    Штабом! — охотно пояснила я. —

К тебе будет стекаться вся информация. А если вдруг позвонит Вовка, ты бодрым голосом соврешь что-нибудь правдивое. Ну, а заодно и за генацвале присмотришь, чтоб, значит, не халтурили и не уперли стройматериалы...

Глава семейства Хохловых, кажется, был не слишком доволен отведенной ему ролью, но под суровым взглядом супруги глубоко вздохнул и, скорбя, согласился.

Когда мы с подругой наконец остались одни, я без сил опустилась в кресло и закрыла глаза.

—    Господи, Женька, это что ж творится-то, а? — залопотала Люська. — Ведь всех Либерманов убили! Того и гляди, и до нас доберутся!

—    С чего бы это? — не открывая глаз, поинтересовалась я.

—    Для массовости!

—    Это физкультурой массово занимаются и гриппом болеют! И потом, мы же с тобой не Либерманы и на наследство не заримся. Чего ж нас убивать?

Но Люську сбить с толку не так-то просто. Она в сильном волнении раскупорила бутылку красного вина, оставленную Левкой,  налила нам по бокалу и продолжила страстно развивать свою мысль:

—    Свидетелей, между прочим, тоже иногда убивают! Вдруг этот маньяк решит, что мы слишком много знаем или чересчур близко подобрались к нему? Тут-то нам хана и настанет! Господи, что делать-то, Жень? В собственной квартире страшно оставаться, того и гляди, прихлопнут! Может, к тебе пойдем? — робко предложила Люська. — У тебя же дома целый гарем мужиков!

—    Не говори глупостей! — разозлилась я. — Никто нас убивать не собирается! По крайней мере, сегодня! Дай-ка мне лучше телефон.

Люська, ворча, протянула мне трубку радиотелефона, а сама вышла из комнаты и принялась чем-то греметь.

Я пожала плечами и набрала номер моей подруги, Ленки Шустовой. Она работает в Москве в одной очень солидной клинической больнице кардиологом. С ее помощью я вознамерилась отыскать сумасшедшего Давыда Либермана, томящегося в психушке. Его следовало навестить и по возможности побеседовать с несчастным. Надеюсь, он не буйный.

Некоторое время я внимательно прислушивалась к длинным гудкам. Наконец Шустова соизволила подойти к телефону.

—    Ленка, — завопила я, услышав ее сонное «алло», — ты дома?

—    Нет, я на курорте, — недовольно проворчала она. — А кто это? Ты, что ль, Жень?

—    Ну да, я!

—    Почему-то я не удивляюсь. А вообще-то ты в курсе, сколько сейчас времени? Некоторые люди даже спать ложатся! Ты не хочешь последовать их примеру и оставить меня в покое? — Ленка, видимо, окончательно проснулась, а вместе с ней проснулось и ее обычное ехидство.

—    Леночка, миленькая, если ты мне не поможешь, то один товарищ уснет навсегда, — заканючила я.

—    А что, твоему Ромке уже госпитализация нужна? Только свистни, я его быстренько реанимирую! — хохотнула ехидная врачиха.

—    Да нет, Ромка еще жив. Пока. Дело в другом: мне очень нужно, чтобы ты попробовала выяснить, где отдыхает псих по имени Давыд Флавиевич Либерман. Только и всего! Очень нужно, Лен!

—    Только и всего? — усмехнулась Ленка. — В Москве несколько десятков психушек государственных и еще больше частных. Но ты не переживай, Жень! Я завтра же возьму отпуск, брошу лечить своих сердечников и займусь поисками твоего психа. Через две-три недели ты будешь все знать!

—    Мне все не надо! Мне нужен только этот! Слушай, Лен, ну ведь ты же говорила, что какой-то твой приятель открыл частную психиатрическую лечебницу. Может, через него попробовать, а? А я тебе свое колечко подарю, по которому ты уже давно страдаешь, — решилась я на подкуп.

—    Дельфинчика? — оживилась Ленка. — Тогда лады! Как зовут твоего психа?

—    Либерман Давыд Флавиевич!

—    Давно он в сумасшедшем доме мается?

—    Несколько лет...

—    За что же его так? — сочувственно вздохнула Ленка.

—    Вот это я и хочу выяснить, а заодно и еще кое-что! Так я тебе перезвоню через часок? — нетерпеливо сказала я.

—    С ума сошла, да? — возмутилась подруга. — Время два часа ночи! Димка хоть и мой бывший любовник, но у него теперь се-мья и маленький ребенок! Приезжай завтра часам к восьми утра ко мне в больницу! Постараюсь для тебя что-нибудь сделать.

—    Но...

—    Все! Отбой! — решительно заявила Ленка. — Да, и не забудь колечко прихватить...

—    Меркантильная ты, Ленка, просто страсть какая, — смирилась я.

—    Сама предложила! — хохотнула подруга и повесила трубку.

Я тоже отключилась. За стенами комнаты Люська продолжала чем-то греметь. Движимая любопытством, я отправилась на источник шума.

Людмила готовилась к обороне. В прихожей выросли баррикады, которые даже и во сне не могли привидеться всем революционерам, вместе взятым! Тумбочка для обуви, поставленная на бок, подпирала входную дверь. Сверху на ней стоял пуфик, а по бокам красовались два стула, принесенные из кухни. Венцом композиции был обеденный стол, на котором Люська разложила столярно-слесарные инструменты мужа: молотки, ножовки, долото, плоскогубцы и зачем-то моток веревки и электрическую дрель. На полу сидела обессиленная подруга и, прикрыв глаза, отдыхала от трудов праведных. В двери, ведущей на пищеблок, застрял шкаф для посуды, именуемый в народе «пенал».

—    Здорово! — искренне восхитилась я. — Готовишься к нашествию татаро-монголов? А дрель зачем?

—    Сама ты монгол! — обиделась Люська. — В нашем положении от жизни можно ожидать всего чего угодно! А дрель для устрашения. Убийца в темноте и не разберет, что там у меня в руках — дрель или автомат Калашникова, зато испугается и убежит... Может быть.

—    Я бы убежала! Только зря все это, честное слово. Нам теперь до утра разбирать эти завалы...

—    Почему это?

—    Потому что уже через три с половиной часа нам нужно выйти из дому и ехать в Первопрестольную. В восемь ждет Ленка Шустова. Она обещала выяснить, где лечится от душевного недуга Давыд. А ехать к ней часа два... — посвятила я Люську в наши планы. — И потом, я ужасно хочу в туалет, а дверь туда тоже забаррикадирована. Как быть?

Люська задумчиво почесала затылок.

—    Ладно, — наконец, молвила она. — Сейчас быстренько все разгребем и в койку. Только дрель и плоскогубцы я оставлю. Мне с ними как-то спокойнее.

Мы освободили проход к ванной комнате и немного отодвинули тумбочку для обуви, так, чтобы можно было просочиться на лестничную площадку. Через некоторое время я уже сладко спала.

Будильник зазвенел, как всегда, невовремя. Мне снились Елисейские Поля, Венская опера и испанская коррида. Симпатичный тореадор бросал на меня пылкие взгляды и усердно гонялся за огромным быком. Проклиная все на свете, я уныло поплелась в душ, наткнувшись по дороге на останки Люськиных баррикад. Проснувшись окончательно под прохладным душем, я принялась будить подругу. Она открыла глаза лишь после долгих пинков и уговоров.

—    Уже пора? — сонно пробормотала она.

—    Пора, труба зовет, — бодро откликнулась я. — Двигай в душ, а я быстренько сооружу чего-нибудь перекусить!

Люська, не открывая глаз, двинулась в ванную, а я протиснулась на кухню.

Ехать решили своим ходом. Ночью на улице сильно похолодало, и я сомневалась, что смогу завести машину. Кроме того, были еще причины для пешей прогулки.

Час езды в холодном, вымерзшем насквозь вагоне электрички привел нас в состояние, близкое к анабиозу. Несинхронно двигая конечностями, мы вошли в метро и через сорок минут очутились перед зданием клинической больницы, где работала Ленка.

Вот уже несколько лет я навещала свою подружку на ее рабочем месте, и, сколько себя помню, на входе всегда сидел грозный дедулька — охранник лет семидесяти. Он строго допрашивал входящих: «Куда? К кому? С чем лежит?» Выяснив почти всю биографию больного, дед долго записывал в журнал посещений паспортные данные несчастных родственников, медленно выводя подагрическими пальцами каракули, в которых потом и сам не мог разобраться, а потом выяснял и уточнял, где лежит нужный человек. К тому времени, когда он улаживал все формальности, родственники больных сами были готовы пополнить число пациентов больницы.

Причем совершенно неважно, первый раз вы навещали больного или уже провели здесь полжизни, ритуал никогда не менялся, и у столика бдительного старикана всегда толпился народ. Дед изредка вскидывал глаза на посетителей и важно покрикивал: «Не колготите, граждане! Все там будете!» Ободренные такими словами посетители притихали, понимая, что действительно скоро там будут.

Вот и теперь, несмотря на ранний Час, дед уже занял свой боевой пост. Я решила не испытывать свою нервную систему и, пользуясь тем, что он уже возился с первым несчастным родственником, схватила Люську за руку, и мы юркнули в длинный коридор. Интересно, почему в больницах стены всегда красят в серо-сине-зеленый цвет? Чтобы больные не приставали с вопросами, типа: «Доктор, что со мной?» и думали о бренности всего сущего на земле, в том числе и собственного тела?

Когда я стану дизайнером, то предложу кому-нибудь очень главному и важному выкрасить стены в больницах исключительно веселенькими красками: розовой, бежевой, на худой конец, каким-нибудь оттенком лимонного. Тогда и больным будет веселее, да и родственники приободрятся. Может, даже медсестрички не будут так больно делать уколы. Рассуждения о переустройстве системы здравоохранения несколько развлекли меня, и я не заметила, как мы добрались до ординаторской кардиологического отделения. За дверью слышались оживленные голоса врачей. Только я протянула руку, чтобы постучаться, как дверь сама распахнулась, и я очутилась нос к носу с молоденьким врачом. Белый халат был небрежно наброшен на мощные плечи, на шее болтался стетоскоп, а глаза горели нехорошим огнем. От молодого человека исходил какой-то странный запах. Увидев нас с Люськой, парень Не затормозил, а, гневно сверкнув глазами, крикнул мне в лицо:

—    Я вам сто раз говорил! Дождались!

Что именно он нам говорил, я не поняла, уточнять смысла не было, так как хорошенький доктор уже маячил в конце коридора.

—    А, Женька! Колечко принесла? Привет, Люсь, — поздоровалась с нами Ленка.

—    Что это с ним? — я указала на дверь, за которой скрылся ненормальный доктор.

—    Не обращай внимания. Это физиотерапевт. Его кабинет находится под нашим сортиром. Сегодня ночью его прорвало, ну, он и недоволен. Сильно, говорит, пахнет, да и капает немного. А что я могу сделать? Я же не сантехник! Пускай зонтик раскроет! Я ему предложила клизму поставить, чтоб, значит, нервы успокоить, а он, кажется, обиделся! Ой, ну до чего же все нервные!

Немного поразмышляв и литературно обработав Ленкин рассказ, я сделала вывод, что прорвало все-таки сортир, а недоволен физиотерапевт. Признаться, я его понимаю. Кому понравится, когда тебе на голову капают нечистоты? Тут одним зонтиком не спасешься, тут еще и противогаз нужен, ну, на худой конец, респиратор. Представив, как врач ведет прием пациентов в противогазе и под зонтиком, я захихикала.

—    Ладно, черт с ними со всеми, — махнула рукой Ленка. — Давай колечко!

—    Сначала дело, — твердо ответила я, усаживаясь на диван.

—    Меркантильная ты, Жень, — вздохнула врачиха. — Ну, ладно, держи!

Она протянула мне листок, на котором ее неразборчивым медицинским почерком был записан адрес. Прочитав его, я присвистнула:

—    Ничего себе! Это же на другом конце Москвы!

Ленка пожала плечами, любуясь симпатичным колечком в виде дельфинчика.

—    Кстати, начальник в этом богоугодном заведении мой бывший. Я ему позвонила сегодня рано утром — он же спортсмен, рано встает — от инфаркта бегает! Ха, да ему с такими донжуанскими замашками не от инфаркта надо бегать! Так вот, я ему, значит, позвонила, сказала, чего нужно... А он, гад такой, выяснять бросился: зачем, почему и так далее... Пришлось пообещать ему незабываемый вечер при свечах. Видишь, на какие жертвы приходится идти ради тебя! А ты о колечке печалишься! Все, давайте быстренько поезжайте, а то мне на обход уже пора, — Ленка легонько подтолкнула нас к выходу. — Все запомнила: Кузькин Дмитрий Гаврилович. Он вас ждет. Мужик он правильный, если что — поможет!

Мы с Люськой торопливо покинули гостеприимные стены столичной клиничес-кой больницы и потопали к автобусной остановке.

—    И чего мы на машине не поехали? — ворчала Люська, выстукивая зубами бравурный марш. — Тепло, хорошо, удобно... Твой любимый Меладзе опять же соловьем заливается... Красота!

—    И далеко бы мы уехали? — я тоже грустно клацнула челюстью. — До первого поста ГИБДД? Ульянов, змей, наверняка ориентировки разослал всем гаишникам в радиусе сорока километров. Так что ты не слишком убивайся, береги силы, нам еще до метро добираться!

Я знала, что говорила. От больницы до метро «Каширская» всего полторы остановки («по требованию» за остановку не считаем). Но чтобы проехать их, нужно суметь втиснуться в автобус, потому что на подходе к метро он уже забит по самую крышу. К слову сказать, «маршрутки» у больницы не останавливаются по той же причине. Пешком отправляться к метро мне тоже не хотелось: десятиминутная прогулка по двадцатитрехградусному морозу подкосила бы меня на корню. Частники, узнав пункт назначения, либо криво ухмылялись и уезжа-ли, либо заламывали цену, равную цене билета на самолет до Владивостока.

Пропустив три автобуса, мы с Люськой взяли штурмом четвертый и просочились в его холодное нутро. Там нас стиснули со всей возможной силой, заставив принять стойку солдат в почетном карауле. Люськин взгляд красноречивее всяких слов высказал все, что она обо мне думает. Я зарделась: Люська хоть и химик по образованию, но разговорным русским владеет в совершенстве!

Частный приют для сирых и убогих расположился в бывшей усадьбе князей Нарышкиных, о чем сообщала табличка на массивной кованой ограде. Подобно секретной воинской части психушка имела КПП, где дежурили три богатыря в форме цвета хаки и с «калашами» за спиной. Причем статью все трое напоминали именно былинных героев. При виде грозных стражей Люська оробела.

— Здравствуйте, мальчики! — по возможности бодро поприветствовала я богатырей. — Вы нас к Дмитрию Гавриловичу пропустите?

—    Вам назначено? — равнодушно спросил Алеша Попович, младшенький.

Двое других с интересом разглядывали обмороженных посетительниц.

—    Конечно! — радостно воскликнула я и сложила одеревеневшие от мороза губы в голливудский оскал.

Вышло так себе и впечатления на богатырей не произвело.

—    Вы свяжитесь, пожалуйста, с господином Кузькиным и напомните, что мы от Елены Александровны. Он нас ждет, правда, Люсь?

Людмила промычала что-то невразумительное.

—    Вы не обращайте внимания, — успокоила я богатырей, с трудом справляясь с мимикой и пытаясь изобразить на лице скорбное выражение, — это будущая пациентка!

Алеша Попович недолго с кем-то разговаривал по внутреннему телефону и, закончив разговор, солидно кивнул:

—    Порядок.

—    Ваши паспорта! — потребовал Добрыня Никитич, средненький.

Он аккуратно вписал наши данные в толстую книгу и передал документы старшенькому.

Илюша Муромец внимательно вглядывался в фотографии, выискивая, вероятно, десять отличий с уже остывающими оригиналами. Наконец, и эта процедура была завершена.

—    Проходите, — великодушно разрешил Илюша, возвращая нам паспорта.

На негнущихся ногах, поддерживая и подбадривая друг друга, мы дошли до корпуса и очутились в спасительном тепле.

Вопреки ожиданиям я не увидела ни решеток на окнах, ни бронированных дверей, ни мрачных полупьяных санитаров. Все выглядело так, словно мы попали в санаторий для ответственных руководителей среднего звена: веселенькие занавески на окнах, цветочки на подоконниках, картины на стенах... По ковровым дорожкам, оживленно чирикая, пробегали хорошенькие медсестрички. В коридорах неторопливо прогуливались отдыхающие, то есть, я хотела сказать, больные в симпатичных пижамках и халатиках. Во всем ощущались покой и умиротворенность.

—    Красота-то какая! — завистливо протянула Люська. — Живут же люди, и не подумаешь, что психи!

—    Мне почему-то кажется, что далеко не все здесь психи, — успокоила я подругу.

—    Как это? Почему?

—    Ну, во-первых, в дурдом попадают не только с шизофренией. Депрессию и всякие разные сумеречные состояния души тоже здесь лечат. А во-вторых... Это же прекрасное место для отсидки!

—    Для чего? — не поняла Люська.

—    Для отсидки. Ну, например, ты взяла у меня денег в долг, а отдавать не хочешь. Я волнуюсь, ругаюсь, разумеется, нервничаю, ищу тебя... А ты в это время преспокойненько отдыхаешь в этом богоугодном заведении!

—    Здорово! — восхищенно выдохнула Людмила. — Только ты, пожалуй, меня бы нашла. Я вот что подумала, Жень: а наш убийца тоже может здесь отсиживаться?

—    Теоретически да, а вот практически — зачем? Ведь ему нужна свобода действий. А какая здесь свобода? Пациенты же не могут приходить и уходить, когда им вздумается. И посетителей, между прочим, не слиш-ком здесь жалуют. Однако это и хорошо, за Давыда я спокойна.

Миновав просторный холл, где кучка больных увлеченно пялилась в телевизор, мы без труда нашли кабинет Дмитрия Гавриловича. Главврач Кузькин оказался высоким худощавым блондином с голубыми глазами, лет около сорока. На его тонких губах постоянно Змеилась ехидная улыбка, словно он говорил: «Вам кажется, что вы здоровы? Блажен, кто верует! Но уж я-то знаю, какой у вас диагноз!»

—    Вы от Елены Александровны? — Кузькин вопросительно посмотрел на нас.

—    Мы, — хором сказали мы с Люськой.

—    Отлично! — Дмитрий Гаврилович оживился. — Сейчас пообедаем. Пройдемте!

Главный лекарь дурдома первым вошел в незаметную дверь, которая ничем не отличалась от пластиковых панелей, коими был отделан кабинет. Комната, где мы очутились, была явно предназначена для отдыха и релаксации господина Кузькина. Там даже стояла специальная массажная кушетка и велотренажер.

—    Присаживайтесь, девочки, — хозяин кабинета указал нам на упоительно мягкий диван. — Только верхнюю одежду снимите, пожалуйста. Юленька, детка, — это уже по селектору, — обедик на три персоны в мой кабинет. Ты уж расстарайся, деточка! Все должно быть тип-топ!

Отключившись, Дмитрий Гаврилович некоторое время молча изучал нас, притворяясь психологом. Но меня так просто не обведешь вокруг пальца: Ленка, помню, говорила, что ее бывший любовник — обыкновенный проктолог. Нет, что ни говорите, а наука нынче далеко шагнула, раз уж проктолог, специалист по геморрою, легко разбирается не только в глубинах прямой кишки, но и в тонкостях подсознания!

—    Итак, юные леди, — обратился к нам проктолог-психолог, — чем могу быть вам полезен?

—    Либерман. Давыд Флавиевич Либерман, — сразу приступила я к делу. — Что у него за диагноз? Как давно находится у вас? Можно ли с ним поговорить?

—    Давыд Либерман... — задумчиво протянул Кузькин. — Что ж, он вполне адекватен. По правде говоря, я не понимаю, почему родственники держат его здесь. Никакой опасности ни для окружающих, ни для себя он не представляет... Но, как говорится, хозяин — барин! Его близкие оплатили пребывание здесь Давыда на несколько лет вперед. Диагноз, сами, понимаете, сказать не могу — врачебная тайна...

Вошла Юленька, толкая перед собой сервировочную тележку. На тележке зазывно дымился янтарный бульон и исходила соком свиная отбивная. Красная икорка (которую я, кстати, терпеть не могу!) весело мигала с небольших бутербродиков. Венчала все это великолепие бутылка хорошего красного вина. Сама Юленька произвела на меня впечатление не слишком умной, но чересчур хищной. Коротенький халатик обтягивал ее, что и говорить, пышные формы, словно вторая кожа. Девушка повернулась к доктору Кузькину тем местом, которое он детально изучал в институте. Халатик угрожающе затрещал.

«Интересно, лопнут швы или нет?» — подумала я.

Швы выдержали. Юленька улыбнулась, тряхнула напоследок своими прелестями и, пожелав всем приятного аппетита, ушла.

— Так о чем это мы? — облизнул пересохшие губы Дмитрий Гаврилович.

—    О Либермане, — услужливо напомнила Люська.

—    С ним можно поговорить? Он не буйный? — добавила я.

—    О нет! На этот счет можете не беспокоиться. Я же уже говорил вам, что больной вполне адекватен. Господин Либерман целыми днями решает какие-то задачки по химии. Надеется получить Нобелевскую премию! А насчет встречи... — проктолог Кузькин задумался.

—    Ладно, — наконец решился он. — Скоро у пациентов обед. Либермана вам приведут. Вы можете дожидаться и беседовать с ним здесь. А я вас оставлю на часок — мне необходимо решить с Юленькой некоторые организационные вопросы...

Люська понимающе хрюкнула. Видимо, таких вопросов у Дмитрия Гавриловича накопилось слишком много. Бросив на тарелку недоеденный бутерброд, он ринулся из комнаты отдыха.

—    Теперь я понимаю, почему Ленка бросила этого Кузькина, — себе под нос пробормотала я. — Бабник!

Люська меня не услышала: она с аппети-

том поглощала обед, доставленный полногрудой Юленькой.

—    Приятного аппетита, — пожелала я подруге.

—    Бу-бу-бу, — кивнула она с набитым ртом. — А ты чего?

—    Не хочется что-то. Мне кажется, Юленька туда яду капнула...

—    Типун тебе на язык! Тьфу, тьфу, тьфу! — Люська сплюнула красной икрой. — Вот что ты за человек, а? Сама не ешь, так хоть другим не мешай!

—    Ладно, ладно, — успокоила я подругу. — Я пошутила. Лопай спокойно, дорогой товарищ! А если что, то доктор Кузькин тебя вылечит.

—    Пускай лучше он тебя вылечит! Никакого покоя от тебя нету. У-у, вражина! — зло бросила Люська и отодвинула от себя тарелку, — Весь аппетит испортила...

Чтобы хоть как-то скрасить ожидание господина Либермана, я взгромоздилась на велотренажер и остервенело завращала педалями. Хочу заметить, что в мирной жизни велосипед для меня — все равно что космический корабль. Раза два или три я пыталась оседлать двухколесный агрегат. Однако все попытки заканчивались не слишком мягким приземлением в ближайших кустах и ссадинами на различных частях тела. Именно тогда я поняла, что четыре колеса гораздо надежнее, чем два.

Сейчас, усевшись за тренажер, я отыгрывалась за все свои неудачные попытки укротить адскую машину. Людмила в это время слегка задремала, нагло заявив, что от такой скорости, с какой я кручу педали, у нее начинается приступ тошноты. Увлекшись ездой на велосипеде, я не заметила, как прошло время. Дверь распахнулась, и на пороге комнаты отдыха возник... Альберт Эйнштейн!

«Вредно столько спортом заниматься!» — попеняла я сама себе и потерла кулачками глаза, пытаясь отогнать видение.

Видение не исчезло. Более того, повело себя довольно странно: оно уселось за стол и принялось с невероятной скоростью уплетать бутерброды.

— У меня мало времени! — заявил Эйнштейн. — Мне сказали, что вы меня хотели видеть...

Внезапно он выхватил из кармана длин-ного махрового халата блокнот и принялся что-то быстро писать.

—    Э-э-э... — робко произнесла Люська.

—    Да, да, не обращайте на меня внимания. Скоро начнет работу Нобелевский комитет — нужно срочно отправить туда мои работы...

—    Вы господин Либерман? — на всякий случай уточнила я.

—    Ну конечно, а кто же еще?! Вы думали, что я Эйнштейн?

Признаться, я именно так и думала. Вслух, конечно, этого не сказала, слезла с тренажера и с опаской приблизилась к дивану.

—    Так что вы хотели? — повторил Давыд. — Напоминаю, у меня очень мало времени... Минус 78 градусов... Жидкий азот... Конечно, азот можно получать из воздуха... Гелий — очень дорого...

Я тихо ойкнула и опустилась на диван. Ну, Кузькин! Оставил двух беззащитных девушек один на один с психом! Люська же неожиданно оживилась:

—    Простите, а можно узнать, над чем вы работаете?

—    Высокотемпературная сверхпроводи-мость, — быстро ответил псих, не отрываясь от записей.

—    Что вы говорите! Это безумно интересно! — воскликнула подруга, и в ее глазах загорелся нехороший огонек. — Вы хотите заменить в полупроводниках жидкий гелий азотом! Колоссально!

Либерман заинтересованно посмотрел на Люську.

—    Да, химики всего мира работают над созданием материалов, которые становятся сверхпроводниками в жидком азоте... Я уже близок к решению! Только представьте...

Дальше начался такой бред, что я всерьез стала опасаться за собственный рассудок. Разговор двух гуманоидов с какого-нибудь Антареса был бы намного понятнее, ей-богу! Чтобы не пополнить число пациентов лечебницы доктора Кузькина, я быстро схватила тарелку и, зажмурившись, шарахнула ее о стену. Оба собеседника сразу замолчали.

—    Ты чего, Жень? — удивилась Люська.

—    Так, разминаюсь... — неопределенно ответила я, глядя, как по белой стене сползают дробинки красной икры. — Ничего, если я задам нашему гению пару вопросов?

Людмила перевела полный сострадания взгляд на Давыда и уныло кивнула.

—    Отлично, спасибо! — просияла я. — Итак, Давыд Флавиевич, как вы относитесь к вашим родственникам? Я имею в виду Розу Адамовну, Софью Арнольдовну, Рахиль Флавиевну и ее сына, Аврума.

Давыд нервно дернул щекой и тихо ответил:

—    Как к родственникам. То есть в меру люблю и в меру ненавижу. А что?

—    Они вас часто навещают?

—    Никогда, — криво усмехнулся Давыд. — Несколько лет назад они отдали меня в этот приют и забыли обо мне.

—    Понятно. А о том, что ваш брат умер, вы знали?

—    Конечно. По телевизору говорили. Мой сосед потом сообщил эту приятную новость! Я-то телевизор не смотрю...

—    Понятно, — опять значительно протянула я, хотя ничего ясно мне не было. — А если бы вдруг, ну, случайно, вам сказали, что все вышеперечисленные граждане покинули этот мир?

—    С чего бы это им покидать этот мир? — равнодушно пожал плечами Давыд. — Дурные люди всегда долго живут.

—    Ну, не скажите! — решительно возразила Люська. — История знает много примеров...

Я угрожающе подняла вверх еще одну тарелку, и подруга замолчала.

—    Чем же они такие дурные?

—    Сонька — жадина и до мужиков охоча, ради денег она на все готова; Рахиль — курица. Она сыночка своего обожает без памяти и ради его благополучия никого не пожалеет; Роза, правда, женщина добрая, но чисто по-житейски абсолютно недалекая. Мужа своего боготворила, из-за него карьеру ученого бросила... А что в итоге?

—    Что? — нетерпеливо воскликнула я.

Давыд как-то странно посмотрел на меня

и неожиданно спросил:

—    А вы кто, собственно, такие?

—    Я писательница, пишу книгу о вашем брате, Арнольде. А это, — я кивнула в сторону маявшейся Люськи, — мой научный консультант в вопросах химии. Скажите, вы со своим братом в каких отношениях были?

—    В братских, — усмехнулся Давыд.

Странно, но в тот момент, когда несчаст-ный псих говорил о своих родственниках, я готова поклясться, он был абсолютно нормален. И только в глубине темных зрачков мелькало то выражение печали и скорби, то ненависти и безразличия. Какое-то время все молчали. Первым нарушил молчание Давыд.

—    А почему вы вдруг заговорили о гибели всех моих так называемых родственников? Они умерли?

Я мучительно соображала, сказать больному о внезапном море членов его семейства или нет. С одной стороны, вроде бы и надо, а с другой... Вдруг он бросится меня душить? Кто знает этих сумасшедших! Но тут неожиданно заговорил мой научный консультант.

—    Давыд Флавиевич! — торжественно начала Люська. — Вы человек мужественный, несмотря на все лишения, что выпали на вашу долю. Роза, Рахиль, Соня и Аврум внезапно умерли. Такое бывает! Но вы не расстраивайтесь! У вас есть еще одна племянница — это незаконнорожденная дочь Арнольда, Светлана! Она пока жива и здорова. Сегодня к вечеру она будет в городе и, если вы желаете, навестит вас!

Господи, ну кто эту ненормальную тянул за язык! Давыд побледнел и схватился за волосы, словно хотел проредить свою великолепную шевелюру.

—    А Гамлет? Гамлет Авакян жив? — совершенно неожиданно спросил он.

—    Жив, — растерянно кивнула я. — И сын его, Левка-горемыка, тоже...

Либерман посмотрел на нас безумным взглядом и... принялся что-то быстро писать в своем блокноте. В его бормотании нельзя было разобрать абсолютно ничего, кроме редких возгласов «Ага!» и «Ого!» Почему-то сразу стало ясно, что дальнейший разговор бесполезен и больше от Давыда Флавиевича мы не добьемся ничего. Вот и верь после этого докторам: Кузькин, помнится, говорил, что Либерман адекватен, а он, нате, пожалуйста, только задачки решает! Однако дядечка спокойно воспринял известие о внезапном море своего семейства, молодец. Даже не поинтересовался, кто, когда, почему... А чего, собственно, ему расстраиваться? Жил он себе спокойно в этой богадельне, решал задачки по химии, к получению премии готовился, никто беднягу не наве-щал... Интересно, а почему он о Гамлете спросил?

Мои размышления прервал доктор Кузькин. Судя по блестящим глазам и следу губной помады на щеке, организационные вопросы были решены вполне успешно. Давыд Флавиевич даже не поднял головы при появлении врача, продолжая что-то бормотать себе под нос и быстро писать в своем блокноте. Дмитрий Гаврилович расслабленной походкой подошел к столу и налил себе бокал красного вина. При этом руки его заметно дрожали.

—    Ну что? Поговорили? — спросил он, залпом осушив бокал. — Может, вам еще кого-нибудь привести? У нас еще Наполеон есть и Петр Первый!

Тут Кузькин обратил внимание на стену, на которой кое-где сиротливо засыхали красные икринки:

—    Что это? Это он натворил?

—    Нет, — вступилась за Давыда Люська. — Это Женька!

—    Зачем? — Дмитрий Гаврилович уставился на меня.

—    Она разминалась, — охотно пояснила подруга.

Кузькин принялся обрабатывать полученную информацию, а я равнодушно пожала плечами:

—    Подумаешь! Между прочим, могла и телевизор разбить! Но ведь не разбила же!

Кажется, главврач мысленно поставил мне диагноз и уже назначил курс шоковой терапии или лечение электричеством. Впрочем, изучающее глядя на меня, он очень скоро пришел к выводу, что мой случай клинический, хронический и вообще, лечению не поддается. Поэтому он задал глупейший, на мой взгляд, вопрос:

—    Уже уходите?

Я бы, конечно, задержалась, чтобы задать Давыду еще пару-тройку вопросов. Но при взгляде на Либермана уяснила, что он полностью погрузился в свои исследования и до окружающей действительности ему нет никакого дела. Оставаться дольше в этом пятизвездочном богоугодном заведении смысла не было.

—    Ага, — с сожалением ответила я, поднимаясь с дивана.

—    Вот и славно! — обрадовался Дмитрий Гаврилович. — Я вас провожу!

Кузькин вызвал уже знакомую Юлечку.

Она подхватила Давыда Либермана под руки и, что-то интимно шепча ему на ухо, повела к выходу. Доктор проводил их долгим взглядом и жестом пригласил нас с Люськой выйти вон. Мы безропотно повиновались. На КПП дурдома нас вновь подвергли той же самой процедуре, что и при входе.

—    Ну? — насмешливо поинтересовалась Людмила, когда мы благополучно миновали трех богатырей и очутились на воле.

—    Знаешь, Люсь, — грустно сказала я, — должна признать, что следствие зашло в тупик. Это, поверь, в первый раз в моей богатой практике! Я все еще не знаю, кто убийца; разговор с Давыдом ничего не дал, и вообще, никчемный я человек!

Стало безумно жаль себя, и я жалобно заскулила. Говорят, от слез женщинам становится легче... Легче не стало. Только появилось чувство обиды на весь мир и в особенности на Вовку. Ведь это он всегда говорил, что расследование преступлений — дело рук профессионалов, а не каких-то дамочек с куриными мозгами.

Заметив мое смутное состояние, Люська погладила меня по голове и сочувственно произнесла:

—    Не горюй, Жень! В ментовке вон сколько «висяков»! Да твой Ульянов сам в тупик зашел, вот и вешает на нас всех собак! Иначе с чего бы ему таким хмурым ходить? Ишь, смотрит так, что мурашки по всему телу... Змей, одним словом!

Внезапно на меня напал приступ человеколюбия, и я горячо возразила:

—    Ты, Люся, несправедлива к Вовке. Если бы не он, то мы бы сейчас с тобой на нарах баланду тюремную хлебали. И неизвестно, вышли бы когда-нибудь на волю или нет!

А потом, подумав, добавила:

—    Хотя он, конечно, и змей...

Всю дорогу до дома я молчала и переживала свое фиаско. Теперь и у Вовки, и у Ромки, и у Веника — у всех будет повод позубоскалить на мой счет. Нет, надо скорей в Европу ехать: расслабиться, на Пизанскую башню полюбоваться, испанскую корриду возродить... И все-таки кто же убийца? Сначала я предполагала, что Розу Адамовну убила Сонька. Логично? Логично. Молодая женщина захотела в одночасье стать богатой (хотя собственных денег у нее от трех мужей осталось предостаточно). Все, кто знал Софью Арнольдовну, в один голос утверждают, что ради дензнаков она готова мать родную пришить. После ее гибели эта версия отпала. Зато появилась другая. Честно скажу, я грешила на Аврума — очень уж он мне не понравился. Да еще ко всему прочему умерла и Рахиль Флавиевна. Чем не вариант? Парень работать не любил, имел вздорный характер. Пока его папаша, известный мафиози, был жив, Аврума терпели, но потом... Эта версия тоже разбилась с печальным стоном: Аврум убит. Что общего во всех этих убийствах — так это инсценировка несчастного случая. Стоит это очень и очень дорого. Если, конечно, предположить, что киллер — профессионал, а не очень хороший любитель. Значит, заказчик должен был выложить весьма кругленькую сумму. А у кого она есть?

Мне на ум приходит только один богатенький Буратино: Гамлет Авакян. Тем более что и Давыд почему-то о нем заговорил. Впрочем, Давыд — сумасшедший. Оно и понятно: Соня говорила, что братец Арнольда еще гениальнее, чем ее отец. Вот на почве большого ума он и загремел в лечебницу проктолога Кузькина. Теперь Светка и Зоя Федоровна. Их можно смело исключить — слишком уж они обе положительные. Правда, Светку я не знаю, но, по словам бабы Нюры и по рассказам матери, она добрейшей души человек.

Маришка? Нет, девочка простая аферистка. На такое серьезное дело, как уничтожение всей семьи, она бы не решилась. Да и зачем ей? Денег-то она не получила бы в любом случае. Ей-то как раз выгоднее, чтобы Либерманы жили и здравствовали. Как ни крути, а получается, что Гамлет Ашотович — первейший подозреваемый. А ему это надо? В смысле, все эти убийства? Надо или нет, но проверить все же следует.

—    Завтра будем Авакяна колоть! — решительно заявила я Люське, уныло глазеющей в окно электрички.

—    Левку? Опять холодным утюгом? — удивилась та. — Зачем? Ты забыла, что у него на нервной почве диарея? Уделает нам всю конспиративную квартиру...

—    Да нет, не Левку, а его папашу! Сильно он меня беспокоит, понимаешь?

—    Нет, не понимаю, — честно призналась Люська. — Но я тебе доверяю. Колоть так колоть, кто бы спорил.

Пребывая в самом скверном расположе-нии духа, я переступила порог Люськиной квартиры. Остатки баррикад настроения нам не исправили, и мы, переглянувшись, уселись на кухне. Со вчерашнего дня у нас осталась початая бутылка красного вина, вот мы и решили провести небольшой сеанс стрессотерапии. Но прежде следовало сделать одно небольшое дельце. Я взяла трубку радиотелефона и набрала номер Левки.

Он был дома. Настроение у сына депутата было, мягко говоря, тоже хреновое. Мой звонок радости парню не доставил.

—    Здравствуй, Лев, — сдержанно поздоровалась я.

—    Это ты... — мрачно сказал он. — Чего надо?

—    Невежливый ты, Левчик, просто страсть, — вздохнула я.

—    А с чего мне с тобой быть вежливым? Втравила меня в совершенно дурацкую историю... Теперь вот сижу дома, как кукушка, и гадаю: когда меня арестуют...

—    А почему тебя должны арестовать?

—    А почему бы и нет? — безнадежно протянул Левка. — У твоего следователя есть другие кандидаты в убийцы кроме нас?

Я сконфуженно промолчала, в душе признавая его правоту.

—    То-то и оно, — промямлил Лев, приняв мое молчание за согласие.

—    Между прочим, ты сам захотел нам помогать, — напомнила я. — Кто громче всех кричал, что он за справедливость?

—    Кто ж знал, что все так обернется? — Левчик совсем сник.

Еще немного, и он, кажется, пойдет к Ульянову признаваться во всех убийствах, только бы больше не страдать от неизвестности.

—    Ладно, Левка, ты не кисни! Что-нибудь придумаем! И потом, у тебя папа — депутат. Значит, его депутатская неприкосновенность распространяется и на тебя. Вот он тебя и спасет. А заодно, может, и нас с Люськой... — без особой надежды предположила я.

—    И не надейся! Отец сразу после похорон Розы Адамовны на месяц в Швейцарию поехал...

—    Выходит, его здесь и не было? — обреченно уточнила я.

—    Нет. И еще недели две не будет. Так что, Женька, сушите сухари...

—    Спасибо, родной, утешил. А ты, кстати, почему не поехал в Тулу?

—    Так ведь не взяли! Твой супруг оказался весьма законопослушным товарищем. Ты, говорит, имеешь подписку о невыезде? Вот и не выезжай! А мы, говорит, сами разберемся, не пацаны зеленые, наверное! Я им схемку подробную нарисовал, а сам вот... — Левка еще раз тяжело вздохнул.

—    Ясно. Ну, отдыхай, дорогой!

Вот и все! Последняя надежда реабилитироваться в глазах общественности только что разбилась с хрустальным звоном. Люська смотрела на меня глазами побитой собаки. Словно это не я, а она зашла в тупик в своем расследовании. Мне же вдруг стало жутко тоскливо и сразу захотелось домой, под теплое мужнино крылышко. Немного поерзав в нерешительности, я все же отважилась начать нелегкий разговор с подругой.

—    Люсь, а Люсь, ты без Саньки своего скучаешь?

—    Ага.

—    Очень?

—    Еще бы! Он у меня знаешь какой?

—    Какой?

—    Ручной совсем! Ну прям, как твои мужики, честное слово! — на ее глаза навернулись слезы. — А ты без Ромашки, Веньки и Вовки-змея скучаешь?

—    Угу, — в знак солидарности я тоже хлюпнула носом.

Несколько секунд мы моргали друг на друга, а потом, крепко обнявшись, разрыдались, наверняка испугав соседей Людмилы.

Стратегический запас жидкости в моем организме иссяк довольно быстро. Я наконец почувствовала значительное облегчение, встрепенулась, с усилием отодрала Люську от своего плеча и строго прикрикнула:

—    Ну, хватит здесь мокрядь разводить! Есть предложение: дождаться, когда мальчишки вернутся из Тулы, и двигать ко мне. Пора уже выходить из подполья! Впрочем, твой Саня сегодня у нас штабом работает. Так что можешь прямо сейчас отправляться к нему...

Людмила обрадовалась. Но, глядя на мою скривившуюся физиономию, неожиданно твердо заявила:

—    Никуда я без тебя не пойду! Не могу я бросить подругу в такое смутное время, и все тут! Вот вернутся ребята — вместе пойдем!

Радость и гордость за Люську, правильно воспитанную мною, незамедлительно овладели всем моим существом. Чтобы это скрыть, я принялась со стахановским рвением разбирать остатки баррикады. Подружка, не раздумывая, бросилась мне на помощь. Спустя полтора часа, изрядно намаявшись и набив с полдюжины синяков и шишек, мы превратили конспиративную квартиру в прежнее уютное гнездышко семейства Хохловых. После этого Люська быстренько организовала чай, послав меня в ближайший магазинчик за тортом.

За священным ритуалом чаепития нас и застал Люськин Саня.

Увидев супруга, Люська посуровела лицом и близко к тексту процитировала одну дамочку:

—    О, мрачный муж пришел! Кр-расота!

Саша на самом деле был мрачен до чрезвычайности. Неразговорчивый от природы, сейчас он молчал как-то особенно, я бы сказала, со значением.

—    Собирайтесь, — сурово сказал Саня.

—    В тюрьму? — пролепетала вдруг побледневшая Люська.

—    Зачем в тюрьму? — не понял он.

—    А куда же еще! — опечалилась Людмила. — Теплые вещи с собой брать или там выдают?

—    Не надо, — серьезно ответил ее супруг. — Пока. А там видно будет...

Бесконечно страдая и готовя друг друга к самому худшему, мы с Люськой поплелись вслед за Саней. Он привел нас... ко мне домой. С душевным трепетом переступала я порог собственного жилища. Ожидала я чего угодно, но то, что увидела, не могла представить даже в самом страшном сне! Во-первых, руины Колизея по сравнению с моей квартирой — просто дворец! А во-вторых, и это самое главное, в двухкомнатные развалины набилось очень много народу. Приглядевшись к присутствующим, я узнала Ромку, Веньку, Вовку-следователя, Зою Федоровну, Светлану, бабу Нюру, даже Дуську зачем-то притащили! Ну и, естественно, была и группа товарищей с Кавказа. Я вежливо поздоровалась с присутствующими. Бабка при виде меня истово перекрестилась и незаметно трижды сплюнула через плечо, остальные сдержанно кивнули. Интуиция подсказала мне, что сейчас начнется разбор полетов, а так как на этот раз я проиграла, то пришлось потупить взор и приготовиться к участи жертвы. Боковым зрением я заметила, как позеленела Людмила, готовясь упасть в обморок.

—    Кхм, — заговорил Ульянов. — Присаживайтесь, господа...

Начало обнадеживающее! Тех, кого собираются упечь за решетку, господами не кличут, все больше гражданами. Взявшись за руки, мы с подружкой уселись на два заранее приготовленных для нас стула.

—    Да-а, — протянул Ульянов. — Теперь-то вы понимаете, гражданка Зайцева, что следствие ведут знатоки?

Я уныло кивнула, отметив про себя обращение «гражданка». Выдержав, как хороший актер, паузу, Вовка вновь заговорил:

—    Я пригласил вас, господа, чтобы доложить об успешном раскрытии преступления, связанного с наследством семьи Либерман.

Мы с Люськой недоуменно уставились на следователя. Раскрытие? О чем это он? Ведь совсем недавно Людмила сделала глубокомысленный вывод, что следствие зашло в тупик, убийца не найден, а я опозорена...

—    Поясни, пожалуйста, — осипшим от волнения голосом попросила я.

—    Охотно. Итак, жила в Сибири одна еврейская семья. И было у них два сыночка и лапочка-дочка. Сыновья — погодки, но похожи друг на друга, как близнецы. А уж умищем их господь наградил — на восьмерых хватило бы! Детишки росли, росли и выросли в двух перспективных ученых. Доченька удачно вышла замуж, а мальчишки принялись изо всех сил двигать вперед отечественную химическую науку...

Ульянов помолчал, а затем продолжил:

—    Нужно заметить, что хоть и оба брата были умненькими и талантливыми, но младшенький, Давыд, все же на порядок выше. Арнольд, конечно, тоже далеко не дурак, но в зрелом возрасте неожиданно у него на почве науки стали проявляться признаки некой душевной болезни... Ничего особенного, просто легкие заскоки. Но ведь не зря же говорят, что гении — все немного сумасшедшие! И вот именно Арнольд подошел вплотную к решению вопроса о сверхпроводимости. А это — Нобелевская премия, почет, уважение, деньги, в конце концов! Но тут душевный недуг Арнольда дал о себе знать. На семейном совете судили-рядили и так, и эдак... Давний друг семьи, Гамлет Ашотович Авакян, предложил простое и в то же время оригинальное решение: поменять братьев местами. Давыд, умный, талантливый и здоровый, будет дальше работать над открытием, а Арнольд под видом Давыда отправится в частную психушку...

—    Господи, — простонала я, — так, значит, у Кузькина не Давыд, а Арнольд?! Арнольд Либерман жив?!

—    Жив, — согласился Вовка. — Остаток жизни Давыд Либерман провел под именем своего брата. Впрочем, справедливости ради, нужно отметить, что никаких гадостей он не совершал, а полностью погрузился в свою химию...

Зоя Федоровна тихо плакала. Люська открыла рот и, по-моему, даже не моргала, настолько ее захватил рассказ Ульянова.

Вовка же тем временем продолжал:

—    А теперь начинается самое интересное. Мы имеем свидетельство экспертов, что Давыд Либерман, он же Арнольд, умер не своей смертью. Он принял лекарство, ко-торое парализует сердечную деятельность. Это был большой скандал, и уголовное дело возбуждать не стали. Несколько месяцев все шло спокойно. В семействе Либерманов никаких особенных событий не происходило, через полгода все состояние лже-Арнольда по закону отошло Розе Адамовне. Соня, которой всегда было мало своих денег, решилась на убийство матери. Она организовала себе безупречное алиби, не стану вдаваться в подробности, но именно она и притопила старушку в ванной. Правда, дамочка не знала одного: Роза Адамовна уже приняла смертельную дозу снотворного. Соне оставалось лишь немного подождать. Впрочем, любящая дочь недолго праздновала победу: вскоре она сама погибла в автомобильной аварии. Кто-то заботливо перерезал тормозные шланги в ее «Лексусе». А дальше, как точно заметила Женька, мор в семействе Либерманов продолжается. Рахиль Флавиевна, ее сын Аврум... И заметьте, все смерти выглядят как несчастные случаи...

—    А как Аврум умер? С чего твои эксперты решили, что его смерть — инсценировка самоубийства? — перебила я рассказчика.

—    Он якобы хотел повеситься, оставил предсмертную записку... Все как положено. Да только убийца не учел одного, что Аврум при его-то росте просто не смог бы удавиться в ванной комнате на трубе! Полтора метра от пола для почти двухметрового мужчины... Просто смешно! Ко всему прочему в квартире было полно чужих отпечатков. Рахиль Флавиевна умерла от того же лекарства, что и Роза Адамовна. Лекарство редкое, в простой аптеке его не купишь. Я, признаюсь, грешил на Гамлета Авакяна. Это просто злой гений Либерманов, честное слово! В молодости он был любимым учеником Арнольда, тот тогда еще был вполне здоров, и помог ему защитить докторскую. Потом он украл какую-то статью у Арнольда и издал ее в известном журнале. Сволочь, одним словом! Но оказалось, что сразу после похорон Розы он уехал в Швейцарию и до сих пор пребывает там. Логично предположить, что ко всем этим смертям имеет отношение кто-то, у кого есть доступ к дорогим и редким лекарствам. Кто же этот таинственный незнакомец?

— Арнольд! — прошептала я, озаренная догадкой.

—    Точно! Пятерка тебе за сообразительность, Евгения! — похвалил меня Ульянов.

—    Но... — растерянно пробормотала я. — Как же он... Из дурдома Кузькина просто так не выйдешь! Да и потом, мне всегда казалось, что пациенты не имеют доступа к медикаментам...

—    Правильно! Он не сам убивал, — Вовка снова замолчал.

Я, признаться, давно замечала за ним садистские наклонности! Это ж надо, в самом интересном месте! Мне захотелось треснуть Ульянова чем-нибудь тяжелым, чтобы слова полились из него сплошным потоком.

—    Кто? — прошептала Люська.

—    Санитар психушки! — торжественно объявил следователь. — Арнольд решил, видимо, отомстить всем своим родственничкам за невнимание к его персоне. Соблазнил парня хорошим заработком, посулив часть наследства. Кстати сказать, сценарии убийств разрабатывал лично он. Санитар был лишь исполнителем. Вот почему все убийства такие идеальные. Не стоит забывать, что мы имеем дело почти с гением, хоть и сумасшедшим... Я вас уверяю, что Арнольд и до Гамлета Авакяна в скором време-ни добрался бы. Так что вояж господина депутата в Европу спас ему жизнь.

Все присутствующие молчали, потрясенные рассказом Вовки. Я же занялась самоедством: это ж надо, а? Все так просто! Я же была близка к разгадке! Следовало только чуть-чуть напрячь мозги...

—    А что теперь будет с наследством? — задала Люська животрепещущий вопрос.

—    Вот наследница семьи Либерманов, — Вовка кивнул на бледную Светлану. — Правда, ей придется все-таки пройти генетический анализ... Но, думаю, это не проблема.

—    А с кем ее будут сравнивать? — не унималась Люська. — Все же Либерманы того... Тю-тю... Ну, в смысле, умерли.

—    А Арнольд? Вот с ним и сравнят...

—    Кстати, у меня еще вопросик есть, — ехидно прищурила я один глаз. — Вы, Зоя Федоровна, на меня не обижайтесь, но кто же все-таки отец Светланы? Арнольд или Давыд?

Все вопросительно уставились на женщину.

—    Арнольд, — тихо сказала Зоя Федоровна. — В то время он был вполне здоров. Так что генетическую экспертизу Светлане придется проходить вместе со своим отцом...

Вот так и закончилась эта полная трагизма история. Спустя какое-то время Света прошла экспертизу. Результаты ее подтвердили, что Арнольд приходится настоящим отцом девушке. Через полгода она вступит в законные права наследования. Санитара-убийцу арестовали. Самому Арнольду срок не грозит: псих, чего с него возьмешь? А вот с меня в очередной раз взяли обещание не влезать ни в какие истории. Я, конечно, пообещала. А что мне оставалось делать? Иначе Ромка не отпустил бы меня в Европу на восстановление Пизанской башни и испанской корриды...

Content

Трижды заслуженная вдова
Фаина Раевская