Станислав Лабунский

Зима стальных метелей.

Радуга Радуга-Крит

Глава 1

Никогда я себя бойцом не считал, привык за долгие годы жизни объективно оценивать реальность. Поэтому, ощутив легкий душевный трепет при виде Анзора, удивлен не был. И так моя фирма полгода лишних на свободе продержалась. Полиция думала, что мы с горцами работаем, а горцы считали, что нас служивые пасут и стригут. Все они ошибались, но до сегодняшнего дня это были их проблемы.

— Здравствуй, дорогой! — радостно выкрикнул я, словно увидел горячо любимого и давно потерянного брата. — Слушай, Анзор, мне компаньон нужен для расширения дела, ты подходишь, только тачку тебе надо поменять. Что ты в этот «Мерседес» вцепился? В Вене двадцать тысяч такси — и все «Мерседесы». Плебейство это.

Анзор опешил. Глаза его сверкнули.

— Приезжай в субботу в автосалон на Васильевской стрелке, возьмем тебе нормальный внедорожник «Ламборджини». А в понедельник поедем на переговоры с колумбийцами. Парней бери немного, но с опытом. Чтобы нам с переговоров живыми уехать. Извини, спешу! В субботу, в десять, сразу начинай покупку оформлять, могу задержаться, деньги в банке снимая. Пока, дружище!

Вот и сроки моей прежней жизни определились. За три дня надо от имущества избавиться, деньги на заграничные счета в надежные банки перевести и сделать Петербургу ручкой. Пусть здесь Анзоры резвятся, а нормальным, простым людям, здесь уже места не осталось. Как, впрочем, и во всей этой стране. Ладно, не до рассуждений, пора развивать кипучую деятельность.

Управился уже к пятнице. В нагрудном кармане — телефон, в нем — электронная подпись и номера счетов. Деловые связи прекращены — все предупреждены, что от дел устал, денег заработал, и намерен жить счастливо, в свое удовольствие. Буду как Лукулл, предаваться нехитрым радостям чревоугодия. Есть вкусно, и спать сладко. Купаться в море и бегать босиком по песку. Наперегонки со стайкой красоток в символических купальниках. Не очень большой. Блондинка, брюнетка и две рыженьких. Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ! К себе претензий не принимаю — это Тютчев сказал. Да и правда это.

Библиотека и фотоальбомы с любимыми фильмами, музыка и игры — все там же, в телефоне. Сижу перед полупустой сумкой, где кроме носков и трусов, лежат консервы, галеты и пара бутылок с водой.

В субботу, к обеду, Питер вздрогнет. Анзор поймет, что его поимели грубо и цинично, в извращенной форме. И начнет дергаться.

Сначала горцы проверят финскую границу. Потом Прибалтику и Калининград. В Белоруссии у них зацепок нет, там они никто. Батька Лукашенко таких к стенке ставит, и кончает, воплей не слушая. Только и мне там места нет, в стране картофельных драников. Нет там теплого моря…

И нигде меня не найдут. Потому что собрался я пожить пару недель на лоне дикой природы, в Карелии. Забьюсь в пещерку, буду пить ключевую воду, жечь костер до самого неба, слушать музыку и любоваться закатами. И отосплюсь, наконец, за все эти годы.

Анзор либо в горы вернется — баранов пасти, либо для сохранения авторитета начнет здесь метаться, и новые неизбежные проблемы отвлекут его от поисков коварного лжеца и подлого вора, оставившего славного кавказского паренька без шикарного внедорожника. Вот тогда-то я границу и перейду. Есть на этот случай паспорт глухонемого исландца. Десяток жестов мне известны. Путь мой к богатству был достаточно тернист — пора наслаждаться блеском звезд. Пора на площадь Восстания, там меня ждет автобус на Петрозаводск. И никаких паспортов при покупке билета. Закинул сумку на плечо, поправил бейсболку, мне тридцать лет, я богат, повезло мне и родом и племенем, нет границ, и есть много свободного времени.

Из автобуса выскочил на случайной остановке, прямо в ночь. Отошел на двести метров от дороги, и исчезла вся цивилизация. Вот он лес, вечный и загадочный, победивший снега ледникового периода и царящий над всем. Пилят, его пилят — на белую бумагу для ксероксов, на бесчисленные рулоны туалетной бумаги, на желтую упаковочную — а он все стоит. И если завтра все человечество исчезнет — местные муравьи об этом не узнают. И зверушки тоже слезами не обольются. Мы с ними как прямые в разных тетрадках — никогда не пересечемся.

Хоть серпик месяца и подсвечивал мне тропинку, но ночью в Карелии не погуляешь. Камни и корни под ноги лезут, подошвы по мокрой траве скользят. Обошел скопление валунов, протиснулся в неприметную щель, принюхался, в темноте это самый надежный способ разведки, и щелкнул зажигалкой. Фонарика не было, не взял — всего не предусмотришь. Зато было две коробки таблеток сухого спирта. На весь отпуск, так сказать, запасся. Запалил я целых три огонька, стало в моей пещерке светло, тепло и уютно. Мусор собрал у входа, и костерок разжег, как и мечтал. Сижу, на огонь смотрю и думаю — для такой жизни много денег не надо, а счастье — вот оно, рядом, руку протяни и потрогай его, тишина, покой и ни одного человека на три километра рядом, примерно настолько я от шоссе отошел. Если не заблудился, и не шлепал ему параллельно. Так и задремал, прямо у прогоревшего костра.

Утром организм потребовал необходимых процедур. А я еще ночью слышал журчание воды в глубине пещеры. Туда и зашагал на звук. Точно — солнечный свет через второй вход пробивается, над водой радуга переливается, паутинка золотом блестит, красота! Припал к нему, пью, и напиться не могу, протекает сквозь меня вода прямо в вечность, литра два выпил — не меньше. А противоположная проблема тоже требует решений. В родной пещере мне туалет устраивать было не корректно, поэтому двинулся я прямо на солнечный свет. Наступил на слой щебня, и поехал вниз, не хуже чем с ледяной горки. Раззява чертов, ублюдок, урод в жопе ноги, вот сломаю голень в типичном месте, поползу к асфальту на четвереньках.… Тут мой секундный полет закончился, и все надуманные неприятности стали невнятным лепетом перед настоящими.

Недооценил я горцев. Сосчитали они мой маршрут. Выслали ловцов. Трое их было, все с винтовками. Один из мелкого озерца воду в котелок набирал, второй с костром возился, а к ногам третьего свалился я, с грудой мелких камней и в облаке пыли. Парни из местных, простые наемники. Зеленое хаки, старые винтовки. Только что-то мне с Анзором встречаться не хочется, совершенно. И ударил я в броске ближнего противника ребром стопы прямо в бедро. По перекошенной роже сразу понял — отсушил я ему ногу качественно. Этот на пять минут отвоевался. Взял его винтовку в руки, затвором щелкнул, блестит патрон, на месте. Оставшаяся парочка стала прикидывать свои шансы на успешное сопротивление. Вскинул ствол на вытянутой руке, нажал на курок, и полетел простреленный котелок прямо в воду. Новый патрон из обоймы в ствол вгоняю, уже на свои карабины не смотрят. Поняли — не успеют.

Планы придется резко менять. Раз меня нашли в безлюдной глуши, надо среди людей прятаться. Буду к Ладоге выходить, там с туристическими группами на Валаам смешаюсь, и уйду от загонщиков и охотников. Собрал я у бойцов все патроны, у каждого по шестьдесят было, три гранаты, чему сильно удивился, три финских ножа и половину продуктов. Все мне было просто не утащить. И так трофейный рюкзак набил под завязку, туда же и свою сумку засунул. И тут ушибленный мной паренек глазками заморгал. Точно — телефонов у них не было, значит, не одни они здесь ползают. Обернулся резко, вот она — вторая группа. Выстрел в утреннем лесу хорошо слышно. Вот и явились, не запылились.

— Вы бы за мной не ходили, — посоветовал я своим новым приятелям. — Видели, как стреляю. Больше посуду портить не буду, положу всех. За патроны и оружие спасибо, милостивые государи.

И побежал трусцой прямо на юг, к Ладоге, на запад позже сверну, незачем им свои намерения демонстрировать. И так положение прямо скажем — неважное. Можно даже сказать — совсем плохое. Так ведь не в первый раз, ухмыльнулся про себя, выворачивался до этого, вывернусь и сейчас.

Иду по дивным местам, смотрю, в основном, под ноги. Потянешь связки — считай уже покойник. А о переломе лучше вообще не думать, не кличь беду — она мимо пройдет. Поэтому проселочная дорога появилась внезапно, только что по мху шел, и вот кювет, колея наезженная, и разбитая допотопная машина на обочине. Пахнет бензином и машинным маслом, трупным запахом и неприятностями.

Огляделся я по сторонам — слишком сложная постановка для розыгрыша. Взял карабин наизготовку и рванулся к машине. Не хотелось долго находиться на открытом месте. И с разбега влетел в лужу крови, что натекла из простреленного неоднократно грузного тела, одетого в древнюю форму Красной Армии. Расстегнул нагрудный карман гимнастерки, вытащил командирскую книжку и командировочное предписание. Кто ты был? Начальник финотдела 461 стрелкового полка… Выполнение задания командования… Дата — 4 августа 1941 года… Выдача денежного довольствия отдельному батальону…

Прощай, Анзор, не увидимся, повезло тебе, педерасту гнойному. Я бы сейчас убегать не стал, просто всадил бы тебе вилку в глаз, и провернул бы раз несколько. Где-то кто-то опыты ставил, по единой теории поля или неделимости хронопотока, а меня в прошлое забросило. Да еще в такое время и место, где шансов выжить практически нет. Меня уже нет. Только стреляться все равно не буду. Не дождутся, гады.

Дальше уже действовал автоматически, доверяя инстинкту выживания. Мы с детства дружим втроем — я, он и интуиция. Развернул документы и шлепнул их в кровь. Разделся догола, натянул армейские галифе, куртку шофера накинул на голое тело, документы в карман, ТТ в кобуре на ремень, справа — как у покойного владельца было, хотя слева выхватывать удобнее. В кабине под ногами три мешка с деньгами. Беру. Часы на руке. Снимаю. Пока в карман, пусть там полежат, не могу сразу на себя надеть — противно. Водка — непременно взять. Сухари, бинт, чистые портянки и подштанники. Кисет с махоркой, портсигар с папиросами, винтовка Мосина с примкнутым штыком, две фляжки, солдатская книжка шофера без фотографии, тоже берем, вдруг пригодится…

Смерти нет, ребята. Это я вам как врач говорю. Или как очень опытный санитар.

Хотя, конечно, положение у меня просто катастрофическое…

Прикинем все плюсы и минусы ситуации.

Рассчитывать можно только на себя. Это плюс, это надежно. До весны здесь доживет только каждый четвертый. Все остальные — сдохнут. Загнутся, кони двинут, ласты склеят, умрут от голода, холода и жажды. Это минус. Пробиться поближе к руководству нельзя. Там все места заняты. А меня уже ждут оперативники и следователи НКВД, военная контрразведка, особые отделы трех фронтов и двадцати армий, военный трибунал и море стукачей, штатных и добровольных. Хорошо подготовилась советская власть к моему появлению. И все хотят или сразу меня убить, или на лесоповал отправить, чтобы я там умер, ворочая тяжеленные бревна.

За местного мне себя никак не выдать. У меня даже пластика и походка другая. И взгляд. И речь. Есть над чем поработать. Спрятал трофейные карабины, сбросил маршрут за последние сутки в память телефона, обеспечил себе возвращение к пещере, путь к истокам. Воду из бутылок перелил во фляжки, пластик сжег. Телефон в носок, кроссовки поверху портянками повязал, обмотки такой способ называется, винтовку на плечо, трофейный финский «Лахти» во внутренний карман куртки, ноги буду приволакивать и начну заикаться. Буду контуженого солдатика изображать. Но без перебора. А то, если решат, что симулирую, чтобы в тыл попасть, просто расстреляют — в назидание остальным. Перед каждой атакой в каждом полку трусов и задержанных дезертиров перед строем кончают, дают понять бойцам — здесь не шутят. А чтобы в плен не сдавались, у них всех родственников в заложники взяли. Попадет солдат в плен — а его родня сядет в лагерь. Согласно приказу номер двести семьдесят. Обидно будет просто лечь в общую братскую могилу для невезучих дурачков, постараемся такой участи избежать…

Вот и вышел к людям. Может быть, зря? Нет, здесь не отсидишься, в Карелии партизан не было. Финны их за неделю переловили, и больше, за всю войну, таких попыток не предпринималось.

По дороге брели люди в форме. Завывала мотором засевшая в яме машина. Вокруг нее метался сопровождающий, хватая проходящих мимо за рукава. Пойманные небрежно от него отмахивались. Пора мне было определяться, кто я, военный финансист или водитель? Капитаном быть лучше, чем рядовым. Но первая же ведомость приведет меня прямиком в особый отдел. Останусь лучше серой скотинкой, немного контуженым заикой. И слегка прихрамывая и шаркая ногами, я пошел прямо к машине.

— Глуши мотор, запорешь на хрен! — застучал по капоту, не забывая заикаться. — Лопата есть? — спросил у водителя.

Молодой сопляк весеннего призыва 41 года вытащил из кузова малую пехотную лопатку.

— Бери топор, иди в лес, жерди руби. Штук шесть, — занял я его, чтобы под ногами не путался.

А сам стал края промоины равнять, ссыпая землю под застрявшее колесо. Винтовку прислонил к дверце, а неподъемный рюкзак закинул в кузов, наполовину заставленный ящиками. Куртку туда же бросил, принимаю с голым торсом солнечные ванны под нежарким солнцем в месяце августе. Пот за ушами течет струйкой, камешки под лопатой скрежещут, а злые финны уже идут на Хийтолу, с коварным намерение утопить нас в Ладоге. А с чего финнам быть добрыми? Это же советские самолеты 25 июня Хельсинки бомбили, не думая, что придется однажды платить по счетам. Их вообще отучали думать, забывая простую народную мудрость — дурака и в церкви бьют…

Тут штатный водитель с жердями нарисовался. Подложили мы их в яму, проверили уровень масла в движке, воды долили, ремни подтянули, грязь смахнули ветошью. Наш командир только рот открыл, чтобы покрыть нас матом, словно апостолов, как я его опередил. Увидел четверых пограничников, и махнул им рукой. А в руке бутылка водки зажата.

— Т-т-толкайте, и поедем, — делаю им предложение, от которого невозможно отказаться русскому человеку, какую бы он форму не носил. — Я к-к-контуженый, в ухо кричите громче…

Надо было бы сначала взад сдать для разгона, только мне неизвестно было, как это чудо техники на задний ход переключается. Да и шесть человек такую машину с любым грузом из такой ямки на руках вынесут. Включил двигатель нежно, выноси родной, враг рядом, пора убегать! Застучал он довольно цилиндрами, и вылетела наша ласточка на ровное место.

— Давай за баранку, водила, блин из Нижнего Тагила! — кричу молодому солдатику, а сам запрыгиваю к бойцам НКВД в кузов, к своему рюкзаку и винтовке.

Задумка моя была правильной. За десять километров, что мы проехали, на дороге два поста стояло, но к машине с пограничниками никто интереса не проявлял. Как не крути, а НКВД это наследник ЧК, со всей ее жуткой славой. Да и своих подвигов за наркоматом было немало. Два состава политбюро чекисты сожрали подчистую. Правда, и у них кровь лилась рекой. Сначала старые кадры прибалты перестреляли. Потом Ягоду и его подельников Ежов зачистил. Педераста Ежова товарищ Берия к стенке прислонил.

Пять составов сменили за десять лет, после смерти Железного Дровосека. Феликса, то есть, Эдмундовича. И это правильно. Сотрудник органов простым работягой уже жить не сможет. Кто хоть раз прикоснулся к власти, ощутил пьянящее чувство превосходства над другим — тот уже иначе относится к жизни. И убить его надо просто из милосердия — чтоб не мучился. Товарищ Сталин так и поступал — нет человека, нет проблемы.

Только война нас и здесь достала. Встал на дороге ободранный в кровь дядя моих лет с волчьим взглядом исподлобья, и накрылась наша поездочка медным тазиком.

— Старший лейтенант НКВД Снегирев, — лязгнул он. — Следую к командованию с важными сведениями.

Наш сержант его оглядел внимательно, чуть не обнюхал и признал за своего.

— Садитесь, товарищ старший лейтенант. Только пункт назначения нам еще не известен, — доложил он.

И все вопросительно уставились на меня. Обстановку я приблизительно представлял.

— Пока едем по дороге, потом начнем пробиваться к Кексгольму, там сводный отряд полковника погранвойск Донцова в побережье вцепился. Сведения вчерашние, но других нет, — говорю ему. Минуты на три закатил миниатюрку с заиканиями и слезами на глазах.

После этого погранцы меня автоматически к своим причислили. И стали заботиться. Воды дали и печеньку.

— Сергей Иванович, это хорошо, это надежно, — забормотал старлей. — Только долго очень.

— По делу говори, — предлагаю.

Сверкнул он глазом, я в ответ оскалился и «ТТ» ему с кобурой протянул. Парни в вещмешках порылись и достали нам сменные гимнастерки и ремни. Успокоился наш командир.

— У Синьозера финские егеря пограничников собирают. Мы втроем выбирались, нашего командира заставы сразу застрелили, а Пашку Артемьева в плен взяли, упали с дерева и скрутили.

Я сразу постучал по кабине. Тормози, мол.

— Вылезай, приехали. Чем дольше едем, тем дальше дорога…

И уехал наш грузовичок по своим делам с непонятными ящиками, а шесть бойцов колонной по одному втянулись в темный лес. И оно мне было надо?

Ведь так хотел тихо прикинуться шофером…

К Синьозеру мы вышли к вечеру. Финны сделали маленький лагерь на базе отдельно стоящей сарайки. Заплели окна колючей проволокой, напротив ворот пулемет поставили, на случай внезапного массового рывка. А так их всего шестеро было и все, кроме пулеметчика сидели у костра, чайком баловались. Или чем покрепче, по случаю несомненно удачного дня.

— Кто у нас самый лучший стрелок? — спрашиваю.

— 98 из 100 на всех зачетах, и даже чистая сотня часто бывает, — ответил старлей.

Снял винтовку с плеча, протянул ему. Говорить нечего было, все уже стратегами стали, на войне это быстро, к концу первого дня — ты или стратег или покойник. Прицелился наш лейтенант, затаил дыхание и нажал на спуск. Готов пулеметчик. И сразу остальные винтовки затрещали. Троих егерей сразу свалили, прямо у огня, а двое вскочили. Только не было для них спасительной темноты, а до леса им никто добежать не дал. Одного точно Снегирев уложил, а последнего беглым винтовочным огнем достали.

— Вперед! Сержант! Берешь двоих наших, трофейный пулемет и перекрываешь дорогу к селу. Мы всех выведем и к тебе подойдем. Бегом! — скомандовал наш лейтенант.

Хотя чего это я его обижаю? Снегирев старший лейтенант НКВД, у них официально звания выше армейских на два. Значит — он общевойсковой майор, однако. Я с сержантом побежал, всю жизнь хотел из пулемета пострелять, как упустить такую возможность?

Залегли мы с ним на повороте, перед нами метров триста до леса — не позиция, а мечта пулеметчика, пусть хоть рота идет, всех положим. Так в первую мировую войну и произошло. Техника опередила тактику, и пулеметы на всех фронтах остановили наступление армий. Все солдаты закопались в землю с головой, да так и сидели до самого мира. Что сейчас мешало Красной Армии отрыть траншеи полного профиля и встать в глухую оборону, как те же финны на своей линии Маннергейма? Полгода советские бойцы на ней погибали, пока на помощь солдатам не пришла новая техника. Пришли на фронт тяжелые танки КВ-2, с орудием калибра 152 миллиметра, и раскатали своими гусеницами колючую проволоку и блиндажи противника. Посыпались на танкистов звезды золотые, геройские, так где же сейчас эти герои? А тут и Снегирев за нами пришел.

— Что делать будем? — спрашивает. — До поселка четыре километра, ветер от них, видно, не услышали они нашу стрельбу.

— Не будем на неприятности напрашиваться, своих выручили, уходить надо. К берегу. Приготовим сигнальные костры — увидим суда из Ладожской флотилии, зажжем. Они нас к Донцову и доставят в лучшем виде. Вода вся под нашим контролем, у финнов здесь вообще ничего нет. И самолетам сюда от Хельсинки далеко. Нечего нам здесь бояться, — бодро закончил я свое выступление.

— Что же драпаем, если все так хорошо? — заскрипел зубами сержант.

— Финны здесь у себя дома, вот и бьют нас обходами с флангов. Дойдем до своей земли, встанем на заранее подготовленных рубежах, зацепимся за укрепрайоны застав старой границы, и все, — успокоил его и всех остальных.

Мне-то было известно — Маннергейм не собирался переходить старую границу СССР. Ему чужого было не надо, он воевал за свои земли.

Все повеселели, даже Снегирев.

— Надо сразу договориться. Никто в плену не был. Все выходили к Синьозеру самостоятельно, объединились в отряд, и стали к своим пробиваться. А то затаскают. И их, и нас. Люди будут с врагом воевать, а мы объяснительные писать — как, блин, дошли до жизни такой….

— Командование обманывать? — возмутился сержант.

— Так ведь не для себя, — перебил я его. — Для пользы дела. Мы будем неделю сидеть на пустой баланде, без мяса и компота, следователи будут бумаги писать, конвойные тебя бить, ты в ответ сдачи дашь, тут и загремишь за сопротивление органам. И будешь до самой победы лес пилить…

Дал я им время подумать, увериться в точности нарисованной картинки, и добавил:

— Тут надо общее партийное собрание провести. Все должны дать слово молчать. Хоть один сын Иуды найдется, вложит нас — все сгорим синим пламенем. Как в старой песне — я форму важную и сапоги «со скрипом» да вдруг на лагерную робу поменял. За эти годы я немало горя видел, и не один на мне волосик полинял, — пропел дурашливо.

— А кто будет «против»? — Снегирев напрягся.

— Ты же, ****ь, старший офицер, что ты тут институткой прикидываешься? Значит, он до Ладоги не дойдет. Тут, как везде — наши жизни, нормальные жизни, с командирским пайком, наградами, девками и водочкой, против жизни одного идиота, который думает, что с ним будут по справедливости разбираться. У члена ГКО товарища Молотова жена сидит, так неужели их, бывших в плену, на свободе оставят? Сталин лично сказал: «У Советского Союза нет пленных, у нас есть только предатели». Правда, он тогда еще не знал, наверное, что и его сынок Яша уже в плен попал, — разозлился я.

Отвыкли наследники чекистов самостоятельно думать, вся жизнь по приказу, шаг влево, шаг вправо считаются побегом. Молчат наши рядовые, ждут командирского решения.

— Обо мне не беспокойся. Я шаг в сторону сделаю — и нет меня, как не было никогда. Не создам вам лишних проблем, — успокоил Снегирева.

— Нет, пограничники своих не бросают, — неожиданно высказался сержант, и протянул мне руку.

— Капкан, — представился он, и сразу стало ясно почему…

Это было простое дружеское рукопожатие, но было понятно — он может не особо напрягаясь, расплющить мне кисть всмятку. Или оторвать руку по локоть.

— Мне тоже на побывке туго пришлось, влез в драку — милиционера покалечил. Повезло, пошли Львов освобождать, в часть отправили, а документы в военный трибунал не стали посылать. Придумаем что-нибудь. Пока с нами будешь — никто к тебе и близко не подойдет. А подойдет — пожалеет. А отряду ты пригодишься…

Посмотрели мы друг на друга со Снегиревым, улыбками обменялись. Друга держи на виду, а врага еще ближе.… Будем следить за ближним своим, чтобы знать, какой гадости ждать от него. Кивнул я головой — согласен.

— Ладожская флотилия — одно название. Поставили по паре пулеметов на грунтовозные шаланды Спецгидростроя и буксиры. Но нам воевать не с кем и не надо, а перевозить они могут что угодно. Хоть людей, хоть грузы. Наша задача — удержать Ладогу…

Рассказал им оперативную обстановку. У меня в телефоне вся справочная литература, в том числе и финская история второй мировой войны. У наших-то историков и генералов точных цифр и анализа действий и в помине нет, одни лозунги и призывы. Макулатура вместо истории, и президент со своей левреткой и дворцовым карликовым медвежонком стоит на ее страже. Как бы кто туда цифры карандашиком не вписал…

— Парни, если меня убьют, докладывать Донскому будете вы. Слушайте и запоминайте. Второй корпус выходит на рубеж Вуокси, с целью захода с тыла Выборгской группировки. Седьмая пехотная дивизия полковника Свенсона идет на Сортавалу. Такие дела. Прижмут нас к берегу, подтянут артиллерию и расстреляют с закрытых позиций. И умрем мы со страшной бесполезностью. Надо удирать на старую границу.

Пригорюнился народ, а Снегирев что-то оживился, сделал какие-то выводы, и принялся командовать.

— Сержант Михеев, построить отряд!

Капкан бодро-весело метнулся к освобожденным.

— В две шеренги становись!

Все зашевелились, затолкались, но быстро с местами определились. Капкан их по стойке смирно поставил, о числе старлею доложил. Семьдесят три человека нас стало, включая шестерых раненых.

— Сводный отряд бойцов НКВД! Слушай приказ! Считать, что пребывания в плену не было. В связи с краткосрочностью контакта с противником. О данном факте докладывать запрещаю. Четыре часа отдыха. Затем выдвигаемся на Видлицу. Там и суда Ладожской флотилии и железная дорога. Разойтись!

Кто-то у костра стал бурчать, что таких приказов не бывает. Раздался глухой удар. Упало тело.

— Если кто хочет на гауптвахте посидеть, с нашими следователями особых отделов поговорить, и остальных за собой утащить, пусть такой говорун сразу в озере топится, другим жизнь не портя, — прокомментировал свои действия Михеев.

А звали его, как и меня Олегом. Тезки, значит.

С рассветом, прикончив на завтрак весь припас, от печенья и сухарей, до сахара и последней банки тушенки, вышли в путь. С двадцать первым веком меня связывали телефон, кроссовки и пара носков в рюкзаке. Аста ла виста.

Весь мусор, в том числе и бинты, обертки и другие отходы тщательно в костре сожгли. Не надо погоне лишних данных давать. У нас было одиннадцать винтовок, ручной пулемет, два пистолета и пять гранат на всех. Свой трофейный «Лахти» я скрыл, поэтому командир отдал мне обратно винтовку. Штык был отстегнут, и вручен побитому Капканом комсоргу. Чтоб хоть как-то его утешить. Ухо у него опухло, и стало красивого сине-зеленого цвета. Так ему, дураку и надо, тоже мне, приказы обсуждать во время войны….

Ходить здесь все умели, людей было много, у носилок с ранеными подменялись через каждые десять минут, прямо на марше. Головной дозор согласно уставу, арьергард с пулеметом, так и шли до самого озера, что на всех европейских картах обозначено Ладожским морем.

В поселковой временной комендатуре нас поджидали неожиданности с неприятностями. Этакая сладкая парочка. Они приняли облик майора НКВД и какого-то типа из замполитов. Батальонный комиссар или дивизионный, я мимо ушей пропустил. Майор сразу меня из нашей тройки выделил, и начал взглядом сверлить. Мать твою, я в налоговой инспекции не дрожал, так неужели здесь дрогну. Посмотрел я на него, оценивая, куда ему пулю вогнать — прямо в лоб, или в переносицу, и скис наследник ЧК, потупил взор.

А Снегирева в это время замполит в оборот взял, ставил нам задачу.

— Необходимо вывезти из отдельного лагерного пункта заключенных. Их там одна тысяча четыреста семьдесят шесть. Роты охраны вполне достаточно для поддержания порядка в условиях стационарного содержания, но для конвоирования охраны недостаточно. Я приказываю — принять участие в этапировании вашему сводному отряду, — распорядился комиссар.

Ага, размечтался.

— Пока мы будем с этапом вдоль берега тянуться, либо финны подойдут, либо среди заключенных лидер найдется и бунт поднимет. Или просто рванут все в лес, где бурелом гуще, и мы их места займем. Чушь это и непонимание текущего момента. Майор, подтвердите, пеший этап — затея глупая, — и взглядом на него давлю.

Он и кивнул головой. Даже и сам не понял, как старший командир пошел на поводу у непонятного типа в чужой гимнастерке без знаков различия…

— Или просто грузим их в вагоны, и там сил роты охраны хватит, или списываем их убытием по первой категории, — продолжаю.

У майора лицо почти человеческим стало. Признал меня за своего. Убытие по первой категории — такая вещь, о которой посторонний знать не может. Ликвидация заключенных.

— У нас четыре пулемета, — начал чекист, но я его прервал отмашкой руки.

— Только такие кретины, как Мухин, к расстрелам легко относятся. Массовую ликвидацию организовать очень трудно. Вывод на место исполнения, сама ликвидация, складирование тел в ямах, охрана основной массы, а они тоже интуицию имеют звериную, и смерть почуяв, рванут на прорыв, не спастись, так хоть жизнь подороже продать. А тут сплошь пятьдесят восьмая статья, троцкисты и командиры армейские, народ ловкий и жилистый, в лагере выживший, их пулеметы не остановят. Первые два ряда охрана положит, а потом в рукопашной их толпа разорвет. В прямом смысле. А потом и нас. Берем баржу, люки заделываем щитами или проволокой заплетаем. Грузим их на этап, выводим на глубину буксиром и затапливаем. Чисто, надежно и бесследно. Даже если финны сюда прорвутся — никаких скандалов, и урона достоинству СССР. А то вон, под Минском в Куропатах — немцы тела родственникам для захоронений выдают. И во Львовской тюрьме весь город побывал, посмотрели, как сотрудники НКВД подследственным глаза выкалывают, яйца отрезают и скальпы снимают. Вам что, тоже нужна международная известность? — усмехаюсь добродушно. — Только топить, если решим. За вами баржа и оформление документов, за нами ликвидация, и сразу на буксире пойдем в Ленинград. Пулеметы мы у вас заберем. А вы ждите указаний от руководства управления лагерями, куда вам следовать.

Так и договорились. Я от Снегирева до самой посадки на буксир не отходил, не давал майору возможности с ним наедине пообщаться. Помахали ему с палубы, натянулся канат, запыхтел наш буксир и потащил баржу с обреченными заключенными на гладь Ладоги.

Минут через пятнадцать капитан буксира, вылез с предупреждением, что возможен шквал, дело обычное, но все равно опасное. И надо решать, сколько еще баржу тянуть, потому что глубины уже достаточные.

— А у нас нет возможности затопить несамоходное судно, — отвечаю. — Нет подготовленной группы исполнителей. Поэтому идем спокойно на Шлиссельбург, там и будем разбираться.

Снегирев повеселел, да и Капкан тоже, а до остальных мне и дела не было. К вечеру слегка заштормило, пошла боковая волна, и мне стало сильно нехорошо. А ближе к полночи мы причалили к островной цитадели. Поставили на пирсе пулеметы и выпустили заключенных из трюма. Еды не было, да и где ее было взять среди ночи на полторы тысячи человек? Зато воды было вдоволь.

Проснулся с первыми лучами солнца. Отправил Снегирева к местному начальству решать вопросы с санитарной обработкой контингента. А сам двинул в военторг добывать продукты.

Мы с Михеевым и десятком бойцов вошли в магазинчик цитадели.

— Мы покупаем все, — сообщил я тетке в замызганном передничке. — Сколько с нас?

И мы вынесли все крупы, овощи, консервы, колбасы, пиво и лимонад, крабов, соль, табак, спички и бочонок паюсной икры.

— Сорок одна тысяча двадцать один рубль и девятнадцать копеек, — подвела итог тетя продавец.

— Вот вам, уважаемая, сорок две тысячи, и езжайте срочно на городскую базу за продуктами. Мы скоро еще к вам заглянем, — пообещал я.

Лагерную одежду мы просто сожгли. Десяток раздевался догола и бежал в баню. Следом другой. А после помывки им выдавали белье и форму третьего срока годности. Штопанное, но чистое.

Миска макарон с растительным маслом и пшеничный хлеб с куском пиленого сахара достался на обед каждому. Народ приободрился, но стал очевидно недоумевать. Некоторые обнаглели до такой степени, что даже пытались задавать вопросы.

— Товарищи бойцы! — сказал я, и наступила звенящая тишина. — На основании постановления ГКО руководство управления лагерей Карелии предало вас в штрафную роту пятой дивизии народного ополчения. Нежелающие защищать родину могут выйти из строя, он просто будут отправлены обратно.

Дураков здесь не было, их уже всех в землю закопали в первую лагерную зиму. Никто не шелохнулся.

— Следуем через Ленинград на Лугу. Там и вступим в бой. Доберемся до позиций — встанем на пищевое довольствие. Во время марша будем питаться сухим пайком. Вопросы есть? Вопросов нет. Бывшие военнослужащие — налево, троцкисты — направо, трактористы и водители — три шага вперед. Остальные — на палубу баржи, шагом марш!

Военных оказалось почти четыреста человек, из них три четверти артиллеристы. Чистых политиков было всего два десятка. Половину из них мы оставили в цитадели, включив в состав хозяйственного отделения. Поставили им задачу — брошенную казарму в порядок привести. И склады отремонтировать.

Разбили народ на роты, взвода и отделения, выбили себе на станции вагоны, и прицепившись к коротенькому составу из трех вагонов с боеприпасами поехали на юго-запад, к Лужскому рубежу. С суетой намаялись так, что сразу, как в вагоны забрались, так все и уснули…

Мы стояли на глухом полустанке, в полном одиночестве. Кто распорядился нас здесь отцепить и зачем — осталось загадкой. Снегирев выставил посты, охранение, разведка нашла автомобильную дорогу. На ней мы наши пулеметы и поставили, все четыре. Людей в отряде было значительно больше, чем оружия, и у каждого пулемета было около десятка бойцов. Сменный расчет и носильщики.

Бывшие заключенные, а ныне солдаты во всех укромных местах разводили костры. Старые лагерные привычки брали свое. Где-то звякнули гитарные струны. Ноги сами понесли меня туда.

— Откуда дровишки? — кивнул я на инструмент.

— День в дороге, да ничего не подрезать? — весело оскалился типичный вор.

Руки, синие от наколок, зубы черные от чифира, и пластичные движения мастера владения телом. Борца высокого класса или карманника.

— Воровать нехорошо, — убираю с лица улыбку.

— Да знаем, только подарить он нам ее не захотел, — отговорился блатной. — А спойте нам что-нибудь военное, гражданин начальник, звания не знаю…

Вопрос я мимо пропустил, сам на него ответа не знаю, а спеть можно. Ритмы у человека всегда в крови стучат.

— Там вдали за рекой загорались огни, — начинаю, — в небе ясном заря догорала, — гляжу, наш комсорг рот открывает, сейчас начнет про сотню юных бойцов из буденовских войск петь, а моя версия другая, настоящая.

Пришлось ускориться.

— Сотня дерзких орлов из казачьих полков на Суньчжоу в набег поскакала.

Застыл народ у костра…

— Двое суток в пути провели казаки, одолели и горы, и степи, вдруг вдали у реки засверкали штыки, это были японские цепи. И отважно отряд поскакал на врага, завязалась кровавая битва, и казак удалой вдруг поник головой, молодецкое сердце пробито.… Там, вдали, за рекой, полыхали огни, там Суньчжоу в дыму догорало. Из набега отряд возвращался назад, только в нем казаков было мало…

— Спите, завтра день будет тяжелым. Больше нам паровоза никто не даст, будем ножками ходить, — изрекаю пророчество, и изымаю гитару.

У меня целее будет.

Разведчики нашли картофельное поле, и Снегирев отправил туда две роты, с едой дело обстояло вообще плохо. Как и со всем остальным. На завтрак доели хлеб. В лечебном пункте была только зеленка и касторка. Патронов к пулеметам на полчаса хорошего боя. Настроение, несмотря на веселое августовское солнце и голубое небо, было отвратительным. И тут дозор прибежал вприпрыжку:

— Немцы!!!

Ну, хоть что-то хорошее…

Вздохнул я печально, снял винтовку с плеча, отдал Снегиреву. Комсорга пальцем поманил, иди, мол, за мной, и направились мы к ним к нашему ограниченному контингенту. Ограниченному в правах…

— Эй, братва блатная, есть работа по специальности, карманы выворачивать и вещмешки потрошить. Готовьтесь, только клиенты будут все в крови перепачканные.

Подтянулись воры и хулиганы.

— Винтовки и патроны быстро доставляете сюда. Сдаете командирам рот. Ротные вооружают личный состав, делят боеприпасы и по готовности выходят к командному пункту. Артиллеристы сидят тихо, ждут команды.

А на дороге в монотонный шум шагающих сапог вплелись ровные пулеметные очереди. И раздался вой. И все пошло кувырком.

Наш комсомолец выскочил на штабель из шпал, вскинул в зажатой руке мой трехгранный штык, эх, надо было отобрать, и заорал во весь голос:

— В атаку! Ура!

Ладно хоть, не крикнул — за Сталина с Кагановичем…

И рванули мы с места, словно дети малые, что торопятся места в цирке занять поближе к фокуснику. Я на бегу свою финку знакомому блатному кинул, а сам пистолет к бою приготовил. Проскочили придорожный перелесок и выскочили прямо к пулеметам западного фланга. Немцы уже были метрах в пятидесяти, человек двести ломилось их плотной толпой, сейчас — секундная задержка, пулеметчикам надо ленту менять, и все — сомнут, в землю втопчут, так, что и хоронить будет нечего. Только вот он, рояль в кустах, встречай, вермахт, пыль лагерную…

И столкнулись на бегу две зеленых волны, наши в застиранных до белого цвета, штопаных гимнастерках, и мышиного цвета немецкие солдатики, победители Европы. Только тут вам не Вена с Парижем, здесь чужих не любят.

Прямо на штыки никто не кидался, вологодский конвой шутить не любит, и часто трехгранной сталью заключенных потчует. Уклоняться все научены. Раз, присел, или от выпада вбок ушел, винтовку вверх подбил, и двумя руками вцепился в глотку. А нас человек восемьсот прибежало, немцы по разу еще выстрелить успели, а потом, в рукопашной, у них шансов не было. Наши кадровые командиры трофейные винтовки похватали и, растянувшись в цепь, пошли на дорогу, где, среди телег, уцелевшие немцы еще пытались занять круговую оборону. С винтовками фирмы «Маузер» дело веселее и быстрее пошло, минуты за две всех перестреляли. И остались мы в полном одиночестве, не считая толпы покойников. Под ногами хлюпала кровь, потихоньку впитываясь в асфальт, пронзительно ржала раненная лошадка, ей было больно, матерился кто-то из наших подранков, и все это только подчеркивало пронзительную тишину окончившегося боя. Не стреляли.

— Не расслабляться! Оружие и патроны, аптечки, еду, награды, документы, личные вещи и сигареты, выгребайте все, когда и где встанем на довольствие — не известно! За работу! Вооружайтесь! Товарищи командиры, следите за порядком!

И, прихватив в двух местах поцарапанного комсомольца, я пошел к пулеметам, мне со Снегиревым спокойней было.

— С победой, — говорю. — Даже если нас всех здесь положат, мы уже выиграли, однозначно. А мы еще немало дел натворим, мне сердце подсказывает. За тобой, Снегирев, разведка, а я с документами посижу. Капкан, скажи нашим блатным, что если через час немецкой карты не будет, мы их уважать перестанем. И переведем в хозвзвод, картошку копать.

Через двадцать минут притащили десяток карт и полную полевую сумку немецких документов. Глянул в них — стал кое-что понимать. Железнодорожники нас по бесхозной железной дороге загнали в немецкий тыл, чуть ли к самому Баранову. Луга осталась далеко к северу, поэтому мы и подловили на марше два полка СС из полицейской дивизии, и положили их почти полностью, в том числе и генерала с прикольной фамилией — Мюльферштедт.

— Тело генерала притащите, — крикнул я на улицу.

— Целиком? — это блатные шутки шутят.

— Если очень тяжелый, отрежьте ему башку — начальство документам может и не поверить, а мы им раз — и голову генерала на стол. С моноклем и фуражкой. И будет нам слава и почет. Мы, наверное, первые, кто генерала СС завалил, — поддержал я веселый разговор. — И быстрее шевелитесь, на соседнем полустанке склад большой, охраны всего рота — будем брать.

Блатные побежали бодро весело, а меня взяли в оборот Снегирев, Михеев и парочка бывших пленных, тоже оказавшихся командирами НКВД.

— Капитан Морозов. Лейтенант Мельников, — представились.

Вот он и настал, день тяжкий. За кадрового чекиста мне никак не сойти. Там сотни мелочей, на какой-нибудь, да проколешься. Армеец в любых чинах для чекистов — ноль без палочки. НКВД почти всех маршалов к стенке поставил, двое уцелели, Ворошилов и Буденный. Ложь должна быть масштабной, учат нас вожди мирового пролетариата. Земля — крестьянам, сказал Володя Ульянов, и стали крестьяне крепостными рабами, без паспортов и надежды. А кто был против работы даром, был объявлен кулаком и раскулачен. А казак — расказачен. А коряк, ну да ладно. С волками жить, по-волчьи выть.

— Главное управление иностранного отдела НКВД, капитан Синицын. Во время выполнения задания Ставки имею право приказывать любому сотруднику наркомата. С формулировкой: «Именем Союза Советских Социалистических Республик». За невыполнение приказа — расстрел. Расписки о неразглашении государственной тайны оформим позже, в Москве.

И взглянул на них пристально. Прониклись. Будут слушаться. Хотя бы пока. Пока не проверят. Эти словам верить не будут, им тоже надо голову на стол, вместе с моноклем.

— Мы будем разговоры разговаривать или развивать наш тактический успех? — перешел я в стремительную атаку. — Михеев, назначаешься начальником особого отдела нашего специального заградительного отряда погранвойск НКВД. Выдели наших бойцов в пехотные роты, для надежности, и начнем наступление на склады. Там много полезных вещей лежит, нас ждет. Полчаса на подготовку и выступаем!

Размечтался…. Вышли через два часа всем кагалом. Артиллеристы тащили за собой шесть трофейных пушек, на четверых в запряжку лошадей хватило, а две они на руках катили, чисто бурлаки на Волге. Раненых на телеги разместили, три полевых кухни тоже потащили с собой. Часть растянулась на два километра. Мобильность была утрачена напрочь. Случись сейчас пара танков навстречу, быть нам размазанными по асфальту. Зато склады нам достались без боя. Рота охраны, увидев такую неодолимую армию, быстро отступила в неизвестном направлении. И мы приступили к самому главному на войне — осмотру добычи и ее дележу.

Придержал я своего блатного приятеля.

— Найдешь что-нибудь, громко не радуйся, мне покажи, поделим по-честному.

— Чего надо-то? — он уточняет. — Морфий?

— Морфий и медикаменты тоже зажимай для нас, всего на всех не хватит. Документы нам нужны. Завтра постановление ГКО отменят, а мне вас в лагерь возвращать смысла нет. Да вы и не пойдете. И даже оружие у вас уже без боя не отобрать. Шустри, пацан, за миром воровским твоя доля малая не пропадет, — вздыхаю.

Рванул уголовник с места в карьер, речи понятные услышав.

А наши артиллеристы столпились на грузовой площадке, вокруг задравших в небо длинные стволы стальных монстров.

— Европа! Вот она, сила! — речи идут вокруг.

Все здесь собрались. Пора и мне с народом пообщаться. Высказаться.

— Товарищи!

Уважают, сразу тихо стало.

— Наш отряд свою задачу выполнил. Нами захвачены гаубицы МЛ-20, ранее потерянные при захвате складов резерва главного командования в Барановичах. Сейчас артиллеристы примут решение — сможем ли мы вернуться с трофеями к нашим основным силам, или придется уничтожать орудия на месте. Немцам мы их в любом случае не оставим. Артиллеристам десять минут на осмотр и все командирам собраться в ремонтном поезде на совещание. Разойтись!

Гаубицы было легко сосчитать. Три ряда по шесть стволов в каждом — восемнадцать штук. А под Барановичами мы их немцам бросили больше трех сотен. И все остальные, обратно не отбитые, будут стрелять по нам… Быстро бежала Красная Армия, непобедимая и легендарная, бросая на бегу все тяжелое вооружение. А каждая такая пушечка весит восемь тонн. И боекомплект для нее еще пять тонн. Без тягача и двух машин — никак. Расчет — девять человек. И охраны взвод. Вот она — мощь в чистом виде.

Собрались все в общем вагончике. Артиллеристы, пехотинцы, хозяйственники, наши все, кроме Михеева, он караулы пошел проверять и склады с дежурным нарядом обходить. В окно вор рожи корчит, нужен я ему. Дергаю комсорга.

— Давай про нашу победу и политику партии, а я пока за Михеевым, мне без него ненадежно, — говорю.

— А что? Ведь все хорошо? — тот не понимает.

— А то, юноша, что на награды всегда много претендентов, а наград всегда мало. И эта сука капитан будет Снегирева и меня грязью поливать и на себя одеяло тянуть. Он тебе еще не говорил, что я странный?

— Говорил…

— А ты что?

— А послал его в темный лес, и напомнил, что это мы их из сарая выпустили, а могли бы и мимо проехать…

Пожал я ему руку, не ожидал такого.

— Только помни, он тебе этого не простит, давай тяни резину до нашего возвращения, — и побежал я новости узнавать.

— Наши до деревеньки ближней добежали, молочка там попить, самогончика на немецкие сапоги сменять…

— У девок спросить, не колючее ли на сеновале сено, — продолжаю набор нехитрых солдатских радостей. — Короче!

— Сидит там, в сарае, майор, начальник штаба сто двадцатого полка. От самого Минска сюда вышли. При нем отделение связи, управления огнем и канцелярия. Документов — две коробки и знамя.

Тут я рот и раскрыл. И сказал. Много чего сказал. Даже вор бывалый заслушался.

— Ты все еще здесь? Тащи его сюда, будет пополнение и матчасть принимать. Бегом!

Тут и Капкан нарисовался, идет неспешно, ручной пулемет, уже немецкий, на руках баюкает. Так мы в вагончик и вернулись на пару.

В это время капитан Морозов уже всех построил ровными рядами и готовил наступление на Берлин. Народ, вдохновленный нашими успехами, был согласен.

— Эй, — говорю я им, — успокойтесь. Скоро здесь будет начштаба полка. Командиром полка назначен майор Уваров, с учетом его опыта боев в Испании. Им же передаем госпиталь и все хозяйственные службы и технику. Из оставшихся людей формируем отдельный пехотный батальон. Мы так и остаемся простым заградительным отрядом. Прикроем эвакуацию полка и батальона, и тоже начнем двигаться на соединение с нашими частями. На станции всего два паровоза, следовательно — всех надо разместить в двух составах. Не будем мешать военным, они люди взрослые, самостоятельные, знают, как Родину защищать, мы это уже сегодня видели. А за нами — охрана станции. Все поровну.

Тут начальник штаба явился, канцеляристы стали командирские книжки заполнять, приказы о назначениях в полковые книги вносить, и исчезли бесследно бывшие заключенные, превратившись в командиров, старшин, сержантов и бойцов Красной Армии. Я знаю магию чисел, я знаю магию слов, я умею вызвать любовь и могу заговаривать кровь. Я знаю, что есть и что будет потом, но ничего не хочу изменить, пусть норны спокойно ткут, я не буду трогать их нить. Я могу появиться, я могу скрыться, я могу все, что может присниться. Я меняю голоса и меняю лица, попробуй, узнай — что я за птица…

В нашем заградительном отряде потерь не было. Только комсорга в рукопашной поцарапали, да и то не сильно. А я так даже не разу и не выстрелил. Мы огневой мощью сравнялись с обычным пехотным батальоном. Шесть станковых пулеметов, два десятка ручных, два противотанковых ружья, бесхозный миномет, у всех немецкие винтовки и пистолеты. Гранат на деревянных ручках каждый нагреб, сколько захотел. Сейчас можно было бы повоевать, да не с кем.

Блатные числом девять душ к нам прибились. Снегирев не возражал, а улыбка старшего сержанта Михеева не предвещала им легкой жизни.

На станции кипела работа, военные устанавливали гаубицы на платформы.

— Проскочат? — спросил у меня Олег.

— Чисто от их фарта зависит, — пожал я плечами. — Обстановка плохая. Данных мало, но из того, что известно, картинка складывается поганая. Здесь, под Лугой — Манштейн, лучший друг Гудериана, а тот нашу таковую школу «Кама» заканчивал под Казанью, враги опытные и опасные. Гудериан своим маршем на побережье английский экспедиционный корпус из Франции выбил. Вот его бы нам сегодня на марше ухлопать, большая бы польза была. Но и так мы молодцы, отличились. Все бы так — война бы уже закончилась…

Застучали колеса — пошел первый состав…

Скоро второй уйдет, а с первыми лучами солнышка и мы в лес спрячемся и двинем на север. Пешком идти трудно, особенно по лесу, зато надежно. Дозоры от засад спасают, а зелень листьев — от авиации.

Наутро, подпалив склады, мы ушли со станции. До свиданья, города и хаты. И горящие пакгаузы.

Глава 2

Война — тяжкий труд. Римский легионер тащил на себе два пуда груза. С тех прошло две тысячи лет, и наша поклажа стала тяжелее килограммов на десять. На мне винтовка, два пистолета, патроны, вещмешок, набитый до отказа и два коробчатых магазина к ручному пулемету. Михеев тащит плиту от миномета. Комсомолец положил на плечо ствол. Говорят — своя ноша не тянет. Врут. Отвечаю. Но бросить ничего нельзя. Все, брошенное здесь и сейчас, завтра обернется против своих бывших хозяев. Гудериан уже пересаживает своих танкистов на наши БТ и Т-34, собирает Гепнер по тылам брошенные КВ, формирует батальон тяжелых танков для прорыва Красногвардейского укрепленного района. Эх, нашим же салом нам же по сусалам. Обидно, понимаешь….

— Ну, что, рексы спецназа, пригорюнились? Нам ли жить в печали? Шире шаг, повезет, наши паровозы обгоним!

Зашевелились бойцы. Капитан Морозов на меня косо глядит. Ох, наплачемся мы с этим типом. А буквально через час до нас канонада стала доноситься. Серьезная такая, основательная.

— Снегирев, пойдем к нашим артиллеристам на выручку? Или разошлись мы с ними, как в море корабли? — интересуюсь у нашего командира.

— Чего сразу — на выручку.… Вон как палят, даже отсюда слушать приятно…

— Боеприпасы они дожигают, чтобы немцам не достались.

Остановился старший лейтенант НКВД, посмотрел на меня пристально, кивнул своим мыслям непонятным и скомандовал совершенно не по-уставному:

— Пробежимся, рексы. Синцов, Михеев, Астахов замыкающие. Бегом!

Вот как комсомольца зовут. Не прошло и недели, как познакомились.

Но не успели мы. Еще дымилась обгорелая земля, пропитанная маслом из разбитых накатников, еще не остыли гаубичные стволы, и дрожал над ними летний прогорклый воздух с дымом пополам, а на дороге уже строилась пехотная рота, завершившая прочесывание захваченной позиции. Пленных на дороге не было — ни одного. Никто из полка и батальона руки не поднял.

Снегирев нас повел чуть левее, прикрывая густым перелеском. На шоссе мы выскочили метрах в шестидесяти от немцев. Два десятка ручных пулеметов в упор не оставили противнику ни единого шанса. Мы даже в эту кучу мяса не полезли контрольные выстрелы делать. Это был просто расстрел, а то, что у них оружие было — ничего в этом не меняло.

— Надо было с ними уезжать, потеснились бы, — высказался Капкан.

— Тогда склады бы уцелели. А подожгли бы склады ночью, на зарево немцы бы подошли, и сорвалась бы эвакуация. Мы все правильно сделали, просто парням не повезло. Зато умерли в бою, и хорошую цену за свои жизни взяли. А что еще надо солдату? — ответил я тезке.

Если пушки в цене, значит ты на войне, кто не хочет платить — тот заплатит вдвойне. Если свищет свинец — значит скоро конец, смерть еще не пришла, но в дороге гонец. Ангел смерти, лети.

— Снегирев, командуй. Надо уходить, их потеряют и весь полк вернется. Расстреляют нас с дальней дистанции, а я даром умирать не подписывался.

Мы с шоссе убрались и опять в лесу спрятались. А километров через пять вышли к частям Красной Армии. Те, по своему обыкновению, убегали неведомо от кого и неведомо куда. Наловили мы их сотни две, попадались и командиры. Винтовки были у четверти. Саперам изначально оружие не выдали, а пехота свое бросала, чтобы драпать было легче. Делиться с ними пулеметами никому из нас не хотелось. Они и их так же бросят.

Поставили их в середину и довели до моста через Лугу. Траншей не было, так — окопчики, мост не заминирован, какого хрена они тут делают? Скоро два месяца уже воюем, как начали с Бреста, так и на Немане все мосты целыми немцам отдали. Идиотизм. У военных главным был какой-то полковник, ему от нас было надо только одно — чтобы мы ушли, и больше никогда ему на глаза не попадались. Он даже нам воды не дал напиться, это на берегу реки-то. Разные бывают военные.

Здесь уже эшелоны ездили, нашли мы в тупике теплушку с дырой в крыше, прицепили ее к санитарному поезду, набились всем скопом в свой вагон, и поехали в Ленинград. Я от этой поездки ничего хорошего не ждал, слишком много там большого начальства и подвалов расстрельных. Одиночка против системы слаб, здесь единственный выход — бегство, а отсюда бежать некуда. Всюду смерть. Но еще не сегодня, нет, не сегодня. Уже неделю лишнюю живу, хорошо-то как…

А потом состав забили ранеными из-под Шимска, с южного фланга лужского рубежа. И рассказали они о немцах в черной форме, быстрых и ловких. Снегирев на меня опять посмотрел.

— Вот и нашли мы дивизию СС «Мертвая голова». На юге она, на Новгород пошла. В Ленинграде сразу доложим, ты своим, я своим. А наградят или накажут — это уже как карта ляжет, — говорю Снегиреву. — Ты мне Михеева дашь для представительности в Совет обороны сходить? Там Ворошилов, передам докладную в его секретариат. Он пока единственный член ГКО в Ленинграде.

— Дам, и комсорга бери, у него отец в Смольном работает, может быть пригодится, — проявил добрую волю старший лейтенант. — Сначала все дойдем до штаба округа, там вам командировку по городу выпишем, чтобы патрули не цеплялись, в городе их на каждом шагу. А потом война свой план покажет.

И с чувством готовности к любым неожиданностям я выпрыгнул на рельсы ленинградской сортировки. Приехали.

Построились. Пошли.

В штаб округа пошли Снегирев с Михеевым. У остальных примитивно не было документов. А у часового — устав караульной службы, и с ним не поспоришь. Так чего на рожон зря лезть? Мы и не думали даже. Сели в скверике, бывшие заключенные, а затем солдаты сто двадцатого полка, уже отдельно не держались, смешались с бойцами пограничниками. Совместная стрельба из пулеметов сближает. Меня интересовал только один вопрос — будет молчать Морозов или нет? Мне на допросе сразу конец наступит. На первой бытовой мелочи сгорю синим пламенем. И ребят подведу. Им соучастие вменят или преступную халатность. Тем система и сильна, что всех, кто выделяется, хоть чем-то — сразу выбрасывает. Не высовывайся, мать твою так. А мы высунулись.

— Пора соскакивать, начальник. Из этого трехэтажного дома отчетливо видна Воркута. Заляжем на малине — будет нам и котлетка, и рюмочка с водочкой под маринованный огурчик, — блатной шепчет.

— Нет. Военные нас в такую задницу засунули, что от нее на малине не спрячешься. Тянем до последнего момента, пока не начнут руки крутить. Тогда и рванем в бега. В Ленинграде на нелегальном положении не проживешь. Старший по подъезду следит за жильцами. И управдом. И стукачи всех мастей. И психи. И сразу на адрес приедет наряд. Городская комендатура — не фронт, здесь в атаку на пулеметы ходить не надо, танки на тебя не идут. Форма парадная, девки на тебя заглядываются. Хорошо служить в городской комендатуре — поэтому они быстро на сигналы граждан реагируют, да еще мечтают немецкого шпиона поймать, чтобы медаль получить. Через месяц все малины в городе исчезнут. Верь мне.

Помрачнел вор с компанией, но недолго.

— Смотри, какая девка! Мой любимый размер — в три обхвата! С пацанкой только… Мне бы ее только обнять.… Четыре года — как один день, как в браслеты заковали. А…

— Учись, пока есть у кого. Девушка! Уделите нам немного вашего драгоценного времени. Доведите, пожалуйста, группу товарищей до коммерческого магазина, а то когда кормить будут — неизвестно, а кушать очень хочется.

Достал из рюкзака пачки денег.

— На что хватит, и девушке шоколадку. Водки восемь литров, из расчета по сто грамм на нос, сорок банок консервов, если хлеба нет — бери сухари и пряники. Вино все забирай, раненым оно полезно, кровь улучшает. Сахар, чай и табак. Возьми четверых для переноски тяжестей, ты — командир группы. Идите, — говорю.

И стройной девушке руку протягиваю.

— Олег. А как зовут самую красивую студентку города?

— Я еще не студентка, мы в этом году должны были в выпускной класс перейти, но занятия пока не начались. Половина учителей в дивизию народного ополчения ушла, а другие просто приходят на дежурства. А зовут меня Машенька, — и улыбнулась.

Эй, Синцов, притормози, это же педофилия в чистом виде, сказал я себе. А Джульетте было всего четырнадцать лет, когда она с Ромео закрутила роман века, отвечаю. И вообще, ручка у нее такая крепкая и пахнет земляничным мылом. А волосы на солнце отливают серебром.

А старшая сестренка уже вернулась с покупками. Парни все в руках коробки тащат, а один — ящик водки.

— Кружки, — говорю. — Разливаем на два раза, по пятьдесят граммов. И девушкам нашим. И патрулю тоже. Морячок, иди к нам, плесните ему и его салажатам. Не чокаясь, за сто двадцатый полк, что погиб, но не отступил и не сдался. Залпом!

Машеньке я грамм тридцать плеснул, зато ее сестренке полная наркомовская норма досталась. Выпили и закусили. Остатки разлили. Четыре бутылки Астахов прибрал.

— За нас, рексов спецназа. И за братьев наших, морскую пехоту и воздушный десант. Все мы с винтовками наперевес к черту в зубы лезем. Ура.

Вора бывшего чуть в сторону оттаскиваю.

— Сейчас наберешь им продуктов и пойдешь относить. Если, что срочное, я младшую пошлю. Давай, отрывайся до вечера.

И денег ему еще выдаю.

— Не накладно тебе будет на мои удовольствия столько тратить? — насторожился блатной.

— Дурак, мы на всех базу готовим. Это не малина, чистый адрес, в случае чего — приехали на побывку, проездом через город. Документы у тебя уже чистые — хоть женись на ней. Иди уж, девушка созрела, — говорю ему.

И сразу на Машеньку переключаюсь.

— Пока они по хозяйству хлопочут, может, мы просто погуляем? Кино посмотрим, мороженое поищем. Есть еще эскимо в Ленинграде?

И оттопыриваю локоток в истертой гимнастерке. Почти кавалергард.

Машеньку детали не волнуют, она только ремни с кобурой видит, и глаза шальные, что глядят на нее с неподдельным интересом. Эх, девчонки, что вы с нами делаете…

Далеко мы не ушли. За углом оказалось чистое парадное, там мы и устроились обниматься и целоваться. Сколько времени прошло — не знаю. По аллее шли Снегирев с Михеевым, и вид у них был нерадостный. Перед ними летел мелким бесом типчик в начищенных до блеска сапогах, а позади шел наряд сопровождения, четверо младших сержантов НКВД, все с автоматами.

— Стрелой домой, и оттуда не шагу, — говорю, а рука с крепкой девичьей грудки не убирается, живет своей жизнью, ей там так хорошо, что и не вышептать.

Волевым усилием сделал шаг в сторону, а дальше легче стало. Вылетаю из парадного и ору привычное:

— Застава, в ружье!

Этим кличем в строй можно и мертвого пограничника поставить. А уж семьдесят живых, да слегка выпивших, при двадцати ручных пулеметах и четырех станковых развернулись для боя на счет три. Гостей незваных сразу на прицел взяли. Они с шага сбились и с лица взбледнули.

Я эту сценку ставлю, мне и первое слово. Посмотрел я на кучерявого коротышку в начищенной обуви и сразу все о нем понял.

— Что, — говорю, — евреи люди лихие, только солдаты плохие? Бежишь записаться в славный заградительный отряд старшего лейтенанта Снегирева? Можем взять, с испытательным сроком…. Первую неделю будешь сапоги чистить, вон какой умелец.

— Это, — промямлил Снегирев.

Снегирев-то. Который по финским тылам с одной винтовкой ходил. Что с людьми близость начальства делает.

— Товарищ старший лейтенант, личный состав отряда готов выполнить любую задачу.

И смотрю на гостя кучерявого, прикидываю, где его лучше расстреливать, у какой стенки. И мысли свои игрой лица подкрепляю. На гениталии его посмотрел, типа хочу первым выстрелом яйца отстрелить. Есть на свете чтение мыслей на расстоянии. Сразу его пот прошиб, гонор слетел и даже его сапоги, будто пылью припорошило.

— Будешь еще здесь права качать? — спрашиваю ласково. — Так лучше не надо. Изя или Яша, как там тебя мама назвала? Не надо, Изя. Здесь все люди нервные, прямо с фронта, все может закончиться совсем не смешно. А теперь иди обратно, и через десять минут возвращайся с точными адресами, где нам дадут продукты, где помоют, и где мы будем спать. И пусть все это будет близко. Ведь мы устали, подвиги совершая.

— Вот о подвигах! — почувствовал он твердую почву под ногами. — Скромнее надо быть в своих фантазиях! Роту они на дороге расстреляли! Генерала убили! Склады уничтожили! Да я вас…

Договорить я ему не дал. Наших прикомандированных артиллеристов пальцем поманил, они, за разговором следя, к нам три рюкзака поднесли. Лень мне было с узлами возиться, перерезал веревку ножом. И высыпал ему под ноги удостоверения немецкие и ордена с медалями.

Брюнет заткнулся. Второй вещмешок ему просто рядом положили, а с третьим стали возиться.

— Вот, — сказал один из наших блатных, тоже вор авторитетный, второй у них в компании по значимости, — голова генерала, в фуражке и с моноклем. Иди, покажи старшим, пусть порадуются. А это его полевая сумка, генеральские документы и ордена.

И сунули ему отрезанную и слегка подкопченную голову в руки. И похлопали его по плечам, и, веселясь, пнули в жопу.

— Иди, и налаживай наш быт. И никогда не сомневайся в наших словах. Наряду документы собрать, передать в разведотдел для анализа и использования в работе. Выполнять, — говорю. — Отряд, отбой, накладка вышла. Отдыхаем.

Снегирев распрямил спину, плечи развернул.

— Вот таким ты мне больше нравишься. Мы их тут всех похороним, и скажем, что так и было. Главное — покойников правильно обозвать, и тогда все будет хорошо.

Минут через пять вылетел из штаба человечек из канцелярии, принес нам прикрепительные документы к столовой Кировского района, талоны в санпропускник и направление на заселения. В любое пригодное здание по согласованию с инструктором горкома Свиридовым. Согласуем.

— Тут школа недалеко, займем спортзал и пару классов. Вода есть, свет тоже, пару печек добудем — и заживем счастливо, — предлагаю.

И никто со мной спорить не стал, глядя на мои лиловые от страстных поцелуев губы. Эх, девчонки…

Во избежание морального разложения отряда и почивания на лаврах, Снегирев сразу всех построил согласно устава гарнизонной службы. Караул, дежурное отделение, хозвзвод — все были при деле, и рук на все не хватало.

Утро началось еще лучше. Привезли форму, полевую и парадную, шинели и полушубки, сапоги и валенки. И документы. Посмотрел я на свои — капитан НКВД Синицын Олег Алексеевич, заместитель командира заградительного отряда номер двадцать шесть по разведке. Можно и по городу пройтись, не опасаясь патрулей.

Михеев помог мне форму подогнать. Непривычная мотня на пуговицах, высокий подшитый воротничок, петлицы с золотыми эмблемами — все было необычно и неудобно. А уж портянки в хромовых сапогах… Только кроссовки свое уже все равно отходили. Надо было привыкать к новой обуви.

Всех артиллеристов Снегирев тоже записал в списочный состав отряда. Они стали моими подчиненными — отделением разведки. Командиру присвоили звание капитана, Михееву дали младшего лейтенанта и назначили командиром третьего взвода. На первый и второй встали Морозов с приятелем.

— Вечером гуляем всем отрядом, — залез я в мешок и вытащил последние деньги. — Трать экономно, а мы пойдем за имуществом присматривать, а то кот из дома — мышкам праздник. Где-то у нас буксир стоит с нашими подранками, пора проверить, как там у них дела. Отделение разведки, к выходу готовиться. Разомнемся, засиделись в тепле…

В районном штабе народного ополчения выпросили полуторку с тентом над кузовом и скамейками для пассажиров. И полетели вдаль по шоссе, прямо на Шлиссельбург.

— Город проезжай, потом вернемся. Езжай прямо на Новгород, пока немцев не встретим, — кричу шоферу.

— Каких немцев? — тормозит он.

— Злых и противных, будем их отгонять от колыбели революции. А по дороге будем трофеи собирать, — это я уже своему отделению поясняю. — За крысятничество — сразу на перо поставлю, всю добычу на общак, командир поделит честно.

Прониклись бывшие блатные.

— Гражданин капитан, то есть товарищ, а вы каким краем нашей жизни касались? — один рискнул спросить.

— Это ты так технично пытаешься узнать, не было ли у меня уголовного прошлого, — усмехаюсь добродушно. — У меня не было, товарищ мой полтора года под следствием сидел, пока следователей не перестреляли. Кое-что знаю о вашей жизни. И уголовное прошлое — не преграда для карьеры. Посмотрите на товарища Сталина, а ведь он в 1905 году был простым налетчиком, грабил Тифлисское казначейство. Батька Махно был из грабителей, только позже стал врагом Советской власти. У нас деньги кончаются, так что крутите головами по сторонам, кто банк увидит или сберкассу — кричите сразу, будем брать. Один черт, все немцам достанется. Потребкооперацию тоже распотрошим, продуктов много не бывает. Кто машины водит? Или трактора?

Нашлись два водителя и один тракторист. Это порадовало.

У городской конторы государственного банка стояли два мотоцикла и бронетранспортер. На крыльце терся часовой, но все его внимание было сосредоточенно на чем-то происходившем внутри.

— Рывком вперед! Меркулов, ты у нас душегуб знатный, сможешь его на нож взять?

— Да как два пальца обоссать.

— Он твой, если повернется — стреляйте, нельзя его к пулеметам пропустить.

А их там четыре, по одному на мотоциклах и два на бронетранспортере. Кстати, это был тоже наш БА-10М, только пушку сорокапятку с него сняли, и воткнули пулемет. Их три тысячи до войны наклепали, все немцам и достались прямо в гаражах. Педерасты гнойные. Это я о наших вождях, если кто не понял. К немцам у меня претензий нет. Они на нас честно кинулись, объявление войны протявкав.

В глубинах особняка громко рвануло. Горе-сторож убежал с крыльца.

— Стоять! Выпускаем их на улицу. Пулеметы к бою, — командую своим бойцам. Вытащили с десяток рюкзаков, покидали их в бронеавтомобиль, и обратно вернулись. Выносят два ящика, каждый четыре человека тащит, офицер сбоку ими командует.

— Огонь! — ору, и тут выясняется, что командиром я только числюсь, а в натуре я сявка глупая.

Цели не распределил, и оба пулемета ударили по второй группе. Срезали ее напрочь, только куски мяса по сторонам полетели, а другая четверка ящик бросила и метнулась к бронетехнике.

Рванул к ним навстречу Меркулов, не стал он тратить время на огибание автомобиля, нырнул под него. И сразу там свалка возникла. Через две секунды мы все подоспели, кроме пулеметчиков, только все уже закончилось. Один лежал с перерезанным горлом, у второго был вспорот живот, и кишки сизыми, парящими кольцами вывалились на землю. Третий, спокойный и тихий, лежал счастливо улыбаясь. Он умер богатым, даже не поняв, что его только что убили ударом прямо в сердце.

Четвертый грузчик ничем не интересовался, кроме дикой боли в раздробленной стопе, а офицера Меркулов просто скрутил простейшим захватом руки на излом.

— Молодец, — похвалил я его. — Просто Илья Муромец и Добрыня Никитич в одном флаконе.

Достав ТТ, я выстрелом в затылок избавил раненого от мучений. Мне до него дела не было, но терпеть его завывания до самого Ленинграда не хотелось. А укол морфия ему делать было некому.

Немца связали ремнями, оставили водителей осваивать трофейную технику выставили охранение и пошли внутрь, смотреть, что там супостаты набезобразничали.

В банке все было раскурочено. Большие сейфы, маленькие кассовые ящики, все вскрыли. За одним исключением. Прямо за большим залом была маленькая комната. И в ней царил Сейф. Царь сейфов. Его тоже взрывали, да ни черта у них не получилось. Только стенку на улицу выщербили, но учитывая ее двухметровую толщину, это трудно было считать достижением.

— Вот это реальный «медведь»! Путиловский! На заказ! Петрович однажды такой на спор открывал. Два дня возился, да так и отступился. И нам его никак не взять, — искренне огорчился один из моих орлов.

На остальных его речь произвела гнетущее впечатление, но от сейфа они не отошли. Стали прикидывать, потянет ли его с места трактор. Или тягач «Комсомолец». Славные они у меня, только наивные до невозможности…

Прошел в кабинет начальника конторы, открыл ящик стола. Там лежал мелкокалиберный пистолет, пачка патронов и связка ключей. Забрал ствол и боеприпасы, вот и Машеньке подарок, вытащил самые большие и сложные ключики. На кольце стальном три штуки.

Народ в замочной скважине винтовочным шомполом скребет.

— Может, с ключами быстрее выйдет? — спрашиваю.

Вставили все три ключа в отверстия, я эти мелкие хитрости в телефоне еще в кабинете начальника посмотрел, поэтому уверенно командую:

— Вы по часовой стрелке, я — против, одновременно. На счет раз начинаем. Раз!

Щелкнули засовы стальные, потащили мы на себя дверь из корабельной брони, полуметровую, несокрушимую. И блеснули желтым заревом лежавшие ровными рядами золотые слитки.

— Тут фабрика аффинажная, с северных приисков золото очищают от примесей, — кто-то пояснил. — Чистая пятьдесят восьмая статья, хищение государственной собственности в особо крупных размерах. Расстрел конкретный.

— Нас еще на шоссе под Лугой могли убить. Запросто. А мы еще живы. Перетаскивайте в броневик, потом в цитадели на острове спрячем, и никто никогда ничего не узнает. Только сами по пьянке не хвастайтесь, и все будет замечательно, — успокаиваю свою команду. — За работу, а мы с Меркуловым на мотоцикле по городу прокатимся.

Проехались, все стоит брошенное, людей нет, ворота настежь, на станции составы теснятся без паровозов, просто уму не постижимо, как мы при таком богатстве так плохо живем.

— Буду на тебя представления к награде писать, — говорю.

А у матерого убийцы слеза на глаза навернулась. Много ли человеку надо?

Похвали его, и он тебе горы свернет.

Загрузили наш родной грузовик до отказа, водителю в кабину закинули ящик тушенки и мешки с мукой и сахаром.

— Это тебе лично, домой отвезешь, считай — премия за героизм, — порадовал я шофера. — И молчи, если что-то видел. Поехали обратно в Шлиссельбург.

Город нас встретил привычной суетой и патрулем НКВД.

— Парни, вы чьи будете? — заорали мы радостно.

— А вы чьи?

— Вы прямо из города Одесса, там всегда на вопрос вопросом отвечают. Мы-то из заградительного отряда Снегирева, на разведку летали. Примите «языка», прихватили офицерика на дороге.

И спихнули им обузу ненужную.

— А почему оружие не табельное? — проявлял бдительность один особо внимательный боец.

— А не пошел бы ты на хрен, — вежливо ему так отвечаю. — Мы работаем на временно захваченной врагом территории, и вагон патронов с собой не возим. А расход боеприпасов возмещаем из запасов противника. И вообще, как стоишь, когда разговариваешь со старшим по званию?

Тут они подтянулись слегка, услышав знакомые интонации. Да и мои хлопцы плечами зашевелили, словно разминаясь перед славной дракой.

— Всем стоять! — рявкаю. — Там вся станция вагонами забита, паровозов нет. Давайте к вашему командиру или заму по тылу, надо все оттуда утаскивать.

Оживились они, чем война хороша, что на ней всегда есть место для приключений. А самое хорошее приключение — чужое добро себе присвоить. Было общее, а стало твое. Просто бальзам на сердце, утомленное пайком. Доскочили мы все вместе до порта, стоит наш буксир у причала, у сходней часовой, рука на перевязи, на плече винтовка, штык царапает небо.

— Прямо Карацупа, только без Ингуша, — шучу, и начинаю всех сходу строить. — Все пустые баржи мы забираем себе. На две стаскиваем все зенитные установки. Устраиваем плавучую батарею, прикрываем порт от авиации. И начинаем таскать баржи в цитадель. Там разгружаем. Меркулов, за тобой броневик. Разгрузишь, и ищи оружейника — надо пушку на место ставить. Не найдем сорокапятки, ставь зенитный полуавтомат. Водитель, доедешь до школы, там тебя разгрузят, бери всех свободных от дежурства и вези сюда. За НКВД ударный труд на благо СССР не пропадет. Никогда. Век свободы не видать, зубом клянусь.

Мое воинство полегло на месте от смеха. Ну, чисто дети. Однако закатили технику на баржу, пулеметы с мотоциклов скрутили и поехали на остров золото прибирать. Дальше положишь — ближе возьмешь. А мы с патрулем поехали к командованию, пока наши приедут, может уже завтра наступит, а может, Рейнгардт со своими танками всех опередит. Война дело такое — кто не успел, тот опоздал.

И мы пахали двое суток, как проклятые, пока на станции не осталось ни одного вагона. Даже полувагоны с углем и пустые платформы и те утащили к себе. Я за это время спал часа четыре и ел на ходу. Заместитель по тылу первой дивизии НКВД меня сманивал к себе снабженцем. Попутно прибрали все базы и магазины, засыпав наших зенитчиц чулками и нитками с иголками. Пара девиц улыбалась мне со значением, но я еле ноги таскал, да и Машеньку в Ленинграде оставлять было нельзя, а девушки бы вряд ли спокойно отнеслись к предполагаемой сопернице. Меркулов хотел что-то мне поведать, но я отмахнулся, подумаешь, несколько тонн золота, гори оно огнем, и рухнул на ближайшую свободную койку в казарме.

Только глаза закрыл, как опять за плечо трясут.

— Товарищ капитан, вас товарищ подполковник на совещание вызывает.

Ладно, сходим. Огляделся, все наши в сборе — Снегирев, Михеев, это плюс, Морозов со своим лейтенантом, это ноль, ленинградские из штаба округа, в том числе и Изя — это вопрос….

С неопределенности и начнем.

— Привет, — говорю, — молодец, что приехал.

Ничто так человека не обескураживает, как искренняя радость при встрече.

— Договорись, чтобы мне на пять минут слово в начале дали, разведданные зачитаю. Вчерашние, но других нет. А вечером можем посидеть неплохо. Мы коньяк добыли. На долю штаба ящик, и нам бутылки россыпью.

Полвагона, подумал я, но про себя. Вслух не сказал….

— Все уже знают — в Прибалтике катастрофа. Флот будет уходить из Таллинна. В Кронштадт. А все танки и самолеты с пехотой и кавалерией навалятся на нас, и наши военные опять все просрут, как очень верно сказал наш великий вождь товарищ Сталин. Мы силами одной дивизии, десятка заградотрядов и ладожской флотилии войну не выиграем, но жизнь немцам осложним сильно. Надо только решить основную задачу — выйти из подчинения фронта. Нужна самостоятельность, и мы устроим вермахту кровавую баню. Как уже мы били их под Лугой. Гарантирую, — высказался я бодро.

— Век свободы не видать, забыл добавить, — протянул в задумчивости командир первой дивизии подполковник Донской.

Настучали патрульные про шутника капитана.

— Рванул бы на груди застиранный тельник, да за его отсутствием, придется ограничиться простой аргументацией, — говорю, и перечисляю, кто на нас от Новгорода идет, кто от нашей Луги и кто с запада добавится. — Финский фронт встал на рубеже карельского укрепленного района с выходом его правого фланга на западный берег Ладоги. Ладога будет наша. У немцев на озере нет ни одного судна. А мы до ледостава будем иметь дело только с авиацией.

— А после? — вопрос прозвучал.

— А по льду немецкие егеря пойдут на нас в атаку, вздыхаю. Так что задача у нас простая. Дожить до весны.

Тут Морозов свой звездный миг почувствовал, и начал мне пораженческие настроения шить с паникерством заодно. Минуты две вопил, пока младший лейтенант Астахов, растут же люди, прямо завидно, не сказал так интеллигентно:

— Вы товарищ капитан постыдились бы. А то ведете себя как пидор гнойный, сявка помойная.

Чувствуется влияние отделения разведки, подумал я. Переглянулись мы с командиром и улыбнулись слегка.

— Извините, товарищ подполковник, — Снегирев говорит, — у них неприязнь еще с Карелии, а у капитана Морозова еще последствия контузии сказываются, блажит иногда. Паникеров где ни попадя видит. Возьмите его к себе ротным. Звание позволяет.

Донской кивнул, соглашаясь, и Морозов из нашего отряда выбыл.

Баба с возу — кобыле легче. Только надо было по основному вопросу подстраховаться. Свое отделение разведки я не мог от охраны золота отвлекать, да и сопровождающие мне были нужны — несколько человек при офицере, и любому понятно — группа следует по своим делам. А у одиночки даже армейский патруль начнет документы проверять. Спросят вторичные — а у меня ни партбилета, ни продовольственного аттестата, поволокут в комендатуру, там особый отдел и спекся мальчик. Нет, один я в город не ездок.

— Снегирев, вызови Капкана, я вам просьбу выскажу.

— У меня уже волосы седеют, при мысли, что ты попросишь. Давай я сразу распишусь кровью на пергаменте, и ты вернешься в свой ад, — сказал наш командир без всякого намека на шутку.

Михеев пришел, как всегда, с пулеметом. Он, по-моему, даже спал с ним.

— Давайте, — говорю, — поиграем в пророков. Давным-давно в славном городе Капуя Римской империи гладиатору по имени Спартак надоело махать мечом на арене, и пришла в дом весточка, весточка из лагеря, что в разливе рек, ваш сыночек Митенька, сговорив товарищей, и убив конвойного, совершил побег. А когда за ним пошла погоня, Спартак ее покрошил в мелкую нарезку. Как мы финнов. Потом вырезал отряд побольше, освободил рабов на рудниках и разгромил городскую стражу. Вооружились пацаны, к ним наемники стали приходить, рабы беглые, все недовольные властью и любители грабежа, воры и убийцы.

— Прямо как у нас, — оценил историческую параллель Олег Михеев. — Я книжку читал. Только когда ты рассказываешь, все более понятно.

— Это две разных вещи — доступ к информации, и умение анализировать ее. Вам придется научиться и добывать данные, и делать на их основе выводы. Так вот — толпа восставших быстро превратилась в армию. Как у батьки Махно, или у Щорса. Вся Италия дрожала! Дважды они ее прошли с юга на север и обратно. Два раза проходили мимо Рима — столицы врага, но ни разу не попытались в нее войти. Вам вопрос — почему?

— Это понятно. В узких улицах города у них были бы колоссальные потери, — четко сформулировал Снегирев.

— Точно. Плюс к этому — потеря управления. Их бы перерезали по частям, как нас финны под Выборгом. Ленинград можно взять только с ходу — проскочить мосты на полной скорости и навести танковые орудия на Смольный и Адмиралтейство. Но тут вермахт ждет мелкая подлянка. Красная Армия за всю войну не взорвала ни одного моста, немецкие танки идут, как на параде. Только мосты через Неву все разводные! Их не надо взрывать, достаточно просто включить моторы — и мост поднимется! Ленинград с ходу не взять — Нева бережет город лучше всех армий. А на реке два эсминца, и никакая переправа под их огнем невозможна. И поддержка огнем всех фортов, флота и Кронштадта. Второй вопрос — что будут делать немцы, если город захватить невозможно? Намек — Спартак не просто так по Италии взад-вперед ходил, он нарушал снабжение города продовольствием. И пряностями. Высказывайтесь.

— Голодом заморят, — сразу использовал подсказку Михеев.

— В яблочко, — говорю безрадостно. — И сейчас вся авиация из Прибалтики навалится на город и окрестности.

— Что делать? — Снегирев проникся.

— Нашими баржами вытаскивать население из города. Что же еще? Семьи сотрудников, раненых. Городу пока не до нас, у них флот из Таллинна прорывается в Кронштадт через минные заграждения. Немцам тоже надо будет время отдышаться. Так что числа десятого сентября некоторые узнают, что такое ад.

Оставил я их в задумчивости, пошел к своему клеврету Меркулову.

— Дело есть. Возьмешься?

— Один расстрел у нас уже есть. Будет два. Что делать надо?

— Сядешь в засаду на дороге и расстреляешь фельдкурьера из штаба фронта.

— А если он человек хороший?

— Значит — судьба у него такая. Мне наша дивизия дороже его. И тебя, брат-смертник. И себя. Такие дела.

— Двое суток я продержусь. Потом сон сморит, что не делай, хоть спички в глаза вставляй, а уснешь с открытыми глазами.

— Нет, без излишнего напряжения работай. Сегодня после ужина у дороги устраивайся, а вечером двадцать восьмого числа иди спать. Главное, эти сутки выиграть. А там нас официально выведут из подчинения фронту. Поэтому — за тобой курьер, а за мной штаб округа. Все по-честному.

Разбежались. Мои все были уставшие, и я просто кинул клич — кто хочет в город, через час поедем на берег. Увольнительные выложил уже с печатями — пусть сами заполняют. Ко мне прибился комсорг, ныне командир взвода мелкий лейтенант Астахов.

— Давай с твоим первым отделением дойдем до штаба, для солидности, — предлагаю, — потом доберемся до нашей школы, а там уже разойдемся.

Он возражать не стал, мы с ним набили рюкзаки коньяком и конфетами, многие вопросы легче решаются, если твоя законная просьба подкреплена небольшим подарком. Или незаконная — но большим. Для этого я на самое дно бросил несколько пачек денег.

В цитадели собралась неплохая флотилия, к нам часто стали заходить суда Ладожской флотилии, в том числе и канонерские лодки «Бурея» и «Шексна». Мы им воду заливали, пускали в баню, кормили в столовой. Готовили в цитадели хорошо, все питались из одного котла, в том числе и семьи поваров. Поэтому еда была практически домашняя. Морячки тоже нам в просьбах не отказывали, баржу переставить или сплавать недалеко. Через полчаса мы сели на поезд и поехали в Ленинград.

На вокзале на нас никто не обратил ни малейшего внимания. Вот приехала бы сюда рота диверсантов и захватила бы Смольный. И стала бы вредить советскому народу. Так вряд ли бы они могли больше ему напакостить, чем те ребята, что сейчас уже сидят в Смольном…

Уже неделю в городе командовали три члена Государственного Комитета Обороны. К маршалу Ворошилову приехали Молотов и Маленков. Я, один из немногих, знал, в чем дело. Финляндия предложила СССР вечный мир на условиях неприкосновенности ее границ. Подпиши Молотов договор — и фронт на севере исчезнет. И появится нейтральное государство. Только тогда вся партийная свора увидит слабость вожаков и порвет их на кусочки. Как в свое время Бухарина, Каменева и прочих героев революции. А менять кабинеты и залы Кремля и Смольного на расстрельные подвалы Лубянки и Литейного желающих нет. Поэтому, пусть погибнут миллионы, но уцелеет собственная задница! Своя рубашка ближе к телу. Партийному руководству была нужна только победа. Или хотя бы ее подобие. А ресурсы эксперименты пока еще позволяли…

Ключевое слово — пока.

Так мы короткой походной колонной по два дошагали до штаба. Астахов пошел наши хозяйственные вопросы решать, выбивать со складов снаряды для зениток. Этот вопрос надо было быстро решать, пока Ленинград еще не бомбили. Потом уже не дадут. Боеприпасов много не бывает. Их всегда мало.

Мы с бойцами заняли две скамейке в ближайшей аллее. Девушки в непривычно длинных платьях бегали парочками и стайками, демонстрируя щиколотки. Но все равно заводило. Даже мысль мелькнула, не сходить ли в «Асторию»? Там во все времена, даже военного коммунизма и наступления Юденича дамы полусвета предлагали свои прелести по умеренным ценам.

Патруль протащил мимо существо. Существо изъяснялось на диалекте русского языка именуемого матерным. И пыталось кусаться.

— Эй, отдайте его нам. Вон, какой боевой пацан, будет сын полка, — пошутил я, да неудачно.

Бойцы, недолго думая, пинками подогнали существо к нашей компании, и, чрезвычайно довольные, исчезли бесследно, словно растворились в сером ленинградском воздухе.

Вытащив из рюкзака коробку конфет, я протянул их несчастному созданию. Оно довольно грубо высказало сомнения в непорочном зачатии девы Марии, предложив свою альтернативную версию этого процесса, не прекращая при этом глотать шоколад — целиком и не разжевывая. Астахов вылетел из штаба с подписанными накладными, и, отрядив четверых самых невезучих бойцов на склады — на разведку и организацию работ, мы отправились в нашу временную казарму, в школу.

— Он за нами идет, — сказал замыкающий боец.

— Эй, у тебя вши есть? — спросил я.

И дернул же меня черт за язык. Из длинного ответа мне довелось узнать о подробностях секса в мире животных. Вшей у существа не было.

Один черт, сначала в санпропускник, одежду сжечь, переодеть. Какая разница, с кого начинать нашу маленькую миссию спасения. Тут уж как фишка ляжет. Здесь беспризорник ест конфеты, а на просторах Балтики немцы рвут на кусочки конвои из Таллинна.

Уже погибли на минах эсминцы «Свердлов» и «Скорый». Он всего-то двадцать дней прослужил. И такой скорый конец. И глотают мазутную воду наши парни с гарнизона острова Найсаар, их транспорт «Эверита» пошел ко дну.

У каждого своя судьба. Мои бойцы все еще живы. Дошли до школы, я заместителя хозяйственного отделения озадачил беспризорником, и приказал готовить списки на эвакуацию. Мне надо было вывезти Машеньку с сестрой. Больше у меня в городе знакомых не было.

Астахов потащил меня в фотографию, делать парадные снимки на долгую память. Тебе они пригодятся, парень, ты проживешь долгую и счастливую жизнь. Генерал-лейтенант КГБ Астахов есть в моем справочнике. И умрешь ты вовремя, в восемьдесят втором году, на пике очередной драки за мировое господство, и не узнаешь, что твоя система проиграла, и на этот раз окончательно. Хорошо умирать непобежденным.

А когда мы возвращались, набрав в коммерческом магазине по совершенно несусветным ценам всяких деликатесов, за квартал от школы нас перехватил Изя.

— Первая дивизия НКВД приказом штаба фронта выходит на защиту станции Мга. Там создалась критическая ситуация, — сообщил он.

— Педерасты гнойные, — только и смог сказать я. — У наших парней нет ничего для обороны. Их раскатают в чистом поле как зернышки в жерновах. Изя, давай где-то добывать танки и лопаты. А еще лучше — бронепоезд. Деньги есть.

И я высыпал ему на заднее сиденье машины свою заначку. И мы рванули на Кировский завод, и отсрочилось мое свидание с Машенькой на неопределенное время…

Легче всего мы добыли бронепоезд. Их в Ленинграде было больше пятидесяти. Нам предложили сцепку из четырех вагонов из корабельной брони. Три орудия калибра 180 миллиметров. Восемь крупнокалиберных пулеметов и дюжина станковых. Мощь и сила в чистом виде. Наша дивизия НКВД вливалась в ряды сорок восьмой армии. В сердце затеплилась надежда. Может, не все так плохо?

Танки достать не удалось. Весь двор Кировского завода был забит отремонтированными КВ-1 и КВ-2. Но их распределял непосредственно военный совет фронта. А им было мало дел до проблем обычной армии, на Балтике погибал флот… Самый могучий флот товарища Сталина. Перед Смольным и адмиралтейством стояла труднейшая задача — объяснить катастрофическую убыль кораблей, при полном отсутствии противника.

У немцев на Балтике не было ни одного боевого корабля….

Наши моряки просто тонули на минах.

А в Смольном никто не хотел отвечать.

Руководству фронта была нужна победа и ее цена их не интересовала. Город был забит войсками и оружием, сеть железных и автомобильных дорог позволяла легко маневрировать частями, все замечательно, кроме результата. Двадцать восьмого августа немцы заняли Тосно и Саблино. Без боя, их никто не оборонял. Некому было.

Загрузив в кузов уже почти нашей полуторки тысячу лопат, наша командирская тройка поехала спасать дивизию. И какого черта их выдернули из Шлиссельбурга? Город старый, половина домов из гранита, не хуже любого ДОТа, озеро обеспечивает бесперебойное снабжение боеприпасами и продовольствием, воюй, уничтожай врага на подготовленном рубеже обороны.

Нет же, надо продемонстрировать Москве активность и войска погнали в очередное наступление. Три месяца идет война, а командование ничему так и не научилось. Венец стратегической мысли — штыковая атака в полный рост с воплем: «Ура! За Сталина!». Правда народ, в основном, просто матом кроет для бодрости духа, ну да ладно. Только есть такая характеристика — плотность огня, и крик на нее не действует. Под грамотно организованным пулеметным огнем пехотный батальон пробегает триста метров, а затем исчезает, переходя в разряд «невозвратимые потери». Был батальон — и не стало. Кончился. На сколько хватит дивизии? Скоро узнаем.

Приехали в полупустой город. Меркулов, чувствуя свою вину за упущенного курьера, понуро смотрел в землю.

— Эй, это война, брат-храбрец. На ней всякое бывает. Не вышло — плюнь и забудь, надо жить дальше. Что у тебя с бронеавтомобилем? — перехожу я на другую тему.

Меркулов повеселел. Нашел он старичка оружейника, и то ему за небольшое вознаграждение совершил маленькое чудо — засунул в башню вместо немецкого пулемета старенькое орудие Гочкиса. Вполне приличного калибра — 57 мм. Только здесь была одна неприятность. Снарядов к нему было всего сто двадцать штук, и все. Как хочешь, так и воюй. Можешь сразу расстрелять, а можешь экономить — дело хозяйское.

Астахов полез осваивать орудие, педали нажимать, Меркулов — заряжающий, мне место водителя-механика досталось, рычаги дергать не сложно. Отделение разведки раздобыло еще одну полуторку, и, забив обе машины до отказа патронами и продуктами, наша небольшая колонна поехала искать первую дивизию НКВД.

— Золото мы в недостроенном блиндаже на берегу сложили, снизу и сверху брезент, потом галькой засыпали, и дверь камнями завалили. А по берегу таблички расставили: «Осторожно! Минное поле», — сообщил мне Меркулов.

— Молодцы, — одобрил я их выдумку. — И надежно, и под руками.

А километров через двадцать уже стали слышны взрывы мин, и мы снова приехали на войну.

Искать командование под огнем мне не хотелось. Увидев в зарослях кустарника зеленые фуражки, я уверенно направил к ним наш грозный броневичок.

— Эй, братья-славяне! — кричу во весь голос. — Сейчас мы за холмик выедем и пулеметчиков на себя отвлечем! А вы уж добегите за это время до минометов и убейте этих педерастов до самой смерти! За мной!

Люк захлопнул, и погнал технику вперед по сильно пересеченной местности. Заезд на неопределенную дистанцию — пока не сожгут.

— Паша! Кричу, не подведи нас с Меркуловым и свой гребаный комсомол и лично товарища Сталина! Стреляй!

И торможу. И перестаю видеть и слышать. Все дымом затянуло, снаряды, наверное, еще с царских времен на складе лежали. Люк открываю, а Астахов как с цепи сорвался.

— Снаряд! Снаряд! Снаряд!

А у нас их в зарядном отсеке тридцать шесть штук, больше не влезло, остальные, правда, недалеко, в одной из машин. Кстати, у меня ведь тоже пулемет есть, мелькнула мысль, а пальцы уже сами давили на спуск, и наш броневичок стал похож на маленький, но исправно действующий вулкан — весь в дыму и огне. Пограничники пристроились рядом, их оказалось неожиданно много, и среди зеленых фуражек мы поехали узнавать, кто там нас так не любит.

По грунтовой дороге, выбрасывая сизые клубы дыма, пытались удрать два грузовика. Дергаю Астахова за ногу, чисто для привлечения его внимания.

— Не стреляй, там мины!

И начинаю побеждать их маневром, как завещал нам великий Чингисхан в своем бессмертном шедевре литературы «Краткий курс истории ВКП(б)». Броневичку дорога не нужна, поэтому я, смело снося кусты, повел БМ-10 наперерез. Просто встали на дороге, немцы попытались нас объехать и застряли на обочине. Посыпались горохом из кузова, а тут и бойцы подоспели.

— Пленных не брать! — кричу. — За братьев наших, что на земле мертвые лежат пора посчитаться. Смерть за смерть!

Народ и так здесь подобрался не самый добрый, нас, пограничников, никто не любит. Так что мои призывы были услышаны. Перекололи их всех штыками сходу.

— Командиры отделений, взводов и рот, ко мне! — командую.

— А командир полка вас не устроит, капитан? — довольно язвительно спрашивает запыленный боец.

Конечно, каждому будет обидно, когда его людьми начинают посторонние личности командовать.

— Капитан Синицын, зам по разведке у Снегирева. Заскочили к вам на огонек. Гостинцев привезли боевым товарищам. Астахов, вылезай, стрелять-бабахать уже не в кого, всех разогнал, — говорю слегка небрежно.

Паша на броню вылез, за ним Меркулов, дышат глубоко и часто, пороховые газы из легких удаляя. Вокруг нас человек пятнадцать собралось. Встали все за комполка.

— Товарищи, — говорю, — вы все с финского фронта, с немцами первый раз столкнулись. А мы все время с ними воюем, хотя успели и в Карелии отметится. Сейчас немцы своему начальству пожалуются, и сюда либо танки приедут, или самолеты прилетят. В любом случае будет плохо. Надо собирать трофеи и уходить отсюда. Технику мы передадим вам, нам и одной полуторки будет достаточно для свободы маневра. Товарищ майор, — он за это время, петлицы протер, стали видны знаки различия, — выделяйте водителей для трофейной техники, эвакуируйте минометы с прежних позиций, выносите складированные боеприпасы. Мы вам лопаты привезли, начинайте рыть траншеи и щели для укрытий. Захватить минометную батарею и запас мин — неплохое начало боя! Командуйте дальше, — закончил я.

— Снаряды надо загрузить, мы всю боеукладку расстреляли, — доложил Астахов. — Здравствуйте, — назвал он майора по имени отчеству.

Тот, увидев знакомое лицо, стал менее напряженным. А тут еще на дороге появились и обе наши полуторки, отделение разведки поехало на поиски своего броневичка. Радость наша была беспредельна.

— Мы бы вам и второй грузовик отдали, но он из городского штаба народного ополчения, — пояснил я нашу скупость. — Выделяйте группу связи для управления огнем, мы вам в штабе армии вырвали бронепоезд для поддержки, — добавил скромно.

Слегка ошеломленный командир полка еще обдумывал новую информацию, когда в прозрачном, чистом небе прямо над нами завис почти незаметный прямоугольник. И стало поздно пить нарзан, и быть дипломатом.

— Навались, братцы! Машины на дорогу! И, раз, взяли! И два, взяли! Все бегом вперед! В атаку! Нам уже свои траншеи не отрыть, будем немецкие захватывать! Ура!

Заскочили мы в нашу бронетехнику, у меня к пулемету тоже всего три ленты осталось, а потом будем всех колесами давить, пока бензин не кончится. Но сдаваться мы не будем. Русские — не сдаются.

Километр мы пробежали, когда над нашими головами провыли снаряды. Опять нас расстреливали из нашего же оружия. Узнаю знакомый звук советских гаубиц. И за нашей спиной разверзся ад. Земля встала на дыбы, мрак закрыл солнце, и ночь наступила среди белого дня. Трупы взлетали к небесам, и мертвые тела распадались на части. Все точно по тексту, только люди обошлись без ангелов небесных. Обычный артобстрел. И самолет разведчик корректирует огонь. А немецких траншей все нет. Бойцы не железные, пора передохнуть. Или нас летчик потерял, и тогда мы уже в безопасности, или он вносит поправки и скоро нас накроет прицельный залп. Тогда побежим дальше. Или просто разбежимся в разные стороны, лишая немцев притягательной мишени. Правда тогда вперед пойдут цепи пехоты, вылавливать одиночек и подавлять мелкие очаги сопротивления. Куда не кинь, везде клин. Где же наша авиация, где эти сталинские соколы? Я их за две недели войны ни разу не видел. Видимо — не везет.

— Стой! Ложись! Занимаем круговую оборону! Отделение разведки заградительного отряда — ко мне!

Колонна не распалась, никого не потеряли, все мои бойцы были на месте. Я — хороший командир, удачливый.

— Снаряды загружаем в боеукладку, разгружаемся и приступаем к приему пищи, — командую.

Майор подошел.

— А потом что?

— Спать ляжем, — говорю с легкой наглецой в голосе, ты хоть и старше по званию, но мне не начальник, и это мы тебе и твоей части помогаем, а не ты нам.

— Спокойно, капитан, не бренчи нервами, — говорит командир полка. — Да, мы немцев не знаем, да, ты и Астахов нас сильно выручили. Признаю. Что дальше делать?

Когда со мной вежливо говорят, я просто таю от умиления.

— «Рама» нас потеряла. А то бы уже по нам долбили из всех стволов. Что делать — не знаю. Тебе решать. Вернуться в Шлиссельбург ты не можешь, а жаль, это лучший вариант. Наступать на Мгу без артподготовки и танков нельзя — просто погубишь людей. Здесь занять оборону — расстреляют с дальней дистанции. Нет у нас приличных вариантов. Но рексы спецназа просто так не умирают. Поэтому мы до вечера отдохнем, а потом пойдем, по тылам прогуляемся. Дело привычное, и веселое.

— Да! — обрадовался Астахов. — Опять пушки захватим? А кто из них стрелять будет?

— Паша, — говорю ему, — ну какие проблемы-то? Там знаешь сколько пленных? Мы там не полк — дивизию создадим. Меня больше другое волнует.

И замолчал.

У Астахова выдержки совсем нет, словно и не пограничник.

— Товарищ капитан, а что?

— Кто на трофейном самолете к нашим полетит, когда мы аэродром захватим. Майор на нас косо глянул, но Астахов в своем щенячьем восторге был настолько искренен, что даже комполка убедил в реальности фантастического замысла.

Раскинули мы плащ-палатку по земле, распаковали рюкзачок с деликатесами из «Елисеевского», балычок, карбонат, колбасу палками, сыры головками, белый хлеб булками и два торта, прямо с витрины забрали.

— У нас фронтовое братство, товарищ майор, зовите своих, перекусим. Чем богаты, тем и рады. Коньяк у нас тоже хороший и его много, — предлагаю гостеприимно.

А Меркулов уже сидит, ножом своим колбасу на куски рубит, а хлеб все и так руками ломали. Вокруг импровизированного достархана расселось человек двадцать. Наша дюжина, считая Изю, остальные гости. Подмели все начисто, мы с ними коньяком поделились почти поровну, в нашем грузовике был еще ящик припрятан, лишним не будет. Разлили янтарный напиток по железным армейским кружкам и по колпачкам от мин, выпили резко. Не стали смаковать насыщенность вкуса и букет. Волна тепла прокатилась по жилам. Хорошо пошел коньячок марочный.

— Ну, что решили, товарищ майор? — интересуюсь.

— Назад нельзя — не поймут, оставаться в чистом поле тоже глупость, пойдем на станцию Мга, оценим силы противника, — поделился планами комполка.

Пограничники за это время трофеи подсчитали — полтора десятка пулеметов, шесть исправных минометов и два грузовика мин и патронов. Уже есть чем огрызнуться в бою.

— Значит, — говорю, — нам до аэродрома по пути. Выделите, пожалуйста, нам роту поддержки. Желательно из старослужащих, имеющих боевой опыт.

— Сам хотел предложить, только не роту, а сводный отряд, все бойцы отличники боевой и политической подготовки, а командир имеет опыт рейдов по тылам противника, — соловьем заливается майор, а у меня уже зубы сводит от мерзкого предчувствия беды. — Капитан Морозов! — представляет нам комполка нашего будущего напарника по захвату аэродрома.

Это закон жизни — если все идет очень хорошо, то ты скоро вляпаешься ногами прямо в дерьмо. Однозначно. Астахов по молодости лет подставы не понял, полез со старым товарищем обниматься, ну и мы ему подыграли. Опять вместе! Но не многие знают — в каком. Но майора мы запутали, он не такой сценки ожидал. Явно.

Ладно, война во все планы поправки вносит.

Глава 3

Километра за два от аэродрома заглушили моторы. Немцы — люди работящие, наверняка, не поленились — траншею выкопали, дорогу взяли под прицел, сожгут не первым, так вторым снарядом точно. Дальше пойдем ножками, так надежнее будет.

Противник наглый, светомаскировку не соблюдает. На КПП лампы горят, двор освещен, взлетная полоса подсвечена, в гаражах ворота открыты, железо лязгает. Все как на ладони. И сигарета сбоку алеет. Часовой у зенитных полуавтоматов. Дежурная смена отдыхает, служба оповещения тревогу поднимет, они места по боевому расписанию займут. Включат прожектора и начнут стрелять по заранее определенным секторам. Ордунг, что значит — порядок. Страшная вещь, кстати.

— Меркулов, Астахов, вперед.

— Да я и один справлюсь, Князь, чего со мной пацана отправлять, — шепчет из темноты Меркулов, и я случайно узнаю, какой у меня псевдоним.

Интересно — почему? Надо будет справки навести.

— Ура! — грянуло в ночи.

Сводный отряд пошел в атаку на пост охраны у ворот. А у тех был не пулемет за мешками с песком. А «зушка» тридцати семи миллиметровая. И они шарахнули из нее прямо в толпу. Бойцы даже не успели в цепь развернуться из походной колонны. Сразу замолчали, только это уже в их судьбе ничего не меняло.

— Вы, два куска мяса, бегом резать часового! Справитесь с установкой — сразу начинайте стрелять. Казармы, самолеты, склад ГСМ. И не иначе, склад поджигать в самом конце!

Порадовался я, что Изю оставил в тылу броневик охранять. А то бы еще он здесь под ногами путался. На полосе суматоха, по дорожке бегут красавцы, на бегу шлемофоны надевают.

— А это наши цели! Огонь! — командую.

И начали мы их отстреливать, как глухарей во время токования. Там у ворот наш отряд погибает, а здесь мы цвет авиации кладем. Астахову с сектором обстрела повезло, он, как только разобрался с подающим механизмом, сразу разнес позицию у ворот. Среди пограничников трусов нет, как только по ним стрелять перестали, опять поднялись парни в атаку, только уже молча, без лихости дурацкой. Кинулись убивать. С дороги шум мотора — Изя едет на войну. Извини, опоздал. А следом за ним основные силы полка подошли. Взяли аэродром.

У меня первые потери. Сразу трое. Расчет пулемета гранатой накрыли, и одного стрелка убили пулей в голову. Немцы давно воют, стрелять научились. Хорошо, они в темноте не сразу разобрались, что нас две группы.

— Разбежались, нам патроны нужны. У офицеров, как всегда — документы, награды, личные вещи. Потом все здесь собираемся — похороним ребят.

Определил отделению разведки задачи, а сам побрел к штабному домику.

А там Морозов перед комполка ходит гоголем, картами трофейными шелестит.

— Ну, что, сука, будешь пытаться ствол достать или так умрешь? — спрашиваю.

— Я вас не понимаю… — начинает он меня забалтывать, только здесь это не проходит.

Первую пулю я ему вогнал в колено.

— Крикни: «Ура!», бодро и весело — и останешься жив. Как перед атакой кричал, так же крикни, — предлагаю.

Хрипит, слюной исходит, завывает.

— Ну, вольному — воля, а спасенному — рай.

И всаживаю ему две пули из «ТТ» прямо в живот.

— Помучайся, гнида. За всех тобой убитых напрасно бойцов. И за моих рексов. Жаль, тебя нельзя вылечить, я бы тебя снова убил бы.

Глянул вокруг, комполка взгляд отвел, он этот атакующий крик тоже слышал, и результаты видел, ему ничего объяснять не надо.

Из открытого сейфа документы на стол выгребаю, раз мы разведка — будем работать. Ковать победу.

Морозов всхлипнул жалобно, и подох, наконец-то. По делам вору и мука. Астахов пришел, руки в крови, рюкзак на стол положил. Надо его отвлечь, думаю.

— Кстати, Паша, мы с тобой ошиблись. Раньше немцы возьмутся за город. Вот заявка на горючее на пятое сентября. Шестого они собирались на массовые вылеты. Надо наших предупредить. Бери Меркулова, Изю, двух бойцов и прорывайтесь на полуторке в Ленинград. Броневик мы вам отдать не можем — эта наша последняя козырная карта, жаль, что шестерка. Документы с собой возьми, пусть аналитики их в руках покрутят.

Приободрился паренек, не зря люди погибли. Есть результат.

— А вы тут как? — уже за нас волнуется.

— Без тебя трудно будет, но мы дождемся. Постарайтесь добыть двух радистов, не обязательно военных, можно любителей. Одного нам, другого на бронепоезд. И двух опытных артиллеристов для корректировки огня. Без поддержки они нас расстреляют, как в тире, легко и непринужденно. Постарайся уж, брат-храбрец, — и хлопаю его по плечу.

Пока.

На полуторку раненых погрузили, самых тяжелых. Не успел полк занять круговую оборону, как вся дивизия подошла. Остатки моего отделения, все три бойца, при мне в штабе сидят, с умным видом в орденах и нагрудных знаках копаются. При деле и на людях, и никто в безделье не обвинит. Забились мы в самый уголок, плитку включили, чаек кипятим, трофейным паштетом ржаной хлеб мажем. Эклектичненько.

Комдиву и его штабным работничкам немецкого супа принесли, на всю дивизию не хватит, а сытое начальство добрее голодного.

— Синицын, — говорит комдив недовольно, — вы что себе позволяете?

— Извините, — отвечаю понуро, — Сергей Иванович. Виноват, смалодушничал. Надо было его еще в Карелии расстрелять, рота бойцов в живых бы осталась. Простите, пожалуйста, больше не повторится. Готов ответить перед трибуналом по всей строгости военного времени.

— Как с вами Снегирев справляется, уму непостижимо. Какие данные у нас по противнику? — спрашивает.

— Данные у нас, как всегда — полные и достоверные. Станцию Мга занимает двадцатая мотодивизия вермахта, усиленная 424 пехотным полком. Имеют задачу броском на север достичь берега Ладоги, — докладываю внятно и понятно.

— Что им там надо? — довольно ехидно и недоверчиво спрашивает один из штабных.

— Коротко? Ключ к мировому господству, — отвечаю ему.

Даже комполка глаза вытаращил. Одни мои ребятки железками в углу бренчат, пирамидки складывают. Стоп — золотой партийный значок!

— Вот почему немцы по нам не стреляют. У нас здесь был один из ветеранов партии. Это как у нас член военного совета фронта — поясняю Донскому.

— Это хорошо, но ты не отвлекайся, давай про ключ, — требует комдив.

— Хотите проверить способность к анализу? Ладно. Что составляет силу и мощь СССР? Авиация, танковые войска и флот. Самолеты и танки нашим командованием потеряны в боях на границе. Последней ударной силой остается флот. Из Таллинна было два пути. На Ленинград или на Лондон. Там, на западе — незамерзающий океан. Оперативный простор — вся Атлантика, только воюй! Балтийский залив — ловушка для флота. Какие задачи здесь могут решать боевые корабли? В какой гавани зазимовать? Идиотизм. На что рассчитывал адмирал? Это понятно. Советская Родина полмиллиона врагов народа в землю закопала, но на их костях построила очередное чудо света — Беломорканал. А для чего? А для того, чтобы однажды Балтийский флот вышел в океан и нанес врагу сокрушительный удар. У немцев с кораблями плохо. Нельзя им было строить военные корабли по условиям версальского договора. Поэтому они до войны успели только два линкора сделать — «Тирпиц» и «Бисмарк». Англичане «Бисмарк» уже утопили. И только «Тирпиц» остается Флоту Открытого Моря для прикрытия десанта в Британию. Не станет последнего линкора — нечего будет бояться островитянам. А у нас в Кронштадте и Ленинграде два линкора, два крейсера и тринадцать эсминцев. Дойдут они до Норвегии, блокируют немецкий корабль, и сразу станет Советский Союз полноправным партнером антигитлеровской коалиции. Партнером, а не просителем с жалко протянутой рукой, подайте, господа, убогому на пропитание.… И рвутся немцы к Шлиссельбургу, чтобы отрезать советский флот от мирового океана. Блокада флота — ключевая точка битвы за Ленинград. И за Прибалтику в целом. Уже потеряно двадцать два боевых корабля, в том числе пять эсминцев, а на рейде неподвижный флот добьет авиация. И мы потеряем последний козырь. И станем в мировой войне обычным расходным материалом. Как индусы. Вот такие у нас перспективы, если корабли в Мурманск не уйдут. Сейчас нам надо не здесь сидеть, а за электростанции зубами цепляться, за Синявинские высоты, Шлиссельбург превращать в укрепрайон. Анализ ситуации закончил, предложения внес, — завершил я выступление.

В штабном домике стояла непривычная тишина. В дверях плотной группой стояли строевые командиры дивизии, ротные и батальонные. Все командиры полков сразу за столом сидели, с самого начала меня слушали.

Пробил я Донского.

— Мне-то что делать? — спрашивает.

— Дивизию оставлять на заместителя, — тыкаю пальцем в знакомого майора, — парень хват, таких командиров на всю армию раз-два и обчелся, а вам, Сергей Иванович дорога в Адмиралтейство. Там ситуацию знают, помогут. Ворошилов — значения флота не понимает, идите на прием к Молотову. Или сразу звоните Лаврентию Павловичу. Каждый должен умирать там, где от этого пользы больше. Мы здесь, ты — в Смольном. Все по-честному.

— Ты со мной уже попрощался, Синицын? — усмехнулся комдив.

— А то. Война.

— Приказываю — майора Некрасова назначить заместителем командира дивизии. Воюйте, я на Молотова время тратить не буду, сразу проеду в управление звонить наркому.

И вышел. Решение принято — надо действовать, а промедление смерти подобно. 22 июня это точно доказало.

Майор на меня смотрит.

— У нас саперы есть? Им и лопаты в руки. Закапываемся в землю, роем траншеи, щели, капониры для минометов и броневика, прячем зенитные установки, пулеметные и пушечные, строим блиндажи и доты из подручного материала. Ведем разведку местности, готовим пути отхода к цитадели или электростанциям. А то будет как с группой Астанина под Лугой — заблудимся в болотах. Госпиталь накрыть в пять-шесть накатов, два дизеля и запас солярки. Кухню и продукты в подвал клуба. Десяток разведгрупп выпустить в свободный поиск, болото взять под контроль и прицел. Мы здесь вермахту покажем, что такое настоящая война. Кровянкой-то умоются. И продукты с водой все собрать и сразу начинать экономить. Вот и все. Мы пойдем на КПП, оттуда могут преподнести сюрпризы. Нам две лопаты и пилу на полчаса, — сделал я заявку саперу.

Тот головой мотнул, бери, и свалили мы из штабного домика, подальше от суеты, мешающей нам спать.

Эта позиция была не случайно выбрана. Немцы — народ обстоятельный и работящий. Поэтому «Мерседес» лучше «Лады-Калины». У КПП уже была отрыта щель, два пулеметных гнезда, траншея с двумя зигзагами и отхожим ровиком. Мы только сверху бревна в два наката сделали. Для надежности. И битым кирпичом присыпали. Что ж, время раскалывать камни. Время сшивать полотно. Это не невозможно, ошибка лишь только одно — это наша судьба, быть не может иначе, здесь схвачено все. Вот незадача, и не хотелось — да видно везет. Самоубийцы пляшут на цыпочках с пальцем в носу, тетка с пустыми глазами несет за плечами косу. Жатва идет полным ходом. Да здравствует смелый, могучий народ, что сеет и жнет, не взирая на недород каждый год…

К нам на аэродром прибивались остатки потрепанной армии. Нельзя сказать — разбитой, серьезных боев и не было. Увидят немцы, что в рабочем поселке под очередным номером нет Красной Армии, они туда просачиваются, и сразу начинают окапываться. Узловой точкой их обороны стала электростанция, как в свое время предлагал я.

У танкистов из двадцать первой танковой дивизии закончилось горючее. Мы собрали все запасы солярки и залили три танка полностью, а пять — только для маневрирования на месте. Остальные машины пришлось бросить. Со всех были сняты зенитные пулеметы. Под Лугой дела обстояли еще хуже. Там немцам в виде трофеев досталось более ста танков и двухсот орудий разного калибра. Никто в нашей дивизии не мог понять — как такое возможно. Кроме меня. Но я предпочитал помалкивать. Слишком много вокруг стало посторонних, и все злые, чем-то недовольные. Того и гляди, донос напишут куда следует. То есть представителю заградительного отряда. Мне на меня. Забавненько. Надо вести себя осторожней, Снегирев расстроится, если ему придется старого товарища расстреливать…

А шестого сентября шутки кончились. С аэродромов Новгорода на северо-запад пошли самолеты. «Юнкерсы» и «Хейнкели», мессеры и фокеры, все промелькнули перед нами, все побывали тут. По дороге, прямо в лоб, на нас двинулись танки. Какой-то чешский металлолом, они что, нас совсем за людей не считают? Мы их сожгли двумя очередями зениток.

Тогда за нас взялись всерьез. Две батареи гаубиц стали долбить аэродром вдоль и поперек. Минут двадцать без перерыва. Высовываться из уютного и надежного блиндажа не хотелось, но пришлось. Немецкая цепь была уже метрах в трехстах.

— Не стрелять! Подпустить ближе! — командую, как самый старший по званию на позиции.

— Подпустить, — повторяют за мной ротные и взводные.

— Два залпа, и встаем в контратаку, предать по цепи. Задача — берем пленных. Чем больше, тем лучше.

— Раньше же не брали! — возмущаются пограничники.

— Не надо было, вот и не брали.

— А сейчас зачем?

— Новости узнать из Берлина. Огонь!

Ворчать — ворчали, но приказ выполнили точно. Дали два залпа, и кинулись из траншей. Простая пехота против тренированных кадровых старослужащих бойцов никуда не годилась. Только что на нас наступал пехотный батальон, и вот человек сто уже мертвы, а остальные с поднятыми руками стоят вокруг раненых.

— Кто-то говорит на русском? — спрашиваю.

— Я есть говорю, — один отвечает коряво, но понятно.

— Хорошо. Иди к вашему командиру, и сообщи наши условия. Тяжело раненых можете забрать. Для остальных вы должны обеспечить горячее питание и лечение на аэродроме. Ты должен вернуться, будешь переводчиком. Тела погибших тоже можете забрать. Без оружия. Свободен, — сообщаю ему требования. — Парни, чего стоим? Оружие и патроны, офицеров и унтер-офицеров от солдат отделить. Работаем! Наши потери после обстрела и боя?

Заместитель комдива появился.

— Что это такое?

— Пленные, товарищ майор. Больше обстрелов не будет, закрылись мы от них живым щитом, — поясняю очевидную мне мысль для плохо соображающих майоров. — С нашей стороны потерь нет.

— Что мы с ними будем делать? — спрашивает бедный Некрасов.

— Стеречь, что еще можно с пленными делать.

Все патроны для ручных пулеметов мы забрали себе, а то у нас уже кончались. Через полчаса немцы стали выносить своих подранков, и притащили две полевых кухни — первое и второе соответственно.

— Компот зажали, — говорю огорченно, повергая переводчика в волнение и страх.

Он уже знает, что их полк столкнулся с «зелеными дьяволами». Это не «черная смерть», это значительно хуже.

Еду поделили пополам — накормили из немецких котлов своих раненых и больных. Тут вопросов не возникло, даже Некрасов догадался — если есть с одной кухни, то не попытаются отравить. Своих солдат пожалеют…

Не всем так повезло при обстреле, в дивизии тридцать два человека погибли, около полусотни ранено. Убито четыре лошади, их служба тыла сразу разделала на мясо. На обед будет перловка с кониной. Некрасов выгреб у нас все заначки, кроме сигарет и коньяка. Половину мы сами сдали в госпиталь — как универсальное обезболивающее и дезинфицирующее средство. Там санитары им раны протирают. Коньяком марочным. Прикольненько.

Явился немец, подполковник, с нормальным переводчиком. Предложения у них были простые, как коровье мычание. Мы сдаем оружие, обещаем не шалить, и нас всех отпустят по домам, даже в плен брать не будут. А всех желающих запишут в немецкую армию с сохранением звания. Вот как.

В это время под нашими ногами явно качнулась земля. Все старались выглядеть невозмутимо, только я радостно захохотал.

— Привет нам от комдива и Балтийского флота! Главный калибр крейсера «Максим Горький» ведет огонь!

Сделал вид, что прислушиваюсь, и добавил:

— И еще эсминец! А потом подойдут оба линкора, и те из вас, кто останется жив, будет завидовать мертвым.

Запугал я их. Дрогнули. Спросили о наших условиях освобождения пленных.

— Перерыв на тридцать минут, надо запросить вышестоящее командование, — говорю им.

И мы уходим.

Собрали командиров на военный совет. Я попросил слово.

— Бомбардировка Ленинграда немцам удалась. Зенитная оборона не справилась с защитой города. Там массовые пожары и сгорели склады имени Бадаева. Город остался без стратегических запасов продовольствия. Но до конца навигации еще больше месяца, и если каждый день доставлять в Ленинград всего по десять барж с продуктами, то ничего страшного не произойдет. Народ и партия едины, обком примет меры. Тем не менее, я спрашиваю всех — куда нам лучше прорываться? В Ленинград или на восток?

Мой пассаж никого не обманул, народ был грамотный, все привыкли к декоративным оборотам речи: народ и партия едины, Сталин — вождь, советский народ — индейское племя вождя, молчаливое и послушное, с томагавками наизготовку….

Догадались люди — еда сгорела, будет голод. Тут многие хлебнули несытой жизни в начале тридцатых, опыт был. На Украине, житнице страны, с голода людей ели. Все армейцы хотели уходить на восток. Дорога им предстояла трудная, по болотистой местности до самого Волхова, до городка Глажево. Или Бережков. Договорились так — немцы их не преследуют, а мы отпускаем пленных. Первая дивизия НКВД, три с половиной тысячи человек, с тремя уцелевшими танками и разнообразной артиллерией пойдет к Шлиссельбургской крепости. Там наш заградительный отряд, на месте определимся — как жить дальше.

Представитель вермахта на наши условия неожиданно легко согласился, и даже предложил немецкое сопровождение до Шлиссельбурга, во избежание ненужных инцидентов, дипломатично высказался он. Понятно, если на нас нападут, мы можем что-нибудь важное отбить. Например, Синявинские высоты. Сейчас, пока немцы по уши в землю не закопались, это было еще возможно. А потом советские генералы положат там сто двадцать тысяч человек, абсолютно бездарно и напрасно, без всякого толка. Одна из кровавых пашен войны. Жатва идет полным ходом. Да здравствует этот народ….

Пехотинцы собрались быстро, за час. Мы им отдали всех уцелевших лошадей. Помахали им вслед, а тут немцы преподнесли нам сюрприз.

— Мы вам предлагаем интернирование в нейтральную страну — в Швецию. Шведское правительство не возражает. У них уже есть советские эмигранты, все они отличные работники, обзавелись семьями, — заливается соловьем немец.

— Вранье! — рубит Некрасов.

— Нет, это наши войска с острова Ханко, кого к шведскому берегу прибило, — уточняю, — история известная.

Мне-то другого варианта и не надо! Заберем золото, сплаваем в Ленинград, заберем девчонок, устроимся с комфортом в нормальной нейтральной стране. Мне можно сразу будет со шведским видом на жительство ехать в Карелию и выяснять — переход постоянно работает, или меня случайно в прошлое выкинуло? И никаких столкновений с почти родным НКВД.

— Крепость мы не сдадим. Кто захочет в ней остаться — тот останется, — говорю.

Переводчик головой кивает, согласен. Интересно, в каких он чинах, что так легко может решения прямо на месте принимать?

— И нам надо двое суток. Заберем членов семей из Ленинграда. И личное имущество, — уточняю.

Немец не возражает. Он нам козырнул, мы ему — идиллия, прямо как в 39 году, на совместном советско-немецком параде в Бресте, в честь победы над Польшей. Чешский броневичок с тевтонским крестом на боку перед нашей колонной катит, военные регулировщики всех встречных заранее по сторонам разгоняют — идет дивизия НКВД по дороге прямо к родной цитадели.

Мы с майором едем на дважды трофейном французском автомобиле марки «Рено». Сначала немцы его у хозяев увели, а сейчас и мы у немцев. За рулем один из моих бойцов, рядом с ним начальник штаба дивизии, тоже майор НКВД, и оба на меня навалились.

— Да какая Швеция! Да нас расстреляют!

— Вы никому не говорите — никто и не узнает.

— Да уже вся дивизия знает!

— В нашей дивизии доносчиков нет, — говорю уверенно, так, что даже они мне поверили.

Это у чекистов-то, где вечером сесть и написать рапорт, что делали твои товарищи в течении дня — норма жизни. С другой стороны — это же не донос? А информация к размышлению для начальства, а то оно, начальство, совсем размышлять перестанет. И закончится все это очередным кровавым безобразием.

— Соберемся все в крепости и определимся. Кто захочет уехать — пусть уезжает. Вопрос серьезный — каждый должен решать его сам. Взвесив все доводы «за» и «против». Только такой шанс — выскочить из войны — мало кому давался. Нам и французскому флоту. И то англичане сразу стали союзников сходу бомбить. А мы можем тихо исчезнуть, и никто об этом не узнает. Спишут нас в потери вместе со всей армией, и больше ни разу не вспомнят. С июля два миллиона человек погибло и в плен попало, и никому они на хрен не нужны, — огрызаюсь я на них.

И сейчас еще под Киевом грянет, а потом под Харьковом, а потом — Вязьма, и кадровая Красная Армия исчезнет. А воевать четыре года будут простые мобилизованные ополченцы, от пионеров до пенсионеров. Ну, и крестьяне, куда же без них. Других людей нет у товарища Сталина. Счастьеносца, по определению акына всех времен и народов Джамбула. Он еще не сказал своей знаменитой фразы: «Ленинградцы — дети мои!», но я уже отрекаюсь от подобного папы. Пусть меня лучше Донской усыновит, будем с ним вечерами по-семейному чай пить в Стокгольме.

В Шлиссельбурге прямо на ходу встретились с комендантом и заключили небольшое частное соглашение. Они не стреляют по нам, мы разрешаем им пользоваться портом и верфью. Если к нам прибудет начальство, мы поднимаем красный флаг. Немцы поступают так же. Пользуясь случаем, мы в немецком военном магазине на их деньги скупили весь сахар и табак. И все равно денег осталось почти рюкзак. Подумал я, и отдал их нашему переводчику — ему пригодятся, а нам ими только печку топить, в Швеции рейхсмарки, как и рубли, никому не нужны. Сначала переправили всю технику, к нам на марше окруженцы прибились, их мы вместе с артиллерией и зенитными пулеметами сразу через Неву в Петрокрепость переправили. Командование поинтересовалось — как дела в Шлиссельбурге? Мы начальству доложили — в городе немцы, цитадель наша, и так будет всегда. Цитадель не сдается.

Потом переправили на остров всех бойцов. Чуть больше трех тысяч нас осталось. На последней барже отправились и мы, майоры со штабом, рота разведки дивизии, связисты, мое отделение. Уходили с левого берега, и такая тоска была на душе, что и водкой не зальешь. Как так? Куда исчезла армия? Тысячи три ушло на восток, батальон — на наш берег Невы, мы к себе, а остальные-то где? Мы их в бою и не видели. Поднимите мне веки, покажите мне бесстрашных героев….

Гляжу, у всех настроение ниже плинтуса. Сошли на пристань, руку поднимаю — отделение, стройся! Первая четверка в колонне есть. За нами дивизионная разведка встает, встряхнулись, заместитель комдива в голову встает, знамя бы нам, да нет у нас его, один приказ о формировании и все.

— Песню запевай!

Это правильно. Мы хорошо бились, достойно. Как ребята Власова под Киевом. Как танкисты Катукова под Мценском. А мы здесь — под Шлиссельбургом.

И понимаю — а запевать-то мне. Приплыли, однако. Мой репертуар не строевой. Классика, выручай залетного.

— Эх, яблочко, куда ты котишься, попадешь в губчека, не воротишься!

— Эх, не воротишься! — грянуло за спиной.

— А я бедненький, да несчастненький, развалился я, да на частеньки! Развалился я, да на кусочечки, проночуй со мной — хоть полноченьки! Поночуй со мной, хоть согреюся, на тепло твое я надеюся! Эх, яблочко, да ты неспелое, приходи на сеновал, коли смелая!

И мы идем, печатая шаг. Пыль всех дорог скрипит под сапогами. Нет в цитадели ворот, просто вся дорога от причала простреливается двумя зенитными батареями. Чужие здесь не ходят. А хорошо бы сейчас — ворота настежь, и девушки платочками машут.

Кочумайте, россияне.

Стоит на входе комитет по встрече — полковник Донской, быстро люди на войне в званиях растут, если живыми остаются, майор Снегирев, два, нет, три лейтенанта НКВД — комсорг наш, Капкан и Меркулов. У всех на груди новенькие награды. И правильно — есть за что давать. Астахов, глупый щенок, чуть ли не подпрыгивает от радости, а командиры зубами скрежещут, сейчас будут на мне их остроту проверять. А мы, равнение направо, церемониальным, марш! Хорошо Некрасов нас в цитадель завел, все зенитчицы будут наши. Девки героев любят.

Меня сразу в штаб утащили. Одно хорошо — все мое отделение в полном составе в приемной засело во главе с Капканом. А у того пулемет привычно лежит на коленях, деталь экипировки. Кажется, он с нашими бывшими блатными нашел общий язык.

— Это что за разговоры об интернировании? — сразу взял быка за рога Снегирев.

— Обычная дезинформация с целью введения в заблуждение противника, — говорю спокойно. — Давайте у всех присутствующих возьмем стандартные подписки о неразглашении государственной тайны, и продолжим совещание.

Начальник секретной части оживился, дело привычное и важное, зашелестел журналом учета, бланками, перо заскрипело.

— Коменданту цитадели лейтенанту Астахову, — говорю, — рассчитывать нормы выдачи продуктов, исходя из сроков осады в тысячу дней.

И перестало перо скрипеть. И в приемной перестали дышать. И в цитадели все замерло.

— Три года, значит, — сказал Снегирев, и хрустнул пальцами.

И жизнь в крепости возобновилась — перо заскрипело, и дыхание вернулось.

Народ вокруг был серьезный — сообщили данные под роспись, принимай к сведению. А вопросы задавать здесь не привыкли.

— Дальше. Нами осуществлена вербовка особо ценного агента, сотрудника центрального аппарата службы безопасности СД. Вот его расписка, деньги взял, секреты выдал.

Секреты я и так все знал, но обосновать же надо. А так все понятно — агентурные данные.

— Немецкое командование достигло определенных успехов…

Помолчал я.

— На юге мы опять в жопе. Гудериан зашел в тыл Киевскому укрепрайону. Немцы снимают с нашего направления все танки, перебрасывают их под Киев и Вязьму. Нам этот последний штурм отбить, и в оборону вставать. И от авиации отбиваться. Немцы начнут с флота — он на приколе стоит, не цель, а мечта. Неподвижная мишень. Раскладку по самолетам противника мы имеем. О сроках будут сообщать. Наш агент здесь до ноября. Есть возможность вывезти из Ленинграда ограниченное количество гражданских и раненых. Надо воспользоваться. Я своих девиц отправлю. И последнее. Есть возможность вырваться на оперативный простор. В Европу. Считаю — надо поставить вопрос на общее голосование. Все.

За время моего выступления в кабинет просочились все разведчики, командиры полков и батальонов, служб и отделов. Начальник секретной части притащил двух писарей, и они подсовывали всем бланки. Стандартные. Я, такой сякой, знаю государственную тайну, и клянусь ее хранить от всех, а то меня расстреляют. Сильная бумажка, особенно на войне, где тебя и так каждый день могут убить, и даже не один раз.

— А как мы это обоснуем? — спрашивает заместитель по тылу.

— Как операцию по захвату плацдарма на Балтике, — отвечаю совершенно уверенно. — Вывели часть гарнизона на рубеж атаки, только добровольцев, для внезапного нападения, если возникнет такая необходимость. А что это в тылу врага неважно. Будем считать это замаскированным десантом. Здесь сидеть — только продукты переводить. Немцев по первому льду, конечно, пошлют на захват крепости, только они с берега не сойдут. Дураков среди них нет, на пулеметы бежать. Пока есть такая возможность — надо людей спасать и самим спасаться. Нам дали два дня на размышления.

Потом все стали судить и рядить, а мы, наконец, в баню вырвались. Что может быть для тела грязного лучше русской бани с парной! Только финская сауна, в ней доски без заноз.

И дверь со щеколдой. Эта мысль у меня мелькнула, когда в клубах пара, с неторопливой грацией броненосца на боевом курсе, так же неотвратимо и устрашающе, в парилку внесла себя Дарья. Заряжающая второго орудия третьей зенитной батареи. Иногда, в горячке обстрела близко пролетающего самолета, она, впав в азарт, в одиночку перезаряжала свое орудие, легким движением нежных рук вставляя кассету со снарядами. Мужчин себе она выбирала сама, их было достаточно даже в нашем гарнизоне, но все ее избранники предпочитали хранить молчание. Что было весьма странно. Позвать на помощь всё отделение? Мелькнула такая мысль, и пропала. Они все должны сидеть в предбаннике, и эта красавица там должна была раздеться. Это заговор! Вот и пришла моя смерть! Как ей объяснить, что для меня привычны иные стандарты красоты? Бесполезно, не поймет.

— Что ж ты, девочка, без веника? Ну, иди сюда, я тебя своим попарю, — предлагаю.

От подобного обращения девочка в ступор впала. Беру ее за ручку, подвожу к скамейке, отточенным движением перворазрядника по боевому самбо делаю подсечку.

Рухнуло тело. Веник встряхнул, прошелся по плечам, потом по необъятной спине, добрался до ягодиц, пот по мне течет ручьями, поддал еще водички на каменку. Дарья растеклась по доскам. Вот вам, девушка! И вот так, крест накрест. Возник звук. Стон, исполненный страсти. Дашеньку, очевидно, с детства в баню не водили, боялись, что она там все сломает. А мы, разведка, ничего не боимся, у нас амулет есть — нож финский для бесстрашия. На! И еще! Ах, ты, филе ходячее…

Низкий горловой призыв пронзал цитадель и уходил в холодные бездны космоса. Его надо было записать и дать послушать дряхлым вождям, чтобы они вспомнили, что такое — настоящая жизнь. И что единственная свобода, которая что-то стоит — это сексуальная. Дарья стала переворачиваться. Мой организм плюнул на все стандарты красоты и стал требовать решительных действий. А как же Машенька, спросил я у него. И Машеньку, и неоднократно, ответил он мне, но сейчас ее здесь нет, а рядовая Дарья — вот она. Даже раздевать не надо. Ну, раз нужны решительные действия, вот тебе. Получай!

Схватил я ведерко воды с прохладной озерной ладожской водой, и разделил поровну. Полведра вылил себе на голову, а остатки плеснул на зенитчицу.

Звериный вопль счастья и оргазма потряс цитадель. Некоторым так мало надо, подумал я, и сел рядом на скамейку, придерживая девушку, чтобы на пол не упала, а то ушибется.

— Олег, за пять минут заканчивай и выходи! Тревога! Немцы через Неву на ленинградский берег переправляются!

А, черт, никакой личной жизни, ни половой, ни общественной. Выскочил я из парной, облился из шайки.

— Эй, любители сюрпризов, сначала о девушке позаботьтесь, а потом занимайте место по боевому расписанию в нашем блиндаже! — загрузил я делом свое отделение.

И побежал со Снегиревым к комдиву.

Было непонятно — на что немцы рассчитывают? Хотя нет, понятно, себе-то зачем врать? С самого начала войны все идет по одному сценарию — немцы обходят наши части с фланга или просачиваются там, где вообще никого нет, затем — внезапный удар, и Красная Армия в панике бежит. А что ей еще делать, если внятных приказов нет, командование сидит глубоко в тылу и дрожит от страха, боясь и врага и своих надзирателей из политуправления и особых отделов. За редким исключением. Которые только подтверждают правило.

Кроме нас, здесь и сейчас побеждать было некому. Так победим.

В штабной кабинет мы со Снегиревым успели к шапочному разбору. Но Донской и Некрасов и сами неплохо со всем справлялись, они свои петлицы командирские не на базаре купили.

Из нашей гавани в Неву выдвинулась канонерка Ладожской флотилии, таща за собой на буксире зенитную баржу. На ней было установлено четыре полуавтоматических орудия, два ДШК, и три счетверенных пулеметных установки. Под палубой хранилось такое количество боеприпасов, что мысль об экономии никому даже в голову не приходила. Больше здесь реку никто не переплывет. Купальный сезон закрыт — поздняя осень. Два буксира повлекли за собой баржи с нашими бойцами. Сергей Иванович повел дивизию в бой. Не последний, вся война впереди, но решительный.

Немцы в родстве с кротами. Это точно. За час они отрыли траншею полного профиля, поставили минное поле и натянули четыре ряда колючей проволоки. На нее наши цепи и наткнулись. Сразу начали стрелять пулеметы. Некрасов скомандовал принять вправо, и мы заползли прямо на мины. Стало совсем плохо. Меня утешала только одна мысль — моя шпана осталась в цитадели. Привык я к ним, хотя знаю по фамилии одного Меркулова. Остальные так и остались безликими тенями «эй, ты…». А вермахт подключил к нашему уничтожению артиллерию. У них корректировщики свое дело знали, один разрыв в стороне, другой, и вот уже снаряды рвутся прямо среди нас. Поганенько так-то умирать, даже сдачи не давая.

— Короткими перебежками, слева и справа по одному, воронки использовать как укрытия, вперед! — командую бойцам.

Разрыв снаряда слился с взрывом мины. Черт, все сдохнем ни за грош. Нельзя отдавать атакующий темп, они к утру вторую траншею выкопают, самолеты прилетят им на помощь, саперы понтонную переправу наведут и пойдут немецкие танки прямо до Дворцовой площади. А кому от этого хуже будет? Десятку тысяч партийных кликуш? Да и хрен на них. Я-то чего упираюсь здесь рогом?

Просто я не привык проигрывать. Не хочу и не буду.

— За мной! Мать их во все дыры, и отца заодно! Вперед!

И встаю, не за родину, не за вождя-налетчика, не за пайку свою командирскую, а за детское желание, чтобы все было по-моему. Ура.

И пошли мы прямо по минам на пулеметы, только что-то где-то щелкнуло, и прямо на плацдарме начали рваться снаряды крейсера. Флотские тоже погибать не хотели. Слишком часто им приходилось топить свои корабли. Как начали с Крымской войны, так и не останавливались. Спасибо тебе, Балтика, выручила. Дошли мы до траншеи и сцепились врукопашную. Винтовку у меня германец перехватил, из рук вывернул, свой ножик типа кинжал достал, лежим мы с ним в обнимку на дне окопа, и ничего поделать не можем. Вцепился я в него мертвой хваткой, перехватил руку с кинжалом за кисть, а второй он мне хотел личико попортить, только мне удалось два его пальца зубами зацепить. Впился в них, чувствую, как кровь в рот течет. Моя левая рука с винтовочным ремнем придавлена немецким боком. Кто первый выдохнется, тому и умирать. А ведь не хочется. И начинаю его пальцы волосатые зубами грызть. Откушу — пусть кровью истекает. И задергался немец, испугался, не каждый день ему пальцы откусывают, нет у него к этому привычки. Задергался, запаниковал и открылся. Врезал я ему коленом в живот, вырвал из-под корпуса вторую руку, и взял его на излом. Хрустнул вражеский локоть, закатились глазки от болевого шока — готов. Винтовка в грязи утонула, закидываю ее за спину, выдергиваю свой трофейный финский пистолет. Выскакиваю из окопа, и вижу — мы победили. Нет больше немцев на ленинградском берегу. А на реке нашей зенитной баржи. Только пузыри по воде. Хорошо стреляют немецкие артиллеристы. А в цитадели зенитчиц стало в два раза меньше. Выстрелил я своему противнику два раза в голову, и, тщательно обходя тела погибших, пошел искать Снегирева.

Дорогой ценой досталась нам победа. В строю осталось чуть больше шести сотен, половина — с ранениями. Около сотни тяжело раненых. И четыреста человек гражданских в крепости. А время принятия решения наступило. За девчонками — Машенькой и ее старшей сестрой я никак уже не успевал. А без меня они погибнут. Статистика таит в себе много загадок. Есть три цифры. Первого сентября в Ленинграде было два с половиной миллиона человек. За все время вывезено триста тысяч. Выжило в городе полмиллиона. Остальные погибли. Тем не менее, во всех учебниках позже напишут — потери около миллиона. Дорогие сограждане, вас опять поимели, а вы опять промолчали. Не знающий историю — обречен на ее повторение. Не знающий арифметику — будет обманут.

Пришли к комдиву.

— Пусть хоть кто-то уцелеет из настоящих бойцов. Выжили-то только старослужащие и курсанты школы комсостава. Все конвойные полегли, не выжили. Так монету на зуб проверяют — стране не нужны неудачники. Устроятся люди в нормальной стране, поживут по-человечески. Такой шанс один раз в жизни выпадает, — давлю на Донского.

— Тебе надо — уходи, своих бойцов забирай, а раненых в руки врага отдавать нельзя, — упирается комдив.

— Я остаюсь, дел много. Здесь каждый ствол зимой будет на счету, — говорю спокойно. — Снегирев тут адом интересовался — посмотрим вместе.

Почесал Донской в затылке, помял лицо руками и согласился людей отпустить. Очевидно, он про ад что-то знал, и такая аргументация его убедила.

В Шлиссельбурге нас уже ждал представитель международного Красного Креста. Мы подсуетились, и вывезли из цитадели две тонны золота. Чтобы наши имели в чужой стране средства. Пять слитков передали нашему агенту в СД. Он явно обрадовался. Быть сверхчеловеком хорошо, а быть еще и богатым — еще лучше. Сотрудничество с нами стало более близким и откровенным.

— Вы разумные люди, понимающие толк в войне и ее истинных целях, — снизошел до похвалы штурмбанфюрер.

Это точно, цели войны мы понимаем. Дальше давай.

— Нашими отделами по сохранению ценностей… — плел он словеса.

— Понятно все, не трать время, — прерываю его. — Пограбили вы славно. Вся Прибалтика, банки, специальные хранилища ценностей, кладовки НКВД с изъятым у врагов народа золотом, добро евреев, загнанных в гетто. Если ты все сдашь начальству, тебе спасибо скажут, орден на грудь повесят и все. А ты просто хочешь сам приказывать, не чужие приказы выполнять. А для этого нужны или власть, или деньги. Поэтому ты решил всю добычу переправить в нейтральную страну. И тебе уже неважно будет — кто победит, ты свое будущее обеспечил. Молодец. Что у тебя там? — спрашиваю небрежно.

— Вы почти все перечислили. И еще ценности из дворцов ленинградских пригородов. Гатчина, и так далее, — откровенничает добытчик.

Короче, у него там Янтарная комната. И он ее будет от своего фюрера прятать. Это да, пацан резко поднялся в моих глазах, это пять баллов с плюсом.

— Наши люди тебе пригодятся. Они все опытные бойцы и чрезвычайно надежны. Только береги их, и они тебе пригодятся.

Бегу к своим.

— Вы уезжаете. Немцы все дворцы обобрали, там золота и картин — целый корабль. Все надо будет по тайникам спрятать, война закончится, все будет столько стоить, что мы и представить себе пока не можем. Собирайтесь, я у комдива.

По дороге привычно хватаю и тащу с собой секретчика, с журналом и печатью.

— Операция входит в заключительную фазу, мне нужна помощь. Мы грузим на корабль большое количество потерянных при отступлении ценностей и вывозим его в безопасное место. Нужны флотские специалисты. Если наши бойцы возьмут судно под контроль, то кто-то должен им управлять, — излагаю под запись.

Начальник секретного отдела протокол планирования операции ведет. Чтобы в случае провала видно было, кого надо расстреливать.

Выделили мне полную вахту и два отделения разведчиков из дивизионной роты. Пришлось бойцов частично посвятить в смысл операции. Спасать людей и дворцовые ценности. В Швеции их надежно припрятать и беречь до возвращения на родину.

— Живите нормальной жизнью, заводите детей и внуков, не к вам, так к ним придет посланец из дома. Считайте — вы хранители части золотого фонда страны. На себе не экономьте, наймите управляющего, заведите дело, не выделяйтесь из общества. Рекомендую — сразу по приезду купите себе госпиталь. И нашим раненным будет обеспечено хорошее лечение, и собственностью обзаведетесь, и будет повод для постоянного общения с местным населением. За советскую власть никого агитировать не надо, но агентурная работа никогда лишней не бывает. Все как всегда — офицеры, чиновники, почтальоны, торговцы, в разведке нет отбросов — есть только вербовочные кадры. Расширяйте возможности вашей резидентуры. Удачи!

Пожимаем мы им руки на прощание, все понимают, не увидимся мы больше, но скверного ощущения бегства у нас нет. Просто выпала парням такая судьба, уходят они на особое задание — с девками шведскими миловаться и сосиски с чавканьем поедать, пивом запивая. И все это делать с тоской по родине. Бывает и такое. Жаль что редко и не со мной. С отрядом на Стокгольм уходил и один из двух радистов. Второй оставался в цитадели, а у нас стало одной головной болью больше, надо было где-то добывать ему мощную радиостанцию.

Цитадель опустела. Уехали все члены семей, девчонки зенитчицы, подавленные гибелью в холодной сентябрьской воде подруг, никого не осталось в госпитале. Комдив со штабом списки убывших подписывают, закрывают грифом «совершенно секретно», а мы сели с литром коньяка в ленинской комнате. Полночь — командиры пьют и закусывают.

— Тебя тоже к ордену Боевого Красного Знамени представили за бои под Лугой. За генеральскую голову обиделись, могли бы и Героя дать, — выдал мне новость комендант крепости лейтенант Астахов.

Щенок глупый, хоть уже и целый лейтенант НКВД.

Наградной отдел начнет справки наводить. Нет, с какого-то там августа у меня все хорошо, но до этого-то меня не было. И они это быстро поймут. Даже если я из самой секретной разведки, должны быть на меня приказы о присвоении звания, личное дело в отделе кадров, ведомости в бухгалтерии за оклад и выслугу лет — нет, ребята, внедриться в систему так, чтобы никто на это внимания не обратил, невозможно.

— Ну, не за ордена воюем, — говорю бодренько, — хотя, конечно, когда вся грудь в медалях, то девиц легче соблазнять. Но я и без наград в этом деле не промах.

— Да, по крепости только и разговоров, как ты Дарьей овладел!

Вот ведь паршивцы, и отрицать бесполезно, никто не поверит, что я просто ее веничком попарил. Улыбнулся я блудливо, взор потупил, типа бес попутал, природа взыграла.

— В Ленинграде вы уж помалкивайте, у меня там девушка юная, сложностей жизни не знающая — не поймет, — говорю парням и разливаю янтарный напиток по железным кружкам.

Выпили, закусываем котлетками, последними, поваров тоже эвакуировали, посыльный от начальника караула прибегает:

— От городской пристани к нам катер идет.

Ну и хрен с ним. Встаем, Олег, тезка мой, привычно пулемет на руку кладет, вот ведь мощь у человека. Пойди он в борцы — быть ему бессменным чемпионом мира и Олимпийских игр пока самому не надоест. Будущий генерал Паша Астахов. А Снегирев в большие чины не выйдет, нет его в справочниках, что наводит на грустные мысли о его будущем. И я. Кто там на катере, плывет к нам от матери? И откуда он взялся, у нас катеров точно нет.

На корме висит флаг красный, только со свастикой в центре вместо звезды. Немцы, значит. Пристали, концов не отдают, трап стукнулся, десант на причал выпрыгнул, трап убрали, мотор застучал, катер уплывает. Они что, группой в десять человек будут крепость брать?

Начкар фонариком посветил. Да, текст непечатный, сильно матерный, из бандита солдата не сделаешь. Он хитрый, сильный, ловкий, смелый, но понятия о дисциплине у него нет. Он потому и бандитом стал, что для него имеет значение только его мнение. Поэтому бандиту глубоко плевать на законы, которые он нарушает, и на приказы командира.

— Чего нам там делать, там три сотни бойцов, уж присмотрят они за кубышкой, сберегут, — сообщил мне их позицию Меркулов. — И это… — замялся он. — Уж сильно она домой просилась, уезжать не хотела.

Мое отделение разведки расступилось, и ночной тьмы выплыла краса небывалая, зенитчица Дарья. Вот ведь попал, мне шуточки, а у нее все серьезно.

— Капкан, — говорю, — берешь эту банду под свое начало. И Дарью тоже. И делай с ними, что хочешь, но по команде «вперед», они должны не задумываясь шагнуть, хоть в огонь, хоть в воду. Привьешь им понятие о воинской дисциплине. Сейчас у нас важное совещание — располагайтесь, места много. Завтра в город надо съездить, со мной Капкан и Меркулов, остальные — в распоряжение коменданта. Все, разойдись!

И пошли мы дальше выпивать, и настроение у меня было двойственное.

Думал я, что уже уберег хоть этих от всех неприятностей. А они взяли и вернулись. Уголовники, что с них взять. Но предпочли со мной остаться, чем в Стокгольме весело жить. И, честно говоря, это дорогого стоит.

Попали мы на эту войну совершенно случайно, но остались мы на ней сами. Она потихоньку становилась нашим личным делом.

Утром, после вполне приличного завтрака, приготовленного новым шеф-поваром цитадели Дарьей, мы загрузились на буксир, взяли на прицеп баржу с мукой и пошли по Неве в Ленинград. Опасаясь осенних шквалов, загрузились только наполовину, везли всего четыреста тонн, и две тонны сахара. Несколько ящиков водки были личным обменным фондом. А вот и грузовые причалы. Давно мы здесь не были. Изменился город.

Патрули на каждом шагу, люди съежились, всего боятся. Даже небо стало серым, соблюдает светомаскировку. Прижались мы к набережной канала, недалеко от штаба пограничных войск, буксир флажками украсили — веду ремонтные работы, в помощи не нуждаюсь. Пост выставили, проходишь мимо — проходи, не задерживайся, здесь все наше.

А у меня дел было по самую маковку. Взял с собой Меркулова, объяснил ему задачу.

— Есть такой человек, очень уважаемый. Ни разу в жизни не попадался, — отвечает мне боевой товарищ. — Только старенький он уже, и нам ему предложить нечего. У него все есть.

— Пошли, посмотрим на твоего протеже, если подходит, будем уговаривать, — отвечаю.

У нас по дороге пять раз документы пытались проверить, но как рассматривали, что мы из заградительного отряда, сразу отскакивали. Как от прокаженных. Непонятненько.

Дедушка, божий одуванчик, жил в трех комнатах длинной коммуналки на Жуковского. Авиатора или литератора — сам не знаю. Объяснил ему свою проблему и способы решения.

— Нестандартное у вас мышление, молодой человек, — говорит неуловимый фармазон и блинодел. — Но размах у вас тоже имеется. Может и выгореть. Что с этого будет иметь старый, больной человек?

— Есть буксир, можем вывезти из города. Это просто жизнь. До весны здесь никто не доживет, — говорю внятно.

— Да, сегодня утром уже сообщили о новых нормах, и я даже успел свою пайку получить, — он кивнул на маленький кусочек хлеба на фарфоровой тарелочке, на ней был вензель великих князей. — А на сахар и жиры новых талонов еще не напечатали, а старые отменили. Война. Блокада.

Я заржал, как дикий мустанг.

— Взрослый человек, а всякую ерунду за дикторами радио повторяете. Какая, в задницу, блокада? Ладога наша. Прервано только автомобильное и железнодорожное сообщение. Если так рассуждать, то получается, что все острова мира живут в блокаде, причем Англия и Япония при этом еще и процветают. Несмотря на войну. Авианосцы закладывают.

Смутил я его. Задумался старичок.

Глава 4

По дороге в Адмиралтейство мы продолжали обсуждать последние ленинградские новости. Сегодня, 12 сентября 41 года, резко сократили норму, выдаваемую по карточкам. Полная, рабочая пайка стала весить всего пятьсот грамм. Детская норма — триста грамм. А иждивенцу полагалось всего двести пятьдесят грамм, хлебная четвертинка.

Это была смерть в рассрочку, честнее было бы всех стариков, инвалидов, хронических больных, астматиков, сердечников, диабетиков и остальных, ведь имя им легион — просто убить.

— Или я такой тупой, или у нас у власти педерасты, — высказываюсь. — Это же чистая арифметика. На 1 сентября было выдано два с половиной миллиона продуктовых карточек. Нормальная пайка в СССР — восемьсот граммов. Считаем, умножаем и получаем простую и нестрашную цифру — каждый день Ленинграду надо полторы тысячи тонн муки. Всего три баржи по пятьсот тонн. Или две по восемьсот. Ими же можно людей вывозить. По тысяче человек за рейс. В Северо-западном речном пароходстве 37 буксиров и почти сотня барж. Подключить самоходные шаланды Ладожской флотилии. Самолеты им не страшны — темная осенняя ночь охраняет суда лучше любого ПВО. Десять барж ежедневно, что вполне реально — и все будет отлично. Но в порту разгружается всего одна баржа. В чем дело?

— Может быть, вы, молодой человек, редкостный подлец или талантливый оперативный работник, но я таки скажу вам немного правды. Советское правительство и лично товарищ Сталин не очень любят этот город. Они слишком хорошо помнят, как они здесь рабочих из пулеметов расстреливали, как убегали в Москву, как в Кронштадте гидру контрреволюции уничтожали. Знаете ли вы, что такое гидра? Да откуда вам. Это когда трех или четырех человек стягивают вместе колючей проволокой. Получается единое существо — многорукое и многоногое, сказочная гидра. Вот ее штыками за борт в воду и спихивали. Лежат на дне залива матросские косточки вперемешку с офицерскими, которые там оказались на три года раньше. А у товарища Сталина хорошая память, он помнит силу Ленинграда, и боится ее. И зачем ему надрываться, убивая жителей целого города, когда за него это могут сделать немцы и голод? И мы пойдем дальше, или мы уже пришли?

— Вы, Самуил Яковлевич, можете нам говорить все, что хотите. Дальше нас это не пойдет. Если что, мы вас сами убьем, — успокоил я старичка.

Повод зайти в Адмиралтейство у нас был железный, как и в штаб обороны. У нас была сводка о пораженных целях огнем крейсера «Максим Горький»

Мы их и себе в отчет записали, и флоту тоже. Все так делали, поэтому, уставший от вранья своих командиров, Сталин перешел на географические показатели. Власов удерживает Киев? Молодец! Генерал Собенников удрал из Новгорода? Не молодец. Снять его с должности — командующий фронтом, и назначить его девкой красной сроком на пять лет, пусть лагерной баланды покушает. Зато жив останется….

Флотским командирам успех, подтвержденный с берега, важен. Мы им и выписку из боевого журнала дали, и отчет, и документов мешок, и пистолетов трофейных — играйтесь, а мы здесь в уголке посидим. За столом с пишущей машинкой. И журналом регистрации исходящих документов. И входящих. И пока мы водочкой под маринованные грибочки отмечали союз армии и флота, наш старенький делопроизводитель, а именно так был наряжен мастер по изготовлению фальшивых бумаг, все за столом и провернул.

Зарегистрировал как вошедший из канцелярии члена ГКО товарища Ворошилова приказ, и стала это бумажка, сделанная им за час, официальным документом, обросла цифрами, датой и временем приема, налилась грозной силой.

Наглеть мы не стали, разведчики — дети ночи.

Распорядился товарищ маршал цитадель Шлиссельбурга вывести из подчинения фронта и передать ее в качестве опорной базы Ладожской флотилии, и использовать для специальных операций в интересах особой группы ГКО.

И в подробностях — в наши дела никому не лезть, а то голову оторвут. Сидим мы там, в цитадели — и пусть нам будет счастье. А для этого отдел контрразведки флота должен от нас всех любопытных отгонять. И никто нам не указ, кроме членов ГКО.

Было здесь слабое место. Мог командующий флотом снять телефонную трубку, и позвонить Ворошилову, спросить — в чем дело? Но, как хорошо знать будущее, даже самое скверное! Завтра на Ленинградском фронте менялись командующие. На место старого маршала прибывал бодрый и полный энергии генерал армии Гоша Жуков. То еще говно. Водочка уже во рту плескалась, дальше не проходила, бумага лежала в нужной папке, старый жулик открыл настежь двери, чтобы мы в них удачно вписались, и, выпив на посошок, мы выползли на свежий воздух, прямо под питерский осенний занудный дождь. Флотские явили миру широту своей души. Дали нам до вечера машину с шофером.

— Я, — говорю, — тебя уважаю. Ты мастер, старик. Это не водка из меня говорит, это чистая правда. Мы сейчас поедем к девушкам, поехали с нами? Ибо духом ты истинный воин, а девы это чувствуют.

— У меня есть встречное предложение, — отвечает дедушка Самуил. — Поедем ко мне, и когда вы проспитесь, будут вам самые ласковые дамы города.

— Нет, у нас свои девицы есть. Меркулов, ты со мной или с мастером?

— С тобой, — отвечает с вздохом, — развезло тебя, одного не отпущу. А о красавицах, которых Самуил предлагал, очень интересные вещи рассказывают.

Завезли мы старого мошенника домой, и поехали в наши казармы, в школу Машеньки. А там все вынесено и загажено. Добежали до квартиры сестриц милых, угрюмая соседка сообщила, что первой мобилизовали старшую сестру, противотанковый ров копать, а неделю назад все старшие классы и учителей тоже вывезли на работы.

Так что дома нет никого. Вот. А школа под городом работает, на Стрельне.

— Поехали!

— Только на буксир заедем, скажем Олегу, что почем, и где нас искать, — вносит ценные дополнения Меркулов, — и поедем. И водки надо взять, мы всю морякам оставили.

Ну, надо же, удивляюсь, от чего жизнь на войне зависит — ящик водки, и мы устроились всем на зависть.

Тезка мой, лейтенант НКВД по прозвищу Капкан, нас увидев, сильно разозлился. Загнал на буксир по грузовому трапу адмиралтейскую машину, сказал, что нечего искать приключений на ягодичные мышцы, и мы сейчас все поедем кататься на буксире по заливу. И мы поехали.

В бывших дачных поселках был слоеный пирожок. Саперы, танкисты, зенитчики, смешались в кучу кони, люди, еще и чайки летали по небу, пронзительно крича.

— Олег, брат, прости меня, что я тогда вас на дороге подобрал. Жил бы ты простым сержантом, выполнял бы свои нехитрые боевые задачи, а не ходил бы каждый день рядом со смертью, — бормочу жалостливо, извиняюсь.

— Забей, — отвечает Капкан, — мне быть командиром больше нравится. Вон, наши бегут. Бойцы, ко мне!

Это оказались не пограничники — конвойный полк. Форма та же, а содержание иное. Но дело знали, обстановкой владели. Где школьники работают, были в курсе.

— Давайте, мы вас проводим, товарищи командиры, — предлагают вежливо. — И договориться поможем. Там расценки простые — ненадолго если, то булка хлеба. А если на всю ночь, то консервы или бутылка. Это охране. А с бабами — кто расплачивается, кто нет.

Что-то мне их разговоры не понравились. Даже протрезвел, лучше, чем от морской прогулки. Девчонки на войне, это вообще — страх и ужас. Любой норовит ей юбку задрать, а то завтра убьют, и больше ничего уже не будет. У немцев этот вопрос лучше был продуман — у них были бордели. Для солдат, унтер-офицеров и офицеров. И отпуска домой. А в Красной Армии каждый выкручивался, как мог. Что же тут происходит?

Девчонки на развалинах кирпичного строения собирали строительный мусор.

— Опоздали вы, товарищи командиры. Нет здесь женщин. Видно, летчики всех к себе увезли. Одни ученицы остались. С ними сплошная морока. Кричат, что писать будут самому товарищу Сталину. Если только потом их в залив скинуть. Тогда точно не пожалуются, — дали конвойные бойцы ценный совет.

Последний на этом свете. Меркулов по своему обыкновению ножом сработал, воткнул ближнему к нему бойцу прямо под ребро. А Капкан просто кулаком в переносицу ударил. И покойник кулем свалился на землю.

Вышли мы из кустиков, идем не торопясь, окрестностями любуемся. Один с винтовкой у стены, двое у костра, маловато будет…

— Олежек, спаси нас!

Все, маскарад не пройдет. Бежит ко мне, путается в тряпках бедный заморыш Машенька, а охрана растерялась. Форма у нас уж очень страшная. Пожалуй — самая страшная в мире.

— Они Лену еще утром в землянку завели, ее тоже спаси!

Это ценно, у них тут еще и землянка.

— Работаем без ограничений! — командую.

А у Капкана пулемет уже стреляет по двум любителям тепла у костра, а Меркулов мчится прыжками к последнему часовому. Тому бы бежать, ушел бы по зарослям, а он стал винтовку сдергивать, ремень, как всегда, перекрутило, не успел. В землянке еще пятеро было. И девица на лежанке. Надо было сюда просто гранату кинуть, меньше было бы хлопот. И все девицы сюда лезут, а их там три десятка. Хоть и худенькие еще, но все равно, тесно. Качнулась толпа вперед молча, и только визг раздался, когда они кому-то глаз пальцами выдавили. Хорошо прокатились…

Оружие, документы забрали, трупы в землянку сгрузили, связку из трех противотанковых гранат сделали, и в открытую дверь метнули.

— Типичная картина — нажрались солдатики, стали с гранатами возиться, произошел несчастный случай, куча фарша на выходе, — говорю громко, всех успокаиваю. — А теперь все на катер, и уезжаем.

— А до цитадели у нас топлива не хватит, — сообщает мне Капкан.

Очень вовремя.

Не успел эту информацию переварить, Меркулов из отсека вылезает — у девчонок вши. И короста у половины. Три дня не ели. У девочки Елены жар и истерика, того и гляди, на палубу полезет — топиться. Зашибись.

— Так, — говорю, — кто захочет поплавать, мешать не надо. Это естественный отбор в чистом виде — выживает сильнейший, а слабейший — не выживает.

Новый довод в вечном философском споре о ценности человеческой жизни и праве личности на самоопределение вызвал определенный интерес. Насупились девицы, думали, что им тут будут слезы вытирать. Нет. Спускаемся все вниз, тесно, но зато тепло, и не дует.

— Всем слышно? Детство неожиданно кончилось, девушки.

— И женщины, — добавил ехидный голос из полутьмы.

— Что тоже здорово, девушка может парня только поцеловать, а женщина может предложить значительно больше, главное, чтобы всем было хорошо, — добавляю в беседу немного рационального цинизма.

Прочитал им десятиминутную лекцию о любви и сексе, и разнице между ними. Заинтересовал аудиторию.

— Ладно, лирику отставить. Переходим к серьезным вопросам. Домой вам уже нельзя. Телефоны работают, вас уже милиция ищет за самовольное прекращение работы. Потом ходить по районному отделению, вас по одной спасать — слишком долго и непродуктивно. Слушайте и запоминайте, как все было. Приехали командиры НКВД. Капитан Синицын — это я, показал охране документы, снял вас с работ, мы погрузились на буксир, и отплыли в Ленинград. Когда мы уезжали — охрана была жива и здорова, нам вслед солдатики кричали добрые слова прощания. Все. Всем понятно? И в подробности не вдаваться, кормили плохо, вы мало спали, вам холодно было, кто и где стоял, и во что был одет — вы не помните. Никаких деталей. А мы уж вас выручим. Мы сейчас навсегда вместе — братья по крови. Крови поганой этих тварей, позоривших нашу форму. Кстати, за успешную операцию по ликвидации группы врагов народа объявляю вам благодарность!

— Служу трудовому народу, — прошелестело от стены.

Ленка в себя пришла. Подошел к ней, сел на одеяло, она съежилась. Клин клином выбивают, взял ее в охапку, положил голову к себе на колени, погладил.

— Все, что нас не убивает, делает нас сильнее, — чужие слова, но правильные.

Надо бы молодежи на чувства надавить.

— Не раскисайте, война еще только началась, — говорю во весь голос.

И начинаю:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…

Рванули хором, были бы на конкурсе — главный приз был бы наш. Зубы сжали, поставь перед ними тот конвойный полк и доблестных авиаторов, девчонки всех бы кончили. Даже Елена села.

— Первым делом пойдете в санпропускник. Одежду сжигаем. Волосы бы лучше наголо состричь. Для пользы дела. Рискнете? А мы будем наши проблемы решать, — сообщаю девушкам, что их ждет в городе.

Топиться, кажется, уже никто не будет.

— Что делать-то будем? — спрашивает Меркулов.

— Безгранично верить в своего командира, то есть в меня, — говорю вполне серьезно. — Капкан, ты водку пить любишь?

Ухмыляется лейтенант-орденоносец, или он не русский человек?

Разбиваем нашу одну большую задачу на ряд мелких.

Надо девчонок устроить так, чтобы им никто не мог вопросов задавать. И чтобы это со стороны красиво смотрелось. Мы их сняли с трудового фронта. Зачем? Убедительная причина только одна — чтобы забрать их на другой фронт. Радистки? Санитарки? У нас в цитадели есть госпиталь, но двадцать четыре санитарки — это перебор. Зенитчицы. Три батареи без расчетов. Это достойная мысль.

Причалили. До штаба три квартала, добежим под дождем. Девиц загнали в баню, на три часа договорились, мыло, простыни. Нашли дежурного по отделу снабжения, быстро вопрос с одеждой решили — он нам летнее обмундирование, белья по два комплекта, обувь по размеру, а мы ему без всяких расписок скидываем пять тонн муки. Разгрузка и доставка его — без нашего участия.

Сейчас надо за три часа документы привести в соответствие с легендой. Поехали к флотским друзьям. Капкан с ящиком водки зашел прямо в канцелярию начальника артиллерии флота. Самого Грена там, естественно, не было, да и не полезли бы мы к контр-адмиралу. Нам и дежурного вполне хватало.

— Выручай, братишка! Послало нас начальство еще вчера за пополнением на наши зенитные батареи, а мы загуляли. Выдай нам документы задним числом, неохота пропадать ни за понюх табаку, — стали мы ему на жалость давить.

Водка водкой, жалость жалостью, а пять мешков муки дело решили. Есть у нас приказ на тридцать два человека списочного состава в два зенитных взвода Шлиссельбургской крепости. Вот мы днем девушек согласно ему с работ и сняли.

Выглядит все прилично, даже удивительно.

Катер на дезинфекции, вши — насекомые опасные, переносчики сыпного тифа, с ними в НКВД борются жестко. Школа за три недели полностью загажена — полы вскрыты, вода выключена, туалеты забиты, такое впечатление, будто дикое племя вырвалось из каменного века, прямо из пещер и в здание. А нас двадцать семь человек, однако. И до утра еще далеко. Выклянчил у дежурного ключ от ленинской комнаты и тридцать матрацев. Перебьемся. Война, в конце концов.

Девицы стричься не стали, заверяя, что со вшами покончено раз и навсегда. И больше они никуда и шага не сделают без куска мыла в рюкзаке. Мы с парнями тоже быстро сполоснулись, один раз в парную зашли, и нас выгнали пришедшие из рейда пригородные партизаны. Под Ораниенбаумом тоже вермахт лез вперед, нащупывая слабые места советской обороны.

И пока мы предавались незамысловатым развлечениям, 58 пехотная дивизия вермахта вошла в Красное Село, а первая танковая зацепилась за окраины Пулково. Погибло два полка гвардейцев из дивизии Трубачева. Там тоже никто не сдался, как и наши артиллеристы под Лугой.

Будущих зенитчиц, в столовой покормили вечной казенной перловкой и черным хлебом. Мы все из рюкзаков выгребли, по двадцать граммов им налили. Чисто для запаха, дури у них своей хватало. И спать залегли.

Оказалось — ненадолго.

Кажется, только глаза закрыли, и не спали совсем, а уже в двери стучат, жизнь на флоте начинается рано, а к приказам относятся на удивление серьезно, поэтому за курсантками зенитчицами уже пришла машина. Главстаршина оказался парнем не робким и редким занудой. Пока девчонки завтракали хлебом с чаем, ладно хоть, еще сахар дали, мы с ним ругались.

— В приказе 32 человека к обучению, а вас 24. С меня за 8 пропавших курсантов шкуру спустят, — говорит он убедительно.

Да, шкуру спустят, и в личное дело подошьют, чтобы все видели — работа с личным составом ведется.

— А я тебе где людей возьму? — ворчу в ответ, но понимаю, прав морячок. — Ладно, для НКВД нет препятствий, будут тебе курсанты.

Дошел до дежурного, объяснил проблему, и выдал он мне восемь задержанных за нарушение комендантского часа. Женщин было всего пять, и мы взяли еще трех мужчин. Заряжающими будут. Командирам отделений вписали в солдатские книжки личное оружие, три наши «ТТ» и мой «Лахти». Сколько его можно таскать, всего один раз и пригодился, да и то для контрольных выстрелов. Его Ленка себе взяла, баюкает его, как Михеев свой пулемет. Больше ее в землянку никто не затащит.

— Все, забирай, все по приказу, — порадовал матросика.

Забрались они в кузов, под брезентовый тент, и убыли изучать матчасть. Это всего на месяц, а потом мы все засядем в цитадели, и спокойно перезимуем.

— Все будет хорошо, — говорю, как заклинание. — Или нет, но тогда все будет очень плохо.

А мы пошли своими делами заниматься, с флотскими товарищами за машину рассчитываться, буксир заправлять, баржу разгружать, сообщить родственникам девушек, что дети в армию пошли — жизнь за родину отдавать. На барже людей эвакуировать. Дел выше крыши. В цитадель не хотелось, перед Дарьей было неудобно. Как-то неловко все вышло — дурацкая шутка с непредсказуемыми последствиями. Да и здесь дел хватает, надо за военными следить, а то они нас быстро запрягут.

Открылся буфет для начсостава и мы решили там посидеть.

— И вот, вышли мы из дивизионного командного пункта и отправились прямо на передовую — в штаб полка… — заливается перед секретаршами и машинистками герой-разведчик, что нас вчера из бани выгнал.

У меня-то выдержка железная, а Олег в голос захохотал. За ним следом Меркулов хохотнул.

Тут из толпы слушательниц разворачивается дева смерти, резкая такая дамочка, а на петлицах — знаки, старший майор. Есть такое звание в наркомате.

— Что смешного? — спрашивает, и голос у нее очень нехороший.

Нет в нем любви…

Поднимаю руку. За все и всегда отвечает старший. А здесь это я.

— На войне по-разному бывает, но, обычно, штаб полка от передовой расположен километра за два. Это еще не фронт. Вот и развеселились, шутки коллег слушая. Хорошо байки рассказывают. Сразу видно, мастера, — сглаживаю накал.

Не стал кричать — врет и не краснеет, дипломатично высказался.

— Коллег? — переспрашивает старший майор.

— Разведгруппа прямого подчинения ГКО, — мягко отвечаю. — Понравилась товарищу маршалу наша шутка с отрезанной генеральской головой, вот он нам и создал условия для успешной работы.

— Разведка первой дивизии, — определила нас девушка-командир.

— Да, это мы, — признаемся. — Только у нас там драка была неслабая, от дивизии и заградительного отряда вместе взятых — батальон остался. Из трех батарей зенитчиц одна заряжающая осталась. Это было кровавое дело, по колено в крови шли по минам, а куда деваться, саперов нет, тут только вперед, ляжешь — не встанешь, уничтожат артиллерийским и пулеметным огнем. А даром погибать — очень обидно. И мы до них дотянулись. Прямо до горла… Зубами рвали.

Учись, коллега. Вот так надо старших майоров очаровывать.

Улыбнулась нам девушка, на часики взглянула, и заторопилась.

— А здесь что делаете? — мимоходом спросила.

— Зенитчиц для цитадели у флота выпросили. Лишних специалистов нет, нам подготовят два взвода, — докладываю внятно.

Все-таки она по званию старше.

Кивнула. Я не я буду, если она каждое слово по три раза не проверит, и все из независимых друг от друга источников. Эта кобра и до Ворошилова бы добралась, только он уже на аэродроме — в Москву улетает.

Доели мы бутерброды с сыром под чай, и убрались из штаба округа, двинули в город — творить справедливость и причинять добро.

Старшей сестре записку оставили, где сестренка, где друг задушевный. Запасные ключи мне Машенька отдала, проверил наш маленький склад, созданный из продуктов, купленных в коммерческих магазинах. Рационально деньги потратили и вовремя. Сейчас на них уже ничего не купишь. Условия изменились — возникли другие ценности.

Все закрыли надежно, и пошли буксир заправлять. Как всегда, несколько мешков муки помогли решить вопрос. И я решил — не буду разгружать баржу. Для людей и их вещей места хватит, а мука и консервы стали самой надежной валютой брошенного на волю обстоятельств города. А тем временем стали прибывать пассажиры. С приветами от Самуила Яковлевича. Многие с испугом смотрели на форму НКВД, один даже за сердце схватился.

— Спокойно, — вру ему для его же блага, — это просто маскарад, чтобы никто у нас баржу не отобрал.

— Ах, Самуил, ах, проказник, — успокоился пассажир.

Ты даже не представляешь, дядя, как ты прав.

Взяли мы всех пассажиров на борт, а места еще больше половины. Самуил Яковлевич Локтев пришел, проверил, все ли успели. А мне впустую горючее жечь не хочется, оно нам дорого стоит, мукой пшеничной платим, делаю отмашку своим орлам.

— Давайте, ближайший госпиталь эвакуируем, — предлагаю.

Как раз к десяти вечера закончили, всех загрузили, даже санитарок. Помахали капитану с причала, и еле волоча ноги, вернулись туда, откуда вышли утром, в штаб погранвойск. Ко мне сразу кинулся дежурный:

— Товарищ капитан, вас ждут в Большом Доме.

Вот ведь тварь. Это я о старшем майоре. Без нее точно не обошлось. Ладно — с боем уходить, не вариант. Моих уголовников и девчонок на следствии насмерть забьют. Они бы и сказали чего, да не знают ничего.

Они будут молчать, а их будут лупить смертным боем. Значит?

— Михеев, Меркулов, приказываю. Забирайте девиц, прорывайтесь в цитадель, оттуда уходите со всеми нашими в Швецию. С нашими запасами вы там отлично устроитесь. Выполнять!

— Сейчас, только шнурки поглажу, — это Меркулов, уголовником был, им и остался.

— Нет, — это кадровый боец пограничник Михеев. — Подумаешь, Литейный. Да мы их раком поставим, тех, кто жив останется. За отряд отвечаю, все подпишутся на драку, да и из дивизии половина точно с нами пойдет.

— Их — тысячи, нас — горсть. Просто задавят, — объясняю.

— Придумаешь что-нибудь, не глупее Спартака, — уел меня Капкан.

— Не бойся, один раз живем — один раз и умирать будем.

— Я не собирался жить вечно, — оскаливаюсь зло в ответ. — Ну, пошли.

На Литейном меня пытались разоружить, но были обмануты в своих чаяниях, у меня оружия не было. Зачем оно мне, вон его сколько кругом.

В большом кабинете сидела куча народа. Во главе стола — хозяин, о, комиссар государственной безопасности. Рядом старший майор, моряки, так — капитан третьего ранга, капитан-лейтенант. Так, к ним и сяду.

— Что-то я товарища Ворошилова не вижу, — говорю нагло. — За его отсутствием можно пригласить в Ленинград члена ГКО Берию Лаврентия Павловича. А то засиделся он в Москве, не находите? Мы что, из-за каждой любопытной ****и будем ночами не спать? А? Мы можем закончить на этом по-хорошему, или давайте мне линию с Поскребышевым, и пусть Сам решает нашу конфликтную ситуацию. У него, правда, под Киевом беда, не хотелось бы попасть под горячую руку. На Западном фронте даже армейского ветеринара расстреляли за компанию. Будем звонить или по домам идем?

Взял я их на чистый блеф. Кивнул хозяин кабинета криво, расходимся, мол, отвык он от такого тона. Война, однако. Вышли мы все четверо, я морякам молча руки пожал, старшего майора мертвой хваткой за локоть схватил и поволок на улицу.

— Что? Довольна проверочкой? Дурочка-снегурочка. Мы люди русские, нам хлеба не надо, мы друг друга грызем — тем и живы. Двести лет назад сказано, а как актуально.

— Руку отпусти, больно, — говорит тихо, но уверенно.

В кустах железо лязгнуло.

— Что это? — спрашивает.

Вылезает лейтенант НКВД Михеев, пулемет вытирает, сыро в зарослях после дождя.

— Пошли, у Маши переночуем, устал, как собака, — говорит и трясется.

Понятно, не каждый день в засаде с пулеметом у Большого Дома сидишь. Адреналин в крови фонтаном. Тут и Меркулов подошел.

— Прорвались?

— Отложили мы выяснение отношений на некоторое время. Но у этих ребят хорошая память, и они сегодняшний разговор запомнят и попробуют нас достать. Легко вляпаться в историю, труднее из нее выбраться, — говорю.

— Вход — рубль, а выход — два, — сплюнул сквозь зубы Меркулов.

Зеленый ты, как три рубля. Это система «ниппель», здесь выход не предусмотрен. Только и мы здесь не планировались, вот и проверим, что сильнее — люди или война.

И пошли четыре командира НКВД по ночному, темному городу к недалекому домашнему очагу, и черт с ним, что чужому. Там был титан, и вода еще текла в водопроводе, и в чулане лежала небольшая поленица дров. Горячий душ, и горячий чай, что еще надо человеку для счастья после тяжелого и суматошного дня?

Квартира стояла пустая, даже соседка куда-то исчезла, и мы совсем распоясались. Бродили по длинному коридору в простынях с кружками в руках и бутербродами. Спать легли во втором часу.

Ранним утром, после водных процедур, с целью экономии личных запасов, решили идти на завтрак в буфет штаба округа. Дежурный, увидев нас всех вместе, был очень удивлен. И сразу начал звонить кому-то по телефону. Нам досталось по два бутерброда — с рыбой и сыром, и по тарелке пшенной каши, сваренной на сухом молоке. Лучше, чем ничего. Все моментально исчезло, и мы уже просто сидели, чаи гоняли, когда в буфет вошло высокое начальство. Обычно им в их кабинеты заказ приносили. Все встали, наша четверка — тоже.

— Докладывайте, — говорит начальство.

Ладно.

— По достоверным агентурным данным немцы отвели с Ленинградского направления третью танковую дивизию. Оставшиеся части будут уплотнять оборонительные рубежи. Если военные не прорвут немецкие позиции за ближайшую неделю, то оборона противника станет непреодолимой. Вражеская авиация будет атаковать корабли флота на рейде, имея задачу на ликвидацию линкоров и крейсеров. Эта задача поставлена перед второй эскадрой штурмовой авиации под командованием полковника Динорта. Предполагаемое время нанесения удара — девятнадцатое сентября. Доклад закончил, — говорю, и чай одним глотком допиваю.

— По каким данным? — начальство удивленно переспрашивает.

— По достоверным, — повторяю я непривычное для слуха слово. — Еще просьбы, пожелания, вопросы есть? — уточняю.

Начальство головой замотало, какие еще просьбы?

— А у меня есть, — наглею слегка. — Трудно работать без сотрудников, хорошо знающих местные условия. Прикомандируйте к нашей группе старшего майора и старшего лейтенанта Гринберга Изю, очень надежные сотрудники. Если бы Изя крейсер у флота не добыл бы — легла бы первая дивизия до последнего человека. Спасибо, — говорю, — хороших ребят вы тут воспитываете, — и жму ему руку.

Хотел, было, обнять, да побоялся захохотать в открытую, да и перебор бы вышел. Не очко меня сгубило, а к одиннадцати туз.

У заместителя командующего округом слеза умиления на глазах, он, оказывается, почти выиграл войну, а от него это злые люди скрывали. Ладно, хоть я пришел, сказал правду. Ушел он счастливым.

— Поздравляю, товарищи, с пополнением, — говорю, а тут и радостный Изя прибегает, хорошее слово и кошке приятно, а уж кадровому чекисту так вдвойне.

Нас — чекистов, никто не любит.

А потом Гринберг сходил в канцелярию, и выяснил, что ему завтра работать в дежурной группе независимо от того, куда и зачем его прикомандировали. Тем более, дел у них не много. Сиди на шикарном кожаном диване, и жди вызова.

— Тогда и мы с тобой. На шикарном диване — это же мечта. Товарищ старший майор нам политинформацию проведет, а то забыл, когда газету читал, а у Светы голос, сладкий, как мед.

Старшего майора в миру звали Светланой Ивановой. Характер у нее был раз в несколько жестче нордического. Медаль за финскую войну и две грамоты от наркомата. Хорошо знает французский язык, сейчас стала изучать и немецкий. Много читала. Хорошая девушка, одно плохо — нам лютый враг. Сейчас у нас временное перемирие, но она тоже ничего не простит.

— И плановый расстрел, — добавляет Изя, и убегает нас в состав группы вносить.

— Света, ты же местный кадр, плановый расстрел — это как? Поясни, — прошу.

— Кому приговоры вступили в законную силу, сообщают об этом и выносят постановление о приведении в исполнение. Если заключенных много, на полигон вывозят, а до десятка — прямо в подвале. Из нагана в затылок.

Из нагана, это понятно, чтобы из луж крови гильзы не собирать. Это я удачно решил влиться в обычную жизнь трудового коллектива. Ладно, если там всякая погань, самострелы и убийцы, а если просто неудачники по жизни?

А ведь стрелять все равно придется.

Если вовремя не подсуетится. У генерала армии Жукова полковники сапоги чистят. Когда он станет маршалом — быть им генералами. Так, мне нужна особа, приближенная к императору, вот этот полковник нам подходит. А может быть, и не из-за чего огород городить?

— Пошли, посмотрим, кого сегодня надо зеленкой мазать, — предлагаю своей группе, и мы двинулись в подвал, к камерам.

В списках оказалось двадцать три человека. Диван отменяется, поедем на полигон, в дождь и слякоть из пулемета стрелять. Кстати, тут же есть вполне приличные люди! Комиссара девяностой дивизии, что убежала из Слуцка от одного батальона противника, мне не жалко. А вот полковника Радыгина, комдива четвертой дивизии ополчения, я расстреливать не хочу.

— Вот, Радыгина и Петрова, выводи из камер. Давай конвой, и чтобы в нормальной форме, не мятой, пойдем к заму, — говорю старшему надзирателю.

— Бесполезно, — тот вдруг решает высказаться, причем вполне человеческим голосом, не служебным.

— Спорим! — имитирую я оргазм, в смысле азарт. — Мои двадцать мешков муки против твоего склада конфискованного оружия, такая ставка тебя устроит?

Меркулов руки нам разбил, надзиратель сам с нами пошел, заело тюремщика, захотел лично посмотреть на мое унижение. Ну-ну.

В приемной сразу хватаюсь за телефон:

— Девушка, мне шестого. Да, жду, да, от штаба погранвойск НКВД, да, срочно! Сидоренко, ты ли это, друг дорогой? С нашим Георгием Константиновичем прилетел? Прямо на одном самолете! Ценит он тебя! Слушай, дело есть. Знаешь, тут все от немцев драпали, себя не помня, а вокруг города все дворцами уставлено, а в дворцах-то картины висят. Соловей наш, певица Русланова, еще картины собирает? Смекаешь, к чему я клоню? Нет, полк мне не надо, спасибо, земляк. Ты мне от трибунала армии бумажку пришли, что дело полковника Радыгина закрыто за отсутствием состава преступления, и он нам картины и притащит. Да ты помнишь Радыгина, в тридцать шестом вместе на парад ходили. Ну, ты еще саблей чучело медведя рубил тогда! Вспомнил, ну и молодец. С тебя бумажка из трибунала и приказ на привлечение штрафников к десанту, с меня — картины для Руслановой. Будет наша певица довольна — генерал нас похвалит. Он-то ружья собирает? Мы ему тоже чего-нибудь посмотрим. В Ленинграде, да хорошего ружья не найти, это редким неудачником надо быть! Беги в трибунал, пинай их, а то расстреляют полковника, сами за линию фронта пойдем! Пока! Целую! Да не тебя, певицу! Ручку целую! Все!

Трубку кладу, в приемной гробовая тишина.

— Время засекаем — через сколько минут бумагу принесут. Пошли в буфет, устал — будто камни день ворочал.

Сидели, хлебали водичку с сахарином, сахар уже кончился, а мои три тонны вместе с баржей по Ладоге катаются. Завтра наш буксир должен в Ленинград вернуться.

Через тридцать восемь минут примчался посыльный из трибунала фронта — тот ближе к штабу был. Это был самое короткое судебное решение: «Дело в отношении полковника Радыгина прекратить по приказанию командующего фронтом генерала армии Жукова Г. К.» Дата, подпись, печать.

— Твоя кладовка стала нашей, — говорю, подмигивая. — Сначала все спишем по акту, типа Радыгину все отдали на вооружение ополчения. А потом там обстоятельно пороемся. Поздравляю, товарищ полковник!

И крепко пожимаю его мозолистую руку. Хорошо знать будущее — генерал-лейтенант Радыгин умрет в 1951 году от фронтовых ран. Но до этого еще целых десять лет и вся война.

— Комиссара из Слуцка в десант не берите, мы его шлепнем, одним трепачом меньше будет, — брякаю простодушно.

Полковник на меня посмотрел внимательно.

— Это приказ?

— Товарищ полковник, мы с вами уже десять минут просто сидим за одним столом, чай пьем. И никто никому не указ. Это просто просьба. Из него такая сволочь может вырасти, что тот член военного совета, который вас сюда определил, божьей коровкой покажется. Их надо убивать при малейшей возможности. Мы, командиры, говорим: «Делай, как я!». А комиссары: «Делай, как я приказываю!». И не может между нами быть мира, или мы от них избавимся, или они нас сожрут, а потом и страну прогадят. Хитрее надо быть — это да. Коварнее. Мы на войне, и цитадель не сдается.

Тут старший майор Света пришла, и все стали на нее любоваться.

— Шестеро осталось на расстрел, — сообщила Иванова радостную весть.

Значит, на полигон не едем, прямо в подвале их и пристрелим. Конечно, хозяйственникам лишняя работа — трупы вывезти на кладбище, уборку делать, могилу копать и закапывать, но нас это не касается, а хозслужбы тоже должны свой чекистский паек отрабатывать. А то — как блага получать, так все здесь, а как работать — так и нет никого…

— У вас, товарищ майор, — говорю Петрову, — самая трудная задача. В ближайшие сутки будет организован ряд десантов. Надо по мере сил помочь флоту — ударить по тылам немцев, по аэродромам, топливным базам, технике и летному составу. Каждая уничтоженная машина — это дополнительный шанс нашим кораблям уцелеть. А каждый уцелевший корабль, вырвавшийся на оперативный простор — это надежда на перелом в войне. Утопят через неделю наши морячки «Тирпиц», и будет уже не важно, где их танки зазимуют, к весне все будут в плену. Сразу мы вырвем у немцев стратегическую инициативу, и сядем с Черчиллем, лордом Мальборо, французские да голландские колонии делить. И поедет наша Светочка на синее море, на белый песок, туда, где все ходят совсем голые….

Все представили голую Светочку. Олег для успокоения нервов пулемет погладил.

— И товарищ старший майор их всех оденет в лагерные фуфайки, и заставит пальмы пилить, — закончил мою картинку неожиданными мазками Меркулов.

Ну, уголовник, чего с него возьмешь, с дурака, кроме анализа?

— А почему пальмы? — спросил кто-то из окружающего народа.

— Потому что сосна там не растет, — пояснили ему.

А мысль о том, что всех в фуфайки одеть — всем была понятна. Надо же куда-то бирки с лагерным номером пришивать.

— Вот так, товарищ майор, и вы об этом помните, когда будете немецкие бензовозы жечь. До вечера отдыхайте, а там мы вас на персональном буксире в тыл противника и забросим. Пошли, рексы спецназа, растрясем жирок, пора наш катер встречать, — говорю своим орлам.

Света с нами увязалась. Ох, думаю, сейчас начнется воспитательный процесс, а Меркулов уже матом кроет в три загиба, и в бога, и в черта, и их маму — деву Марию. У Капкана лицо окаменело, готов и к смерти, и к бессмертной славе, и даже товарищ Иванова громко помянула педерастов гнойных, видно, племя молодое, незнакомое.

Один я ничего не понимаю. Берег канала пустой. Наша баржа четверть ширины занимает, а тут три катерка жмутся, правда на одном из них пулемет стоит зенитный, как на нашем буксире, ****ь!

Подошли мы неспешно, куда уж тут спешить, и спрашиваю я у старшего сержанта НКВД Хренегознаеткого:

— Ну и как ты нашу баржу с грузом просрать умудрился? А? Дай ответ, да желательно внятный.

— Товарищ старший майор, разрешите доложить, — на меня этот любитель официоза решил внимания не обращать, не я в группе по званию главный.

Тут он угадал. Но не совсем. Капкан пулеметом повел, ствол прямо в живот уставился. Осекся докладчик на полуслове.

— Нет, — говорю. — Он просто тупой дятел. Не убивать же его за это. Готовьтесь, вечером десант в немецкий тыл, пойдете с группой. Закончился ваш курорт — пора снова воевать. Такие дела.

Развернулся, иду, и радуюсь, что спор выиграл, и муку мне отдавать не надо. А то бледно я бы выглядел с тупыми объяснениями, что караульный наряд НКВД утратил охраняемое имущество. Скажи кому — никто не поверит.

— Меркулов, вернись, узнай, что и как было, потом расскажешь, — говорю, а в меня Света вцепляется.

— Не расскажешь, а — доложишь! И у тебя через слово так! Я требую объяснений!

Вот-вот, это и имелось в виду. Как тяжко столько притворяться, пытаясь в общество втираться. Это давно заметил его превосходительство посол Российской Империи господин Грибоедов. Умный был человек, за что и убили. Нас — умных, никто не любит.

— И ты не куришь, — добавил Капкан.

И этот туда же.

— Разведка спецназа не курит. Курильщик через два часа в засаде ерзать начнет, а иногда наблюдение надо и сутки вести, и двое. И с дисциплиной у нас иначе. В спецназе одна девушка для танцев, ее зовут смерть. А когда все танцуют вместе — то уставными условностями можно и пренебречь, — отвечаю. — Все понятно, подозрительные вы мои?

— Я тогда тоже курить перестану, — принял решение Михеев.

— Смотри сам. Слово человека — золотое слово. У нас кроме него, в жизни и нет ничего своего. Избегай максимализма, брат Олег. Говори — попробую бросить, — учу жизни кадрового чекиста. — Ну, и вы мне помогайте, если что не так.

В управление вернулись — там все у доски приказов столпились. Ага, думаю, Гоша Жуков очередную эпистолу написал. У него всегда одна песня, всех расстрелять. Что там сейчас? От семнадцатого сентября, черт как долго я живу, уже сентябрь.… Так, боевой приказ. За оставление без письменного приказа указанного рубежа все командиры, политработники и бойцы подлежат немедленному расстрелу…

Ну, все как всегда у Гоши. Политработников стрелять — это правильно. Эти гниды сами дорожку выбрали — на чужих костях и кровушке карьеру строить. А бойцов за что? Откуда рядовому или даже сержанту знать, есть письменный приказ штаба армии на отступление или нет? Кто ему скажет? Может сам Гоша дойдет до рядового солдатика, поделится с ним сухариком генеральским, понюхает его портянки, и даст ему лишнюю обойму патронов? Счас. Не дождаться нам этого. Надо этого стратега с нашего фронта убирать. Он в августе под Ровно пять тысяч танков немцам отдал и сжег без малейшей пользы, так наши четыре армии ему на один зуб. Всех угробит, а сам привычно убежит. Сядет на самолетик, и крылышками помашет.

И опять тишина. И все на меня смотрят. Кажется, мой внутренний монолог случайно вырвался наружу.

— Ладно, — говорю, — мы еще живы. Прорвемся. Ставлю боевую задачу. Всем искать по городу баржи, буксиры, катера и так далее. Готовить списки на эвакуацию. Родственники, друзья, дети, подростки, женщины. Надо спасать народ. А то после победы ее праздновать будет некому. Не стоим — работаем! Звоним, бегаем по всяким конторам, фабрикам, заводам. Штаб по эвакуации будет в приемной замначальника управления. Мы там же будем.

Засели в приемной, дверь в коридор настежь, притащили столы из буфета, девушку среднего возраста с самоваром и стали думу думать. Из складских подвалов нам выдали несколько футляров с картинами. Так — вещественное доказательство по делу об ограблении посольства. Вот как, восемнадцатый год! Автор — предположительно, Рафаэль. Ну, ни черта себе! Это жирно для подружки Жукова, певицы Руслановой. Рафаэля мы себе оставим. Когда ее в сорок шестом году возьмут, наши доблестные органы у милой дамы изымут двести картин и шкатулку с бриллиантами на сумму в два миллиона рублей золотом. Воистину — алмазы лучшие друзья девушек…

Но до этого радостного момента еще очень далеко, и нам придется мило улыбаться этой мародерке, что прилетела в осажденный город за легкой добычей.

— Для начала неплохо. Сегодня отдадим пять картин — Айвазовского, Левитана, двух Серовых и Репина. Остальные семь картин отвозим в политотдел флота. И сообщаем их адрес прислуге Жукова. Те захотят хозяина порадовать, картины у комиссаров отберут, скандал получится, а солдатикам и матросикам будет легче. А там мы еще что-нибудь придумаем, чтобы Гоша широкомасштабное наступление не устроил по всему фронту. А то будет тут такой же крах, как в Бресте. Что нежелательно, — подвожу я черту.

Интрига определена, пора действовать. Картины в штаб фронта к генеральскому порученцу повезут бывший опальный полковник и старший майор НКВД Иванова. После чего полковник вернется на фронт, и вряд ли мы уже больше увидимся. Меркулов прибежал, тоже успел нашему крестнику руку на прощание пожать, делегация с дарами данайцев убыла, и остались мы вчетвером, не считая девушки с самоваром. Наша ударная тройка и бывший армейский разведчик, а ныне диверсант майор Петров.

— А чего мы?! — возмутился Михеев.

— Да не кипятись ты, — говорю и ему, и Меркулову, ну и Петров пусть послушает. — Мы не испугались. Просто Жукова с нашими силами и возможностями ликвидировать нельзя. А если нельзя гнойник вскрыть, будем прикладывать припарки. Авось сам лопнет. Это три святых спецназовских слова — авось, небось и фарт. Поспим полчасика, пока не началось, а ты, майор, вообще отдыхай — тебе ночью в десант идти.

Рухнули мы на привычные матрасы, и отключились моментально. Солдат спит — служба идет.

Первую баржу нашли в тресте озеленения. Но у нее был небольшой недостаток — низкий борт. Во второй половине сентября волны на Ладоге бывают немаленькие.

— Значит, мы на ней будем группу Петрова высаживать, — принял я решение.

Петров услышал, что у него есть транспорт, сразу вскочил, навьючил своих штрафников оружием, боеприпасами и скудным пайком. Шесть буханок хлеба на всех и пара банок тушенки. Это им на ужин, а завтрак десант добудет в бою.

— Петров, — говорю неожиданно, — уходи потом дальше, на Запад. Мир велик и прекрасен, просто поживи за нас, за всех, у кого такого шанса не будет. Воюй за себя, не за родину, и уж тем более, не за товарища Сталина. Удачи тебе.

— Пошли вместе, — предлагает майор в ответ.

Я даже задумался. Нет, с девичьим отрядом по немецким тылам не пройти. А здесь их без присмотра бросить тоже не вариант.

— Эх, тебе хорошо, майор, с тебя вся прошлая жизнь отпала, как короста, никаких обязательств, а у нас тут долгов по самую маковку. Разгребем — за тобой вдогонку кинемся.

И дал ему наш контакт в нейтральной Швеции. Лишним не будет.

— Все наши будут там отмечаться, — поясняю. — Только остается нас все меньше и меньше. Война, однако.

Ушел Петров с группой, пусто стало в управлении. Мы быстро шестерых осужденных расстреляли. Не знаю, сколько наша троица при этом нарушила писанных и неписанных правил, просто открывали дверь, Олег бил приговоренного своим коронным прямым ударом в корпус. Тот сразу складывался пополам. Мы с Меркуловым хватали его под руки, и тащили в конец коридора, к стене, обложенной мешками с песком. Здесь бросали на пол, и по очереди стреляли в затылок из казенных револьверов. Это кстати, оказались не «Наганы», а вполне приличные «Кольты». Я решил, что мы их себе заберем, их было всего четыре, и нас с Ивановой тоже столько же. Сообщил в хозяйственный отдел об окончании работ, в спецчасти расписался в актах, все — отстрелялись.

Стали прибывать радостные разведчики. В городе было найдено двадцать одна баржа, два нефтеналивных танкера, четыре катера, еще два буксира, помимо нашего, и земснаряд. Наш буксир нашли ровно шестнадцать раз. Ну, просто молодцы, мать их так. Что-то мне это дело не понравилось, и мы быстро побежали на причал. И убедились — нет дыма без огня. Не захотел старший сержант НКВД в десант идти. Собрали они вещички и исчезли. Команде тоже по штормовой Ладоге плавать надоело, и остался на нашем суденышке один старенький фаталист механик, которому идти было некуда, да и незачем. Прямо, как нам. День явно не задался. Факт.

Ладно, с нашими флотскими связями это не проблема. Заехали в кадры флота, выклянчили под восемь бутылок коньяка роту морской пехоты. Объяснили морякам задачу, сколотили команды буксиров, группы посадки, группы подготовки барж к переходу — работа закипела. Стали люди прибывать, мы их сразу на баржах размещали. И на Ладогу. Первый буксир три баржи утащил, стали следующие загружать. Госпиталя, два детских дома, еще какие-то люди, и тут милиционеры привели подследственных.

— Добровольцы в штрафную роту есть? — задаю простой вопрос.

Нет на него ответа. Ладно.

— Грузите их на танкер, и плотнее, сейчас еще кожно-венерический диспансер прибудет, им тоже место надо, — говорю конвою.

— Нельзя их вместе, там такое начнется, Содом и Гоморра детским садом покажутся, — пытается меня вразумить начальник конвоя.

Ничего не ответила рыбка, только хвостиком плавно вильнула. Посмотрел я на него с печалью во взоре, кивнул Капкану, действуй. Мы в последнее время перешли на передачу мыслей на расстоянии, скоро совсем разговаривать перестанем.

— У тебя, что, со слухом плохо? Тебе сам Синицын сказал — грузи, а ты тут клоунаду с пантомимой показываешь? А ну, твари, руки поднять! В грузовой отсек с поднятыми руками, бегом — марш!

Взвод морской пехоты подследственных штыками уплотняет.

— Рук не опускать!

— Так ведь затекут через час! — кричат в ответ.

Гляди-ка, соображают и говорить могут, а то я подумал — немые.

— У вас короткий маршрут на дисциплинарный форт. Там с вами будут разбираться.

Из венерических больных вытащили полсотни армейских сифилитиков. Первая волна десанта для Петрова, расходное мясо и живой щит в одном флаконе. Забили танкер битком. Минеры из наших морпехов заряды установили, зацепили трос. Отошли километра на два от берега.

— Не скажет ни камень, ни крест, где легли, — говорю вполголоса и кручу ручку динамо-машинки.

Провод для подрыва у нас вдоль буксировочного каната протянут. Хлопнуло негромко, танкер носом клюнул, на левый борт накренился, и сразу весь под воду и ушел.

— Вот, собственно, и все, доставили. Возвращаемся на причал, — командую, и ничего нигде не шевелится.

Родине не нужны неудачники. Просто они заболели и попались не вовремя. И добровольцами не вызвались. А ведь мы давали им шанс. У парней на фронте его не было. В боях под Урицком сегодня полностью погибла двадцать первая дивизия НКВД. Скоро и наш черед. Укомплектуют маршевыми батальонами и поднимут в атаку на пулеметы. Надо что-то придумывать, не хочется мне в этой ситуации одному оставаться.

Пришвартовались, свою роту морской пехоты на баржах и катерах разместили, целее будут. Новости на войне быстро распространяются, до всех как-то быстро дошло — здесь шутить не будут, тут все серьезно. Морячки подтянулись, перестали вразвалочку ходить, стали ласточками летать. Так и пахали мы до самого заката, отправили на Ладогу и наш буксир с тремя баржами, а петровскую низкую баржу прицепили к катеру. Фронт был уже в самой Стрельне, дотащит. Попрощались, подкинули ящик гранат из запасов управления, и пошли отсыпаться. День как день, и мы все еще живы…

Глава 5

Почти всю ночь проспали спокойно, прямо в приемной. Первой, еще затемно, пришла на работу буфетная девушка, сразу стала самовар кипятить. Выклянчил у нее кружку теплой воды для бритья. Только закончил с утренним туалетом, как прибежал заместитель дежурного. Ленинградское управление НКВД решило всех под себя подмять. Требуют полный списочный состав служб и частей и отчет о проделанной работе с первого сентября по пятнадцатое включительно. Вот же суки.

Беру их бумажку и пишу поперек, крупными буквами: «Прошу разъяснить, в какой пункт о проделанной работе можно включить ликвидацию немецкого десанта». Знайте свое место, твари. Мы вам его сейчас покажем.

— Парни, поднимайте свободных от погрузки морпехов.

Два десятка набралось. Остальные все при деле — мелкий ремонт, посадка, крепление троса. Нам бы еще морячков, золотые ребята.

— Сейчас мы будем управление по городу и области укрощать. Чтобы знали они — мы им не по зубам. Делать это будем под видом совместной операции. И город почистим, и их отучим к нам лезть, — поясняю для морской пехоты понятную для любого чекиста мысль.

Сбегал в канцелярию, выклянчил приказ. Провести плановую проверку города с привлечением сотрудников территориальных органов.

Вошли на Литейный, сразу на верхние этажи. Наловили чекистов человек сто, половину из столовой пригнали, построили их во дворе. Зачитали приказ о совместном патрулировании, разбили на три группы и пошли работать.

— Запевай!

— Эх, яблочко! — это опять Меркулов, уголовник наглый….

Естественно, рванул он про губчека и чистые руки. Опередил меня, нехороший человек. Окружили мы очередь возле продуктового магазина, сразу трех граждан призывного возраста в сторону выдернули. Один человек — две карточки. За себя и жену. Сам железнодорожник, работал в ночь. Извини, брат, вставай обратно. Следующий. Одиннадцать карточек. На всю коммунальную квартиру. Ладно, повезло тебе, дайте гражданину пройти, хлеб пусть получит и жиры. Как нет жиров? А в кладовке коробка с маслом стоит, вон угол торчит. И шпика отрезай, строго по норме. Двести грамм на карточку, это на весь месяц.… Отоварился, товарищ?

— Меркулов, возьми трех матросов и пяток чекистов, проводите гражданина, чтобы никто его не обидел. Ну, и проверьте, что это за коммуналка, где нет ни одной детской карточки, одни рабочие…

Повалился человек на асфальт, типа, в обморок упал. Нет, родной, нас на такой приемчик не возьмешь, кивнул старшине второй статьи, тот задержанного тимуровца штыком слегка в икру ткнул. Тот сразу и очнулся. Плавали, знаем…

Начал в ногах кататься, землю жрать, что не он убивал.

— Трупы где? — спрашиваю.

В этот момент третий человечек начинает сложный пируэт. В правой руке у него нож выкидной, вещь козырная, ручка наборная, сталь инструментальная, остроты бритвенной, Рембо бы сдох от зависти увидев такое перо. А сам задержанный низким перекатом уходит с линии прицела конвоя и тянется к забору.

— Меркулов! Живьем брать!

А вот и нет. У гражданина было свое собственное мнение о нашей встрече. Сильно он не хотел с нами разговаривать. Замер на долю секунды, и вогнал себе лезвие в глаз.

— Уважаю. Красиво ушел. Учитесь, парни, умирать с достоинством, ни у кого в ногах не валяясь, легкой смерти прося. Эх, яблочко, на подоконнике, а в Ленинграде появилися покойники.

Вытащил я нож знатный, вытер о фуфайку мертвеца, в карман сунул. Денег ворох, пять колец обручальных, карточек пачка. Наш клиент, однозначно. Жаль, но упустили.

Типчик уже пообещал четыре трупа показать, и квартиру, где их компания залегла.

— Товарищи чекисты, это ваша территория, вам и карты в руки. Идите на адрес, работайте, — предлагаю сотрудникам отличиться.

Человек десять толпой вдаль побрели. Мы с морпехами поржали от души, а потом я самого смешливого к себе пальцем поманил.

— Напомни, кто ты у нас? — спрашиваю.

— Гальванер Васечкин, — отвечает.

— Возьми еще двоих, подстрахуй этих писарей штабных. И на обратном пути займись с ними строевой подготовкой, — говорю. — А то смотреть противно, как ходят.

И начали мы рвать и метать, причинять добро и нести справедливость. Вздрогнули Васильевский остров, и Нарвская застава. Мародеров и взятых с поличным грабителей расстреливали на месте. На Сенном рынке одного карманника закололи прямо на чужом кармане, и сутенера взяли. И сразу за нами стайка его девиц увязалась. Из четырех лиц. И тел. Три были стандартные особи — женщины русские, вислозадые. А четвертая была лапочка. Стройненькая, волосы черные до плеч, шаг пластичный.

— Чего надо? — спрашиваю.

Выдвинулась вперед одна из девиц и стала высказывать жалобы на жизнь их тяжкую, перемежая стоны матом.

— Сплю я, с кем придется, ем я, что найдется, прохудилось платье, где ж новое возьмешь? Я пою «Разлуку» по дворам-колодцам, граждане-товарищи мне киньте медный грош. Знакома мне это песня, не надо меня жалобить, — говорю. — У чекиста должны быть цепкие руки, зоркий глаз и каменное сердце. Нам так завещал Железный дровосек, Феликс Эдмундович, фотоаппарат и тепловоз. По делу говорите, — предлагаю.

— Отпустите его, с нами никто рассчитываться не будет. Сдохнем ведь, — поделилась перспективами на будущее стройная брюнетка.

И небрежно привела юбку в художественный беспорядок, чтобы я смог увидеть, что лишнего белья на ней нет. А интимные стрижки уже в ходу.… А у меня девушки не было с начала третьего тысячелетия. Давно, короче, не было. А ведь я живой.

— Эй, иди сюда. Тут за тебя рабочий коллектив бригады хочет поручиться. Вот тебе условие — услышишь, что банда появилась, убивают людей за карточки или на мясо, сразу бежишь на Литейный, — делаю сутенеру предложение, от которого нельзя отказаться.

Он и не думал даже. Сразу на все согласился. А девушка губки облизывает, гнется во все стороны, как тростинка на ветру. Волнуют меня ее движения, но отсутствие антибиотиков для лечения триппера сдерживает мои животные порывы.

— Есть другой вариант. Наши буксиры завтра вернутся, и мы вас в эвакуацию отправим. Приходите, если надумаете.

Кивнул девушке элегантно, и вернулся к своим орлам.

— Это не Феликс — Железный дровосек, это ты — Чугунный Эдмундович, — высказался Капкан. — Да я бы ее на твоем месте в каждом парадном по всему проспекту…

— И неоднократно, — вздыхаю сам. — И завтра бы в госпиталь бы залег, до самой победы. Вы тут будете ордена получать, а я на больничной пайке брюшко растить. Не дождетесь!

И пошли мы на Литейный итоги совместной операции подводить. Получилось красиво. Уничтожено три банды, сорок один человек расстрелян на месте, две сотни задержанных, изъято более тысячи карточек на сентябрь, взято два людоеда. Один всех соседей по коммуналке закоптил, второго Васечкин вычислил. В соседнем дворе три ребенка пропали, наш гальванер подумал и решил — нужен ему мужчина с хроническим заболеванием, тщедушный, раз боится с взрослой женщиной связываться, живущий неподалеку. И пошел Васечкин по спирали, стуча вежливо в двери прикладом, помогите детям. И нашел туберкулезника, любителя холодца из человечины.

Вещественные доказательства — горстки золота, мясо копченное, мы прямо напротив приемной на столах разложили. Пусть все чувствуют результат работы. Это проще, чем отчеты писать.

Внесудебная тройка быстро всех задержанных признала козлищами. Не нашлось среди них агнцев. Тройке виднее. Вывели мы местных товарищей, разбили на десятки, и стали приговоренных выводить.

Девушка, младший сержант НКВД, говорит:

— Я ведь просто машинистка. Разве мне можно людей расстреливать?

— Можно, — говорим мы все втроем хором. — Расстреливай, понравится — мы тебе будем каждый день новых ловить.

Ну, она так и не уходила с огневого рубежа. Остальные сотрудник менялись, а простая машинистка — нет. Выводили новую партию на расстрел, ставили на колени в трех метрах от цепи исполнителей, те по команде делали два шага вперед и стреляли. Кто в спину, кто в затылок. Наша девочка не пижонила, садила три пули между лопаток, надежно работала. Личико раскраснелось, движения стали резче, уверенней.

Золото спецчасть убрала в свою кладовую, потом оно пойдет на фабрику, отольют из него очередной слиток, наподобие тех, что добыли мы из сейфа. В местном управлении был собственный крематорий, там останки жертв людоедов и утилизовали. А потом приступили к сожжению тел ликвидированных врагов народа. Ну, это дела административно-хозяйственного отдела, нас не волнующие.

Мы, пограничники, народ хитрый. Вначале было слово, и слово было — лесть.

— Хочется высоко оценить работу территориального управления по Ленинградской области, — говорю громко, о том, что вся область уже занята врагом, один город и два района от нее остались, не вспоминая. — Вы — настоящие чекисты, наследники Дзержинского. Этот тост — за вас и нас, за цепкие пальцы на спусковых курках и добрые, прищуренные от постоянного прицеливания глаза. За боевое братство, — говорю.

Меркулов под стол залез, типа вилку на пол уронил, стол ходуном ходит, Капкан смотрит на пулемет, оценивает, сколько он новых братьев одной очередью в упор положит, но тут замначальника управления встает с ответным словом.

Типа, он тоже очень рад нашему сотрудничеству. Плодотворному. И привинчивает мне и Михееву нагрудные знаки «Всю жизнь в строю, ни дня в бою». Какая-то местная питерская фигня. Но выглядит красиво. Начинают нашего третьего искать, а я-то знаю, что он под столом сидит.

Забираю коробочку, прячу в карман.

— Мы проведем торжественное награждение на общем построении группы ГКО.

Убедительно, надо поддерживать конкуренцию среди сослуживцев, дразнить их чужими заслугами и наградами. Это любой руководитель знает. А стол уже не ходуном ходит, а скачет, как бешеный конь. Народ стаканы с остатками водки в руках держит.

Я скатерть приподнял одновременно с замначальника. Меркулов там под столом не один сидел, в смысле — лежал. Он туда вместе с машинисткой забрался. И перешли они все границы приличий и советской морали.

— Ну, за новую семью! — говорю я, и тянусь стаканом к заместителю. — Мы ее к себе заберем — в цитадель.

И заговорили мы с ним почти как люди, о королях и капусте. Об идиотизме генералов, которые, имея двадцать тысяч советских танков против четырех тысяч немецких, полстраны за три месяца врагу отдали. О нашей службе тяжкой и трудной.

— Да, кстати, напоминаю всем — завтра у немцев плановая бомбежка Кронштадта, давайте все усилия сосредоточим на эвакуации. Скоро наша спокойная жизнь закончится. Развернет вермахт гаубичные батареи и начнет постоянный обстрел. И из города уже ничего и никого не отправишь, все придется через порт на западном берегу вытаскивать.

Банкет закончился, началось планирование завтрашнего дня. У ленинградцев тоже был резерв — два буксира и сторожевой бронекатер. Вот как! Наша дружба сразу стала прочной, как броня нашего общего кораблика. А барж у нас и так вдоль каналов хватает.

Пообещал я заместителю начальника управления НКВД по городу и области бочку варенья и коробку печенья, ящик коньяка и мешок махорки. Разрешил он мне брать катер. И сразу цитадель стала ближе и доступней.

Настала пора расставаться, все мы люди, всем спать надо. Забрали мы нашу новую сотрудницу, сразу с личным делом и пошли на квартиру Машеньки.

Давно, кстати, людьми замечено — если ты устал, как собака, непременно надо будет еще что-то делать. Хотя бы носки постирать. А ведь так не хочется. Сил нет даже лениться, не то что шевелиться.

Однако гостью дорогую никуда не денешь. Свой человечек.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться! — здорово их там, на курсах выдрессировали, одно слово — флот.

— Лена, — говорю, — давай хоть дома будем жить не по уставу. Иди, мой руки, сейчас будем ужинать, на ночь глядя мы тебя одну не отпустим, завтра тебе требование оформим на сутки. Поищи у Марии в шкафу одежду, а то ты в этой форме прямо стойкий оловянный солдатик, в смысле — матросик.

Наша пара соединившихся сердец уже забилась в самую дальнюю комнату, но слышали их не только мы, но и весь дом, а, пожалуй, и соседний тоже.

Мы с Капканом пошли на кухню картошку чистить, но в дверном проеме возникла совсем голая девушка.

— Мне, — заявляет, — помощь нужна. Шкаф не могу открыть. Пойдемте со мной, товарищ капитан.

Только я рот раскрыл, чтобы объяснить деве юной, что уловка эта использовалась еще неандертальцами в каменном веке, как инициативу проявил Михеев. Взял он меня за ворот, и аккуратно выставил за порог. И дверь за нами закрыл. Он на кухне, а мы с девушкой в коридоре. С совершенно обнаженной, напоминаю. Эх!

Вся в мелких брызгах, белее мела, она шагнула вперед так смело. Душа, как трава, развевалась ветрами, и волосы бились ее, как сети. И я раздевался, не ведая грани, меж человеком нагим и одетым. И мы играли, не зная правил, мы падали вверх, разбиваясь о небо, ведь мы не искали волшебного края, мы были там, где никто больше не был…

Хлопнула входная дверь. Я «Кольт» на стул положил, кителем накрыл. Елена наш трофейный пистолет в руках держит. Гости в кухню убежали. Непонятно, но разбираться не пойдем. Или пойдем, но позже.

Утром нас разбудил требовательный стук в дверь.

— Завтрак!

И запах. Вечером не стали есть, по техническим причинам, не до того было, поэтому на аромат отварной картошки и селедки под луком помчались чуть ли не бегом. Но в дверях все-таки встали. Капкан и Меркулов выглядели вполне прилично, почти как римские сенаторы, сидели на табуретках, завернутые в простыни. Но девушки в командирских кителях на голое тело немного смущали. Нет, мне, конечно, нравится и даже очень, но как к этой новой моде отнесется школьница Леночка?

Она выглянула из-за моего плеча, оценила обстановку и удалилась.

Капкан налил мне грамм семьдесят нашего коньячка и пододвинул ближе тарелку с бужениной.

— Надо съедать, жаль будет, если испортится, — пояснил он причину разгула.

Это да, продукты пропадать не должны.

— Звание у тебя выше, а вот ордена нет, — сообщила полуголая школьница в моем кителе. — Они храбрее?

— Им положено, молодые — смелые, старые — умелые. Не садись голой попкой на дерево, не гигиенично. Подстели полотенце. К приему пищи приступить!

Хороша простая армейская жизнь. Скомандовал — и горя не знаешь. Дальше все идет по правилам внутреннего распорядка и устава службы. Ложки мелькают, стучат по тарелкам, глаз только скользит по упругим грудкам, что выглядывают из расстегнутых кителей. Но от еды это не отвлекает, а машинистка Меркулова заливается румянцем даже больше школьницы Лены. Брюнетку предыдущая трудовая стезя от застенчивости излечила начисто.

— Как там все прошло? Все живы? И целы? — интересуюсь у Михеева.

— Переговоры прошли на высоком уровне, — ответила за него брюнетка. — Наш опекун и его трудовая артель были устроены на баржу к морским пехотинцам. Им была обещана эвакуация, равно как и мне, если захочу. Но как девушка рассудительная, я, пожалуй, с вами, мальчики, останусь.

— Пока можно. На зимовку мы все уйдем в цитадель, на постоянную базу. Это не обсуждается. Как у тебя с документами?

— Потеряла в дороге или украли. Спохватилась, а их нет.

— Ладно, сделаем. Нет таких крепостей, что не взяли бы большевики. Итак. Дела на день. Первое — проверяем ход эвакуации. Грузим нашу четверку, раз обещали. Потом едем в артиллерийское училище, решаем вопрос с Еленой. У нее сейчас неявка на вечернюю поверку, самовольный уход из расположения части…

— Я в увольнительной на сутки! — говорит это безмозглое существо, и достает из кармана моего кителя свою книжку курсанта.

Оттуда извлекается увольнительная. С 18.00 18го сентября по 18.00 19го.

— Шикарно! Ты из рогатки «Юнкерс» сбила? — спрашиваю ошеломленно.

— Я лучше Машеньки? — спрашивает эта юная особа.

— Не могу сравнивать, ибо очень плохо знаю Машеньку. Я ее просто отвлекал, пока один из наших парней пытался очаровать ее старшую сестру. Мы с девушкой всего несколько раз поцеловались, — отчитался я о прошлом.

— Да?! Тогда все просто замечательно! Машка выходит замуж за комиссара курсов. Он майор, у него два ордена и три медали! У них любовь с первого взгляда! Ну и пусть. А у нас будет со второго. В первый раз я неважно выглядела, — смутилась Леночка, вспомнив обстоятельства нашего знакомства.

— Эй, — говорю, — девушки, это всех касается. Историю всегда пишут оставшиеся в живых. Это мы. И в нашей версии все и всегда будет отлично. Прошлое ушло, забудьте о нем. Помните вкус ягод, зелень травы и вечно голубое небо. Этого достаточно. Будущее зависит не только от нас, но мы за него сражаемся. А настоящее наше — просто замечательное! Ведь мы встретились и живем просто счастливо. Меркулов, налей еще по капельке, час на личное время, и поедем на причал, слово данное выполнять. Разойтись!

Этот час ни у кого зря не пропал, все использовали каждую минутку.

Вразнобой одетые девушки в нашей компании выглядели странно.

— Меняю маршрут. Первым делом — в управление пограничных войск. За одеждой и документами, — вношу дополнения, и мы отправились в путь.

В штабе было пусто. На месте оперативного дежурного сидел наш приятель, комендант внутренней тюрьмы Константинов Александр Сергеевич.

— Все уехали в Новую Ладогу, к указанному месту дислокации, — сообщил он. — Двое нас здесь осталось, я и Митрофанович из канцелярии.

— Гуляем! Кот из дома, мыши в пляс, — говорю довольно. — Мы сначала девушек переоденем, потом в канцелярию за документами, а после проведем осмотр здания, поищем, может, что полезное найдем.

Сюрпризы начались сразу. На одной из полок мы наткнулись на командирские рубашки цвета светлого хаки из натурального шелка. Все, не страшны нам больше вши, не живут они на шелке. Нашлись в запасах и парадные кителя, и комбинезоны разведчиков. Всего набрали, по размерам подогнали. Золотые эмблемы на петлицах сверкают. Любит товарищ Сталин сотрудников НКВД, не жалеет для них металла. Ни золота на петлицы и награды, ни свинца на пули в конце трудового пути. Последний чекист, кого из органов просто уволили, был Леонид Пантелеев. Закончилось все это шумной многодневной заварушкой, Ленечку все равно прикончили, а хлопот-то лишних было много. С тех пор чекистов просто расстреливают. Благо, повод всегда есть.

— Девушкам крепи знаки различия «младший лейтенант НКВД», — говорю Михееву. — Себе и Меркулову — «старший лейтенант НКВД».

Потом зашли в канцелярию к Якову Митрофановичу.

— Звания вижу, — улыбается старичок, а должности какие будем указывать?

— А на ваше усмотрение, — говорю, — но так, чтобы любой чин при виде их вздрогнул.

Потер дедушка руки в желтых морщинистых пятнах, с голубыми прожилками, кивнул довольно, и принялся творить. А мы пошли здание осматривать.

В буфете ничего не осталось, все вывезли, кроме плиты.

— При наличии неограниченного количества бумаги и стульев, мы здесь не замерзнем, — говорю я. — Тем более, плита стационарная, не кустарная «буржуйка».

В приемной замначальника нам остался самовар, отсюда его забыли забрать. А в подвале нашлась резервная автономная система отопления и две цистерны под воду по двадцать кубометров каждая.

— Умный человек это здание оборудовал, — высказываюсь искренне. — Здесь будем городскую базу делать, тем более, что Машенька уже не моя девушка, и никаких моральных прав на ее квартиру мы не имеем. Вечером все заберем и переселимся.

Возражений не последовало.

Вернулись в канцелярию. Взяли в руки документы. Сафьян красный, щит и меч золотом вдавлены. Капитан НКВД Синицын, член чрезвычайного военного трибунала НКВД по Северо-западному округу. Дата, 19 сентября 1941. Подпись — член ГКО маршал Советского Союза Берия. Использован экслибрис. Основание — шифрограмма наркомата….

Да, от такого документа многие вздрогнут.

Михеев и Меркулов тоже стали членами трибунала, а все девушки его сотрудницами.

— Я только больше на машинке печатать не буду, — высказалась бывшая машинистка. — Буду приговоры в исполнение приводить.

Ага, это тебя заводит, думаю про себя. Не ты одна такая. Поэт народный Сережа Есенин тоже любил со своим дружком Блюмкиным за расстрелами наблюдать. Знал Сереженька упоение чужой смертью, когда человек бредет безвольно в дальний конец коридора. Тут и кокаин не очень нужен, а уж если вдохнуть «дорожку», одну да другую, тут вдохновение поэта и охватит. И рванет он, сняв штаны, за комсомолом к Айседоре…

— Спасибо, — говорю искренне.

— Сочтемся, капитан. А что, сам не захотел полковником стать? Надумаешь, скажи, удостоверения еще есть. Станешь председателем трибунала, — предлагает змей-искуситель.

— Года мои еще не те, и глаза недостаточно мертвые, — отвечаю правдиво.

Посмотрел он на меня внимательно, без улыбочки, кивнул своим мыслям.

— Ты еще и умный. Заходи иногда, не забывай стариков.

— Мы вообще сюда вечером переселимся, здесь и печка, и цистерны для воды, — сообщает ему брюнетка Ира.

А девушку Меркулова зовут Катя, по фамилии она Никитина.

Порадовала Ира Якова Митрофановича. У нее фамилия совершенно непроизносимая, и записали мы ее Масловой. Спорить она не стала. И уже в новом качестве двинулись мы всем составом проверять ход эвакуации.

На канале все было отлично. Ладогу слегка штормило, так, балла на три, поэтому буксиры цепляли всего по две баржи, зато их было целых пять, и десятая баржа стояла практически пустая.

— Давайте по ближайшим домам. Всех, кто захочет — грузите. Чем больше вывезем, тем меньше зимой трупов хоронить, — говорю громко.

Это я зря. Сразу ко мне повернулась гладкая такая рожа.

— Что это за пораженческие разговоры? Кто такой?

— Военный трибунал, капитан НКВД Синицын. Теперь вы представьтесь, — вежливо предлагаю.

Сразу чувствую — не боится он меня. Ему капитан из трибунала, что блоха. Сдавить пальцами, и только мокрое место останется.

— И вообще, кто распорядился о начале эвакуации? — продолжает он.

А вот это, ты, дядя, зря. Сюда нырять не надо, здесь очень глубоко.

— Ты, что, сука, оглох?! — говорю, и пяткой сапога бью его в щиколотку.

Рухнул он на колени.

— Кому сказано, документы предъявить?

Сам вытаскиваю у него из нагрудного кармана френча пачку бумаг. Мать нашу, в смысле родину-мать, член Военного совета фронта.

Я уже отмечал — слаженность нашего маленького, но дерзкого коллектива давно уже достигла невероятных высот. Мы уже давно друг у друга мысли читаем. А сейчас еще и Ирина добавилась. Вот я попала…

Нож у меня сам в руке оказался, но в глаз генеральский всадил его я, однозначно. Вошел он с противным хлюпаньем, и потекла из комиссарского носа кровь. Капкан сопровождающего командира в переносицу бьет и прыгает к водителю. Тот в растерянности пару секунд потерял, вот и умер. Второго шофера Меркулов убил. Все как всегда — страшен внезапный удар, которого не ждешь. А мы все время нападаем неожиданно. Согласно заветам Железного Феликса, нашего приемного папы.

— Так, на пристани никого и ничего не оставляем! Машины и трупы в трюм! Баржу с морской пехотой на буксир! Нефтеналивной танкер тоже цепляем! Быстро! Работаем! Быстрота нужна на пожаре и при поносе, так давайте шевелиться так, будто у нас понос во время пожара! Жилую баржу от городской сети отключать аккуратно, провода сматываем! На буксире! Малый вперед!

За четыре минуты управились. Уже наш хвостовой танкер под мост полностью зашел, когда на пристань неспешно выехал отряд сопровождения. Вот, это похоже на свиту и охрану члена Военного совета фронта: два новеньких американских грузовика с автоматчиками, три «эмки» с прислугой и порученцами, тут же должна быть наложница, а то и маленький гарем из походно-полевых жен, сокращенно — «ППЖ». Вот так, скромно, по ленинским заветам, живут наши партийные руководители, педерасты гнойные. Как меня знакомство с Ивановой испортило, раньше-то я так не выражался.

— Откуда же он ехал, что охрану отпустил? — задаю риторический вопрос, потому что ответ понятен.

Чужую охрану не пустят только в штаб фронта или в Смольный.

Буксирчик пыхтит, но тянет. Выноси, родимый, нам даже не на Ладогу, нас только до цитадели дотащи. А там мы уже дома.

— Чего стоим? — говорю удивленно. — А машины за вас будет Пушкин обыскивать или Достоевский Федя? И с трупов все снять, оружие, документы, нагрудные знаки сложить в отдельный пакет. Все идет по плану.

— Предупреждать надо, — недовольно ворчит Михеев, с грохотом выдергивая патронный ящик из салона. — Они его гранатами набили, что ли?

— Золотом да бриллиантами, — шучу, а Капкан человек тяжелый, кадровый чекист, да еще с границы, чувство юмора у него и не было никогда, а намек на него в учебном полку выбили окончательно.

Выворачивает он крышку.

— Нет, тут зеленые камни, алмазы, значит, в других ящиках. Вон их тут сколько, обе машины битком, — докладывает.

— Извини, Олег, — говорю, — до последнего момента не верил, что выгорит у нас. Прости, брат Рекс.

— Да ладно, — отвечает тезка, — проехали.

— А в багажниках картины в рулонах. Тоже — под завязку.

— Расклад нам понятен, — подвожу итог. — Член военного совета груз у Руслановой взял. Там его загрузили, и он отъехал недалеко, чтобы свою свиту дождаться. Только мы это место раньше вычислили, и груз товарища Жукова, Руслановой и остальных членов банды мародеров и грабителей у них увели. То-то сейчас в городе суматоха, комендатура на ушах стоит. Они еще батальон разведывательного управления фронта на улицы выведут, наверняка.

— И? — это Меркулов опять.

— План «Перехват» результата не даст. У них специфика не та. Город весь перевернут, а про реку не вспомнят. Пехота — она царица полей, а тут надо мозгами шевелить, а не жопой. До цитадели дойдем — все приберем. Трупы будем в темноте скидывать со стороны немецкого берега.

— Могут стрельбу открыть, — возражает Капкан.

— Пусть. Зато их рапорты о дежурстве будет немецкая безопасность читать, а не наша, — отвечаю. — Да и тел у нас всего четыре. Будем их через километр сбрасывать, никто и не заметит.

Девушки в ящике роются. Изумруды тоже хороши, идут хоть брюнеткам, хоть шатенкам.

— Извините, но себе взять ничего нельзя, — говорю.

— Понятно, — Ирина соглашается. — За вещь из перечня похищенных драгоценностей армейская контрразведка всех чекистов на фронте вырежет. Лишь бы остальное добро найти. Тут ведь на десятки миллионов золотом?

— Если не на сотни, кто его знает, кто оценит? — отвечаю.

Потом суета началась, машины брезентом укрыли, лебедкой щит вытащили, съезд в трюм с пандусом закрыли. Хорошая баржа, продуманная. Трупы за борт. Каждому к ногам — груз. Всплывут, но не сразу.

— Как ты думаешь, — Михеев спрашивает, — на барже наш захват видели?

— Видели, да не поняли. А вот морячки видели, а когда их особый отдел начнет спрашивать, не видели ли они две шикарные машины, то тут морская пехота сообразит, кто к нам на борт заехал.

Посидели, помолчали.

— Что делать будем?

— А ничего. Промолчат матросики. Они советскую власть не больше нас любят. Просто попали мы все в колесо, вот и бежим, и сами при этом динамо-машину крутим, даем ток в слаборазвитые районы.

— Как у вас тут все сложно, — говорит девушка Ира.

Подкрались они за плеском волны и шум ветра.

— Человеком быть — вообще сложно, это дубли у нас простые, — пытаюсь шутить, только до этой шутки еще лет сорок осталось.

— Я люблю советскую власть, — говорит упрямо Катенька.

— Люби. Просто нашу группу люби больше. А слова твои я тебе напомню при случае, — обещаю.

Вздремнули в полглаза, надо было и за носовым тросом следить и за кормовым, Меркулов и Капкан, еще не понимали многого. Морская пехота уже пошла с нами. До конца и без всяких обязательств. А то бы они просто конец отдали, и поплыли по течению обратно в Ленинград. Дела значат гораздо больше слов.

Утром двадцатого сентября, в сером тумане, мы прибыли в цитадель. Баржу с беженцами подхватил новый буксир и потащил на восток, в порт Новой Ладоги. А наш золотой галеон и плавучую казарму морской пехоты пришвартовали к пирсам крепости. Цитадель была практически безлюдной. Георгию Жукову был нужен успех, причем любой ценой, и в ночь с девятнадцатого на двадцатое сентября он начал масштабные операции по захвату плацдармов на немецком берегу Невы. И генерал армии без малейших колебаний бросил вперед три ударных отряда.

Невскую оперативную группу возглавил генерал-лейтенант Пшенников.

Под его началом оказалась сборная солянка из 115ой стрелковой дивизии, 4ой бригады морской пехоты и отдельного батальона НКВД. Артиллерии и танков ему никто не дал. С флотом о поддержке огнем тоже не договорились. Части переправились на подручных средствах через реку в районе Московской Дубровки и сцепились с нашими старыми врагами, двадцатой мотопехотной дивизией и приданным ей пехотным полком. Немцы с закрытых позиций стали обстреливать наши части из минометов. Морская пехота пошла в атаку, простая пехота побежала к берегу, батальон НКВД начал закапываться в землю. Пехоту накрыла дальнобойная артиллерия, все помнят брошенные в Белоруссии гаубицы? Вот они, нашлись. Морячки вернулись, и злобно матерясь, стали штыками ковырять землю, им лопаток никто дать не подумал.

Еще никто, кроме меня, на всей земле не знал, что так началась кровавая и беспощадная битва на «Невском пятачке». Горе тебе, великая Троя, вижу твои стены в огне. Эх, Кассандра, мне бы твои заботы.

Остатки нашей дивизии тоже послали в ночной бой. Он и сейчас шел в пригородах Шлиссельбурга. Ладожская флотилия пыталась поддержать 1ую дивизию НКВД десантом, только у немцев артиллерия метко стреляет. Два десантных судна просто утопили. Кроме команд погибли 105 курсантов Военно-морского пограничного училища, курсы флотских водолазов и их караульная рота.

10ая стрелковая бригада полковника Федорова переправилась через Неву в районе Отрадного. И тоже попали под грамотно организованный артиллерийско-минометный огонь. Ну, они хотя бы могли в ответ пострелять. И умереть в бою, а не захлебнуться ледяной ладожской водой темной ночью. Есть в нашем руководстве педерасты гнойные. Часто вижу их фото в газетах…

Это я что-то отвлекся. В крепости остался комендантский взвод. Неполный. Приплыви вместо нас немцы, цитадель бы пала. Как Брест. Части в казармах, а укрепления пустые стоят. Без единого человека.

Но пока безлюдье нам на руку.

— Собирай всех в ленинской комнате, часовых тоже снимай, — командую я взводному.

Меня он не знает, но зато с Михеевым вместе гиревым спортом занимался. Это сейчас мне все мандаты и удостоверения заменяет.

— Меркулов, всех с буксира и баржи туда же. Даже вахтенных не оставляй. Десять минут.

— Двадцать.

— Там, на берегу, наше отделение разведки убивают, и остальных ребят.

И понеслось все в бешеном темпе. Народ в цитадель бежит, мы на барже трюм открываем, на машинах неспешно подъезжаем к нашему хранилищу ценностей, и начинаем разгрузку. Двадцать минут — все! Картины в футлярах, сверху брезент в два слоя. Машины опять на баржу. В трюм загонять не стали, тент набросили.

Вернулись в ленинскую комнату, там Ира из пацанов веревки вьет. А среди морской пехоты сидят три морских коровки в черных бушлатах. И их бычок тут же. Точно, они же эвакуации ждали, а мы их высадить на ушедшую баржу забыли. Я забыл, надо уметь признавать свои ошибки. Моя вина.

— Что решим по банно-прачечному отделению? — спрашиваю совета у народа.

А проститутки народ не робкий, та, что больше матом изъясняется, подружку толкнула. Говори.

— Гриша у нас в госпитале работал, мы санитарками будем, мать твою так и этак, и совсем затейливо, — говорит средняя коровка.

— Ладно, — легко соглашаюсь. — Тогда грузим все гранаты, что найдем, из цитадели их кидать не в кого, и в путь пора. Застава, в ружье!

Наших уже совсем добивали, когда мы вылетели сходу на набережную. На каждой машине стояло по три пулемета, один курсовой и два боковых. Крыши мы по дороге срезали, поэтому еще двое из каждой машины швыряли во все окна гранаты. Перед нами все бежало, после нас все горело. Тут вам не Франция, мы здесь всех ненавидим.

— Баржа прямо на набережной! Короткими перебежками туда! Мы прикроем! Астахов, ко мне! Показывай, как до площади добраться!

Снегирев мне большой палец показал, и начал раненых из подвала вытаскивать. А от корректировщиков огня нас еще туман укрывал. Иногда и нам должно везти. И мы вылетели на площадь и стали гонять по ней кругами. Не забывая строчить из пулеметов и кидать гранаты. Хорошо, у немцев еще фаустпатронов нет, гуляй, рванина!

Прижали мы их к земле плотно, пусть знают, есть еще рыцари в Шлиссельбурге.

— Последняя лента!

— Гранаты кончились!

И тут нам еще и колеса прострелили.

— Все прижимаются к Астахову, не отставать, бегом марш!

Бросили мы машину, пусть ее здесь разведка фронта найдет, номера на моторе сверит. Пулеметы на руках, огрызаемся на бегу короткими очередями, а пристань все ближе, и Капкан, стоя во весь рост, стреляет патронов не жалея, у него их всегда несчитано.

— Уходим! Малый вперед!

А под Отрадным погибли все. За ними никто баржу не привел. На Московскую Дубровку немцы бросили последние свои оставшиеся танки — восьмую дивизию. Остальные уже ушли под Вязьму. Но морская пехота и пограничники вцепились в свои восемьсот метров земли зубами, и не позволили себя в реку сбросить. А к вечеру их опять бросили в атаку. Прямо на пулеметы….

Пшенников пытался протестовать, но был снят с командования и заменен более покладистым генералом — Коньковым.

Нас это не касалось, как и утопление лидера «Минск» прямо у причала. Это были чужие беды, а мы отмечали встречу боевых друзей после долгой разлуки. На войне и день срок немалый.

Мы вывезли чуть больше двух сотен пограничников, половина раненных. Батя тоже поймал осколок, пальцы у него на правой руке не шевелились. Кажется, он свой срок отслужил. Мы быстренько всех уцелевших включили в состав заградительного отряда, и от первой дивизии НКВД остались номер, знамя и зам начальника штаба дивизии с печатью. И на этом ее короткая, но славная боевая история заканчивается. Еще почти год ее будут пытаться укомплектовать, только пограничников уже не будет, а из лагерного надзирателя бойца не сделаешь, слишком велика разница в менталитете. Поэтому в начале августа сорок второго года «единичку» передадут в РККА, и станет она костяком 46ой стрелковой дивизии, что пройдет всю Прибалтику, от Черной речки до самого Данцига. Только пограничников до него дойдет меньше сотни.

Так что пусть они лучше здесь, в цитадели, службу несут. Тут тоже на нашу долю войны хватит. Среди моряков нашелся акустик с «морского охотника». Слух у парня — исключительный. Доложил он, что в городе три устойчивых очага сопротивления, и группы по нему хаотично перемещаются. А в порту кто-то осторожно работает на причале. Вот как. Учтем.

Собрались на совещание. У нас в гарнизоне быстро установилась казацкая вольница — на каждом шагу не козыряли, перед старшими не тянулись, морячки чистыми анархистами стали, как в гражданскую войну. Вот мы у них на жилой барже и собрались. И весь гарнизон, кроме караула, туда же явился.

— Больше немцы на баржу к берегу подвести не дадут, это понятно. Расстреляют на подходе, или у берега накроют. План такой. Один буксир высаживает нас. Время — за час до рассвета. Мы на берегу уцелевших бойцов собираем, и даем сигнал — запускаем сигнальные ракеты. Две зеленых — ждем на пристани, две желтых — у ремонтного эллинга. Вы нас забираете. Все легко и просто. Буксир без баржи — мишень сложная, верткая и небольшая. Справитесь, братцы?

— Легко! Они к черту в зубы собрались, и все им пустяк! — возмутилась Екатерина, и вцепилась в своего Меркулова.

— Спокойно, мы с Пашей Астаховым пойдем, и от него ни на шаг. Так что, на берегу нам ничего не страшно, — успокаиваю я девушку.

— Товарищ капитан, вот вы шутите, а у меня с кителя все пуговицы на два раза срезали — на счастье воруют, — пожаловался комендант цитадели Астахов. — А ведь все комсомольцы и пограничники.

— Паша, так раздай им каждому по пуговице, даже коммунистам! Тебе что, трудно или трех сотен пуговиц со склада жалко? Ведь так просто сделать человека счастливым — просто дай ему!

— Если каждому давать, то сломается кровать, — пошутила специфически младший лейтенант Маслова.

Взглянули мы с Капканом на нее кротко, и замолкла она. Тоже мне, артистка разговорного жанра. Тут две сотни мужиков на шесть женщин, моя подружка Дарья где-то на берегу с нашими разведчиками петли выписывает. Тут такие коллизии могут возникнуть, Шекспиру и не снилось.

— Парни, — говорю, — у меня простая голова, а не дом советов. Напомните мне, надо сюда на зиму девушек завезти, а то из-за этих трех здесь своя война начнется.

— Я напомню, — обещает Ирочка. — Нам ведь тоже здесь зимовать, правильно понимаю?

Подтверждаю — здесь.

— И раз с Астаховым так безопасно, мы лучше с вами пойдем, а то тут от одних взглядов забеременеешь, — говорит Катенька.

Ну, от взглядов, это вряд ли, но эксцессы возможны, полковник в госпитале, крепость большая, люди немного озверели, тут всего можно ожидать.

— Ладно, с нами так с нами. В цитадели лучше не шуметь, но у нас есть своя баржа и время почти до рассвета…

Астахов на борт подниматься не стал, постучал в борт булыжником. Первым делом мы пошли в ленинскую комнату — вооружаться. Туда же нам и чай принесли.

Мы в прямое столкновение с противником лезть не собирались, но на войне, как на войне. Я свою шестерку вооружил однотипно. Винтовка со снайперским прицелом, и пистолет «Маузер» с обоймой под двенадцать патронов. Их много в кладовке конфискованного оружия лежало. «Комкору от Троцкого», «комбригу от Склянского», доказательства знакомства. Нет, их было за что убить, сам бы всех убил, не моргнув глазом, но причину-то можно было придумать лучше?

Но их всех убивали просто за то, что знали они товарища Троцкого. Да и хрен на них, они сами эту власть создавали. А маузеры нам достались.

— Это для ближнего боя, — говорю.

Взял Капкана в пару, показал, как надо в комнаты входить, держа все под прицелом и прикрывая напарника. Зря, что ли, пришлось столько детективов увидеть? Показал перекат, стрельбу в качении. Объяснил, а парни сразу освоили на практике качание «маятника». Гранаты, ножи, девчонкам по браунингу маленькому для рукопашной. И пошли на буксир. Морячки на обоих суденышках движки прогревали.

— Один нагло в порт пойдет, а вас малым ходом на старый причал высадим. А за шумом от него мы незаметно пройдем.

Молодцы, соображают. Инициативные бойцы, прирожденные убийцы. Астахов всем по пуговице лично вручил. Вот и шути здесь, где никто тебя не понимает.

Первый буксир рванул на полном ходу, выписывая кренделя и вензеля, ревя мотором. В городе стрельба стихла. Все прикидывали — что же происходит?

Наш кораблик на волне, под флажком на шесте, мы играем с темнотой, чуя смерть в глубине. Не спеши умирать, успевай убивать, может быть, кто-нибудь возвратится назад, чтоб узреть в небесах крыльев огненный взмах, то пришедший гонец в золотых облаках. Ангел смерти плывет…

Видно, у меня опять внутренний монолог вырвался. Даже ко всему привычный Капкан на меня странно смотрит, а уж про остальных и говорить нечего.

— Давайте я вам спою старую итальянскую песню, — предлагаю. — Под небом голубым есть город золотой…

А тут уже и берег, Нева не Нил, меньше будет. Нас выгрузилось восемь человек, взяли в прикрытие одного снайпера-профессионала. Пограничники все хорошо стреляли, но этот даже на их фоне выделялся. В это время совсем светло стало, и в дымке утреннего тумана, мы тихими призраками втянулись в недавно наш Город-Ключ, Шлиссельбург. Потеряли ключик, педерасты гнойные нам здесь укрепиться не дали. Вот и крадемся, даже самому противно.

— Всем стоять, — говорю. — В укрытие.

Выхожу на перекресток.

— Эй, отзовись, кто живой! Это я, Синицын!

— Докажи!

Со второго этажа справа. Я личность легендарная.

— Мне без Дарьи одиноко, в баню сходить не с кем, где она? — спрашиваю.

— Точно, Синицын. Она с разведчиками особой группы пошли орудия захватывать. Говорили, что немцы в парке батарею поставили.

Перестали мы прятаться, идем, всех по пути собираем. Астахова с десятком раненых и нашими девушками к ремонтному эллингу направили, мы тоже туда выходить будем. Нас уже человек семьдесят собралось, снайпер изредка стреляет, а так пока тихо. И в это время вдали мотор завыл. Нет у немцев здесь танков. Последние машины блокируют Невский пятачок, прикрывают саперов, те плацдарм минными полями ограждают, чтобы части фронта его расширить не могли.

Следовательно? Правильно, тягач типа «Комсомолец», советские пушки — самые лучшие пушки в мире, вес в тоннах измеряется, тут лошадки не помогут. Поэтому к трофейной пушке должен прилагаться такой же трофейный тягач. Нам туда. Двумя цепями мы двинулись к старому парку. Не Петергоф, но тоже ничего. А потом мы увидели тела на уже наполовину облетевших деревьях, и война неожиданно стала очень личным делом. Снайпера открыли беглый огонь, выбивая часовых и пулеметчиков, а мы перешли на бег. Первому артиллеристу я просто выстрелил из «Маузера» в живот, второй успел схватить карабин с примкнутым штыком, меня что-то страх обуял, что попадет он, и умрет герой обороны Ленинграда капитан Синицын, не успев сказать красивой фразы, а ведь она есть у меня, клянусь. Всю обойму сжег, стреляя на ходу, попасть не попал, но напугал его здорово. Кто-то из наших подскочил, и сбил его с ног ударом приклада в спину. Ну и ладно. Все это говно — рыцарство и благородство, заканчиваются с первым же выстрелом. Здесь не до них. Человек тридцать пленных согнали в кучку, посадили на корточки.

Парни тела наших разведчиков с деревьев сняли. Просто перерезали веревки, и те упали на землю. Мертвым не больно…

Непонятно мне было, как разведка исхитрилась так глупо влипнуть. И ведь ни у кого не спросишь. Посмотрел на трупы — никого живьем не взяли, уже мертвых вешали, для декорации. Ладно. Глянул на пленных.

— Это есть не мы, это есть команда СД, — сразу заговорил один из артиллеристов. — Тело девушки они забрали с собой, к ним приедет для изучения специалист из отдела расового департамента….

Да, у нас комиссары, партийные чиновники, советская власть, НКВД, суды и трибуналы, а у них еще и департамент по чистоте арийской расы. Тоже синекура. Как и мой трибунал. Кстати, где мне должны продуктовые карточки выдавать? Вот на таких незаметных мелочах люди и прокалываются. Надо будет со старичками в штабе поговорить, может быть и подскажут невзначай.

— Где они? — спрашиваю.

Получаю точный ответ, команда СД в составе взвода заняла отдельно стоящий двухэтажный особняк недалеко от рынка.

— Снайпера, занимайте позиции у базы спецкоманды. А ты помогай гаубицу привести в походное положение, и прицепить к тягачу. Повоюем, братья-смертники?

Не стали со мной спорить люди.

Вытащили мы орудие на прямую наводку. Открываю замок, смотрю прямо в ствол и кручу ручки наведения. У гаубицы траектория навесная, не настильная, только на дистанции шестьсот метров все эти тонкости никакого значения не имеют. Навел по центру первого этажа, Олег мне снаряд с зарядом установил, я ему наушники подал, сам тоже нацепил, выстрел. Сбило меня с ног толчком от отдачи, поэтому попадания не увидел. Только результат. Домика не стало, одна боковая левая стена осталась. Прощай, Дашенька.

А снайпера опять на беглый огонь перешли. Немцы поняли, что против гаубичных снарядов у них нет шансов, и начали отходить за площадь. Ее нам под пулеметным огнем не перейти. Пленных немцев без излишних жестокостей из трех пулеметов расстреляли. Половина из них умерла, даже не поняв, что их убивают. А куда нам их? У нас лишних людей даже на охрану нет.

— Пройдитесь по городу, оглядитесь. Морячки, снайпера, занимайте позиции, остальные — на охоту. Вперед, спецназ.

И сажусь дух перевести.

— Капкан, найди катер или лодку с мотором, и давай в цитадель. Пусть баржу тянут, надо гаубицы забирать, снаряды и другие трофеи. Бате и Снегиреву все доложи, пусть они решение принимают, я что-то неадекватен. Езжай, — говорю. — Езжай, тут без тебя нянек много, вытрут мне сопли, да и нет их у меня.

Накапал он мне из фляжки грамм сто двадцать коньяка, сижу, прихлебываю мелкими глоточками, словно чай. Кивнул Олег довольно и пошел в порт — лодку искать. Почти сразу Астахов с нашими девицами явился, они по дороге еще пятерых бойцов собрали. Ира сразу стала ко мне приставать.

— Будем в следующий раз тебе документы делать — запишем тебя Марией из Магдалы, — говорю. — Успокойся, это неважно, переспим мы или нет, тебя будем спасать от всего и всех всеми силами и возможностями.

— А все-таки давай при удобном случае, все-таки переспим. Так надежней будет. Ты даже не представляешь, на что способна взрослая женщина….

Вздыхает томно. Ну-ну, не видела ты, Ирочка, сетевых порносайтов….

Моторы гудят ровно, один буксир налегке причаливает, второй баржу тянет. Полковник, два подполковника и три майора на мою голову свалились. Я, правда, одного Снегирева здесь серьезно воспринимаю, остальные у меня идут наравне с бродячими собаками, только они об этом пока не знают.

— Решай, — предлагаю, — Батя, что делает народ джунглей — уходит на север, или принимает бой. Это будет славная охота, но для многих она станет последней.

— А ты, значит, неадекватен, — смотрит на меня полковник.

— Век свободы не видать, — вспоминаю я нашу старую, еще времен боев под Лугой шутку. — Устал что-то, боюсь ошибиться.

— А я ранен, — сообщает полковник.

Киваю молча на майора НКВД Снегирева. Есть у нас крайний, и званием вышел и здоровьем.

Снегирев, кстати, не дурак и не трус. Это уже много значит на войне. Дернул он себя за ухо, типа, включил форсаж.

— А анализ ты сделать можешь? — спрашивает.

— И даже прогноз на неделю, точность процентов девяносто, — говорю скромно. — Значит, так. Если немцы отсюда танки уводят, значит под Вязьмой у нас очередная катастрофа. Здесь у них у них резервов нет. На Дубровке двадцатую дивизию отдельный батальон НКВД потреплет изрядно, не хуже нас под Лугой. Жду тогда я десантников с Крита, самые мобильные немецкие части, их быстрее всего сюда перебросить. И начнет старичок фельдмаршал наличными силами город в реальную блокаду брать. Для этого у него есть два варианта Ладогу захватить. Либо Волховстрой захватить, или еще восточнее ударить — на Тихвин. Или Вологду взять, как давеча Новгород. Вот тогда немцы с финнами создадут реальное кольцо блокады, потому что Ладога просто превратится в большую лужу. И все наши реки крови уйдут в песок. Они и сейчас туда текут, не возит никто по озеру грузы, одни мы своими пятью буксирами баржи таскаем. Ненавижу! Какого хрена мы тут делаем? Батя, дай команду, мы Смольный и штаб фронта за час перестреляем, по Неве в глухую оборону встанем. Если в атаки не ходить, здесь и людей почти не надо, десяток дивизий оставить, а остальных вывезти — и войска, и население. Время еще есть — весь октябрь. А?! Товарищ полковник?

— У всех семьи! Друзья-товарищи! Это у тебя все здесь! — еле слышно кричит комдив. — Храбрый он, умный! Стратег. Бери командование на себя и делай, что хочешь.

— Я бы всех в Швецию повел, да никто со мной не пойдет. Только Ирку могу у Михеева увести, так она и здесь не пропадет. Подцепит секретаря ЦК, и будем мы ей в день рождения открытки писать, чтобы не забывала. А она забудет. И точно — не ответит.

— Не отвечу, — соглашается младший лейтенант НКВД. — Я к тебе всегда сама приходить буду, — и жжет страстным взглядом, даже перед Михеевым неудобно.

— Ладно, продолжаем. Сам Шлиссельбург ни тактического, ни стратегического значения уже не имеет. Под Синявино немцы уже так закрепились, что их оборону прорвать невозможно. Как на Марне, Ипре и куче других мест. За четыре года первой мировой войны прорыв был осуществлен всего один раз. И то на австрийском фронте. Но это не наше дело — от стратегического вмешательства мы только что отказались.

— Не будем, значит, Смольный брать? — Меркулов уточнил.

— Если только вдвоем, — говорю. — Давай пока отложим, девушкам без нас грустно будет. Следовательно — незачем людей здесь класть. Вывозим трофеи из захваченной части города, и уходим в цитадель. Сутки у нас есть, если за это время нам дадут подкрепления, хотя бы два полка — тогда мы город удержим. Но нам не дадут — Гоша Жуков город грабит перед отъездом. У него сейчас двадцать семь дивизий против семи дивизий Лееба, а реальных успехов-то нет. Окружение не прорвано. У немцев танков нет, у Жукова танковый завод каждый день четыре тяжелых танка делает, и это тоже генералу не помогает. Это же величайшая загадка истории — как эта бездарность стала считаться стратегом! Кто к нему поедет — пропадет не за грош. Если только самим подкрепления найти, но это без меня — как говорил уже, устал сильно. Все. Высказался.

Коньяк одним глотком допиваю и встаю.

— Мы тут квартиру нашли, пошли — посмотришь, — девушка Леночка меня под руку берет.

— Какая квартира? Та, где деньги лежат? Прямо на блюдечке с голубой каемочкой? — ох и развезло же меня.

— Да, да, — шепот нежный.

Это же заговор. Две на одного! Ирка молодую девушку явно решила обмануть. Только она просчиталась, нет молодца сильнее винца, а уж полстакана коньяка натощак после боя и стрельбы из гаубицы любого свалят. Меня стали раздевать нежные женские руки.

— Брысь, — говорю, — сам. И раньше чем через два часа меня не будить.

Скидываю все с себя, один пистолет на тумбочку, револьвер казенный — в сапог. Улыбнулся интриганкам.

— Не скучайте, — говорю, — жизнь прекрасна.

И выключился начисто.

Когда глаза открыл, в комнате уже никого не было. Умненькая Ирочка подстраховалась, моей одежды в пределах видимости тоже не было.

Какие пустяки, однако. Завернулся в штору и вылез прямо в окно, благо этаж оказался первым. Иду, крадусь по кустам.

— Ты сам подумай, город отбили, а у нас ни одного раненного нет! Как это называется? — слышу, солдатики меж собой беседуют.

Грамотное снайперское прикрытие это называется, думаю я.

— Чудо! — отвечают вслух.

— Точно, чудо! — уже хором.

Черт, можно основать новую религию святого Павла и его пуговиц счастья….

Но хорошо, что раненых нет. Вижу, бежит гальванер Васечкин по своим гальванерским делам.

— Эй, Васечкин, поделись с несчастным, дай мне бушлатик поносить. Я тебя за это перед смертью добрым словом помяну, — говорю ему из зарослей.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — обрадовался он. — А вас товарищ майор с обеда ищет, а вы потерялись.

— Я не потерялся, а нашелся. И ты мне бушлат дашь, или мне так в шторе и идти через весь город на причал?

Пришли к консенсусу. Я в шторе и бушлате сижу в кустах, а Васечкин находит Михеева или Меркулова и приводит их сюда. Десять минут пролетели незаметно, задремал я на свежем воздухе, и вскоре я уже оказался в шумной компании Паши Астахова, Екатерины и Меркулова. Человек пять охраны и порученцев не учитываю, но они тоже были. Пашу берегли. Штору свернул, форменку на голое тело натянул, красота!

Тут как раз буксир потянул танкер с дизтопливом на остров, и я успел на него заскочить.

— Полковник поехал в Новую Ладогу, подкреплений у управления лагерями просить, а Снегирев — в Ленинград, докладывать об освобождении части города и тоже за подкреплениями, — сообщил мне Астахов.

- ****ь! Его же и расстреляют — за то, что весь город не освободил! Эх, скверно-то как…. Дай мне буксир на десять минут, пусть меня на наш берег Невы высадят, пойду вдогонку, может, успею, — говорю я Паше, скидывая бушлат.

И бегом к своим вещам на нашу баржу — переодеваться.

Глава 6

Высадили меня на берегу, и сразу начались неприятности.

— Вас, товарищ подполковник, желает видеть начальник особого отдела полка, — заявляет мне младший лейтенант.

Где же ты выросло, чучело дремучее, что капитана НКВД не можешь от пехотного подполковника отличить? Или не хочешь? Или что-то демонстрируешь?

— Не возражаю, — говорю. — Пусть бежит сюда и смотрит на меня, красавца. Только быстрее, поскольку тороплюсь зело. Паки ибо.

Лейтенантик обиделся и начал грубить.

— Приказано доставить, — чеканит. — Иванов, Петров, Сидоров! Ко мне! Отведите этого в особый отдел. И расписку возьмите, что доставили.

А армейские особые отделы — это отдельная песня. Наша Красная Армия вообще образование особое, поэтому ей без особых отделов никак не выжить. Сразу погибнет.

Красная Армия создавалась из отрядов грабителей, бандитских шаек и прочей сволочи. Во главе ее встали отъявленные гады. Спорить не будем, кто не согласен, пусть в учебник истории посмотрит. Из всего старого руководства остались в живых только три маршала — Ворошилов, Буденный и Тимошенко. Остальных пришлось расстрелять или забить ледорубами. Кто-то под машину попал, кого-то ревнивый муж убил, но это все в этом диапазоне. Выжили те, кто полностью покорился вождю, или убежал от него далеко-далеко. И весь этот сброд надо было кормить, поить, вразумлять, убирать за ними фекалии и вооружать. А помимо этого товарищу Сталину еще надо было строить социализм в отдельно взятой стране и уничтожать старую партийную гвардию, а она была куда страшнее и опаснее армейского руководства. Советские полководцы — всего лишь инструмент политики, острый топор в руках партии. Не больше. Но и не меньше. Реальной власти у них никогда не было. За каждым командиром присматривали, загибай пальцы, товарищ: комиссар, он же политрук, замполит, кадровое око партии в части, начальник особого отдела со своими сотрудниками и агентурой, в просторечии — стукачами. Далее: военная контрразведка, военная прокуратура, инспекция по делам личного состава, политуправления всех вышестоящих штабов (армии, округа) и за всеми сверху глядит недреманное око Мордора, с добрым прищуром глаз ЧК-ГПУ-НКВД. Следит, чтобы не сговорились рабы лукавые.

Какой же умный человек будет служить в Красной Армии? Только очень невезучий. Или у кого анкетные данные плохие. Или прирожденный боец, человек войны…

А все остальные рассаживаются по более престижным кабинетам. Советское руководство, партия, карательные органы. Маскировочные структуры — всякие наркоматы торговли, иностранных дел, суды, адвокаты, жрецы искусства и прочее отребье.

Чтобы не делать — лишь бы не работать.

И в армии так же — где бы не служить, лишь бы не воевать…

Все жить хотят, да не у всех получается.

Короче, особый отдел полка — не то место, где можно рассчитывать на какую-то мифическую справедливость.

— Я вам дам инструктаж, как остаться в живых, правда, он на санскрите, — говорю и с разворота одному конвоиру провожу подсечку.

У второго выворачиваю винтовку из рук, с последнего, третьего, просто ствол с плеча снимаю. Он даже за него взяться не успел. Первый боец, с ног сбитый, встать пытается, да руки у него подламываются.

— Мужики, вы чего? Вы что, больные? — спрашиваю.

— Вторую неделю по тыловой норме кормят, хлеба ржаного триста грамм и суп, прозрачный, как слеза богородицы с одной картошечкой на миску. Откуда силам взяться. Так и подохнем, немца не увидев, от голода, — говорит один.

— Ты и мою винтовку возьми, гнет она меня к самой земле, — говорит другой, и свешали они на меня все три винтовки.

Однако, все еще хуже, чем я думал. Дистрофия в армии. А что делать? Я же не Христос, пятью хлебами всех не накормлю. Снимаю вещмешок флотский, достаю хлеб и две банки тушенки.

— Берите, — говорю, — от чистого сердца, ешьте, доходяги.

Смели они все до крошки. Вышли мы на дорогу, остановили машину с морячками.

— Привет, братишки! До Питера подбросите?

— Садитесь, товарищ капитан НКВД. Только город давно Ленинградом зовут, — один меня взглядом сверлит.

Опять попался.

— Молодец, — говорю, — бдительность на высоте. Чьи вы, хлопцы, будете, кто вас в бой ведет?

А они из шестой бригады морской пехоты.

— Да вы мне родня, — говорю, в Шлиссельбурге ваша отдельная ударная рота с нами на пару чудеса героизма показывала.

Ну, тут и началось. С гальванером Васечкиным три матроса с одного корабля оказались, так их радости не было предела. У них в бригаде роту давно потеряли….

Проверили, конечно, описать заставили, у капитана с нашего буксира тоже сослуживец нашелся, короче, заехали в город, первым делом посетили Адмиралтейство. Многие наши подарки помнили, на слово у нас еще людям верят, договорился я — мы из шестой бригады еще роту берем.

Трех пехотинцев завез в госпиталь и тут меня поджидал сюрприз.

— У меня санитары в голодный обморок падают, — заведующий отделением очки протирает. — Их лечить не от чего, а кормить нечем…. Ничем не могу помочь, юноша.

Давно меня так не называли. Ладно. Оформил их в санитарный пункт, на помывку и прожарку одежды. Вша пехоту заедала с невыносимой силой. Во флотской столовой по талонам покормил по нормам плавсостава.

— Значит, так. В часть я вас не верну, младший лейтенант с начальником особого отдела вас в трибунал отправят. Останетесь здесь, будете здание управления погранвойск охранять. Документы все оформлю. Все!

Отвел их нашим старичкам, пусть у них будут вместо домашних животных, хомячков, типа. Не убивать же мне их? Это, конечно, проще, но принципиально неправильно.

Морской пехоте остатки маузеров раздал, всем не хватило, так они честно жребий бросили, кому что достанется. Выдал всем временные удостоверения и отправил в город, на патрулирование прилегающих районов. Люблю, когда люди работают. Дистрофики из второго эшелона еще раз поели, и спать залегли. Точно — хомячки.

А мне в засаду к штабу фронта. Буксир уже должен в Обводной канал входить, скоро Снегирев побежит жизнь за Родину отдавать. Хлебнул чайку, и пошел ему препятствия чинить.

Засел я в общей приемной, записался на прием к дежурному по службе тыла фронта — узнать, где наш изюм и перец с первого сентября и по текущее число? Нам его не выдавали, это точно. Сижу, жду, разговоры слушаю, на народ смотрю.

Обсуждали в полголоса сдачу Стрельны. Не устояла восьмая армия. Черт, если у них так же с питанием дело обстоит, так это не удивительно. Какой солдат из голодного человека? Он ходит с трудом. Почему в город продукты не завозят? Куда деваются те, что привозят? А? Пятьдесят транспортных самолетов в авиаотряде снабжения, где грузы?

Шарахнулся от меня народ казенный. Опять я вслух высказался. В одну дверь заместитель дежурного с нарядом охраны входит, в другую Снегирев влетает, за ним следом порученец, не хочет майора НКВД к Гоше пускать. У того дел много.

— Каких? — завожусь я уже всерьез. — Целая советская армия отступает от одной немецкой дивизии. От первой пехотной, если кому интересно.

Беру порученца нежно за локоток.

— Есть резервы? — спрашиваю. — Только не врать, Жуков из-за тебя с нашим наркомом ссориться не будет, отдаст нам, а мы тебя расстреляем. Говори!

Не было у них ничего. Вчера вывели на переформирование 48 стрелковую дивизию подполковника Романцева. У него осталось 1700 человек при трех пулеметах и двух орудиях. Это уже полк напоминает, да и людям нужен отдых. Их просто не поднять с места — такое бывает.

А ополченцы на реке Тосно контратаковали, рвались вперед. Бывало, конечно, и хуже, но редко. Зато мы со Снегиревым из штаба ушли относительно спокойно и живые.

Чую я беду всеми своими чуткими местами. Не знаю — какую, но быть ей.

Двадцать второго сентября немцы взяли Петергоф, а местные гопники — «Торгсин» по улице Грибоедова. Управление по Ленинграду попросило у нас помощи, у них людей забирали в части нового формирования и в структуры «Смерша». Смерть шпионам. Еще одна контора по наведению страха и ужаса на собственную армию. Хомячков я отправил в камерах порядок наводить, и вообще — шуршать по хозяйству по мере их слабых сил. А мы со Снегиревым повели морскую пехоту на Сенной рынок. И недалеко, и эффектно. Весь город будет в курсе, что власть не спит.

Продукты можно было купить только за золото или патроны. За семь патронов к «Нагану» давали двести грамм сахара. Проститутки шли с клиентом за две хлебных пайки. Одноногий инвалид сидит на углу с гармошкой, наблюдая за суетой. Ладно, пока парни девок лапают, можно и мне изобразить активность.

— Здравствуйте, уважаемый, — говорю. — Капитан НКВД Синицын. Выложите, пожалуйста, все из карманов.

Разложил он свой нехитрый скарб на газетке, ничего интересного, кисет, огниво и нож выкидной, точная копия моего, только ручка иначе набрана. Достаю из кармана второй нож, кладу рядом.

— Махнем не глядя, — предлагаю старую фронтовую забаву, когда шутки ради одинаковыми вещами меняются.

Судьбу и смерть запутывают…

— Если услышишь что-нибудь о налете на «Торгсин» — скажи мне, за богом молитва, а за НКВД служба не пропадет, — говорю. — А если кто к тебе будет приставать, смело к черту посылай, на меня ссылайся.

И протягиваю инвалиду руку. Помедлил он, но свою в ответ подал. Договорились, будет у нас на рынке наблюдатель.

— Давай споем, что ли, — предлагаю, чего так-то сидеть….

Птицы не летали там, где мы шагали, где с этапом проходили мы, где мы замерзали и недоедали от Москвы до самой Колымы. Много или мало, но душа устала от разводов нудных по утрам, от работы трудной до седьмого пота, и от тяжких дум по вечерам. Песни заводили, но глаза грустили, и украдкой плакала струна, выпьем за дошедших, все перетерпевших эту чарку водочки до дна…

Весь рынок до рыданий довели, не только девицы-красавицы в рев ударились, мы с гармонистом и из моих пехотинцев слезу выдавили. Да наплевать, вот она — моя минута славы.

И спели мы и «Темную ночь», и «Жди меня», и «Танкиста».

Остался я без личного состава, растащили моих морячков девушки по постелям да парадным подъездам. Гармонисту слова записал, а в это время снаряды стали в районе Дворцовой площади рваться. Пришли к фельдмаршалу гаубицы. Кончилась наша спокойная жизнь, начинаются фронтовые будни, когда смерть всегда рядом, и ты перемещаешься короткими перебежками, всегда приглядывая возможное укрытие на своем пути. Допрыгались, педерасты хреновы. Стратеги.

В штабе меня приятно удивил чистый пол и парадный, как с картинки, солдатик.

— Докладываю…, происшествий не было…. К вам посетитель, товарищ капитан НКВД. Ожидает в вашей приемной.

Поразил. Особенно наличием у меня приемной. Ладно, пойдем разбираться.

На дверях заместителя начальника табличку поменяли. Первый заместитель председателя особого трибунала т. Синицын. Вот как. Даже сам слегка испугался. Где это хомячки такую табличку взяли? А у самовара сидит мой знакомый доктор. Чай пьет с сухарями и конфетами. Два хомячка рядом, компанию составляют.

— Да наш капитан с морской пехотой Шлиссельбург у немцев отбил! — хвастаются они.

Доктор головой кивает, хороший у вас капитан. Клизму поставим — будет как новенький. Не доверяю я докторам. Не знаю почему, никогда с ними не сталкивался, только на медкомиссиях.

— Здравствуйте, — захожу к себе, а мне можно стакан чая получить?

Стакан-то мне дали обычный, только подстаканник золотой и ложечка тоже. Все работы Фаберже, был такой ювелир, имел мастерскую в этом городе.

— У меня есть пациент, — начинает доктор. — Из партийного руководства. Под Ораниенбаумом еще наши войска, и там остались не вывезенные запасы продовольствия. Завтра в городе опять снижают норму выдачи продуктов. Люди начнут умирать от голода через две недели. А мои больные к концу этой…

И замолчал. И хомячки на меня с такой верой и надеждой смотрят, что понял я — не увернуться.

— Моряки у нас до вечера в увольнительной, — говорю, — но с картами мы можем и без них поработать. Где, что, дороги для вывоза. Что-то могло сгореть, как городские склады, война идет. Больших надежд не питайте, но вариант интересный. Повоевали на Ладоге, пора и на Балтике отметиться, так, бойцы?

— Так точно! — чеканят мои строевые хомячки.

Завел себе живой уголок, театр дрессировщика Дурова.

Наметили к вывозу элеватор, мясокомбинат, два колбасных цеха и овощную базу. Надо было достать десяток грузовиков без отдачи, людей на погрузку-выгрузку, и выпросить у флота хоть завалящий катерок с зенитным пулеметом для отпугивания самолетов. И за роту морской пехоты рассчитаться. Доктора оставил, и в Адмиралтейство пошел. А по нему продолжали стрелять…

Делать было нечего, надо было искать партнеров. Двадцать грузовиков взял на Кировском заводе. Они как раз предназначались для второй дивизии народного ополчения, и я пообещал их доставить адресату. В пароходстве нашелся вполне приличный транспорт на три тысячи тонн. Сразу на него погрузилась вся приданная трибуналу морская пехота. Ремонтники быстро стали устанавливать четыре зенитных пулемета, и малокалиберную пушечку — последние запасы. На войне все быстро кончается, кроме неприятностей и проблем.

А трюмы в пароходе глубокие, кто их заполнять-то будет? Побежал я в Кировский райком партии. Дайте людей. Дали — их ветром качает…

Ладно. Прихожу на рынок.

— Привет, — говорю одноногому инвалиду. — Собирай всех к вечеру, сядем на кораблик, поедем по заливу кататься. Отходим в 20.00. Кто опоздает — тот не в доле.

И пошел следить за погрузкой грузовиков.

Часам к шести народ стал подтягиваться. Мужчины осторожничали, издалека наблюдали, и только когда девушки с рынка стали на борт подниматься без всякой опаски, тогда и мужички рискнули.

— Бегом, бегом, билетов никто спрашивать не будет. Колхоз — дело добровольное, хочешь — записывайся, не хочешь — расстреляем.

Так с шуточками и прибауточками к нам еще человек шестьсот присоединилось — половина — женщины. И отчалило наше суденышко. В полночь мы уже прибыли на место, пришвартовались, моряки стали погрузочные средства на причале в порядок приводить, благо механиков у нас чуть ли не десяток оказался, а мы двинулись на разведку местности.

Ораниенбаумский плацдарм был достаточно большим — пятьдесят километров в длину и тридцать пять в глубину. Это не было заслугой Красной Армии — просто здесь немцы наткнулись на сюрприз, терпеливо поджидавший их еще с первой мировой войны. Этот участок простреливался огнем орудий с фортов «Красная горка» и «Серая лошадь». Одного этого было бы достаточно, чтобы остановить наступление любых сил любого врага. Но нет, сюда же были брошены 11-я и 18-я железнодорожные батареи, и бронепоезда «Балтиец» и «За Родину!». И в любой момент плацдарм могли поддержать огнем двенадцатидюймовки линкоров «Марат» и «Октябрьская революция». Линкоры Балтийскому флоту тоже достались в наследство от проклятого царизма, как советская власть не пыхтела и не тужилась, ни одного большого корабля у нее сделать не получилось. Эсминцы, подводные лодки, и вершина достижений — крейсера.

Так что немцы, быстро определив зону обстрела тяжелой артиллерии, в нее заходить не стали. Окопались по периметру и заняли оборону силами всего двух пехотных дивизий. А у Красной Армии на плацдарме их было в шесть раз больше — двенадцать. И еще вторая и пятая бригады морской пехоты и танковый полк из первой танковой дивизии. Понятно, что при таком распределении сил резервов для маневра у генерала армии Жукова не было. Откуда им взяться, когда стратег-педераст загоняет треть войск фронта на никому не нужный плацдарм?

Педераст — это я погорячился. Нормальная у Гоши Жукова ориентация, возит он с собой медсестру, увешивает ее грудь боевыми наградами. Здесь определение «педераст» скорее оценка волевых качеств генерала. Вся армия в курсе, как он в сороковом году на перроне в Москве рыдал. Не хотел в Киев ехать, хотел стать царицею морскою, и чтобы товарищ Сталин и Золотая рыбка были у него на посылках. А не получилось. Короче, редкая сволочь этот Жуков, и мой вам совет, парни — держитесь от него подальше.

В это время закончилась выгрузка грузовиков, и слегка ошеломленные полученными сведениями морские пехотинцы и гражданские добровольцы стали получать конкретные задания.

— Первым делом — выставляйте охрану. Затем — оценивайте запасы. Сразу сообщайте нам, будем решать — что грузить в первую очередь. Местных жителей не обижать, с военными не ссориться. Документы у нас в порядке, показывайте смело. За работу! — напутствую всех, напоминая прописные истины.

Мой приятель одноногий инвалид повел свою команду на ближайший овощной склад, там и элеватор рядом. Надо будет к ним первым заглянуть, когда все разойдутся.

— Песню запевай! — командует он.

— И две тысячи лет война, война без особых причин, война — дело рук молодых, лекарство против морщин….

Ну, ни черта себе выбор. Рок на все времена. Надо добыть попугая, научить его кричать: «Пиастры!», и подарить одноногому. И буду его звать Джоном Сильвером. Иваном Серебряковым, в переводе на русский….

Я свое отделение без песен в осеннюю темноту увел, мы — разведчики, дети ночи.

На выбранном мной для вывоза продукции мясокомбинате никого не было. Даже охраны. Вполне ожидаемо. Начальство убежало, а рабочие без понуканий и угроз со стороны руководства сразу производство бросили. Туши в разделочном цехе пропали, стухли, и вонь стояла скверная. Мы все двери задраили, не стали возиться с гнильем.

Зато склады готовой продукции нас порадовали. Сало копченое, сало соленое, полутуши копченые, окорока, колбасы твердокопченые палками и просто копченые кольцами, а в недалеком городе школьницы на панель идут за корочку хлеба. И почему я так не люблю городское руководство? Наверное, я им просто завидую.…Эх, ибо человек есмь.

Дорога была в приличном состоянии, и мы решили начать работу немедленно. У нас, в отличие от Гоши Жукова резерв был — шесть грузовиков, полсотни волонтеров и сотня женщин. Вот мы их всех и включили. Из склада — в кузов машины, из кузова — в грузовую сетку, ее краном — в трюм, и там разгрузить. К рассвету мы с мясокомбинатом закончили. Около ста тонн вывезли. Ставим крестик — объект освоен полностью.

Пошли один за другим грузовики с овощных складов и элеватора. Мука и зерно в мешках. Мужчины работали вдвоем, женщины — вчетвером. Три тысячи тонн, это же сколько мы грузиться будем?

— Воздух!

Ох, не зря мы наши пулеметы с танков скручивали! Не ожидал наглый «Юнкерс» такого ответа от невзрачного суденышка. Только он в пике начал выходить, как потянулись к нему нити «трассеров», четко видные даже днем, загрохотала пушечка, лязгая гильзами. Сразу мы ему не понравились, отвалил в сторону.

— Даже крылышками не помахал на прощание, — говорю я. — В следующий раз сбивайте его на хрен, нечего с ними шутки шутить, пугать. Непонятно, только, откуда он взялся?

И пошел дальше мешки с мукой укладывать. Двадцать мешков — тонна. Тысяча тонн — двадцать тысяч мешков. Девчонки овощи в сетках в соседнем трюме таскают. Человек тридцать в караулах и на вахте.

— Эй, навались, братья-славяне! Для себя работаем, не для дяди!

Хотя и для дяди тоже. Для дяди доктора, и для директора столовой с Кировского завода. И для других, кого я не знаю, а они никогда не услышат про меня. Да и черт с ней, со славой, зато кто-то останется в живых.

— Эх, яблочко!

И к пяти вечера мы трюмы забили. Повалились, кто где стоял совсем без сил. Грузовики и два взвода морской пехоты оставили на берегу, и сотню девушек бездетных и одиноких, чего их возить взад вперед? Все равно мы послезавтра вернемся оставшееся добро вывозить. А команда повела судно обратно — в Ленинград.

— Делим так. Мясопродуктов каждому по шестьдесят килограммов. Муки и овощей по сто тонн отдаем в больницы и на Кировский завод. Двести тонн — в пароходство. С оружейниками рассчитываемся за работу. Короче, выходит на каждого человека четыреста килограммов муки и столько же овощей. Неплохо прокатились, пополнили запасы. Завтра отдыхаем, прибираем свою долю, а послезавтра вечером еще раз погрузимся. Вопросы, предложения есть?

— Сразу отплывать после выгрузки! — все кричат.

— Ага, куй железо, не отходя от кассы. Знакома мне такая жизненная позиция. Только потом не плакать, — отвечаю.

Договорились, значит. Правильно, в принципе, в городе не один Кировский район, в каждом райкомы есть, там тоже не дураки сидят, додумаются пригороды обшарить на предмет продуктов. А тут кто успел — тот и прав.

Первым делом стали людям долю выдавать. Кому не было куда везти, мы ангар себе выпросили. Начальник снабжения порта, получив зерно и овощи, готов был с нас пылинки сдувать, и свечки за наше здоровье ставить, и склад нам отдал без звука. Тем более, всего на месяц. Всем выписали справки — продукты их собственность. Количество прописью, казенная печать.

— Народ рынка, — говорю. — Время наступает лютое. Люди будут умирать на наших глазах. Я не знаю, что делать. Решайте сами. Вам уже всем хватит спокойно прожить до весны. Отвечаю — дальше будет легче. Кто за зиму не умрет — тот останется жив. Если осколком случайным не достанет, но это уже от личного счастья зависит. Судьба. Трудно картошку жаренную есть с салом, глядя в глаза голодному человеку. Это только у большевиков получается. Поэтому предлагаю — держаться всем вместе, так легче будет. Неподалеку от рынка институт есть, занимайте его. Я вам не приказываю, просто советую. Решать в любом случае вы должны сами. У меня все.

— Что-то ты, капитан, власть не особо жалуешь, — говорит мне мой приятель.

— Я о ней слишком много знаю, чтобы уважать, а отбоялся я свое давно и не здесь, — отвечаю. — Нет у этой власти на меня управы, ни кнута, ни пряника. Такие дела.

— А почему дальше будет легче? — спрашивает.

Все стоят тихо, уши на макушке.

— Ладога наша. Вопрос — почему баржами продукты не завозят, не ко мне, не знаю. А лед встанет — есть уже в Адмиралтействе проект автомобильной дороги по льду, поэтому твердо обещаю, весной будет легче.

И людей останется совсем мало, думаю, но не говорю. Даже зубы сжал.

Решили — в институт заселяться. Мужчины во главе с инвалидом сразу туда пошли. Думаю, райком нас поддержит. За долю малую… Мы им пять грузовиков с овощами завезли, и все вопросы решили. И с разгрузкой, и с документами, и со зданием института. Назвали его общежитием для граждан, эвакуированных из разрушенного жилья. А его много было после пожаров.

Зато в Адмиралтействе все было иначе. Никто ничего и слышать не хотел, у флота настал черный день.

Сегодня, 23 сентября, ничтожная букашка — простой пикирующий бомбардировщик «Юнкерс» утопил линкор «Марат».

Погибли 326 членов экипажа, включая командира корабля и старпома. Сам линкор лег на грунт Кронштадтской гавани. Во всем флоте Советского Союза было всего три линкора. Это и позволяло ему считаться серьезной морской державой. И вот за один день СССР перестал ей быть. Один линкор утоплен, второй поврежден, а третий болтается на Черном море, где у противника нет ни одного корабля, а выйти на просторы океана через Босфор он не мог. Турки закрыли пролив для военных кораблей.

И что же флотоводцам было сказать товарищу Сталину? И что же он мог им ответить? Пили во всех кабинетах спирт стаканами, да не брал он моряков.

Ладно. У нас в канцелярии командующего артиллерией флота были налаженные связи. Туда и пойдем.

— Пошли к контр-адмиралу, — говорю своему знакомому. — Разговор есть.

Заходим.

— Садитесь, — предлагаю. — Мы тут все посовещались и решили — мы против смены руководства на флоте. Вы нам всегда помогали, и мы вас поправлять не будем, чтобы вы в Москву не докладывали. Примерный вариант, наверное, будет такой — получены повреждения, ведется ремонт? А потом залив замерзнет до весны, а там все и забудется. Чего переживать-то? Древние кораблики, свое время отплавали, морально устарели, американцы еще в 1940 году начали закладку нового типа боевых кораблей — авианосцев.

Ожил адмирал. Схватился за телефон. Записался на срочную встречу с Трибуцем.

Все — флот наш. Такие услуги не забываются. Тут молчание — не золото, жизнь. Улыбнулся я своему уже почти другу, коньяк ему оставил за морскую пехоту, чаще счет — крепче дружба, и удалился по-английски — не прощаясь.

И уже 24 сентября Советское информбюро разухабисто опровергло сообщения немцев об их успехах. Врут — себя не помнят, все корабли у нас целы, только нужен небольшой ремонт.

Типа нос к линкору приделать, подумали те, кто был в курсе дела. Пустяк, право слово. Хотя новый линкор проще будет сделать. Но их время уже заканчивалось, прямо на наших глазах.

А мы в это время склады на плацдарме вывозили.

Подъехали мы почти вплотную к воротам маслозавода. Нужна нам его продукция, без масла из муки хлеб не сделаешь. А у меня пот холодный ручьем течет между лопаток.

— Всем стоять! Уезжаем. Будем масло со склада кооператоров забирать.

— Олег, ты чего? — инвалид разволновался.

— Не знаю, — говорю честно. — Просто верь мне. Я во время войны Прорыва ни одного человека в Черном замке не потерял. Знаешь как? Я в него не разу не заходил.

Он меня, конечно, не понял, но поверил.

Второй раз мы кораблик три дня грузили, выбирая все нужное — консервы, масло, сыры, мясопродукты. Заодно оружие собирали. Для себя. Иссякли наши запасы, а людей в нашей команде стало много. А вся лютая зима была еще впереди.

Правда, и от нас люди уходили в свободное плавание. Девушки с рынка на плацдарме были нарасхват. Санитарки в госпиталях, санинструкторы в частях, бойцы банно-прачечных отрядов — везде требовались аккуратные женские руки. Сотня оставленных на берегу нас не дождалась — все неплохо устроились. Наш опыт получил распространение, службы тыла полков и дивизий тоже стали выгребать бесхозное имущество. Мы не возражали — имеют право. Тем более, судно мы уже загрузили. В этот раз овощей взяли немного — по моему требованию. Как средство от цинги и авитаминоза. Большую часть груза составили крупы — гречка, горох, рис и перловка. Забрали все что нашли. Немецкие самолеты уже не летали — восьмой воздушный флот тоже уходил на юг, на новые поля сражений. Здесь они свою задачу выполнили — ударная группа тяжелых кораблей была либо утоплена, либо сильно повреждена. Угроза для «Тирпица» со стороны советского флота исчезла. Корабли Балтийского флота включались в план обороны города как плавучие батареи, а более шестидесяти тысяч моряков сходили на берег, пополняя ряды морской пехоты.

Весь флот собрался в Кронштадте и Неве, не выполнив ни одной боевой задачи и потеряв половину своих кораблей от мин и бомб противника.

И за это за все адмирал Трибуц получил высший морской орден Нахимова. А чтобы ему было не одиноко, наградили за компанию и политрука флота дивизионного комиссара Лебедева.

Я почему-то удивлен не был. Страна такая.

Двадцать шестого сентября мы все прибыли в Ленинград. Тут-то мои дурные предчувствия и сбылись. Маршал Кулик честно признал, что глубоко эшелонированную оборону немцев под станцией Мга прорвать нельзя. И его сразу с должности командующего армией сняли. Гайки закрутили, да и болт с ними, с гайками, но в результате всей возникшей нездоровой суеты шестая бригада морпехов получила приказ — вернуть всех в расположение части.

Это сколько коньяка роздано, сколько продуктов потрачено, и вот нас на ровном месте технично кидают через колено, прямо мордой на асфальт. Нехорошо, однако.

Прихожу в наше общежитие. Там тоже все с серьезными лицами хлопочут. Нахожу инвалида-гармониста, а ныне коменданта, и смотрю на него вопросительно.

— Все собираются на фронт. Была бы нога цела, я бы тоже пошел, — говорит этот патриот.

— Была бы нога цела, тебя уже давно бы в живых не было, — констатирую очевидный факт. — Давай докладывай с цифрами и фактами.

Массовый психоз на почве патриотизма штука страшная. Все обитатели института решили идти родину защищать. Триста с лишним мужчин и две сотни девиц разного возраста. В институте оставались три инвалида — безногий, безрукий и одноглазый. И полные подвалы, забитые продуктами. Их всему городу дня на два хватит. Тоже проблема — как продовольствие с толком использовать? Что-то добровольцы с собой заберут, морячков наших нагрузим напоследок, эх, напоследок.

Два батальона бригады поддерживают 6ую дивизию народного ополчения, центром сосредоточения бригады назначено Автово. Это значит — удерживать первую пехотную дивизию, что, уже победив целую армию, захватила Урицк, Петергоф, и сейчас рвется вдоль шоссе к Неве. Немцы от идеи захвата города уже отказались, но сократить линию фронта они никогда не против. И перерезать последнюю ниточку снабжения Ленинграда — через Ладогу.

Бригада должна сделать то, что не вышло у армии. Эпичненько.

— Ладно, — говорю, — занимайте круговую оборону, караульте институт. Из муки самогонку не гнать — расстреляю лично.

Посмотрел в глаза калекам, чтобы поняли они — не шучу, расстреляю. Ребята-инвалиды были не робкие, но от взгляда моего поежились. Вхожу в образ, становлюсь настоящим чекистом — суровым и беспощадным.

Пошел привычной дорогой в Кировский райком. Форма и оружие в обмен на продукты. И документы — отдельный батальон придается для усиления шестой бригаде морской пехоты. Отныне у них одна судьба. На всех. Это решение они приняли сами. Девиц забрали на пополнение медсанбата шестой добровольческой дивизии. Соседняя часть, все рядом.

В штаб прихожу — мой вещмешок стоит на столе, и еще три рядом. Хомячки меня на войну собрали, и сами приготовились. Нет, пусть мне скажут, куда катится этот мир? Я не хочу защищать товарища Жданова и Жукова от старичка фельдмаршала. Пусть сами от него отбиваются.

— Отставить, — говорю хомячкам. — Будете институт стеречь, там всего три калеки осталось. Здесь ваш фронт. Последняя линия обороны. И наших ветеранов будете защищать. Все.

Взял рюкзак и пошел в институт, до Автово еще добраться надо было, а сроки уже поджимали. На двери объявление приклеил: «Трибунал закрыт. Все ушли на фронт».

Батальон уже шел, когда я на ходу в колонну втиснулся. Вел нас комбат, старший лейтенант запаса из конторы по озеленению.

— Пеню запевай!

Мы как раз мимо райкома проходили, вышли люди на крыльцо помахать нам ручками. Ладно, вы хочете песен? Их есть у меня.

— Из последних сил я пришел с войны, привязал коня, сел я у жены. Часа не прошло, как комбед пришел, отвязал коня и жену увел. Ой, да и конь мой вороной, ой, да обрез стальной, ой, да густой туман, ой, да наш батька атаман! Спаса со стены под рубаху снял, хату подпалил и достал обрез, много нас таких уходило в лес.

— Ой, да и конь мой вороной, — грянуло уже хором, да с посвистом, только публика с крыльца уже таинственным образом исчезла.

Жаль, не рискнул комдив взять партийцев за их нежные яйца железной чекистской рукой — были бы у них яйца всмятку. И морячки бы остались живы. Эх, да ночной туман, эх, да наш батька атаман!

Зато в Автово было здорово. Герои боев в Шлиссельбурге из первой отдельной роты небрежно хвастались, как они полгорода за пять дней обобрали и вывезли. А немцы сидели тихо на своей половине и даже не стреляли. Пограничники тоже решили в стороне не оставаться, и это меня сильно напрягало.

Итак — что мы имеем на текущий момент?

Снегирев, Астахов, Михеев, Меркулов. Кто бы сомневался, что они заявятся. Все три красотки. Этого даже я не ожидал. Отделение снайперов. Это здорово. Изя уже капитан и начальник особого отдела бригады. Растут же люди, даже завидно…

И всяких авантюристов сводный взвод. Не сидится им в цитадели без женщин, вот и кинулись на поиски ласк и приключений. Ладно — эта ночь ваша.

Последняя домашняя заготовка. Вылетает из-за поворота черная «эмка». Выскакивает из машины лейтенант НКВД, оглядывается. Три полковника вокруг — командир бригады, начальник штаба и политрук. Рядом майор НКВД — знаки те же, а форма роднее, вот посыльный из управления по городу к Снегиреву и направился. Вручил пакет.

Майор расписался в получении, вскрыл, прочитал, передал командиру бригады. За это время посыльный уже уехал. А зря.

— Старшина первой статьи Васечкин! Вы, по личному запросу начальника управления НКВД командируетесь в его распоряжение, — сообщает полковник.

Вот, не уехала бы машина сразу, сейчас бы и Васечкина довезла. А так ему опять через весь город идти. Трамваи уже не ездят — провода осколками перебиты, а ремонтировать некому. Уже десять дивизий народного ополчения выставил город — все там, и ремонтники, и сантехники.

— Не волнуйся, Васечкин. Поймаешь очередного людоеда, и нас догонишь, — говорю ему. — Такое задание первому попавшемуся бойцу не доверишь, тут опыт нужен, и смекалка. Удачи тебе, братишка!

Хоть одного, а выдернул. И то хлеб.

Подхожу к своей команде.

— Вы что, — и начинаю зло ругаться, — совсем соображение потеряли? Что сейчас самое важное? А? Меркулов?

— Немца остановить, — отвечает он.

— Меркулов, что ты Гекубе, кто тебе Гекуба? Какое нам дело до немца, стоит он, или гуляет? Пусть его. А вот наш заветный блиндаж сторожить — это ваше самое главное дело всей жизни. А вы бросили пост. Ладно, прокатили девушек в город, погуляйте по набережным, раз уже здесь, и немедленно обратно. И осторожнее, обстрелы, в отличие от бомбежек, начинаются внезапно. Вопросы есть? Вопросов нет….

Михеев пограничник, он мою правоту понимает. Сказано стеречь — так стереги.

— А ты когда вернешься? — спрашивает одинокая девушка Лена.

— Недели через три, если не лягу с моряками в одну братскую могилу…

Что тоже вполне возможный вариант. Мне здесь легкой жизни никто не обещал, сам все у судьбы зубами выгрызаю.

Тут комиссар бригады явился.

— Вы что за песню пели, товарищ капитан?

Опять двадцать пять, и этот меня не хочет правильно называть.

— Олег, ты себя в зеркало давно не видел? У тебя на ногах ботинки флотские, сверху бушлат, одна фуражка — зеленая, пограничная, — веселится брюнетка Маслова. — Раз блиндаж так важен — поехали в крепость все вместе, прямо сейчас.

— Тогда их завтра всех к вечеру угробят. И даже не похоронят. Будут, как под Синявино, прямо по трупам наступать. Нет, надо дать им лишний шанс, — отвечаю.

А комиссар-то рядом стоял, наш разговор не весь понял, но что я из НКВД сообразил. И тихонечко в сторону уполз. Нет, ну не в парадной же форме мне на фронт было идти? А портянки наматывать я так и не научился…

У многих эти последние дни сентября были лучшими в их жизни. Еды было полно, девушки были милы и отзывчивы, и даже серое балтийское небо было слегка голубым. Наша команда вернулась в город, в здание управления пограничных войск. Мы там воплощали видения снов, так живут все, кто умрет все равно.

Я с Меркулова и Михеева взял слово, что они Ленку не бросят, если со мной что случится. Хомячки обиженно прятались в бескрайних коридорах, оставляя на столах еду и чай. Ладно, нельзя быть хорошим для всех, кто-то всегда будет недоволен. И утром первого октября на дежурной машине райкома капитан Синицын, в парадной форме НКВД и шинели из генеральского сукна выехал на фронт. На войну.

Документы меня вполне устраивали, много было в частях надзирателей и доглядчиков. Ну, в шестой бригаде будет одним больше. Двумя — командир заградительного отряда Снегирев тоже в бригаде остался. Он про золото не знает, ему мне на совесть давить нечем. Вот он и решил повоевать за компанию. Эх….

Представился командиру бригады по всей форме. Со Снегиревым договорился — сводный взвод — его, отделение снайперов — мое. А потом снял шинельку — жалко мне ее пачкать, больше такой уже нигде не достать, не пошить, раздел товарища майора до белья, наши мундиры парадные свернул, и с машиной в штаб отправил. Адрес водителю знакомый, а там люди добрые все приберут. Сами натянули брезентовые штаны, куртки с капюшонами, на ноги — сапоги обрезанные. Здесь война — выделываться не перед кем. Я свое отделение пристроил между первой и второй ротами ударного батальона ДНО.

И тут комиссар полез в кузов грузовика, ну, чисто Ленин на броневике, как это, блин, им всем в душу-то запало навсегда.

— Привет вам, братья-смертники. Немногие из нас вернуться с этих унылых равнин. Но смертью своей мы докажем истинное величие настоящей арийской крови, ибо мы — стража Севера, наследники викингов Гардарики. И любого чужака на нашей земле ждет только одно — смерть!

Это не комиссар говорит, я просто решил приколоться, а все ко мне развернулись, и слушают вполне серьезно. Изя на меня озабоченно косится. Я что, опять где-то допустил ошибку? Как тут все сложно…

— Мы не просим пощады и не даем ее! — резко сворачиваю свое выступление. — Ура!

— Ура!

Ну вот, митинг и провели. А потом нас построили в походную колонну, в ее хвосте пристроились три грузовичка, по приказу генерала Жукова к бригаде были прикомандированы два взвода стрелков из отдельного пулеметного батальона. Ликвидаторы, если кто не понял. Будут нам в спину стрелять при попытке отступления. Всего на фронте у Гоши таких пулеметчиков было целых семь батальонов. Чтобы помнили солдаты и матросы, что родину мало любить, ее иногда надо и защищать. А кто забудет — тому очередь из пулемета.

Что-то мне это не понравилось.

И пошли мы вперед. Тишина кругом, веселится морская пехота, делится впечатлениями. Я не буду, это моя личная жизнь, пусть она ей и останется. Но мне было очень хорошо. Что это за серебряный силуэт в облаках? «Рама», черт побери.

— Рассредоточиваемся, передай по цепи! Все в лес! Бегом!

Три батальона, два морской пехоты и ополченский успели команду выполнить, а головной с командирами и арьергард на грузовиках остались на дороге. Не берусь определить калибр и тип орудий, но через десять минут обстрела одним батальоном в бригаде стало меньше.

— По пулеметчикам — беглый огонь по готовности, — принимаю решение.

Снайпера — бойцы особенные. Цель указана — она в зоне видимости, значит, будет уничтожена. Защелкали выстрелы, залязгали затворы. Внутривидовая борьба — оно самая жестокая. Здесь нет места жалости. Убей ближнего, и не забудь о дальнем, ибо он приблизится, и убьет тебя….

Собрали оружие, документы погибших, тела сложили в штабель, хоронить времени не было. Где же наше воздушное прикрытие, где сталинские соколы? Ведь на одном только Балтийском флоте 280 самолетов, из них 160 истребителей, что же никто эту «Раму» не прогнал? Ее даже сбивать не нужно, просто не давай ей висеть над дорогой. А еще здесь болтается 7ой авиакорпус, еще 300 самолетов. Где? Глупых вопросов, типа, кто виноват — не задаю, сам ответ знаю — педерасты гнойные.

К вечеру дошагали и сразу получили боевую задачу — выбить немцев из первой траншеи. А почему не из всех? Почему бы нам не пойти маршем на Берлин? Нет препятствий для героев.

Первым делом всем ротным напомнил — не разгибаться. И не курить. Снайпера на позиции вышли. Пора.

— Сейчас мы пойдем в атаку, — говорю морпехам. — Атака будет ложной. После первого же выстрела — ложимся. Но обратно не отходим. Пусть по нам стреляют, посмотрим, как у них с патронами. Раз лежать будем долго, место выбирайте лучше, в лужу не падайте. Гранат берем много, если подползем близко, будет первой пехотной дивизии вермахта сюрприз.

Всем все ясно, встали дружно и рванули с места вперед. Была у меня слабенькая надежда, что прозевают немцы наш бросок, ворвемся сходу на их позиции, нет, не вышло. Сначала застучал пулемет на левом фланге, а потом одновременно в центре и на правом.

— Ложись!

Ротные и взводные повторяют. А горячие головы в азарте боя ничего не слышат, до чужих траншей рукой подать, зачем ложиться, еще немного…

Так и легло это отделение в сотне метров от вражеского бруствера. А пулеметы замолкают, один за другим. Что, не ждали, камрады? Заводы ЛОМО не хуже «Цейса» снайперские прицелы делают…

Ленинградское оптико-механическое объединение, если кто случайно не знает.

— Ползем, скрытно, но дружно! Вперед!

Колено подтянуть, руку вперед, задницу не высовывать, здесь не пнут, просто отстрелят на хрен, и хрен тоже отстрелят, немцы злые, нехорошие, отдали нам только Брест и Вильно, а Варшаву зажали, и Данциг тоже. А ведь как могли бы хорошо жить — они страну захватывают и отдают нам. Три четверти Франции не оккупированы, людей у Гитлера не хватает. В Марселе, значит, некому вина пить и сыры есть, а как идти в поход на деревню Гадюкино, так сразу откуда-то резервы нашлись. Ну, фюрер, погоди. Руку вперед!

Рванула граната, прошли осколки, визгом царапая сердце. Да мы же уже подползли на дистанцию броска!

— Гранаты к бою! Приготовились! Разом, по команде! Кидай!

Это ротные. Молодцы, не растерялись, еще раз, нет.

— Ура!

Тут и команды не нужны. Чем мне матросы нравятся — есть у них чувство локтя, как у нас, пограничников. Встали все разом.

— Полундра!

Надо немцам отдать должное — сдаваться недочеловекам, нам, то есть, никто не подумал. Встретили нас жестко, бились насмерть. Потом увидели, что не устоять, и уйти мы им уже не дадим, вызвали огонь на себя. Уже знакомые нам пушечки, видели мы их работу на дороге, вновь дали о себе знать. Рвутся снаряды прямо на позиции, только позиция-то немецкая. Всюду блиндажи, укрытия, пулеметные позиции, наблюдательные пункты — есть куда спрятаться. Прижались мы к земле, десяток случайно уцелевших таки тевтонов от нас утек. Да и болт им за щеку. Или якорь.

А морячки пошли трофеи собирать. И вся бригада подтянулась. Среди ополченцев в нашем батальоне строители имелись — начали позицию укреплять, ходы соединительные рыть, отхожие ровики делать, НП на юг выносить. Наблюдательный пункт так обычно называют сокращенно.

— Раненых в медсанбат, оттуда тяжелых заберут в госпиталь!

Ага, сейчас же. Все сидят, руки-ноги перевязывают, несколько голов бинтами обмотано, а в госпиталь всего двое — ранения в грудь и в живот. Удачи вам, парни. Прекрасно остаться в живых на войне, но выжить в больнице — прекрасней вдвойне. Старая солдатская песня, слова Игоря Иртеньева, музыка Давида Тухманова.

Сто двадцать три человека мы потеряли. Еще десяток таких атак и бригада исчезнет. Как сон, как утренний туман. Что-то надо делать. Вестовой примчался — командиров на совещание. Старший лейтенант из «Зеленстроя», наш комбат, три ротных ополченца, два капитан-лейтенанта, тоже ротные, ну и с ними за компанию. Пошли.

— Товарищи! — это комиссар. — С победой!

- ****ь, можно подумать, мы Рейхстаг штурмом взяли. Еще пара таких побед, и будет у нас отдельный батальон вместо бригады, — говорю я вполголоса Снегиреву, и заткнулся наш партийный соловей.

— Прошу прощения, за ненормативную лексику, что изредка у меня прорывается, — продолжаю, раз все молчат, — и ………..!

Высказался.

— А теперь конкретно. Нас тупо гонят на убой. До Урицка шесть километров и немцы сейчас их все перекапывают вдоль и поперек. И пристреливают. Выбирают ориентиры для флангового огня и отсечного. Где наши орудия для контрбатарейной борьбы? Танки где? Куда заявку на артподготовку отдать? Мне на завтра хоть десять минут огня, но надо. И по темноте надо отойти на пару километров назад, — предлагаю.

Тут они все взвились и комиссар, и командир, и начштаба, и три сторожа из политотдела армии. Стратеги гнойные.

— Я, как куратор батальона народного ополчения, принимаю решение — батальон и ударные роты поддержки на ночлег вывожу в село. Личному составу после боя нужен полноценный отдых. Где расписаться?

Начштаба бумажку быстро написал, я автограф ему оставил.

— Валим отсюда. Снегирев, принимай командование над сводным отрядом, я в город, — сообщаю всем на ходу, и заскакиваю на ходу в машину на север.

Мы, конечно, тоже умрем, но не задаром, нет, не задаром.

Водителю надо было только в Автово, но я его быстро уговорил меня в город отвезти. Обещаниям моим он, конечно, не поверил, но, получив удар в ухо, стал более послушным. Особенности национального менталитета. Русский характер…

Первым делом доехали до Литейного переулка, адрес все знают. Пропуск на машину выписали, мне без транспорта совсем беда. И заправили нас под пробку. Растерялся водитель, не знает, что и думать.

— Рули в Кировский райком, — говорю, — дела сделаем — есть поедем.

А над городом вой протяжный — первого октября нормы в очередной раз снизили. И голодные сумасшедшие, проглотив положенные им крошки, завыли. То ли добавки просили, то ли умирать не хотели. Не знаю. Только если все два миллиона жителей с ними вместе взвоют — фронт рухнет. Массовый психоз — страшная штука.

В райкоме — тихая паника. Заведующий отделом застрелился. Не секретарь, конечно, но и не рядовой инструктор. И на заводе два самоубийства. А убийств — целых пять. И доносы писать перестали — сил нет.

— Сколько человек в больнице? — спрашиваю.

— Четыре тысячи. Плюс, минус, — отвечает мой приятель зав отдела тяжелой промышленности.

— Готовь пятьдесят человек с оружием, и двадцать тысяч патронов. С тебя — четыре танка.

— А много не будет? — начинает торговаться.

— Завтра все на улицы выйдут, Смольный будет дивизии с фронта снимать. Войдут войска с оружием в город, как в семнадцатом году, помнишь, чем все обернулось? Пять танков. И водителей с завода, мастеров.

Понятна ему была моя правота, цену за работу я просил немалую, высшая мера социальной защиты глядела нам в глаза, подмигивала, только нас это не волновало. Мне нужны были танки, а ему — тишина.

— И фонды больницы на октябрь — пополам, — добавляю.

Пусть помнит — у чекистов холодная голова и жадные руки.

Вывел он мне роту партийного набора, получили мы винтовки и патроны. По дороге в психбольницу притормозили у штаба погранвойск, я водителя хомячкам оставил.

— Покормите его, — говорю, ему меня еще вечером на завод вести, пусть поспит.

Все, чистый паркет шофера добил. Интересно, чем его накормят? Мне-то есть не с руки. Перед акцией.

В больнице только один момент был сложным. В третьем корпусе пациенты палаты открыли и пытались выдавить решетку на выходе. Человек десять в давке погибло, а потом их что-то отвлекло, и у входа осталось человек сто. Вот их нам и пришлось расстреливать прямо на месте. Ума нет — страха тоже. Весь коридор в крови, дерьме, мозгах, вот сюда бы Катеньку, да спросить вечером — любит ли она советскую власть?

У нас трое застрелилось, двое стали стрелять во все подряд. Короче — минус одиннадцать. Зато танки мои.

Погрузили мы их на платформы, прицепили к тягачам, в управлении по городу и области взял конвой НКВД — специальная операция группы прямого подчинения ГКО, даешь секретность и безопасность. Хомячков записал старшими сержантами НКВД, армейскими младшими лейтенантами. Выпили за это дело.

Залезаю в кабину грузовика.

— Танки не потеряй, замыкай колонну. Ты едешь, я сплю. В Автово разбудишь, все.

Насчет оплаты не спрашиваю, знаю — рассчитались с ним парни честно. Сами на фронте вшей кормили — знают, что солдату надо. И пропуск на весь октябрь на машину выдан круглосуточный. Не пропадет водитель, повезло ему, когда я в его кузов прыгнул. И тут меня сморило напрочь.

— Автово!

— В медсанбат, и свободен! Эй, танкист, слетай к медикам, скажи, нам нужен проводник в шестую бригаду.

Водитель уехал в ночь, а от медсанбата поодиночке и группами санитарки бегут, санитарная рота ДНО. Добровольное народное ополчение, защитники Родины. Открываю люк, выползаю неуклюже на броню.

— В чем дело? — спрашиваю, хоть и догадываюсь — кому-то не повезло.

Плач, крики, слезы, сопли.

— Спокойно! — никто меня не слышит.

Включаю связь в танке.

— Осколочным заряжай! В сторону юга — огонь!

Гаубица рявкнула, и стало тихо. Или я просто оглох?

— А теперь старшина медицинской службы внятно расскажет мне, что тут у вас происходило, пока мы танки получали.

Нет, не оглох. Свой голос слышу, только как-то глухо. Зато медсестру я слышал четко. А рассказ ее был лишен оптимизма.

Как я и ожидал, немцы еще орудия подтянули, и ранним утром 2 октября открыли шквальный огонь по своим бывшим позициям. Из двух батальонов и отдельной пулеметной роты уцелело человек двести. Противотанковый дивизион выбило полностью. Ох, уж мне эти стратеги! Сборище уродов. А потом пришел приказ из штаба фронта — выделить две роты для десанта. И забрали наших родных морпехов, обе роты. Одна сразу в бой ушла и погибла под Петергофом, а вторую катера охраны водного района Ленинградской ВМБ сейчас должны высаживать под Стрельной.

Достал таки Гоша Жуков моих парней. Угробил. Слаб я оказался против генерала армии. Не сдюжил. Эх! Наступать на Урицк. Наступать на грабли, танцевать на граблях, танцевать на минном поле, наступать на Урицк через минные поля под непрерывным артиллерийским обстрелом. Пару километров мы, пожалуй, еще пройдем.

Нет, не бывать этому.

Оставил танкистов ночевать прямо у медсанбата — здесь им кипятка дадут, и еще может чего. Продуктов у нас хватало, а экономить смысла не было. Не рассчитывал я дожить до ноябрьского парада. Да и строевая подготовка у меня всегда хромала, не видел никогда смысла в церемониальном шаге. Иду в расположение сводного отряда, и вижу среди серых шинелей ополченцев черные бушлаты. Чуть на бег не сорвался, а потом понял — остатки бригады, хоть и с опозданием, вывели с известных немцам позиций.

— Пароль!

— Не знаю, разводящего зови.

— Проходите, товарищ капитан! Синицын вернулся!

Ну и ладно, но все равно приятно, что ждали.

Снегирев с пограничниками раньше ополченцев меня поймали. Всех дождались, сообщил о танках и продуктах у медсанбата. Дежурный взвод отправили на работу. Командир бригады свой осколок тоже получил, увезли его в госпиталь, состояние тяжелое. Начальник штаба погиб. Бригадой командует последний полковник — комиссар. Среди снайперов потерь нет, у пограничников — двое погибших, шальные осколки. У ополченцев потери больше, причина та же. Война.

— Строй бригаду.

Сколотили два батальона, по три роты в каждом.

Первый взвод везде — морская пехота. А два других из ополченцев. Пограничники стали взводом разведки. И наш бывший комбат из коммунальных служб стал начальником службы тыла и командиром хозяйственной роты. А больше у нас людей не было.

— По шоссе не пойдем, оно немцами пристреляно, на картах все отмечено, там все и ляжем. Попытаемся к Урицку через Ивановку пробиться. Там нас не ждут, танки у нас есть, а один КВ-2 десять героев заменяет, что на амбразуру грудью кидаются. С фланга зайдем.

На том и порешили.

Глава 7

Хорошо воевать, когда никто под руку не лезет. Затемно разведка вперед уползла. Зацепились за передний край немцев, ракету дали. Снегирев сразу три танка вперед двинул. Противник заградительный огонь ведет, только шалишь, с закрытой позиции в движущийся танк бронебойную болванку засадить — это из области чудес, а их не бывает. И утюжили наши «Климы Ворошиловы» позиции вермахта нагло и безнаказанно. Раскатывали в блин пулеметные гнезда, перепахивали траншеи вдоль и поперек. Сила солому ломит — отошли немцы. Мы у них на плечах до самой околицы деревеньки Ивановки добрались, когда разрывы на поле другими стали. Подтянули сюда скорострельные орудия — пятнадцать выстрелов в минуту. Лупят, как из пулемета, каждые четыре секунды разрыв. Калибр приличный — восемьдесят восемь миллиметров. А в батарее шесть стволов, и один КВ уже закружился волчком, левая гусеница перебита, уходят катки в сырую землю по самую ось. А увязнет — сразу сожгут.

— Первый батальон! В атаку! Полундра! — пошли родные, но это недалеко, до первого пулемета, а их там, в блиндажах, много натыкано.

Точно, залегли, но ползут. А орудия уже сменили бронебойные снаряды на осколочные, и бьют прямой наводкой по залегшей пехоте. Второй батальон по широкой дуге деревню обходит, да не успеют они, не уцелеет никто на поле.

— Все работы отставить, к бою!

Два танка у нас в резерве. Не на этот случай, нам еще на станцию врываться, на платформу Лигово, и там стоять насмерть, пока на нее бронепоезд не зайдет с десантом, а там можно и умирать. Но только если козыри беречь до конца игры, можно дураком остаться. Есть время собирать камни, и время кидаться ими.

— Пошли, — говорю. — Дыхание берегите, но от танков не отставайте, они медленно поедут. Вперед.

Зажгли немцы танк, загорелся. Черный дым от солярки и масла.

Огонь, разрыв, осколков свист. Я рад пехотной доле. Я в землю врыт, а вот танкист — горит в открытом поле. Горит танкист, танкист горит — как звездочка сияет, а полк лежит, к земле приник, а полк не наступает.… Но ротный громко скажет: «Встать! И не ложись обратно!», добавив что-то там про мать, про родину, понятно. И вот уже пехота прет, пехота во весь рост встает, идет, в крови скользя, пехота падает и мрет, но все-таки идет вперед, остановить нельзя.

А мы-то избами были от артиллеристов закрыты. Пока им наблюдатели про нас сказали, пока они с командованием связывались, один из наших танков резерва прямо через сарай на улицу деревни выехал. Что, вы нас не ждали?

А мы приперлись.

Драку заказывали? Нет, не заказывали? Плевать — будет.

Сошлись мы в рукопашной. У них винтовки «Маузер», у нас — системы Мосина. Всем затворы надо дергать, обоймы менять, ствол петли чертит, прицеливаться некогда — убьют. Так что я со своим пистолетом был король — бил с пяти шагов на выбор, народ ко мне прижимался, щетинился во все стороны штыками. А артиллеристы стреляют еще. Второй танк нашей хозчасти пошел в атаку, сметая заборы. Вот оно, немецкое орудие, универсальное, и зенитное, и противотанковое. У солдат вермахта тоже установка на победу — решили в упор стрелять. Только откинул голову назад командир орудия, снайпера пограничники отметились. Все, пушки наши. В рукопашной немцы слабее нас будут. У них жизнь была вольная, сытая, можно было хоть в Америку уехать, хоть в Африку. Поэтому злости в них еще не было. Повоюют годик-другой — появится.

— Командирам рот доложить о потерях! — это Снегирев.

Ко мне подходит.

— Что делать будем?

— Врать да время тянуть, — высказываю свое мнение. — Танков у немцев нет, здесь мы короли. Нам бы еще десяток танков, — вздыхаю.

Двадцать тысяч их было у Красной Армии, и все они были Гошей Жуковым загублены. Почему им? Родной, ты в учебник посмотри — 22 июня 1941 года Жуков Г. К. был начальником генерального штаба, и за ее позорный разгром отвечает лично, от того дня и во веки веков. И как бы его дочки и холопы не изворачивались — ему от этого никуда не деться. А через три месяца мы сидим в пригороде Ленинграда, рядом с танковым заводом тяжелых танков, единственным во всем мире, и танки поштучно считаем. Эх, поймать бы мне еще одного стратега — живому бы печень вырезал.

Командиры рот стали подходить. Опять надо структуру менять. Первая рота — морские пехотинцы. Первые взвода в трех ротах — тоже они. И все. От бригады батальон за четыре дня остался из четырех рот. Комбат ополченцев стал взводным третьей роты. Надо же, он тоже все еще жив.

— Товарищи! Последние метры нас отделяют от станции Лигово! — это комиссар нашелся.

— Примерно две тысячи последних метров, — говорю. — Интересно, сколько это будет в последних дюймах?

Мы здесь никого не хороним, тела штабелями складываем и все, но комиссару я бы выкопал стандартную могилку. И даже закопал бы ее вместе с ним, можно и живым. Почему я так его не люблю? Наверное, злюсь без причины, или завидую, у него-то точно анкета в порядке…

— Снегирев… — говорю.

— Знаю, — тот отвечает. — Сегодня доложу, что ведем бой на подходах. Завтра сдам два помятых орудия и сообщу, что ведем бои в деревне. А через два дня порадую командира — вышел к Урицку, бригады нет, прошу смены.

— Научил я тебя врать, — улыбаюсь в сумерках, куда время-то девается, не понятно.

— Учитель, — веселится Снегирев. — А до майора НКВД я, по-твоему, честно дослужился? Спой мне про обрез стальной, да коня вороного, а то каждый ее по своему пересказывает…

Через час восьмая санитарная рота к нам подошла, повязки сделали настоящие, раненых увезли, нас чаем напоили. Мы их салом угостили и печеной картошкой. Мне две девы прямо сказали, что на все согласны, но я тактично отказался, сославшись на усталость после боя. Они не расстроились, к танкистам пошли. Затихла бригада. Интересно, Снегирева поймала какая-нибудь краса-девица?

Прилег на минутку, с мыслью, что посты надо через полчаса проверить, и проснулся только утром. Проснулся, это так, оборот речи. Разбудили — точнее будет. На улице стоял мат, перемат, забористый такой, требовательный. Но первым делом — в туалет, руки помыть. Минут десять прошло, а они все еще лаются. И Снегирева слышно. Вот этот пассаж из сексуальной жизни лошадок и педерастов он у меня позаимствовал. Надо идти разбираться. ****ь, стратеги пожаловали.

На улице стояли — штабной чин из армии, комиссар из армейского политотдела, свита, судя по блокнотам в руках, журналисты и кинооператоры с камерой. Всю эту стаю притащил комиссар бригады, уцелевший полковник. Вот же вошь тифозная, он же нас только что всех убил.

Снегирев тоже это понимал, и крыл этих тварей матом, на чины не взирая.

Я сразу к снайперам кидаюсь. Даю им задание — танки от медсанбата и топливозаправщик вернуть на завод. Самим вернуться в цитадель. На четыре бесхозных «КВ-2» все особые отделы сбегутся — и дивизии, и армии, и фронта. Всем будет интересно — где мы их взяли. Без всякого на то разрешения штаба фронта.

Так мы остались без танков. Заодно они у нас и четыре исправных немецких орудия утащили. Кочумай, морская пехота! Удалось нам утаить два десятка немецких пулеметов — и все. Правда, высокое начальство водки пообещало, только никто ему не поверил. Отучила нас жизнь от доверчивости. Земля — крестьянам! Да неужели?

Мне пограничники из сводного взвода сигнал подали — ушли танки.

Одной головной болью меньше.

Дальше все, как всегда — полковнику благодарность, бригаде приказ — завтра быть в Урицке. И чтобы никто эти слова за шутку не принял, к нам приехала заградительная рота полностью укомплектованная, с новенькими пулеметами. Комбригом назначили последнего флотского капитан-лейтенанта из Военно-медицинского училища, что в Кронштадте, больше никого не осталось. Комиссар в командиры не рвался, хоть и был самым старшим по званию.

Вообще, армейские и флотские звания ничего не значат. В Красной армии приоритет имеет должность. Маршал Кулик всего армией недавно командовал, да и то отстранили, а генерал армии Жуков Гоша рулил целым фронтом, где таких армий было несколько. И никого это не удивляло, подумаешь невидаль. Совершенно непричастному к армии человеку могли звание дать — маршалы Советского Союза Берия и Булганин оба из карателей, вряд ли они бы смогли самостоятельно хоть ротой командовать, а звание военное — выше не бывает.… Из той же плеяды никогда не воевавших полководцев генерал-полковник авиации конструктор Яковлев. Тысячи их было, генералов, никогда не видевших фронта…

А на станцию нам идти придется. Всегда надо людям давать последний шанс. Даже если это не совсем люди.

— Строй роту, — говорю командиру пулеметчиков.

Хмыкнул он, но скомандовал.

— Нужны добровольцы. На станцию мы войдем, но ее надо еще и удержать. Там ни один пулемет лишним не будет. Есть желающие? Три шага вперед!

Строй стоит недвижим. Им и так повезло, они элита, они в атаку не ходят — других гонят. А тут приходит какая-то окопная крыса, материал расходный, и чего-то бубнит непонятное. Надо тебе станцию удерживать — так удерживай. Не справишься — вот тогда и пулеметчикам будет работа, отступающих расстреливать.

Ладно, ребята, не знаете вы, с кем связались.

Прошли мы по периметру, сняли часовых. Минус четыре. У трех сортиров за час девять. Холодно, пора в хаты заходить. Один прямо с крыльца пристроился малую нужду справлять, значит, когда дверь скрипнет, никто не удивится. Пошли. Шестеро нас. И у Снегирева шестеро. И еще две ударных группы. Все пограничники, все с первого дня воюют. Мы сами из заградительного отряда, нам конкуренты не нужны.

Нож в руке лежит удобно, сразу к дальней стенке проскальзываю. Один лежит на животе, затылок открыт — удачней не бывает, удар. Ну, с почином. Левой рукой толкнуть в подбородок — правая бьет сталью под кадык, проворачивая лезвие.

Хрип, запах крови, этим-то водочку выдали по «наркомовской норме», для них все есть, и водка, и белый хлеб. Только мы это исправим. Было ваше — стало наше. И никого с пулеметами за спиной нам не надо.

Все — закончили здесь, вырезали взвод.

Пока тихо, никто не дернулся. Нам здесь ничего кроме патронов не надо. Забрали, все керосином полили, пулеметы из сараев вытащили, и сразу всем батальоном на станцию пошли. Метров за пятьсот встретили свою разведку, они как раз сделали два прохода в минных полях. Дождик заморосил, удача любит морскую пехоту. Еще двести метров, а тут уже начинается полоса малозаметных препятствий. Сколько же люди гадостей придумали, чтобы досадить ближнему своему. Как я не люблю спирали Бруно! Да и сам Бруно мне антипатичен, поймал бы — точно бы убил. Снимаю ватник, набрасываю на проволоку. Смерть от воспаления легких меня не пугает, вряд ли доживу. Ползем. Опять осветительная ракета в ночном небе вспыхивает, все замирают, но из немецких траншей раздается короткая пулеметная очередь. И чуть слышный отзвук выстрела сзади. Ох, доберусь я до них, сгниют на полах! Нет, все что хотят, то и творят.

Мы ползем, пулеметы начинают стрелять и сразу замолкают. Хорошо снайпера стреляют. Еще сотню метров одолели. Пора.

— Ура!

За спиной пламя до самого неба, Снегирев деревню поджег. Некуда нам отступать, да и нет у нас такой привычки. Жаль, комиссара нет, не вернулся он из политотдела армии. Верткая сволочь.

А ничего, можно и немцам кое-что в головы вбить. Простые, доступные всем истины — рукопашная с морской пехотой бесполезна. Бросили они траншеи, побежали.

— Не стрелять! Не отставать! Преследуем противника! Не стрелять!

— Почему не стреляем?!

— Мы ими от огня загораживаемся! — поясняю для непонятливых.

Так на станцию вместе и забежали. Северный край платформы наш, на южном немцы, а на платформу никто не высовывается — срежут сразу, она вся простреливается насквозь. Все — мы в Лигово. Где электричка?

— Три зеленых ракеты!

Подали сигнал. И за спиной у нас сразу рвануло неслабо. Подстраховались немцы, заложили заранее взрывчатку, и сейчас с нашей стороны метров двести путей на воздух взлетело. Не зайти бронепоезду на станцию. Зря все это, одним поворотом ручки противник все планы прорыва перечеркнул.

А станцию все равно надо удерживать, куда тут деваться.

Наш комбриг послал в штаб армии гонца с донесением. Связистов у нас не было, как и телефонного провода. Да и куда его было тянуть, мы вырвались вперед километров на пять, по существу бригада уже воевала в тылу противника.

Из-за складов ударили минометы — прямо по нам. Попытались пройти в обход, наткнулись на пулеметный огонь. Стоять на месте — смерть, идти вперед — смерть, отступать? А тогда зачем все это было? Стали в землю зарываться, из шпал и рельсов укрытия и блиндажи строить, все под непрерывным огнем. Четыре блиндажа сделали, ремонтный цех ранеными забит, на водонапорную башню снайпера залезли, не дают немцам развернуться, отстреливают особо дерзких корректировщиков. И всех кого увидят — тоже.

— Капитан, сам иди в штаб! Где помощь? Где бронепоезд, десант?

А ему проще здесь с нами погибнуть, чем в штабе что-то выпрашивать, убеждать, уговаривать.

— Надо захватить платформу! — командует.

Точно, потом отбить Новгород, Смоленск, Киев и взять штурмом Берлин. Стратег.

Поднял он людей, мы тоже в цепь встали, иначе нельзя, себя уважать перестанешь, а тогда зачем жить?

Добежали примерно до половины. Смотрим, впереди только немцы, наш сводный взвод стал ударной силой атаки. Сейчас нам зададут жару. Впереди квадратный металлический люк, рывок.

— Ложись! Штык подсовывай! Пальцы береги! Взяли!

Платформа — сооружение сложное. Вот мы в технический ход и ушли. Только неудачно. В сторону немцев ничего не ведет, только влево и вправо. Поперечный профиль, не продольный. Не повезло. Разделились, спуск вниз, подъем, поворот.

А потом разрыв знакомый, наслушались гаубиц калибра сто пятьдесят два миллиметра, всю войну с ними рядом, то сами из них стреляем, то по нам они долбят, сразу узнаем.

Решетка вентиляционная. К черту ее. Вывались прямо на минометную позицию. Поздно руки поднимать, камрад товарищу не геноссе. Мы воюем не за свободу. Мы сейчас решаем простой вопрос — какой язык в нашем концлагере будет государственным. Победит художник Гитлер, будут в Москве немецкий учить, одолеет поэт Сталин — в братской ГДР все школьники будут читать Толстого.

Лень мне немецкий язык учить. Выпад, штыком прямо в живот. Угодил в позвоночник, застрял штык. Ногой в грудь упираюсь, не могу вытащить, руки ходуном ходят, пот глаза заливает. Отстегиваю штык, прощай.

— Минометы развернуть! Беглый огонь по готовности!

Мин еще по два ящика, надо все перекидать. Только гаубицы начинают бить прямо по нам, а наша любовь — это пушки, ведь пушки верны в боях. Не вздумайте лезть в заварушки, не то разнесут в пух и прах. Тащите вождя, и сдавайтесь все вместе — и трус, и смельчак. Хоть под землю засядь — там тебе и лежать, не спасешься от пушек никак.

Интересно, вождь Сталин эти стишки читал? Хотя он писатель, не читатель.

— Отходим, минометы к подрыву, — говорю устало.

Все зря. Неудачный день, и не только у нас.

8-я армия, топтавшаяся на месте, получила приказ организовать к 5 октября наступление силами 10-й и 11-й стрелковых дивизий и отдельного танкового батальона с целью уничтожить противника в районе Троицк, Петергоф. В ночь перед наступлением в Новом Петергофе был высажен отряд в составе 498 бойцов во главе с полковником А.Т. Ворожиловым и комиссаром А.В. Петрухиным, сформированный из корабельных комендоров, электриков, минеров линейных кораблей, инструкторов школ учебного отряда, курсантов военно-морского политического училища. Десант должен был рассечь петергофский клин противника, облегчив соединение войск 8-й и 42-й армий. Одновременно высаживались десанты, сформированные из подразделений 20-й дивизии НКВД, тоже неудачные, поскольку наступление 8-й и 42-й армий провалилось, едва начавшись, ввиду значительных потерь в личном составе. В последнем случае командование ЛенВМБ все-таки попыталось «выдумать операцию» и подало заявку на авиационное обеспечение высадки. Однако штаб ВВС Балтфлота заявку не принял. Полегли все полностью, жаль ребят. Полностью погиб и 124й танковый полк под командованием майора Лукашика. Попали танкисты в артиллерийскую засаду — не увернулись. Уцелело всего три человека.

Еще один день на войне.

Отошли мы к пепелищу Ивановки. Вся деревня выгорела, спрятались от дождика в зерносушилке. Вся бригада легко влезла под крышу — все снайпера целы, пограничников от взвода осталось на отделение, девять человек, и сорок два бойца, человек тридцать морпехи, остальные — ополченцы. Довоевались.

Гаубицы здание ремонтного цеха первыми залпами снесли, раненых у нас нет — все под завалами остались. Прощайте.

— Товарищ старший лейтенант, — говорю вполне серьезно, обращаясь к бывшему командиру батальона ополченцев, затем к командиру хозяйственной роты, недавнему командиру взвода, — поздравляю, вы комбриг.

Некому больше бригадой командовать, один он из штатных командиров остался. Растут же люди, даже завидно.

— Давайте отметим, — предлагаю, один черт, от нас уже ничего не зависит.

И в это время нашего посыльного из штаба армии привезли под конвоем особого отдела — разбираться, кому тут помощь нужна.

Наши снайпера на них посмотрели, без всяких приказов привычно цели распределили.

Снегирев сам встал, без просьбы.

— Майор НКВД, командир заградительного отряда, — он им представился. — Спасибо за сопровождение, можете быть свободны.

Попросили сотрудники особого отдела документы предъявить, посмотрели, сникли.

— Эй, — говорю, — тут недалеко, в политотделе дивизии, кинооператор и журналисты гостят. Берите их в компанию, и идите на станцию. Отличный сюжет получится — работники особого отдела осматривают поле боя в поисках штабных документов врага. Может быть, и на самом деле пару карт найдете.

Повеселели работнички, отстали от нашего посыльного, поехали в штаб, за славой.

— А если там уже немцы? — кто-то из наивных морпехов спрашивает.

— Значит, влетят в засаду, — отвечаю. — Мне их не жалко, родине не нужны неудачники.

Все замолчали. Тема удачи на войне всегда интерес вызывает, а тут тишина.

— Товарищ капитан НКВД, разрешите обратиться, — это комбриг смелости набрался.

Вспомнил я, как его зовут.

— Вы, — говорю, — Иван Кузьмич, сейчас комбриг. Это должность полковничья, а то и генеральская. Есть предложение, давайте вне строя обходиться без званий и на «ты». Олег, — и протягиваю ему руку. — И спрашивай, о чем хочешь, если тайна — не отвечу, а врать не буду.

— Иван, — он отвечает, и тоже руку тянет.

— Спрашивай, Ваня.

— А правда, что есть у вас талисманы счастья? — и замер.

— Правда, Иван, — достаю из кармана знаменитую пуговицу от Астахова. — Держи, — и кладу ее на мозолистую ладонь. — Отдаю от чистого сердца, без сожаления и тайных помыслов, не ища выгоды и корысти. Все — она твоя.

Снайпера и пограничники свои пуговицы достали.

— А мне жалко, — один говорит.

— Не отдавай, сам без талисмана останешься, и человеку не поможешь. Только нам ведь всего до цитадели дойти, там Астахов для нас пуговиц не пожалеет.

Не отдал. Ну и ладно.

— Всем, кому сейчас не хватило, мы пошлем. Только вы это время на рожон не лезьте, — говорю, чтобы обделенные талисманами бойцы не расстраивались.

В это время набежала толпа гостей — особый отдел, командиры из дивизии, чужой важный комиссар, наш бригадный политрук, вошь лобковая, оператор, его охрана, журналисты. Они на самом деле до станции доехали, сняли сюжет на десять минут.

— Послушайте, — говорит самый дотошный журналист, здесь где-то должна быть деревня Ивановка, на карте она есть, но ее нет. Где же она?

— Видишь, печи стоят в поле? Вот она — деревня-призрак.

— Так мы ее взяли? — радуется журналист. — Освободили?

— А то. Вот и героический комбриг, который по пути на станцию освободил важный стратегический узел — деревню Ивановку. Узнав об этом, генерал армии Жуков облегченно вздохнул, войска фронта перешли в контрнаступление, и, оставив фронт на попечение своих приятелей, генералов Федюнинского и Хозина, сам убыл в Москву. Лично будет докладывать товарищу Сталину о взятии Ивановки. После этого товарищ Сталин доверит ему взятие райцентра Сычевки, — говорю радостному журналисту. — Или не доверит. Но кто же тогда будет райцентр освобождать, если не Жуков?

Комбриг и мы фотокорреспондентам не понравились, грязные, глаза красные, одеты в ватники драные — не комильфо. Они нащелкали кучу снимков командиров и сотрудников особого отдела. Те действительно пару офицерских планшетов нашли с картами, крутят, словно мартышка очки давеча. Я через плечо глянул, выдрал карту из рук, иду к Снегиреву. Все разом встали. Бригада будет драться. Не взирая.

— Отдыхайте! Снегирев, видишь тактические знаки? Немцы снимают отсюда батареи и отправляют их на Волхов. Видишь дату — 12 октября. Эй, добры молодцы, прокалывайте дырки в парадных кителях, вы добыли важную информацию. Поздравляю.

Давно с ними никто дружелюбно не говорил, были бы они собачками — завиляли бы хвостами от счастья, а так — взяли нас фотографироваться на фоне разбитого немецкого орудия. Типа — снизошли с высот к простым фронтовикам. Я еще сажей мазнул по лицу — иди меня узнай потом по снимку. Закончили фотосессию, пошли отмечать.

Журналисты печеную картошку ели с аппетитом. Про запас наедались, у нас нормы выдачи не было. Мы им и сала отрезали, грамм по триста.

— Откуда такое богатство? — один спрашивает. — Нормы ведь опять снизили?

— Получено продуктов на всю бригаду, а сам видишь, осталась всего рота.

Понял он причины изобилия, вспомнил станцию, заваленную телами погибших, передернул плечами. Когда продукты выданы на две тысячи, то семидесяти их точно хватит. Можно даже и гостей угостить.

На фронте после смены командующего установилось временное затишье. Снайпера и остатки сводного взвода прописались в медсанбате, их там, вероятно, зеленкой мазали с головы до ног. Морская пехота дружила с дивизионными связистками, вызывая дружную ненависть службы тыла, всех полковых штабов и политотделов. Ивану Кузьмичу присвоили внеочередное звание — майор. Всех ополченцев внесли в общие списки и стали они заправскими моряками, только в клешах путались, и бескозырки надевали, словно фуражки, без всякого форса.

Хотелось домой — в цитадель, к девушке Лене, но и оставить остатки бригады без присмотра было нельзя. Безопасных мест под Ленинградом в октябре 41го года не было в принципе, но надо было оградить своих человечков от самых страшных мясорубок — Невского пятачка и Синявино.

Полковник, комиссар бригады, красовался в каждом номере трех дивизионных газет и армейском боевом листке. Комиссар смотрит на карту, очевидно, пытается понять, почему она разноцветная…

Комиссар толкает речь, руками машет…

Комиссар навещает в госпитале раненых бойцов, и они в знак благодарности и любви, поят его чаем со слабительным…

Фото «Комиссар в сортире» никто не сделал, а жаль, поучительная была бы картинка. Я бы лично ему в чай яда бы подсыпал…

Здесь вопросы не решить, надо в город слетать. Снегирева предупредил, и пошел искать своего водителя, у которого уже был пропуск в Ленинград, причем круглосуточный, что ценно.

Дошел до автопарка, поздоровался вежливо, сел к печке, отдыхаю. Мне торопиться некуда. Раз его здесь нет, значит или в рейсе, или на ремонте. Подожду.

— И где совсем уже плохо, просто беда, появляется он — черный капитан, и приводит помощь, отряд «зеленых призраков», из тех, кого 22 июня убили. Их уже во второй раз убить нельзя, и они уже ничего не бояться, и кто рядом с ними воюет, тот тоже страх теряет.

Интересный здесь фронтовой фольклор.

Дверь распахнулась настежь, мой водитель явился. Вальяжным стал паренек, в зубах не самокрутка, а папироса. Поди, не простая, а командирская, типа «Казбек».

— Собирайся, выезд по готовности. Еду не бери — сам знаешь, накормят.

Узнать он меня не узнал, но сразу понял, с кем дело имеет.

— Сейчас масло долью, воду прихвачу в канистре, через полчаса можем выезжать, товарищ командир, — ага, не видно на мне петличек, а так тоже не помнит. — Попутчицу возьмем? — спрашивает.

— Попутчицу возьмем, доброе дело само по себе награда. Только с нее ничего не бери, если только сама даст, — говорю вполголоса. — Иди.

Я, наверное, принц тишины. За время до отъезда никто в казарме слова не произнес. Только попрощались дружно. Прямо рявкнули: «До свиданья!». Чтоб ты шел — не дошел, на дороге не стоял, и назад не вернулся. Нас — черных капитанов НКВД, никто не любит.

Город за начало октября сильно изменился. Жизнь из него уже ушла. Люди брели по улицам, осторожно делая каждый шаг, рассчитывая каждое движение. Упавшим никто не помогал. Сможешь — вставай, нет — извини. Это твои проблемы. Каждый умирает в одиночку. На спусках к реке и каналам стояли очереди с ведерками — за водой. Водопровод уже не работал. Электричества в городе тоже не стало.

Я выскочил у штаба погранвойск, а водитель повез девушку-доктора дальше. Договорились, что он меня вечером отсюда же и заберет. Постучал в дверь, и мне отворили.

И ветераны-пограничники, и команда хомячков мне обрадовались. Первым делом — сауна. Всю мою одежду они в печке сожгли, злодеи. Даже сапоги. Они, конечно, развалились уже, но один раз в атаку в них сходить можно было. Ну, да ладно.

Оделся, рубашечка чистенькая, китель парадный, эмблемы золотые. Не грущу я из-за отсутствия наград, один черт, они в этой стране ничего не значат. Нет, иногда бывает, что их за реальное дело хорошему человеку дают, но это редко.

А так у советских наград другое значение.

Среди полководцев они обозначают близость к партийным кругам. Правда, ничего не гарантируют. Вон, у Блюхера и Тухачевского вся грудь была в орденах — содрали и расстреляли. Но все равно — дали награду одному, другие завидуют.

Медаль или орден на солдатской груди просто сигнал командиру — перед ним опытный боец. Ему и задачу можно поставить сложнее.

И все.

Хомячки считали иначе. Рядом с фуражкой лежал тряпичный сверток. Что тут у нас? Разворачиваю. Так — три ордена Боевого Красного Знамени, столько же Красной Звезды, Знак Почета, точно, как же без него, два ордена Ленина и Золотая Звезда. Откуда мне знаком этот набор? Точно, они его с маршала Тимошенко, с парадного портрета, слизали. Решили, что их капитан никак не хуже маршала, и приготовили такой же комплект наград.

Позже появятся новые ордена, но в октябре 41го года я стал самым орденоносным капитаном НКВД. Минут пять хохотал без перерыва. Хомячки в дверях столпились, улыбаются.

— Спасибо, — говорю, — парни, порадовали. Несколько медалей надо добавить, так не бывает — одни ордена. Сделайте мне еще один парадный китель и на него цепляйте, буду в нем в Смольный ходить, пугать партийцев.

А туда меня не заманишь, там я сразу на заметку попаду, еще когда начну пропуск оформлять. Поэтому и хомячки счастливы, и мне с чужими наградами ходить не придется.

Чайку выпил, так бы и не вставал, а время идет, а мне еще столько надо людей навестить. И нелюдей тоже. Сначала в общежитие к инвалидам, потом в райком партии.

У калек все было хорошо. Для вида на рынке подаяния просили, уже давно никто не подавал, а на самом деле меняли продукты на злато-серебро. За мешок гороха изумрудное колье взяли, похвастались.

— Завязывайте, — говорю. — Напишут донос, возьмут все добро выгребут и вас расстреляют. А покойникам ничего не надо. Перебирайтесь в штаб к пограничникам, перетаскивайте туда ценности и копчености, а остальные продукты отдадим доктору в больницу. Там три солдата есть, помогут.

Здесь тоже все нормально. Идем дальше.

В райкоме меня за танк ругали. Зная вину, молчу.

— Скоро последний транспорт придет с продуктами — сразу рассчитаюсь, и за танк, и за постоянную помощь. Что там не знаю, просто поделим поровну — половина вам, половина — медикам. Все по-честному.

Тут они от меня отстали. Продукты в октябре в голодающем городе все вопросы закрывают.

— Вывоз за вами. Придет от меня посыльный, скажет, откуда забирать.

Договорились.

Потом в управление кадров фронта. Там не голодали, но коньяк давно не пили, поэтому за последний ящик я перевод нашей морской пехоте оформил. Тем более что я их не в городскую комендатуру, подальше от фронта устраивал, а на Ораниенбаумский плацдарм, в 48ю дивизию. Только командовал на плацдарме наш старый знакомый генерал-майор Астанин, с которым мы еще под Лугой рядом воевали, и у него ветераны боев за город имели шансы дожить до общего наступления.

Ну, а там уже как карта ляжет. Никто из нас не собирался жить вечно.

В военторге пуговиц флотских купил.

Последний пункт программы — девчонок из школы Лены и Маши навестить. Набил полный рюкзак продуктами, на квартире остались только консервы — крабы и сгущенка, несколько банок. Все остальное тоже закончилось. А в августе запасы казались неисчерпаемыми.

И тут меня постигло разочарование — курсы зенитчиков выехали на полигон, на стрельбы. Нет, ну надо же. Мысль оставить им продукты мне в голову даже не пришла — однозначно, сдадут начальству, разделят на всех. Смысла нет. Закинул мешок обратно на плечо, пуда полтора деликатесов, там даже икры пара банок есть. И десять плиток шоколада кондитерской фабрики имени Крупской. Возвращаться на квартиру не хотелось, оставлю в штабе, хотя и не хотел заходить.

Машина меня уже ждет на углу, можно просто сесть и уехать. Надоел мне этот рюкзак, забрасываю его в кузов, открываю дверку, там доктор заплаканная сидит, бинтами слезы вытирает.

— Эй, в чем дело? — спрашиваю.

Тут мне преподносят новый вариант вечного сюжета — красавица и чудовище. Оно ее домогается, а она сопротивляется. И вот она ездила с тетей посоветоваться, и та дала ей дельный совет — расслабиться и получить удовольствие. Ухмыляюсь, соглашаясь с тетей.

— Кто у нас претендент на девичье тело? — интересуюсь между делом.

Доктор мило покраснела и вложила завхоза медсанбата. Да, мезальянс получается.

— Еще минуту, — говорю им.

Метнулся к штабу, забрал орденоносный китель. Хомячки совсем стали счастливы.

— Поехали! Сначала доктора завозим в медсанбат. Приедем — разбудишь.

Но проснулся раньше. Нас остановил какой-то особо бдительный патруль.

— Ваши документы!

Черт, если валить их здесь наглухо, то и девочку доктора надо убирать. Водитель тоже не жилец при таком раскладе, но его не жаль, смерть — дело мужское, привычное. Но ведь и они еще ничего не сделали, просто им повезло, попали во вторую линию, не на передовую.

— Вам формы НКВД недостаточно и пропуска от Управления по области?

— Нет, недостаточно, — отвечает.

Нет, есть люди, которые меня достаточно хорошо знают и не боятся, но этот-то откуда такой смелый? Да пехотный старший лейтенант уже бы извинился давно, козырнул, езжай куда надо. Какие документы показать. За подписью Ворошилова или удостоверение от Берии?

Подаю — член особого трибунала. Даже не вздрогнул.

— Проезжайте, — говорит равнодушно.

Ничего не понимаю.

Приезжаем в медсанбат, с сразу доктора под локоток беру, пойдем к завхозу. Вот здесь реакция нормальная — сразу видно, наш человек, советский, увидел чекиста, сразу его пот прошиб.

— Мы с доктором подружились, — говорю, улыбаясь при этом исключительно похабно, — а о друзьях принято заботиться. Вот я и забочусь. Вы уж за девушкой присматривайте, а если к ней кто-то приставать вздумает — только подумает даже, сразу мне сообщайте. Уж я его! Я в трибунале работаю, возможности есть. Сильно на вас рассчитываю, на вашу сознательность и бдительность.

Вытер он испарину, заверяет меня — все будет хорошо. Ну и ладно.

— На, возьми мой парадный китель, повесь у себя в комнате на плечики. Будет всех ухажеров отпугивать. А найдешь человека по сердцу — вернешь.

По дороге к девочке доктору еще три девицы присоединились. Зашли к ней все вместе, а то вдруг мы будем целоваться, а они не увидят. Развернула доктор сверток, зазвенел он серебром. Да, не поскупились хомячки на медали — две «За отвагу», юбилейные РККА, полный набор, почетный чекист, ведомственных полный ряд. У наркома столько не будет. Так у него хомячков нет, только товарищ Сталин…

Девушки оцепенели, можно было ко всем сразу приставать, успех был гарантирован.

— Все, никаких проблем у тебя не будет.

Надо поддерживать репутацию. Зашел к главврачу, оставил ему предписание — раненых из шестой бригады выписывать на плацдарм, по новому месту дислокации. Здесь тоже с делами закончено. Половину рюкзака нашим раненым раздал, вторую девушкам оставил. И налегке двинулся в зерносушилке.

В Ивановке все при виде меня впали в экстаз. Комиссар завтра устраивал грандиозное шоу — с киносъемкой и журналистами. И я, такой красивый, непременно попаду в кадр. Войду в историю. Что-то не хочется. Переоделся в полевую форму, ватники у нас все кончились, завернулся в плащ-палатку и слился с личным составом. Вернулся.

— А наград у черного капитана во всю грудь. В нашем медсанбате у него невеста работает, так все раненые к ней ходят на его китель смотреть. И даже завхоз там честный, потому что не терпит черный капитан обмана…

Вот это скорость передачи информации, подумал я, и уснул окончательно.

С хмурым и дождливым утром меня примирил завтрак и наличие плащ-палатки. Гостей прибыло — никогда не видел столько генералов и комиссаров. Два командира дивизии, кто-то из штаба армии, сам командующий, из штаба фронта, и комиссары, комиссары, сорок тысяч комиссаров.… Это не я, это Гоголь. Слегка преувеличил, но человек двадцать их точно было.

Пехотный полк построили, знамя обвисло под дождем, оператору не нравится, оно должно развеваться.

— Пусть они его склонят, а наш комиссар будет его целовать, не все же ему начальство в попку чмокать, — предлагаю мизансцену.

Быстрее снимут — быстрее свалим.

Стоит под дождем наша смена, третий стрелковый полк пятьдесят шестой стрелковой дивизии, занимает наши позиции. Оператор снимает митинг. Саперы нужны — немецкие мины снимать. Толковые летчики — «рамы» сбивать. Только нет никого, одна пехота серыми рядами, расходное мясо. И «черная смерть». Наши выжившие бойцы уйдут на плацдарм и встанут там в оборону. Их никто не погонит в атаку, это плюс. Бригада получит нового командира, новый штаб и пополнение. Их снова будет две тысячи и через две недели часть снова пойдет на фронт. И снова к концу февраля в живых останется тридцать человек. Это минус. Две с половиной тысячи минусов, учитывая текущее пополнение потерь.

Даже оркестр притащили. Комиссар встал на колено, флаг целовать.

— …Героев тела давно уж в могилах истлели, а мы им последний не отдали долг, и вечную память не спели.

Молодец, Иван Кузьмич! Пора включаться.

— Мир вашим душам, вы гибли за Русь, вы отдали жизнь за отчизну, но знайте, еще мы за вас отмстим, и справим кровавую тризну!

Хорошо выступили братья-славяне, кажется, нас под конец и пехотный полк поддержал. Для них у нас тоже есть подарок. Вынесли мы наши сверточки, нам и десятка пулеметов хватит, а остальные и патроны мы оставляем боевой смене.

— Удачи вам, бойцы. Удачи.

У шестой бригады впереди еще четыре месяца боев, но у меня там знакомых уже нет, кроме комиссара, а его можно и не считать. В сорок третьем на базе бригады тоже сформируют стрелковую дивизию. Моряки к тому времени тоже закончатся, останется только пехота.

Меркнет костер, сопки покрыл туман, легкие звуки старого вальса тихо ведет баян.

Забрали мы все из зерносушилки, в том числе и заначку из пулеметов и по дороге в Автово остановились у родного медсанбата. Ушли.

Девушки среди нас стайками скользят, кого-то найти хотят.

Снегирев явился, давится сдерживаемым смехом.

— Еще не видел? — спрашивает. — Иди, посмотри.

Ладно, он по званию старше, послушаюсь.

Прямо в коридоре перед процедурным кабинетом стоит книжный шкаф со стеклянными дверцами. И в нем висит на плечиках мой парадный орденоносный китель. Все медали целы. И ордена, и Золотая Звезда. Пуговиц нет, все срезаны. И перед ним стоит три табуретки, сплошь уставленные свечками. Да, нигде и никогда мои шутки так не оценивали. Может быть, мне основать новую религию?

— И с тех пор, как черный капитан взял наш медсанбат под свое покровительство у нас еще ни один раненый не умер….

Это уже психоз….

Но вера творит чудеса, пусть у них будет хоть это. Мне не жалко.

— Не стойте, загадали желание и уходите.

Ладно. Пока, девочка-доктор. На прощание ставлю на табуретку коробку с пуговицами из военторга, нам все равно через город ехать, еще куплю. Оставляем завхозу сало и картошку, не с собой же их тащить на продовольственный склад. А так хоть раненые поедят досыта.

Всем спасибо. Особенно изготовителям плащ-палаток. Очень помогают остаться неузнанным. А нам в город.

На шоссе суета. Две сгоревшие легковые машины на обочине. Мне это место знакомо — здесь у нас документы проверяли. Ай да старший лейтенант! Вот красавец! Интересно, где таких специалистов готовят, в Абвере или СД? Встал прямо на дороге и выбирал себе языка. Просто чиновник из суда его не заинтересовал, член трибунала никаких секретов не знает, к планированию операций отношения не имеет. Вот он нас и отпустил. Дождался командира из штаба армии, его и захватил. Дела. Так разведка активизируется перед самым наступлением, значит, немцы не выдохлись, еще повоюем до снега. Надо больше доверять своим предчувствиям. Мне же сразу этот лейтенант странным показался. Что мне стоило взять пограничников и снайперов и к нему вернуться? Но поленился….

Да и черт с ним, с этим штабным чином. Как они планируют, так и воюем. Одним стратегом меньше, так ему и надо. И выбросил эту историю из головы.

В Ленинград, как и планировали, прибыли к вечеру. Не хотел, чтобы парни видели картину умирающего города в ее жестокой простоте. Зачем мне лишние проблемы?

И закрутилась карусель хозяйственных дел. Убывающим на плацдарм выдать продукты. Отдать Ивану Кузьмичу нашу карту складов, со всеми пометками и предупреждениями. Сделано. Погрузить их на транспорт. Сделано. Увидимся в день победы в скверике Адмиралтейства, парни! Постарайтесь остаться в живых.

Инвалидов перевели в штаб погранвойск со всеми их сокровищами. Туда же перевезли все копченое сало и колбасу. Две машины сухарей — запас карман не тянет, три тонны сахара и всю сгущенку. Не пропадем. Здесь тоже все.

Прошелся по подвалам института на прощание. Мука, зерно, овощи. Как мы все это вывозили, грузили и разгружали. Вспомнить страшно. А не пригодилось. Точнее, нам не пригодилось. Из того состава уцелело восемь мужчин. Девушки приобрели легальный статус, сейчас они все военнослужащие, все родину защищают. Масло сливочное, крупы разные, горох, бобы, сало соленое и сырокопченые колбасы колечками. Пару колец сунул в рюкзак к сухарям.

Пошли со Снегиревым в райком, пора рассчитываться. Забрали по пути наряд милиции с улицы, пригодятся. Сели все в грузовик, доехали до склада.

— Половина ваша, — говорю партийцам, — половину медикам отвезете. Как и договаривались.

Не пропадут наши труды, пригодятся людям. Партийцы дар речи потеряли от неожиданного богатства. Эти продукты им много дыр в хозяйстве закроют.

Снегирева, снайперов и уцелевших пограничников взял на борт бронекатер областного управления НКВД. С большим трудом уговорил уехать своих хомячков.

— У меня тут последнее дело — остались еще в городе наши зенитчицы, они через три дня курсы заканчивают, я их забираю, и мы все вместе приезжаем в крепость. В городе нам делать нечего, — говорю им абсолютно честно.

Это точно, грядет царство смерти. Она будет здесь хозяйкой. И даже сытых товарищей из партийного и военного начальства она сможет достать осколками снарядов. А остальные, легко списанные со счетов, просто обречены на гибель от голода и холода. Нет, нам здесь не место.

Все, всех отправил. В городе остались два ветерана в штабе, три калеки, зенитчицы-курсантки и старый мошенник Локтев. За остальные два миллиона пока еще живых горожан я ответственности не несу. Родине не нужны неудачники…

Сижу в штабе, пью со старичками чай. Хорошие люди, ответственные. Жизнь у них была интересная, но отвыкли они от разговоров, скажешь что-нибудь, а тебя за это, раз, и расстреляют. Поэтому мы в основном молчим.

— Олег, передайте сухарики, — попросит кто-нибудь, и опять тишина.

Это хорошо, можно спокойно подумать…

Есть еще вариант. Я уже два месяца продержался, еще столько же, Ладога льдом покроется и можно будет к финнам в тыл пробраться. А там найти знакомую пещерку, и проверить, как она работает. А если она всегда отправляет только в прошлое? На семьдесят один год — тогда меня забросит в 1870 год. Там уж я деликатничать не буду, всех убью, один останусь. Не будет никаких революционеров, всех еще в младенчестве удушу. Начну с товарища Сталина и Троцкого. Или вернет меня в 2012 год, где меня злые кавказцы ищут. Даже смешно, право слово. Сейчас бы мне эти проблемы.

Наши постояльцы инвалиды тихо пробрались в кабинет, присели за краешек стола, тоже чаю хотят. Ветеранов они побаиваются, но я у них считаюсь своим человеком.

— Да съела она своего ребенка, и все дела!

Это они городские новости обсуждают, людоедство стало нормой, на детей просто охота идет. На Васильевской стрелке снаряд попал в очередь за водой, когда стали трупы убирать — увидели, что у всех погибших кто-то вырезал печень и почки, не растерялся. Надо искать мясника или хирурга. Или не искать. Дело-то житейское, как говорит Карлсон.

Интересно, девушки уже со стрельб приехали? Завтра к ним зайду. По городу ходить плохо. Люди смотрят с нескрываемой ненавистью — уж слишком очевидно, что я не голодаю. Чужой в этом городе. Замаскироваться, что ли? Или машину в райкоме попросить?

Утром решил пойти по пути наименьшего сопротивления — не стал бриться и перед выходом накинул сверху полевую плащ-палатку. Капюшон надвигаю до самых глаз, по улице бреду медленно, шаркая ногами. Нормально, никто даже не смотрит, еще одна тень в городе призраков. Дошел до флотского артиллерийского училища, а там нет никого. Даже часового. Прошел на территорию, все закрыто, везде пусто. Ангел смерти летит?

Тогда пора в Адмиралтейство за объяснениями.

Прихожу в канцелярию, и мне сообщают, что немцы совершенно неожиданно опять начали наступление. Рвутся к Ладоге, прямо на Волховстрой. И флот, по приказу фронта, выделил резервы. В том числе и курсантов училища и краткосрочных курсов при нем. ****ь, пристроил девчушек в спокойную гавань. Нож закрыл, убрал обратно в рукав. Нездоровые у меня стали рефлексы, чудом капитан третьего ранга жив остался, вовремя замер. Дернись он — завалил бы прямо в кабинете.

Разведка Красной Армии — это отдельная песня. И довольно грустная. Может быть, она что-то и делает — разведка, только толку от этого нет. Советское командование о немцах знает примерно столько же, как о звездах в соседней галактике — они где-то есть. И все. Какими силами располагает противник, какие у него планы — все это было загадкой. Поэтому любое наступление немцев было для нашего командования внезапным.

16 октября армий «Север» двинулась на Тихвин и Лодейное Поле. Флот высаживал свои части на причалы Новой Ладоги, и они прямо с ходу вступали в бой. Кончился мой недолгий отдых — пора воевать. Зашел в канцелярию, попросил вежливо приказ на моих зенитчиц — убывают к месту постоянной дислокации. А то там две последние танковые дивизии вермахта на нашем участке фронта в бой пошли, пусть их кадровые артиллеристы останавливают.

Получил командировочное предписание, сунул в карман. В общем отделе толкотня, многие уходят на фронт. Пришла пора. Нева уже вся простреливалась, уплыть можно было только из порта Осиновец. А сначала надо было в поезд влезть. С матом и толкотней забрался, даже на верхнюю полку залез, калачиком свернулся.

— А черный капитан и говорит: «Погибли наши друзья, но мы за них отмстим, и будет здесь снова великое княжество Гардарика».

— Значит, колхозов не будет? — кто-то с надеждой спрашивает.

— Колхозов уже нет, мужики под Брянском уже землю делят, в Локте и окрестностях, сахарный завод всем миром восстанавливают.

— И ушел черный капитан, а карательная рота так без вести в болотах и пропала.

Блин, такой фольклор уже опасен. Скоро у меня на хвосте все спецслужбы повиснут. И уснул. В порту узнал — зенитное училище еще ночью отправили, а днем уходят только суда и катера, баржи немцы топят, нет у них маневренности, накрывают их самолеты с первого захода. Ладно, пойдем кататься на катере. В Новой Ладоге сразу патруль всех сортирует.

— Товарищ капитан НКВД, вам в школу на распределение.

Ладно, хоть что-то начинает налаживаться. Прихожу в школу, меня в очередь ставят, подхожу к столу, командировочное направление забирают.

— Предыдущее удостоверение давайте, — говорят.

Подаю, старшина, не глядя на подписи, его рвет напополам.

— Эй, вы что тут, с ума сошли?

— После направления в действующую армию все прежние документы утрачивают силу, — бубнит под нос старшина.

Беру в руки свою командировку, все точно, направляется в действующую армию для дальнейшего прохождения службы. Вот мне в канцелярии документы выдали! У меня еще одно удостоверение в кармане лежит, командира разведгруппы ГКО, мне сейчас в туалет выйти и пропасть с концами ничего не стоит. Мало ли Синицыных на фронте.

— Эй, тут еще один тыловик. Куда его?

— Давай к комполка, пусть сам решает, — ему из-за спины отвечают. — Проходите в третий «Б» класс, к майору Соломину, — уже мне предлагают.

Выхожу в коридор, никому на хрен не нужен. Или на улицу и в цитадель, или к майору на разговор. И девицы здесь. Монетки нет, подкинуть нечего. Все ничего, только удостоверение жалко, крутые были корочки.

— Здравия желаю, товарищ майор, капитан НКВД Синицын, — докладываю о прибытии.

— Общевойсковое звание у вас подполковник, даже выше чем у меня, — говорит комполка. — Опыта у вас нет. Куда мне вас приспособить? Комиссаров уже полный комплект, даже в каждой роте есть. Что-нибудь делать умеете?

— Кроме песни петь, водку пить и девок охально обижать? Нет, не умею.

И голову удалую повесил. Жалко мне комполка прямо до слез. И себя жалко. Начальник штаба с картами входит.

— О противнике ничего не известно? — спрашивает.

— Тоже мне, загадка века, — говорю. — Корпус Шмидта атакует с Волховского плацдарма. У него четыре дивизии, 8я и 12я танковые, и 18я и 20я моторизованные. 11я и 21я пехотные дивизии наступают по обоим берегам реки Волхов в сторону Волховстроя, а 126я пехотная дивизия идет на Малую Вишеру. Семь дивизий всего, тем более двадцатую мы уже били. Волхов удержим. Надо только сразу в землю зарываться.

— Сведения точные? — спрашивает начштаба.

— Точнее не бывает, сам в руках немецкую карту держал, с тактическими пометками. Куда ее потом особый отдел дивизии дел — не знаю, но это уже не наши проблемы, — отвечаю честно.

— Вы где воевали, товарищ подполковник?

— Да где только не воевал. На севере Ладоги до эвакуации, потом на юге, Шлиссельбург и окрестности, на Лужском выступе и на плацдарме. Карту под Урицком взяли, на станции.

— Так это вам надо полк принимать, а мне на первый батальон вставать…

— Немцев, — говорю, — на всех хватит. Оставайся командиром полка, может, генералом раньше меня станешь. Первый батальон, говоришь свободен? Ставь на него, и будем закапываться. Предлагаю вот здесь — у деревень Заречье и Замошье. Другого пути на Волховстрой у немцев нет, слева и справа болота, это не соседи, не убегут. Ни от кого не зависим, самое милое дело. У меня только дельце есть. Надо взвод зенитчиц к нам перетащить. Пропадут девчонки в этой суете, обидно будет. Пристроим в санитарную роту — паек отработают.

— Эх, да кто же сейчас кого отдаст? — вздыхает майор.

— Очень надо, — наседаю.

— Ладно, что могу, сделаю. Иди к заму по тылу, форму получай, командирскую книжку, становись на довольствие, и принимай хозяйство, комбат.

Приплыли.

Прихожу в батальон, у меня всего две роты. Все голодные, грязные. Затаскиваю ротных в избу.

— Дорогие товарищи, в чем дело, на берегу озера воды не хватает? Местные жители в ротах есть? Расспросите их, где здесь картофельные поля не убрали, зернохранилища на отшибе. Первые взвода немедленно на заготовку дров. Вторые — на устройство полевой бани. Третьим быть готовым к заготовке продуктов. Выполнять!

Картофельное поле нашлось всего в двух километрах.

— Копать тщательно, — говорю, — для себя работаем. Половина нам, половина на полковую кухню.

Коров молочных нашли, решил в госпиталь отдать, молоко для раненых иногда лучше лекарства. А овец пойманных пустили на мясо. Тоже пополам. Потом проверка караулов, чистка оружия, общее построение, только спать лег, меня посыльный будит, вас вызывают в особый отдел полка.

Ну, точно, как же без него. Прихожу, стула нет, правда, свет в глаза не направляют, трудно такой трюк с керосиновой лампой проделать. Да и хрен с тобой, товарищ, сел я ближе к печке прямо на пол, к стене привалился, ноги вытянул.

Он вздумал паузу держать, а меня сон сморил. Так до утра у него и просидели вместе, он за столом, я у печки. Больше у него ко мне вопросов не было. Продуктивно помолчали.

Нет, если на войне шевелиться, то вполне можно с толком умереть. Добрался до ближайшего фильтрационного пункта — показал удостоверение ГКО за подписью Ворошилова и забрал всех людей. Себе укомплектовал третью роту, саперную роту — для полка, два танковых экипажа сколотил на всякий случай.

Два человека попались часовым при попытке дезертировать. Расстреляли перед строем.

Твой ротный убит, нет на взводном лица, ты помнишь, конечно, что ждет беглеца. Так точнее стреляй и дерись до конца, о помощи думает служба…

Старая солдатская песня…

— Запевай!

— Не равняйся по трусам, попав под обстрел, даже бровью не выдай, что ты оробел, и будь счастлив, что ты еще жив и цел! И маршируй вперед, ты — солдат!

Комполка пришел в гости, у нас сегодня блины с медом.

— Что о восьмой танковой дивизии скажешь?

— Хорошая дивизия. Даже замечательная. Опытные танкисты на лучших в мире танках.

— Слушай, подполковник, давно тебя предупредить хотел… — начинает командир полка.

— Ну, ты ведь на меня донос писать не будешь, да и мне тебе врать лень.

Помолчали. Он подумал, согласился.

— А какие у немцев лучшие танки в мире? — спрашивает. — Ты их характеристики знаешь?

— И ты их знаешь, — отвечаю, — у них десятый полк на наших «КВ» ездит, лучших танках прорыва в мире. С пушкой Ф-32, если интересно.

Высказался он нехорошо, я с интересом слушаю. Нет, далеко простой пехоте до морской. Расширяю один оборот, и сразу без связок, ввожу второй.

— Вот так — говорю, — людей в атаку поднимают. Учись, салага, у старших, пока мы живы.

Посмеялись, повеселились, а к вечеру на наши позиции уже вышли немцы.

Добро пожаловать в ад, камрады. Мы тут всегда живем.

Глава 8

Разведка прошла через наши позиции легко и непринужденно, в ритме вальса. А следом потянулась основная колонна. Батальон, второй, третий, еще один полк в полном составе, лошадки пушки тащат, первый батальон сейчас выйдет из сектора обстрела, эх, жаль!

— Огонь!

Двенадцать пулеметов открывают огнь длинными очередями по батальону, что идет в плотной колонне. И минометная рота полка накрывает огнем все немецкие части. Короткая перестрелка за холмом, разведку уничтожили. Первый батальон уложили, освободившиеся стволы переключаются на другие цели. Вот она — паника в чистом виде, побежали себя не помня, жить-то хочется.

— Батальон! В атаку! Третья рота в прикрытие, первая и вторая сбор трофеев!

— Ура!

Только успели орудия, полевые кухни, груженые телеги и трофейные пулеметы утащить в свой тыл, как по нашим позициям ударила немецкая артиллерия. Хорошо стреляют, метко, только нас там уже нет. До Волхова тридцать пять километров, вот мы на полверсты и отступили.

— Соблюдать светомаскировку!

— Есть!

Солдату ведь немного надо — дай ему на мертвого врага посмотреть, и он умрет счастливым. Комполка не ходит, летает, пора ему крылышки подрезать.

— Не сообщай ничего в штаб дивизии, — говорю ему.

Он глаза вытаращил.

— Отберут у нас трофеи, а я на третьей линии обороны несколько артиллерийских блиндажей сделал, — поясняю.

— Но мы же победили!

— Хвастун.

Убедил, не стал он донесение писать, а наученный горьким опытом, я всех комиссаров собрал в кучку и посадил рядом с начальником особого отдела.

— Вы, — говорю, — будете последней ударной группой. Если немцы по болоту пройдут, и полк окружат, надо будет прорываться за помощью. Отдыхайте, силы берегите, изучайте карты. Из землянки только в туалет, и больше никуда.

А снаружи разведку посадил, вроде охрана, а на самом деле — конвой. Хватит с меня сюрпризов в виде жадного начальства. Мне пушки дороже их похвалы.

Вторая линия обороны тоже была ложной. Настоящим было только минное поле и снайперские засады. Мы здесь просто рассчитывали выиграть время. И точно, немцы остановились. Стоят на нашем предполье, в разведку пытаются сползать. Снайпера их расстреливают, они начинают из пушек стрелять. А у каждого стрелка по три позиции и щель для укрытия, попробуй в него попасть. Сотня немецких трупов на подходе к минному полю, а среди снайперов потерь нет. Но в полку полтора десятка убитых, снаряды немецкие далеко летают. И раненые есть.

— Надо, — предлагаю Соломину, — контратаку готовить.

Выдернули всех комиссаров и особый отдел в полном составе. Поставили им боевую задачу — вести разведку в советском тылу.

— Первое — находите буксиры Шлиссельбургской крепости. Пусть нам махорки привезут, сколько не жалко, а то курильщики уже мох в самокрутки заворачивают. Второе — у нас работают эвакуаторы с танкового завода, пусть они нам в порядке шефской помощи хоть два танка дадут в долг. Снег выпадет — сразу вернем. Скажите им: «Кое-кто хочет рассчитаться за погибший под Ивановкой экипаж». Они поймут. Третье — ищите зенитчиц. Их надо отправить в крепость. Ну, этим я сам займусь, вы только найдите. Четвертое — продовольствие, боеприпасы и пополнение. Старайтесь, особенно нам нужны артиллеристы. Успевайте, пока не началось.

— Что не началось?

— Здесь немцев мы держим крепко, значит, они в другом месте нашу оборону на прочность проверят. А есть там такой стойкий полк, работящий да боевой, это вопрос сложный. А пока готовимся занять в деревнях круговую оборону. Для санитарного взвода строим четыре блиндажа в двенадцать накатов. Там же устраиваем склады, тоже в землю закапываем. Готовимся к зимовке, — шучу для поднятия духа.

Точно, угадал. Вермахт беспрепятственно двигался вперед: 22 октября захвачена Большая Вишера, 23 — Будогощь, 24 — Малая Вишера. Войска 4й армии стали разбегаться во все стороны. Наши комиссары не растерялись и вывезли из порта Новой Ладоги шесть орудий, предназначенных для 311 стрелковой дивизии, и три танка, пришедших на пополнение в 119 отдельный танковый батальон. Соломин сразу на них представление к наградам написал. И один танк нам заводчане дали — насовсем. А экипаж для него у нас уже был. В сущности, наш полк медленно, но верно превращался в бригаду. Немцы нас больше не атаковали, ограничиваясь обстрелами. Каждый день мы теряли около десятка людей. С вечера мы начали готовить для первого выхода наши танки.

— Задача нашего местного контрнаступления проста — уничтожить или захватить артиллерию противника и тыловые склады, — говорю на совещании.

— Возражаю, — говорит комбат-два, майор, как и комполка Соломин. — Мы имеем возможность вырваться на оперативный простор и прорвать блокаду.

Вот ведь еще один стратег на мою голову.

— Еще раз повторяю, нет никакой блокады. По Ладоге ходит целая флотилия во главе с контр-адмиралом. Ну, бомбят — так ведь война. Почему бездействует наша авиация, вопрос не к нам. Летать не умеет, очевидно. Или не хочет. У полка есть приказ на прорыв чего-либо? Нет. Вот и славно, трам-пам-пам.

Этим «трам-пам-пам» я его добил. Заткнулся полководец.

Не успел порадоваться, адъютант Соломина в дверь заглядывает. Делегация у нас. Наши комиссары в полном составе, оператор, журналист, смутно знакомый, точно, печеную картошку на пару ели под Урицком, правда, без соли, зато много. И народ с танкового завода, все хмурые.

— Танк не отдам, — сразу предупреждаю. — Утром в атаку собираемся.

— Мы еще два пригнали, — отвечают. — Только проблемы у нас. Секретные.

— За каждого из здесь присутствующих, — говорю, — отвечаю лично, среди народа только люди, гадов нет. Излагайте.

— Завод заминировали. Город бросают, войска прорвут блокаду и уйдут. Что будет-то? — и протягивают мне бумагу.

Я и так знаю, что в ней написано — приказ Сталина от 23 октября — войскам Ленинградского фронта прорывать немецкие порядки и отступать в восточном направлении. В городе полмиллиона солдат, всех на катерах не вывезешь, а баржи немцы уже все утопили.

— Хорошая бумажка, мягкая. В туалет с ней сходи и забудь. У нас кто фронтом командует? Алкоголик, Хозин литр водки каждый день выпивает. Он бы убежал, да не выпустят его немцы. Поэтому противник в город не войдет, завод взорван не будет. Гарантирую. Что будет. Будет очень плохо. Горе тебе, великая Троя, вижу твои стены в огне! Трупы будут на улицах валяться, норму еще снизят, крыс жрать будете. Загружайте вместе с танками все продовольствие — картошку, зерно в мешках, даже свеклу везите в город. И винтовки для рабочего ополчения, если толпа пойдет на заводские склады, вам никто не поможет, кроме нас и гарнизона цитадели. О городе не думайте, в сентябре в нем было больше миллиона иждивенцев, четыреста тысяч детей. Мы девяносто две тысячи своими силами вывезли, еще до обстрелов. Город и фронт даже пальцем не шевельнули, педерасты гнойные, глисты печеночные. Товарищи Сталин, Жданов и Жуков убили Ленинград. Потом начнут сказки сочинять о героизме советских людей. Памятники поставят. Только косточки героев не соберут, не похоронят. Вот что будет. Достаточно тебе такого ответа?

— Вполне, — говорит пролетарий.

— Тогда устраивайтесь на главном рубеже обороны, в деревне. Мы с утра войну продолжим, а там безопасно будет. Относительно.

Пролетарий усмехнулся.

— Я, — говорит, — еще в первую германскую войну успел унтер-офицерские погоны получить за меткую стрельбу, и два Георгиевских креста за храбрость, так что я здесь остаюсь. Наводчиком на нашем танке.

— Благодарю за верность Отечеству, господин фельдфебель, — говорю ему.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие!

Черт, не один год он лямку тянул, вон, как вбито, на уровне рефлексов.

— Награды можете носить открыто, на фронте доносчиков нет. Все, кроме участников военного совета, могут быть свободны.

Вышла делегация, Соломин на меня укоризненно смотрит, начальник штаба в ужасе, комбат-три бутылку с самогоном достал, всем разлил.

— Ну, за то, чтобы и у нас было, что выпить, а не только у генералов!

Чокнулись предохранительными колпачками от мин, выпили, и стали гадать, где немцы свои батареи установили.

Болота сразу отпадали, и подходящих мест было всего пять. Их и надо было завтра проверить. Обсуждаем маршрут, а у меня сидит заноза в мозгах — не глупее нас офицеры вермахта, тоже ведь что-то подготовили. Самая удобная для танков вот эта ложбинка — вот туда-то мы и не пойдем. Вообще туда не пойдем, рискнем, проскочим по краю болота. Или не проскочим. В трясинах Полесья Гоша Жуков десять тысяч танков утопил, у меня их столько нет, каждая единица бронетехники на счету. Ротный-два слабоват, решаю вместе с ротой идти. В пять подъем, кусок хлеба с салом, все грызут на ходу, пошли. В середине колонны танки. Еще три и будет полноценная танковая рота. Куда же убежал отдельный батальон? Разведка фонариком моргает — нет немцев. Согласен, все спать должны. Сидит где-нибудь секрет с рацией, уже сообщил о нашей активности. Сейчас появится комитет по встрече…

Ревут танковые моторы, летит грязь по сторонам. Не время моторесурс беречь, уже бегут к орудиям дежурные расчеты, ждут координаты целей от звукоуловителей. Вперед, парни, должна быть за тем холмиком батарея в засаде, клянусь, чем бы мне поклясться, не верю не во что и за жизнь цепляюсь так, из любопытства, а умереть не боюсь. Не хотелось бы, но страха нет, притерпелся.

Немцы не только точно стреляют, они еще и соображают быстро, да и бегают тоже. Поняли, что мы ловушку обходим и удрали, даже орудия бросили.

Ага, не свое, не жалко. Наши противотанковые калибра пятьдесят семь миллиметров пушечки. Ствол четыре метра длиной, вес — больше тонны, а лошадок им некогда было запрягать. А нам лошади не нужны, у нас в автороте грузовиков хватает. Прицепим и утащим.

Сберегли мы танки, вон их слышно, далеко уехали.

Короче, отступили немцы без боя до самого Черноручья. А там у них укрепрайон не хуже нашего, уже мы не рискнули лезть. Кроме противотанковой батареи нам достались еще три — две орудийных и одна гаубичная, в каждой по четыре ствола.

Оператор бегает кругами, все снимает: танки, трофеи, немецкие солдатские книжки горкой на плащ-палатке, еще с прошлого раза собранные, когда мы колонну из засады расстреляли.

Комиссары почти на людей стали походить, без всяких понуканий все добро вывезли до последнего снаряда, так ловко, что даже смотреть было приятно. Немцев, самых медлительных, мы с полсотни все-таки настреляли. Парочка даже руки пыталась поднять, только зря они это делали — на Северо-западе в плен не сдавались и не брали.

Выложили трупы в ряд, чисто в пропагандистских целях. У нас три бойца погибли, четверо ранены.

Соломин на меня смотрит вопросительно, не понимаю его.

— Вот она, твоя минута славы. Нам столько орудий не надо, тем более противотанковых. И гаубицы не сможем использовать, ни тягачей, ни корректировщиков огня, ни разведки. Надо трофеи сдавать в штаб дивизии, и получать табак и водку, — говорю ему. — Что смотришь, ширинка у меня застегнута, только что проверил. Спрашивай, если что-то непонятно, разрешаю.

— Жителей спасти можно?

Вот что его гнетет.

— Можно. Несколько вариантов есть. Только не нужно. Хотя детей и девиц жаль. Просто нам всем не повезло. Трудно жить в эпоху перемен, а мы прямо в нее и угодили.

— Как?

— Самое простое — вырезать Смольный. Потом объявить об отделении региона от СССР, согласно праву наций на самоопределение. И заключить с немцами и финнами мир. Только потом надо будет Москву и Куйбышев брать — товарищ Сталин ничего не прощает.

Пригорюнился комполка.

— Просто плюнь ты на все, твоей вины здесь нет, а свое дело мы исполняем, и весьма хорошо, — успокаиваю его.

Они живут в чужих квартирах, хозяева которых тоже стали не нужны. Тех убили раньше, этих убивают сейчас. Через пятьдесят лет в далекой Камбодже выпускник Сорбонны прикажет забить мотыгами всех пенсионеров. Во всей стране. Такой вариант реформы социальной сферы. Реал жесток, братцы-смертники.

— Песню запевай!

— Эх, яблочко!

За всеми хлопотами наступил ноябрь. Первого числа опять урезали паек. Ладно, мы от армейского снабжения не зависели, даже остальные полки дивизии подкармливали. Быт у нас устоялся, каждый батальон занял по отдельной деревне, роты и взвода расположились в центральном укрепрайоне.

А на фронте становилось все хуже и хуже.

Советское командование вело свою войну, не обращая внимания на немцев. Не все генералы были дураками, только их фронтом командовать не ставили. И рулил Хозин, как хотел, а хотел он только успеха любой ценой, и орден во всю грудь персональный. Местом прорыва немецких позиций командующий фронтом выбрал Невский пятачок.

28 октября пришлось закончить Синявскую наступательную операцию. Официальные потери составили 55 тысяч человек. Дата и цифра взяты с потолка, просто командование в этот день узнало, что немцы идут на Тихвин, и призадумалось — чего им там надо?

Наше армейское командование решило посмотреть, что там его части делают. В дивизию приехал кто-то из армейского руководства генерал Хренемувзад. Таких генералов много было. Приличных полководцев, кого имело смысл запоминать по фамилиям, было много меньше, да и гибли они чаще. На совещание к комдиву вызывали и нас — командира полка, комбатов, начальника штаба и комиссара, как же без него. Наши замполиты, правда, очень быстро нашли свою нишу в руководстве — попробовал бы какой-нибудь старшина не доставить вовремя горячий обед на позиции — да его бы обсудили на собрании, ту же расстреляли и выговор занесли бы на могильный камень.

Короче, они занимались снабжением и распределением.

Второй батальон закончил уборку капусты с брошенного поля, и мы взяли с собой в штаб дивизии четыре грузовика кочанов. Сами по кабинам расселись, кто-то в кузов залез, и поехали. Дивизия о наших делах знала, но хранила гордое молчание. Молча ела картошку с салом и курила махорку из Шлиссельбургских складов.

На общем фоне озабоченных командиров наш полк выделялся чистой формой, выбритыми подбородками и подтянутым видом. На ремнях у всех кроме табельного «ТТ» висело по немецкому «Вальтеру». И у меня тоже, не рискнул брать «Маузер».

А то попросят посмотреть, а там надпись: «… от Троцкого». Зачем неприятности без причины? На нас и так все косились, некоторые — довольно злобно.

Представитель армии начал речь говорить, о единстве армии и партии. Начал пристраиваться поспать — комполка стал толкаться. Как дите малое, право слово. Он меня толкает, я — его, короче, мы соседнего комполка на пол уронили.

— Что там у вас происходит? — злится комиссар дивизии, завидует нашей веселой возне.

Надо выкручиваться.

— Планируем разгром немецкого укрепрайона на Черноручье, совещаемся с соседями, раз увидеться довелось, — вру и не краснею.

Не ругайте, мама, что иду не прямо, не в моем заводе нынче глазки опускать. А что порой не без греха, так где возьмешь смирней? Казарма не растит святых из молодых парней…

— Увлеклись немного, только данных все равно не хватает, — продолжаю. — Виноваты, исправимся.

— Плохо знаете противника! — армеец включается, услышав знакомые слова «нет данных». — Надо самим вести разведку, а не ждать данных от армии.

Не стал ему возражать, что в армии целый разведотдел боевой паек имеет, без всякой на то причины. Мне оно надо? Я что, хочу правду найти?

— А зачем вам Черноручье? — один из свиты спрашивает, такой же подполковник, как и я. — Там ведь одни болота.

Стратег гнойный. Разозлил он меня, нервы ни к черту.

— Ты, — говорю, — с вашим богом договорился, что зима будет теплой? А когда трясина промерзнет, и на меня навалится восьмая танковая дивизия вермахта всеми танковыми полками, чем ты мне поможешь? Эти парни Псков сходу взяли, помнишь об этом? А от меня до Волхова тридцать пять километров — час езды на «КВ». У них десятый полк ими укомплектован.

Даже сон пропал, точно, надо начинать гулять перед отбоем — свежий воздух, все дела. Комдив еще что-то говорил, но армейцы больше рта не раскрывали. Им хватило общения с нами.

Наши машины разгрузили от капусты, пожал нам полковник руки, вздыхая тяжело, и отпустил восвояси. Типа посовещались. А у Хозина с его бесконечными атаками на пулеметы, на мины, под артиллерийским огнем, возник дефицит пушечного мяса. Ну, резервы фронта еще были о-го-го, и не долго думая, генерал-лейтенант вывел с плацдарма под Ораниенбаумом четыре дивизии. Они присоединились к Невской оперативной группе. На Невском пятачке дела обстояли смертельно. Не плохо, просто смертельно. Из прежних четырех дивизий выжило всего полторы тысячи человек. Из всех. Кому интересен процент — можно посчитать самостоятельно. Немногие там выживали, это точно. Кто под Дубровкой жив остался, тот заново родился. Солдатский фольклор.

В этот момент генерал армии Мерецков набрался смелости позвонить генерал- лейтенанту Хозину и побеспокоить его сообщением, что от 44й стрелковой дивизии осталось семьсот человек, а задача по выходу к Грузино не выполнена. Генерал-лейтенант высказал свое недовольство черным военным матом. Генерал армии промолчал в тряпочку. Он еще слишком хорошо помнил, как недавно летом расстреляли товарища Павлова. Тоже генерала армии. Звания в Красной Армии ни хрена не значили. Как и советской и российской. В начале третьего тысячелетия пайки и звания делят два гражданских типа, и ничего, справляются. Правильно, не доверять же военным действительно что-то важное. Товарищ Сталин тоже так считал — пусть в атаку ходят, педерасты стратегические.

Хозин сообщением командарма пренебрег, он свою операцию готовил, ему некогда было думать о немцах. Он переправлял на Невский пятачок свежие части.

Сначала их обстреливали на нашем берегу реки, потом во время переправы. Переправа, переправа, берег левый, берег правый, берег правый как стена, этой ночи след кровавый в море вынесет волна…

А потом их начинали расстреливать прямо на пятачке — он простреливался насквозь. Люди за трупами прятались, только труп — неважная защита осенью. Вот зимой, другое дело, хорошо промороженный покойник гарантированно спасет, что от пули, что от осколка. А если мертвые тела поливать водой на морозе, то можно непреодолимую стену любой высоты и толщины построить. Лишь бы материала хватало, а на Невской Дубровке мертвецов всегда было в избытке. При выводе с пятачка 177й стрелковой всех выживших там бойцов при отходе утопили. От дивизии уцелел только штаб…

Короче, шикарное место для героев и стратегов. А наши друзья в штабе армии не забыли совещания, и когда штаб фронта приказал выделить дивизию для переброски на Невский пятачок, они сразу вспомнили о нас. И разразились громом и запахом, идите туда! Лично мне шевелиться было лень, а уж погибать за товарища Хозина и Жданова тем более не хотелось. Повертел бумажку от армейского командования.

— Значит, так, — говорю своему комполка. — Ничего не делаем. Бери начштаба, пиши письмо. В приказе не указан маршрут следования и пункты, где полки дивизии будут получать горячее питание в пути. Требуем пояснений. Загадаем им загадку, пусть головы-то поломают, а то привыкли дурачков под пули подставлять. Тут им не здесь.

— А смысл? — спрашивает Соломин.

— Большой. Время выиграем. Немцы не десятого, так одиннадцатого ноября начнут бои за Тихвин. С целью замкнуть внешнее кольцо вокруг Ладоги. Вот это будет настоящая блокада — классическая, без единой щелочки, только самолетом можно будет долететь. И что бы там не придумывали в штабах, Москва нас бросит Тихвин спасать. Посмотри на карту — это очевидно, — поясняю своему командиру.

— Смотрю, очевидно. Поеду к комдиву, — что-то растерялся мой комполка.

Ну да ладно, прорвемся.

К вечеру приезжает.

— Собирайся с вещами. Ты назначен заместителем начальника штаба дивизии.

*****. И девчонок не нашел. Просто сходил на фронт, без всякого толка.

— Хорошо. Только в штабе я мог бы и в цитадели сидеть, — бурчу недовольно, пусть чувствует мое настроение.

Прошелся по ротам, ротный-Один вместо меня на батальон, его командир первого взвода на роту. Все остальное по-прежнему, исконному порядку. Вещи собрал, рюкзачок увесистый получился. В штабе полка отметку сделали — выбываю к новому месту службы.

Вышел из штабной землянки, весь батальон и танковая рота в сборе.

— Господин фельдфебель, выражаю вам мое неудовольствие. Что за стадо баранов вокруг? Разве так должна себя вести гвардия Севера?

— Рота, стройся! Батальон, первая, вторая, третья….

Самое время для обстрела, сразу бы немцы счет сравняли.

Стоят рядами, пришли прощаться. Черт, это что, слезы, что ли?

Беру под козырек.

— Церемониальным…. На грудь линейного… Дистанция… Шагом марш!

Эх, ребята, не успел я вам сказать Главную Военную Тайну. Из дураков и рабов солдат не получается. А раз вы бойцами стали, значит, в рабы уже не вернетесь. А значит, дорога вам одна — на пулеметы…

Постарайтесь остаться в живых…

Прошли кривоватые ряды, подхватил я рюкзак и пошел на дорогу. До штаба дивизии путь далек, а до Новой Ладоги и того дальше. Пока, действующая армия, не хочу я с дивизионным особым отделом общаться, сорвусь, убью там всех. Мы лучше мимо пойдем. А то предложат мне жбанчик с пивом, а я в него им помочусь, беря пример с солдата Швейка.

Человека никто не ищет, если он умер. Распаковал мешок, достал форму НКВД. Пехотную форму убрал, из порта сообщу о гибели однофамильца. Или Снегирева попрошу, пусть он подполковника внесет в списки павших героев. Торможу грузовичок, поехали. Уже начало ноября, как время-то летит. И где девицы, ведь весь фронт не перероешь. Что с ними могли сделать, об этом лучше не думать. Не буду.

— Здравия желаю, товарищ капитан НКВД! А мы думали, что вы в армию ушли, посылки возим в стрелковую дивизию для вас, — вот я до буксира добрался.

— Нет, это не мне, братцу моему сродному. А я — это секрет, но тебе скажу, по нашим лагерям в комиссии работал, добровольцев на фронт отбирал. Не каждому ведь оружие доверишь? — отвечаю капитану. — Когда в путь?

— С темнотой отчалим, самолеты немецкие лютуют, даже за лодками гоняются. Днем уже никто и не ходит по озеру.

— Устал я, — говорю, — лягу сразу, приплывем — разбуди.

И вниз спустился.

Будет белой постель, где зеленая ель, тихий крест над холмом, где последний твой дом, а наследство-то все — только стрем и облом. Песни порванных вен, пляски новых измен, флаги над головами не вставших с колен. Через стену дождя — каждый выстрел в тебя, это — время слепых, бьющих время под дых.

Готичненько. А проснулся я значительно раньше. Привязался к нам какой-то особо вредный самолетик, и полночи норовил нас утопить. Заходов шесть сделал, три раза находил, потом капитан сказал — есть такие пилоты, кильватерный след на воде видят. Так что удирали мы в Осиновец на полном ходу, никуда не заходя.

Из отдела НКВД речного пароходства я сразу бумаги о гибели подполковника пехотных войск Синицына отправил в управление кадров фронта. С пометкой: «Проверено», чтобы меньше суетились. За подписью дежурного по отделу. Все, история закончена — пехотинец утонул по дороге к новому месту службы. Прощай.

Пока я следы заметал, командующий фронтом вывел на Невский пятачок еще пять дивизий, четыре стрелковых и одну НКВД. На западном берегу стояли в ожидании приказа на переправу 10 и 11 стрелковые дивизии, 4я бригада морской пехоты и 123я Краснознаменная тяжелая танковая. Зачем она там стояла, было неясно, ни одного тяжелого понтона, на который можно было бы загрузить танк «КВ-1» или «КВ-2» у советского командования не было и в помине. Переправить на противоположный берег хотя бы один танк было невозможно. Танкисты маневрировали под непрерывным огнем, теряя машины и людей без всякого смысла. Сказать об этом вечно пьяному Хозину смельчаков не нашлось.

Пятачок на Невской Дубровке был блокирован немцами качественно. Справа от него вермахт устроил опорный пункт на базе деревни Арбузово, а слева мощный укрепрайон включал в себя здания 1го Городка и непробиваемые железобетонные блоки 8й ГЭС, отданные в свое время без боя, и превращенные противником в неприступную крепость. На риторический вопрос — что нам мешало держать там оборону, рискну ответить.

Вся советская кадровая политика всегда была направлена на выявление умных и инициативных командиров и их устранение. Самым тяжким обвинением для военного было обвинение в «бонапартизме». И это правильно, кстати. Сам Бонапарт поначалу был всего лишь первым консулом. Кто-нибудь помнит его соратников?

Так же быстро был бы забыт и товарищ Сталин с прочим партийным сбродом, приди к власти настоящий полководец. Поэтому их и резали все время, с Махно начали и Берией закончат.

Вот наличие огромного количества послушных и исполнительных стратегов в Красной Армии и мешало Красной Армии просто воевать. Они ничего не могли сделать без приказа — привычки не было и умения думать. Я их не осуждаю — иначе было нельзя, слишком многих уже убили, чтобы рисковать выделиться из общей толпы. Тут, как на фронте — встал первым, сразу на пулю и наткнулся. Примерно так.

А третьего ноября в атаку на полевые укрепрайоны вермахта пошли свежие части 168 стрелковой дивизии. Не стал генерал-майор Бондарев выделяться, просто совесть ему не позволила в землянке отсиживаться, взял он винтовку и встал в цепь. Боем управлял начальник оперативного отделения Борщев. Только не мог он ничем помочь полкам, снаряды, как хлеб, выделялись по норме, и хватало этой нормы на пятнадцать минут огня перед началом атаки. И все. И он тоже взял винтовку в руки…

Рядом, так же, в общей цепи шли полковники Андреев и Вехин, комдивы 86й и 177й дивизий. Совесть на войне сильно жизнь сокращает…

В начале ноября трупы на улицах пока еще живых людей пугали. Их обходили. Позже мертвые тела буду просто перешагивать, если силы есть, или проходить впритирку, если ноги уже не поднимаются. На Сенном рынке лежал короткий ряд тел, труповозку поджидал. Глянул мельком, подошел ближе. Половина мне знакомы. Три инвалида и один старый чекист.

— За что их? — спрашиваю у тени на углу.

Тени нет до меня дела, она живет в своем мире, где много хлеба и легко поймать вкусную, жирную крысу. А пока крысы еще тощие, трупов мало. Вон, маленький крыс крадется к лужице крови, натекшей из расстрелянных людей.

Тень стремительна, как танковый удар из засады. Бросок, удар, предсмертный взвизг. Потрясающая четкость движений, самураи от зависти сделали бы харакири.

— У них были продукты. Значит, они воры или спекулянты. Вот и расстреляли, — заговорило существо. — А конфет у тебя больше нет?

— Ты, почему здесь? Тебя же должны были еще осенью вывезти, — вспоминаю беспризорника.

— Это мой город, — просто ответила тень.

— Вот тебе сахар, сухари и колбаса, — говорю, — а крысу выбрось, они заразные.

— Я ее мяснику отдам, он из любого мяса колбасу готовит. А если тебе что-то нужно будет, меня всегда здесь найти можно.

И исчезла тень, как и не было. Да, суровая жизнь в суровое время. Надо до штаба дойти. Добрался, картина не обрадовала. Комендант внутренней тюрьмы лежал ничком на пороге приемной. Прохожу в нижние коридоры, переоборудованные под склады, настроение портится совершенно — все вынесли, подчистую, до последней крошки.

Черт, у меня остались продукты в рюкзаке, совсем немного, и все. Карточек у меня нет, я со всех учетов снят, ведь я должен быть в армии. Но это все житейские мелочи. Уже третье ноября заканчивается, надо убираться в цитадель, пока еще по Ладоге суда ходят. А пару дней поголодать — только на пользу некоторым, а то отрастил живот на картошке да блинах. А сгущенку жалко — меня даже мысль о ней радовала, приеду, сяду у самовара, эх, не судьба. Надо старого чекиста похоронить — дед хоть это заслужил.

Поднимаюсь наверх, подхожу к телу.

— Не знаю, каким богам ты молился, но пусть Джа присмотрит за тобой в полях вечной охоты, старик, — говорю, переворачивая тело.

Тело маузер на предохранитель поставило и ухмыльнулось.

— Здравствуйте, Синицын. Кто такой Джа?

— Если я скажу, что это главный бог растаманов, вам легче будет? — спрашиваю вместо ответа.

— Покидало вас, Синицын, по жизни. Но я не завидую, нет, у меня тоже были моменты — все еще удивляюсь, что до седин дожил. Ладно, у нас мало времени, инфаркт у меня, умираю. В нагрудном кармане ключ от сейфа. В сейфе коробка. В коробке ключи от банковского сектора в Стокгольме. А там — золото Парвуса.

Все, как всегда. Ларец в сундуке, что висит на дубу, на острове Буяне, нынче Рюген, опорная база подводного флота НАТО на Балтике, а там в каждой боеголовке смерть кощеева.

— Почему вопросов не задаете, Синицын? — и снимает предохранитель.

— Знаю эту историю, — говорю честно, ветерану врать не стоит, он уже почти умер, у него свои критерии отбора. — В курсе, что Леня Пантелеев в Петрограде искал.

Опустился ствол. В упор «Маузер» меня прошьет насквозь, даже «мяу» не успею сказать.

— Да, Пантелеев, последний из золотоискателей. Ротшильды там всякие, Рокфеллеры, все они жалкие держатели медяков, собранных на паперти. Троцкий, Каменев, Бухарин, Ленин — вот были истинные богачи. Им не надо было есть с золота и пить дорогие вина, их могуществу завидовали сами боги! Владыки жизни и богатств целой страны. Какие-то крохи скапливались и внизу, но позже Дзержинский и Сталин низовой уровень зачистили на совесть, вывернули сусликам их защечные мешки. Этим и Пантелеев занимался, пока работал. А потом он узнал о золоте партии. Сейчас уже не помнят, но власть брали три партии — левые эсеры, анархисты и большевики. И золото Государственного банка тоже разделили на три части. Казну большевиков тоже разделили на несколько частей, была своя личная касса и у Троцкого. А на какие шиши он бы в Южной Америке поместья бы покупал и охрану нанимал? Вот за таким крупным кушем Ленечка и потянулся. И тут-то ему ручки и оторвали, вместе с головкой. А Ленин основные средства большевиков доверил Парвусу. И сказал всем, что тот доверия не оправдал, и с ценностями скрылся. Тут Вовочке пару пуль и всадили, чтобы никуда не убежал. Заперли его в Горках, и стали тихонько мучить, то кокаин не дадут, то статью не напечатают. Или письма не огласят на съезде. Он это болезненно воспринимал. Тем более, что на самом деле, не знал Ленин, где деньги. Владимир их только отдал, а дальше уже без него все крутилось.

Нет, история кое-чему учит даже Вовочек. Нынешний-то сам всегда за всем присматривает — знает, отдашь, назад хрен вернут.… Хотя дерзости ему не хватает. Не рискнул корону царскую из музея достать и на голову возложить. Не Гевара.

— А где деньги — знал только я. Мы группу Парвуса ликвидировали после операции, потом мы втроем, старшие пятерок — расстреляли рядовых исполнителей. Дзержинский выбрал меня, как самого молодого и глупого для финальной акции. Товарищей я отравил, дали надежное средство, они почти не мучались, но к Феликсу я не пошел. Понял — убьют. И потерялся в массах. Так жалел, что вернулся в Россию, такую глупость совершил, а потом границы закрыли, и надо было жить-выживать, добра наживать. Обставлять свою комнату в коммуналке, когда я мог жить в любом дворце Италии. Там тепло? Вы были в Италии, Синицын?

— Там тепло, там яблоки, — говорю, а он уже умер.

Забираю из кармана гимнастерки ключ и партбилет, удостоверение и карточки на ноябрь. Запечатанный пакет из кителя. Вскрыть по сигналу «Хризантема». Можем и раньше. Как вскроем-вскроем, никому мало не покажется.

Какие у нас объекты для подрыва? О, как! Я самый богатый и могу полгорода взорвать! Жизнь удалась.

Маузер у ветерана был похуже моего, под винтовочную обойму, всего пятизарядный. Зато именной, от товарища Урицкого. Интересно, действительно наградили, или достался вместе с легендой?

Какая теперь разница…

А утром четвертого ноября ввели новые пропуска для перемещений по городу, и их надо было получать на работе. А раз я нигде не работал, то мне пора было сваливать из ставшего таким недружелюбным городка трех революций. Друзей у меня тут уже не было, а последний приятель, мошенник Локтев, мог сам о себе позаботиться.

Комендатура проявляет активность, наряды патрулей на каждом перекрестке, всех задерживают, постоял в подворотне, наблюдая, понимаю — не пройти мне до вокзала, тем более — не уехать. Там ведь тоже документы будут проверять. И первым делом будут смотреть на наличие нововведенной бумажки. Вернулся, дверь запер на засовы, гостей не жду. Сколько я здесь продержусь?

С водой проблем нет — две полных цистерны. С топливом — тоже все хорошо. А вот с едой…

Распаковал рюкзак. Пехотная форма и шинель — в сторону. Ремни и «ТТ» на стол, рядом два «Маузера» и «Вальтер». Есть из чего застрелиться. К мобильному телефону добавились ключи от банка, почти золотые ключики от двери в лето. Обыскивать себя я не дам, это точно. Носки, кальсоны, рубашки шелковые — три, всякая хозяйственная мелочь. И еда — сухарей около килограмма, сала копченного шмат, колбасы последнее колечко и сахара пиленного грамм триста. И все. Даже ни одной консервы не затерялось в недрах рюкзака. Печально, однако. Пехотную форму пристроил на плечики в кабинете коменданта, сейчас моем. Сюда же перетащил и самовар из приемной замначальника. В двери пару раз начинались ломиться, но, убедившись в прочности дубовых створок и стальных засовов, уходили восвояси.

Так, дня три-четыре я легко протяну, надо решение принимать, что делать. Сижу, чай пью, с сухариками и сахаром вприкуску, думу думаю.

Основные задачи не изменились. Их две — выжить и добраться до пещеры. Ближайшая цель — крепость в Шлиссельбурге, дом родной. Там тоже будут сложности, но другого порядка. Не решен вопрос с поиском целого учебного взвода девиц курсанток. Это плохо. Попутно, я стал наследником казны большевиков. Это хорошо. Особенно, если это правда. Но мы и так удачно трофеи собирали, блиндаж в цитадели тому свидетельство. Бедная старость нам не грозит.

Сейчас надо решение принимать — отсиживаться, или идти. В Кировский райком за пропуском, а потом на вокзал и в порт Осиновец. Или сразу уходить в порт пешком, как раз за два дня дойду. Тут главное — из города выйти. На дороге легче будет, там мое удостоверение все еще может творить чудеса. Есть еще вариант — добыть катер или лодочку, и спуститься к цитадели по Неве. Безумству храбрых поем мы песню, ну-ну.

Не пропаду в любом случае. В штабе дела закончены. Тело коменданта предано огню в топке нашей кочегарки, ни крысы, ни черви его не получили. Драгоценности, унаследованные от постояльцев инвалидов, так и лежат в кладовой для конфискованных вещей, дверь стальная, замок сейфовый, ключ у меня. Взял с собой два десятка царских червонцев, золотую цепь камергера, и изумрудное колье. Лишним не будет, а оставлять не хочется. А так их добычу без машины не увезти, там груза с полтонны, да еще фарфор царский. На дверь наклеил записку: «Опечатано по распоряжению ГКО. Не вскрывать без спецпредставителя».

Пока хватит, а если ничего не придумаю — просто брошу. Жадность мешки рвет.

Что же делать?

Чай выпит, норма сухариков съедена, можно и поспать. Сон на войне — второе дело, сразу после еды. Только начал гимнастерку снимать, как на улице стали снаряды рваться. Кто не умеет использовать внезапные возможности, тот тормоз. И это не обо мне.

Ситуация изменилась, значит, надо и планы менять. Поспать не получилось, зато все патрули от осколков попрятались, улицы пустые. Пора выходить. Быстро собрался, рюкзак без пехотной формы на две трети опустел. Все пистолеты на мне, документы, мобильный телефон, ключи — все в карманах, золото и колье в свертке, в боковом кармашке рюкзака. Бросать не буду. Привычный текст на дверях: «Все ушли на фронт». Пока, домик.

Били по реке, очевидно, по эсминцам. Но и в город снаряды залетали. Зашагал на северо-восток, к дороге на Осиновец. Ноги бить не хотелось, подкараулил на подъеме товарняк, заскочил на тормозную площадку, прямо к часовому в тулупе.

— Не замерз, — спрашиваю, чисто для налаживания отношений, — боец?

— Никак нет, товарищ капитан НКВД! — рапортует.

— Ну и ладно, — радуюсь за него.

А самого встречный ветерок начинает пробирать. Температура около ноля, балтийская сырость, скорость километров тридцать у нашего поезда, из шинельки моей тепло в миг куда-то исчезло. Прижимаюсь к стенке вагона, какая-никакая, а защита.

— А вы товарищ капитан тоже на Тихвин? Нашу бригаду недавно укомплектовали, от прежнего состава один комиссар остался, настоящий герой! Про него даже сюжет в «Кинохронике» есть!

Вот я попал. Одно дело — владеть информацией, и совсем другое — ее использовать. Знаю ведь отлично, четвертая армия убегает от немцев. Немцы идут на соединение с финнами. Вот она — настоящая блокада, в кольце которой окажется и Ладога, и ладожская флотилия. Через две недели все с голода сдохнут, и ладно, если выполнят приказ и взорвут флот и город, а если нет? Сорок с лишним подводных лодок в немецких руках сразу изменят ситуацию в Ла-Манше. Короче, Тихвин надо защищать, это последний рубеж, поворотная точка истории. И флоту поставили задачу — перебросить через Ладогу войска.

Вот флот ее и выполняет. В условиях штормовой погоды через озеро перебрасывается две стрелковых дивизии и бригада морской пехоты — 21 тысячи человек, 129 орудий, сотня танков, тысяча лошадей. Да за неделю такой ударной работы можно было бы запас продуктов до весны для всего Ленинграда создать, только это никому не было нужно. Жителей просто списали, пусть умирают.

Ладно, это лирика, а вот жестокая проза — в крепость Шлиссельбурга мне не попасть, все суда идут только на Новую Ладогу. А мне там делать нечего. Берег на озере непешеходный, валуны, скалы, дикие заросли. Что же делать-то? Доверюсь судьбе.

Кстати, вот уже и станция назначения.

— Выходи строиться!

Из-под вагона старшина первой статьи нарисовался.

— Товарищ капитан, ваши документы!

— Да ладно, старшина, какие тебе, к черту документы в темноте? Ты их что щупать будешь, или обнюхивать?

Мой приятель часовой от смеха винтовку уронил.

А старшина в гнев впал. Схватил меня за рукав, и вписал я ему чисто автоматически боковой удар правой в челюсть. Чистый нокаут.

— Товарищ капитан НКВД, так ведь нельзя, — сообщает мне часовой. — Он ведь разводящий, кто сейчас нас с поста будет снимать?

— Он и будет, — говорю, и кручу старшине уши, чтобы больно было.

Тот глазами захлопал, замычал.

— Встать! Смирно! Вольно! Часового с поста снять! Выполнять!

Пробормотал старшина уставную скороговорку, стал часовой простым краснофлотцем.

— Если сомневаешься в моей личности, — предлагаю, — есть тут человечек знакомый. Пошли, поздороваемся с комиссаром. Он тебе все сомнения рассеет, как утренний туман.

— Пойдемте, товарищ капитан НКВД, — вот так, один удар, и сразу зрение лучше стало, был просто «капитан», а стал «капитан НКВД».

Часовой в пяти шагах за нами хвостиком тянется, любопытно ему. Подходим к командирской группе. Основной состав бригады уже воевал на восточном берегу, уже погиб в бою полковник Петров, Федор Ефимович, а комиссар грузил и отправлял отдельные роты бригады — минометную, саперную, автотранспортную. Здесь же была и рота разведки. Естественно, он здесь был самым старшим по званию, но, по обыкновению, брать на себя ответственность и командование, не спешил.

Подхожу к нему вплотную.

— Ну, — говорю, — привет, старый товарищ. Давно не виделись. Узнаешь?

У него рожу перекосило — узнал. Трудно Синицына забыть. Два раза он от меня живым уходил, верткий глист.

— Тут старшина моей личностью озаботился, представь меня ему, пожалуйста, не нарушать же нам светомаскировку, чтобы документы проверять, — прошу товарища по оружию.

— Это капитан НКВД Синицын, выполняйте все его приказы, он из специальной группы прямого подчинения ГКО, — чеканит комиссар. — Он с нашей прежней бригадой Урицк штурмовал, — и заплакал.

Ладно, у него тоже нервы не к черту, не буду его убивать…

— Товарищ старшина первой статьи, отведите товарища комиссара в санитарную роту, уложите спать. Потом постарайтесь добыть мне чего-нибудь из еды. Я буду у разведчиков. Краснофлотец меня проводит. Пошли, матрос.

Разошлись мы в вечернем сумраке, старшина с комиссаром, я с бойцом.

— А где разведчики? Я не знаю, — признается он.

— Пойдем на запах. Где жареным запахнет, там и разведчики, — учу его фронтовой премудрости. — Или где слышен задорный девичий смех.

Угловой домик соответствовал всем этим требованиям. Правда, на печке кукурузу варили, а не жарили. И смех был не задорный, а на все согласный.

— Привет, — говорю, — братья-смертники. Мы тут у вас перекантуемся слегка. До прихода старшины первой статьи. Где можно вытянуть усталые ноги?

Капитан-лейтенант впал в задумчивость. А потом резко из нее выпал, схватил моего матросика за шиворот и потащил во двор — разбираться. Ко мне же стала подкрадываться санинструктор. Если бы не Леночка, я бы ей отдался.

— Товарищ Олег Алексеевич, а как там наши ребята?

Тесен мир, а Ленинградский фронт еще теснее.

— Ты о батальоне ДНО спрашиваешь? — уточняю, она головой кивает. — Все нормально, воюют в знакомом месте, на плацдарме под Ораниенбаумом. У Астанина. Командир у них все тот же, Иван Кузьмич. Только ему еще за Ивановку майора дали, сейчас, может быть, уже меня догнал, тоже три шпалы на петлицах…

Командир вернулся, ничего не понимает, дело ясное, что дело темное.

— Устал, — говорю, — сильно. Уложите меня подальше, чтобы никто об меня не запинался, и оставьте на мою долю вареной кукурузы. И не забудьте утром разбудить.

Мне целую комнату освободили, спорить не стал, пал на солому и уснул мгновенно. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, серый волк, я и подавно уйду. Или нет. Только тогда я сдеру с тебя шкуру…

Утром погрузки не было — шторм. До особого распоряжения быть на месте. Девушка ушла в санитарную роту, а жаль, на нее просто смотреть, и то приятно. Подсел ближе к печке, народ на гитаре бренчит. Грызу початок, соли тоже нет, зато с общей массой слился полностью.

С улицы еще краснофлотцы заходят, продолжают беседу.

— Пока нам нового комбрига не назначат, нас не отправят.

— А три батальона из боя выведут, что ли? — не соглашается второй.

— В батальонах комбаты есть, пусть воюют. А отдельному противотанковому дивизиону боевую задачу должен ставить комбриг или его заместитель. А у нас бригада без командования осталась и распалась вся на кусочки по всей Ладоге, — высказывается третий.

Это он точно картину нарисовал. Прямо углем по холсту. Распалась бригада, распалась связь времен. Заградительную роту прямо в состав части включили, дожила морская пехота, идет на войну вместе с собственными сторожами. Под конвоем. Что-то мне тошно стало, завернул початок в тряпицу и пошел соль искать. Что-то меня знобит, даже жевать трудно. И земля время от времени из-под ног уходит. Надо отлежаться в теплом месте. И залечь туда надо быстро, пока на улице не свалился, а то замерзну просто-напросто.

— Эй, хозяйка! Постояльцы на дворе есть? — спрашиваю.

— Ты первый сюда, на окраину, забрел. Вот и возвращайся к станции, а то собаку спущу, — отвечает мне голос ангельский.

— Попадали мальчики в страшные бараки, там травили мальчиков злобные собаки, убивали мальчиков за побег на месте. Не продали мальчики совести и чести…

Обескуражил я ее. Прямо по наставлению Лао-Цзы «Искусство войны». Удивил — победил.

— Ладно, заходи, мальчик. Раз о совести еще помнишь…

— Нет, это просто стихи к слову пришлись, — честно признаюсь. — Постелите мне, пожалуйста, в баньке. А то опасаюсь, вдруг заразная болезнь у меня, а не простая простуда. Жар сильный, отдохнуть бы мне.

Ледяная рука прикоснулась к моему лбу. Поцелуй в глаза свою смерть, кто тебя ждет вернее ее? В баньке хозяйка на лавку два кожуха бросила, и печку затопила. Напросился на постой.

— Я заплачу, — говорю.

— Хорошо, будет чем за облигации займа рассчитаться, — соглашается женщина, а я тем временем уже раздеваюсь.

Шинель на лавку — ей укроюсь. Китель, галифе, рубашку свернул аккуратно, сложил стопочкой, рюкзак рядом. «ТТ» под матрас. «Вальтер» под подушку. «Маузер» от Троцкого — в ботинок. Маузер от Урицкого и четыре обоймы патронов к нему протягиваю хозяйке.

— Задаток, чтобы не думала обо мне плохо, — говорю.

Взяла со знанием дела, наградную пластинку пальцем поскребла, обойму выщелкнула, затвором лязгнула, бойком щелкнула.

— Точно, — говорит, — совестливый мальчик, одних пистолетов четыре штуки, из них три чужие.

— Не чужие, а трофейные, — поясняю ей ситуацию. — И продукты из рюкзака сама достань, жалко будет, если колбаса пропадет.

На лавку лег, и отключился, приходи, кто хочет, вяжи Синицына…

Три дня только в туалет ходил, прогулка по огороду туда и обратно. Вот он, особый путь России — в сортир. Нормальный ватерклозет уже недопустимая роскошь для народа-богоносца. Но, в конце концов, отлежался. Проскочил в очередной раз мимо девушки с косой.

За это время остатки бригады вернули в Ленинград и перебросили на восточный берег самолетами. Так же — самолетами, перевозились и две стрелковые дивизии — 80я и 281я. Только без орудий, их в самолеты загрузить было невозможно.

Интересно, что думали о своем командовании бойцы, погибающие без артиллерии под гусеницами танков вермахта? Их не спросишь, не выжил никто. Красноармейцы стали сдаваться в плен — под Тихвином подняли руки и бросили винтовки почти двадцать тысяч человек.

9 ноября немцы силами двух дивизий без боя заняли Тихвин. Советских частей в городе не было, они все маневрировали в полях, ища противника…

Вермахт, по своему обыкновению, стал немедленно возводить оборонительные сооружения, рыть траншеи, строить блиндажи и натягивать колючую проволоку. Все как всегда.

А я наколол дров, протопил баню, и помылся в будний день. Выздоровел.

Пора было с хозяйкой рассчитываться, раз обещал.

Путь мой лежал в районный отдел НКВД речного пароходства. Прихожу, предъявляю документы. Сержант начинает выкобениваться, печать Совета обороны ему не нравится.

— Ты, — говорю ему задушевно, — сука лагерная, проститутка сифилисная, ты что, хочешь по первому осеннему льду по Ладоге в разведку пойти, дорогу прокладывать? Так я тебе это устрою, гнида тупая. Или ты ошибку осознал, и начинаем все сначала, как будто этого разговора не было?

— Здравия желаю, товарищ капитан НКВД! Подождите минуту, сей момент доложу! Мы вам очень рады, редко у нас гости из города бывают, все проездом, проездом.

Вот так бы сразу, а то печать ему не та. Сам знаю, зато подпись настоящая.

С начальником мило побеседовали на отвлеченные темы, я его предупредил о создании Военно-автомобильной дороги № 102, он мне поведал о прекращении навигации. По всей Ладоге еще дня два-три смогут ходить два ледовых буксира. А как лед и их скует, тут и объявят о конце сезона.

Всюду мелкие хитрости, переходящие в крупное вранье. Короче, мне тут еще дней десять надо продержаться, а потом по льду уйти в цитадель. И выкинуть из головы всякую чушь, что я кому-то должен помогать. Это их жизнь — пусть сами выкручиваются. Когда я загибался, никто на помощь не кинулся, просто удалось выжить. Такие дела.

Выхожу из кабинета, маню пальцем сержанта. Достаю из кармана золотой царский червонец.

— Это тебе премия — за понятливость.

Достаю еще два.

— Это — кубометров пять хороших сухих березовых дров, разгрузить во дворе у моей хозяйки — люблю париться часто, а не только по выходным.

— Сделаем, — обещает сержант.

Понятно, три лагеря рядом, все лес пилят. Бригаду заключенных пригонят, те за два часа поленицу скидают.

Достаю еще два.

— Первый — продукты домой, мясо, сало, картошка. Второй — сделаешь здесь поляну, отметим начало совместной работы. Сам выберешь, кого пригласить, и что на стол поставить. Вопросы есть? Вопросов нет. И вообще — бди. Докладывать будешь мне лично.

На прощание удостоил сержанта рукопожатием. Вот так, возьми наглого холопа за глотку, дай ему почувствовать настоящую силу хозяина жизни и смерти, и он твой раб навсегда. И никаких обязательств с твоей стороны.

Дрова прямо вечером и привезли. Шесть заключенных, три конвоира на трех машинах. Там кубов восемь оказалось. Ладно, больше не меньше. Хозяйка охране самогонку сунула, а арестантам хлеба и вареные яйца.

У всех день стал удачным, все были счастливы.

Утром сержант прибыл лично, привез продукты на телеге, и предупредил, что праздничный банкет, по-модному — «поляна», намечен на завтрашний вечер, и состоится в ленинской комнате местного госпиталя. Вкусы гостей учтены, все будут довольны.

— Молодец, — искренне хвалю его.

Обрадованный сержант умчался на службу. Не успел я соскучиться, как он явился вновь.

— Телефонограмма из штаба фронта — к нам едет представитель «Смерша». Будет после обеда, — сообщает новость.

— Ну и хорошо, побеседуем, разведчики — народ веселый, по себе знаю.

Побрился, поел, чтобы в животе не урчало, сапоги почистил и пошел на настоящего волкодава смотреть, удивляться.

Дверь настежь, суровый голос местного начальника матом чихвостит, это дело обычное. Тут многие матом не ругаются, они просто на нем разговаривают. Пора и мне влезть в беседу.

— Здравия желаю, товарищ полковник НКВД! Поздравляю вас с присвоением высокого звания. Приглашаю в гости, погода замечательная, грязь замерзла. Прогуляемся, побеседуем.

— Говорили мне люди, что тебя убить нельзя, Синицын. Только я в это не верю, — говорит представитель Смерша.

— Я тебя тоже очень люблю, Света, — говорю я полковнику НКВД Ивановой.

Это она удачно с подругой Жукова, певицей Руслановой подружилась. Взлет карьеры просто фантастический. И к старой медальке новенький орден. Красной Звезды.

Вышли мы из отдела, и пошли по поселку под ручку.

— Куда идем? — спрашивает Иванова.

— Ты еще спроси — зачем?

— Ну, такого вопроса не возникает, все люди взрослые, и так столько времени потеряли. Про тебя и твоих зенитчиц в крепости легенды ходят, — говорит она сердито.

— А ты и рада слушать, — отшучиваюсь я.

Никогда не надо спорить с девушками, их лучше чем-нибудь отвлечь. В мою комнату вошли, сразу дверь закрываю, первый раз за все время, и без лишних разговоров падаю с Ивановой на кровать.

— Итак, — шепчу я ей на ушко, мы расстегиваем пуговицу на шинели, верхнюю или нижнюю? Проблемы выбора налицо, расстегиваем обе… У нас много времени, оно все наше, нам некуда торопиться….

Глава 9

Проснулись после бурной ночи почти к обеду. Иванова сидит на кровати, призадумалась.

— Света, — говорю ласково, — давай сразу договоримся. Мы с тобой друзья навек, но если тебе по делу придется меня расстреливать, я обижаться не буду. У наших союзников американцев есть отличная формулировка: «Ничего личного, это просто бизнес». И стреляют. А сейчас позволь мне сделать тебе маленький подарок…

Беру рюкзак, достаю сверток, первый попавшийся из двух, разворачиваю — цепь камергера. Мне и колье было бы не жалко, но что в руки первым попало, то и подарим.

Надеваю на Иванову украшение, ложится золото прямо на девичью грудь, как здесь и было.

— Проживет родина без тебя еще полчаса? — спрашиваю. — Без меня-то она точно проживет.

Недооценил я темперамента девы севера, час покувыркались, и еще минут десять дыхание восстанавливали. Первым делом в туалет и сразу в баньку, благо она все время теплая стоит, дрова не экономим. Выходим, что-то подсказало одеться, внутренний голос, очевидно. Во дворе мой клеврет в местном отделе, сержант переминается с ноги на ногу.

— Товарищ капитан НКВД, что с застольем будем делать? — уточняет.

— Проводить, просто за столом будет еще одна девушка, наш милый полковник, а водителя ее устрой где-нибудь в уголке, накорми и налей. Не обеднеем.

И барской рукой высыпаю ему последние пять червонцев. Блин, надо было сотню брать…. Одно изумрудное колье у меня осталось, но его я сразу хотел в цитадель доставить. Эх, девчонки, что вы с мальчишками делаете!

— Бегом давай, нашим скажи, через час зайдем, пусть не напрягаются, Смерш нами доволен, — радую его я.

За стол сели, картошка в мундирах, капустка квашеная, соль в солонке, большое дело для тех, кто без соли ел, сало старой засолки, уже желтоватое, но запашистое, дух стоит от трав и чеснока на всю комнату. Ну, грибочки соленые, они же маринованные, брусника моченая, клюква развесистая в сахаре. Русский север, понимать надо.

В графинчике первачок на ягодах настоянный плещется. Свете наливаю, себе не стал. Девушка посмотрела вопросительно.

— Болел сильно, недавно ходить стал, слаб еще, боюсь опять свалиться, — объясняю. — Давай немного о делах.

Достаю ключ из гимнастерки.

— Это от кладовой конфискованных вещей в нашем штабе. Там картины, оружие коллекционное, от кинжалов до наградных сабель, кавалерских и орденских, и фарфора царского гора. За него сейчас настоящую цену никто не даст, но если его придержать, то лет через семьдесят он будет в два раза дороже золота. Не нам, так нашим внукам пригодиться. Ну, и просто золота там с полтонны будет. Вот такой у меня для тебя свадебный подарок, — и чмокаю девушку нежно в щечку.

— И что дальше будем делать? — спрашивает Света.

— Заберем из ремонта самый лучший самолет, летчиков выберем одиноких, загрузим борт под завязку, и слетаем в Швецию. А там ты решишь, просто золото пристроим в банк, а сами вернемся, или там останемся с нашей резидентурой работать. Я только к языкам не способный, поэтому всегда работаю на уровне — подай да принеси. Еще было бы хорошо нашу группу из крепости забрать, там шесть человек. Снегирев, Михеев, Меркулов и три девушки. Вашу бывшую машинистку ты знаешь, — давлю ей на чувства.

— Такая красивая пара, — говорю, а сам думаю, кто меня из них первая убьет, Леночка или Светочка.… Или сговорятся и на пару меня прикончат, коварного изменника, а потом будут по очереди ходить ко мне на могилу, скорбеть в тишине. Эх!

— И еще. Я там одну молоденькую девочку соблазнил, тебя же не было рядом, а жизнь-то идет, ты уж с ней не ссорься.

Всего ждал, даже выстрела в упор, только не смеха.

— Какая одинокая девочка? Из твоего гарема? По всему фронту слухи ходят, что ты с целым учебным взводом жил, пока их у тебя не отобрали, — хохочет, заливается. — Что было, то было, а чтобы впредь не повторялось — пойдешь ко мне заместителем, хоть на глазах будешь.

Сижу, обдумываю предложение. Настоящие документы — это плюс. Мощное удостоверение, не хуже прежнего. Все время на виду у Ивановой — это минус. Она меня к пещере одного не отпустит, всю группу следом поведет. Зато сразу зарплату можно получить, хозяйке отдать — обещал денег, а у меня, их давно нет, все в коммерческих магазинах потратил, пока они работали.

— Согласен, — говорю, — только на встрече с агентурой выполняешь мои приказы беспрекословно. — Сказал: «Отдайся», и ты отдаешься.

— Ты только сказать не забудь, а я тебе отдамся, хоть на площади, — говорит Иванова, куда только скромность делась, непонятно.

Договорились. Все со стола не съели, но откусили много. И на работу пошли.

В отделе НКВД меня встретил незримый оркестр, чествующий героя.

Иванова засела в кабинете у начальника отдела — учет дел проверять, и другие вопросы, в основном канцелярские. Время незаметно пролетело, и наступило время на ужин идти. Деньги были не зря потрачены. Стол был довоенный, от всего просто ломился. Пироги всех видов. С рыбой, грибами, мясом, смешанными начинками. Пирожки ягодные. И рыба, рыба, рыба… На озере же живем. Где они сома взяли?

— Сразу предупреждаю — на горячее уха монастырская, по рецепту монахов из обители, под настойку идет исключительно, по три тарелки люди съедают, — гордится собой и своим краем сержант.

Показываю ему большой палец — молодец. После первой рюмки Иванова предложила общаться без чинов.

— Точно, как на ассамблеях петровских, все еще до войны фильм смотрели? — поддержал предложение начальник отдела, капитан, как и я.

А мы с сержантом практики — уже по второй наливаем.

— За то, чтоб нам осталась власть, чтоб сладко есть и много красть! — говорю тост.

— И чтобы на исходе дня власть не поймала бы меня! — продолжил сержант.

Это был тщательно подготовленный экспромт. Зато главврач больницы сразу его оценила, и подсела поближе к сержанту.

Историю для рассказа я ему тоже подобрал подходящую. Просто от сердца оторвал. Но до них дело еще не дошло. Пока просто пили, ели и общались. Ладога встала, у нас была короткая передышка, мы наслаждались жизнью, и плевать мы хотели на всех неудачников, пусть даже их целый город. Да хоть страна, лишь бы нам было хорошо. Кого-то волнует, что у курдов уже четыре тысячи лет родной страны? Ну и меня это не волнует. Гитару притащили, песни запели. Выпивать не забывали. Иванова рассказала, как на репетиции с Руслановой вдвоем пела «Ах вы сени, мои сени…».

— Смотрит как-то товарищ Берия — грустно товарищу Сталину. И решил его развеселить. И говорит ему: «Немцы разрабатывают новое оружие — психотропное. Если его использовать, все немцы станут фанатиками, будут траву жрать и радоваться». И точно, улыбнулся товарищ Сталин. «Видишь, Лаврентий, как сильна марксистско-ленинская философия. Нам, большевикам, никакого психотропного оружия не надо, наш народ и так радуется, когда траву жрет».

Докторша хохотнула нервно, и тоже замолкла. Не оценили?

— Ну, выпьем за товарища Сталина и наркома НКВД товарища Берию! Ура!

Это мой приятель сержант. Выручает ведущего, меня то есть. Конечно, выпьем, раз налито. Вздрогнули. Рука сержанта уже на талии главврача, но чувствуется перекос в составе компании, три девушки на восемь парней. Причем Иванову все побаиваются.

Она здесь любого расстрелять может, кто ей не понравится. Права у Смерша немереные. Ладно, пойду к ней работать, если ничего не выйдет с возвращением в свое время — перебежим за границу или переведемся в космическую программу, там тоже на одного конструктора десять сторожей. Так страну и сожрут потихоньку, дармоеды всех мастей, партия, правительство, местные элиты и армия их обслуги….

— Народ, нам это изобилие за неделю не съесть, — говорю, — давайте девчонок позовем, они подкормятся, и нам легче будет, и еда не пропадет.

Наша третья девочка, такая страшненькая, кожа пятнистая, волосы редкие, зубы тоже, очки в стальной оправе ее совсем не украшают, глазами злобно засверкала — не хочет она видеть за нашим столом местных девушек. Но одинокие мужчины меня дружно поддержали. Набежало врачей и медсестер десятка полтора. Сразу веселее стало, всем, кроме страшилки в очках.

— Эй, иди к нам, чего ты там затаилась? — предлагаю ей.

Подкралась робко, неспешно. А двигается хорошо, грациозно, отмечаю.

— Ну, за величайшее изобретение человечества — за водку! Она делает всех людей друзьями, а девушек красавицами!

Народ уже танцы затеял, игры с сексуальным подтекстом — в «бутылочку» да в «веревочку».

— Мы же люди взрослые, — говорю, — пойдем сразу, падем в койку, и проверим, кто тут настоящий боец, а кто просто прикидывается.

Иванова от моего нахальства растерялась, и утратила инициативу, а потом и остатки добродетели. А потом все увлеклись экспериментами и полностью забыли про мораль и нравственность.

— Света, надо девушку тоже в Смерш забирать, она тут от тоски зачахнет, — говорю проникновенным голосом.

— Сейчас я всем разговорам про твой гарем верю, — отвечает мне полковник Иванова. — Новый набираешь?

— Так ведь совсем маленький, ты и она, как ее бросить? И ест она немного, и работать кто-то должен, не я же буду справки писать? Да, кстати, выдай мне зарплату, я хозяйке денег обещал, а нету, — отвлекаю Свету.

Страшилка сидит зажавшись, судьба ее решается.

— Эй, — говорю, — ты дева-воин, Валькирия битвы, ты ничего не боишься, никого не стесняешься, ты сестра смерти и вершительница судеб. Пошлю тебя на стажировку в крепость, есть там паренек, снайпер от бога, он тебе технику стрельбы поставит, будешь за километр намеченной цели в глаз попадать. Дыши свободно, ты среди своей семьи.

Плечи развернула, грудь перестала прикрывать, изогнулась вся, подумала, и ногу подогнула. Завлекает.

— Совсем другое дело, — оцениваю усилия девушки.

В бане мы ее подстригли коротко, я прочитал девушкам лекцию о косметике вообще и природных средствах в частности, сделал им массаж и маски из ягод.

— Это из курса «Клеопатра» школы Коминтерна, — вру беззастенчиво, цену себе набиваю. — Буду вам опыт передавать, бесценный и уникальный. Цените.

Страшилка оказалась лейтенантом НКВД, связистом. У нее даже рация была, только передавать было нечего. С городом можно было и по телефону поговорить, а на станцию посыльного отправить. А звали ее Аленушкой Порфирьевой.

— Эх, Алена, нам ли жить в печали? — говорю радостно, силы восстанавливаются, жизнь налаживается, и первый раз за все это время у меня настоящие документы без всякого обмана.

В Смерше у многих личные дела начинаются просто с выписки из приказа: «Назначен…», и все. И у меня так же — назначен заместителем начальника Ладожского отдела. А страшилка — командиром специальной группы. Будет по болотам немецких агентов искать, чтобы они нашу клюкву не съели…

На фронте дела шли не шатко, не валко. Концентрация советских войск достигла такого предела, что немцы в них просто увязли. К северу от Тихвина засели в лесах 44ая и 191я стрелковые дивизии. На Большом Дворе развернулась 65я. Южнее потерянного города держали оборону 27я кавалерийская и 60я таковая дивизии. Еще южнее находились 92 стрелковая и 4я гвардейская дивизии. Позади у всех была подернутая свежим ледком Ладога, пути для отступления не было.

Первыми контратаковать стали гвардейцы и танкисты. И немцы откатились к Тихвину. Войска встали в неустойчивом равновесии. Соединения с финнами не получилось, да и наступление холодов сильно осложнило жизнь войскам вермахта. В орудиях замерзала противооткатная жидкость, в строю оставались только трофейные советские пушки и гаубицы. Но и их было слишком много. Под Синявино еще от одной дивизии Красной Армии остался только номер…

Вся 52я армия советских войск атаковала позиции 126 пехотной дивизии немцев, четыре дивизии против одной. Успехов у атакующей стороны пока не было, только потери. Но, по крайней мере, немцы перестали наступать на Вологду.

Наше начальство, управление Смерша фронта, разослало во все отделы очередной приказ — усилить, углубить, и между прочими пунктами обязательной отчетности ввело мимоходом графу о количестве расстрелянных врагов. Ни хрена себе.

Где я им на западном берегу Ладоги врага найду? Разве только в Смольном…. Только тех врагов от меня целый фронт охраняет и части родного наркомата. Поймать в городе кого-нибудь из идеологов? Писателя Всеволода Вишневского, например. Он питается сейчас котлетками паровыми по норме воюющего плавсостава, а в его квартире два человека уже умерли, а другие заработали дистрофию в необратимой стадии.

Так будет и позже, в январе 42 года по нашей Ладоге начнут вывозить население города. Половина умрет по дороге, но в статистику погибших в блокаду они не войдут, их будут считать вывезенными, то есть спасенными жителями. «…И слово изреченное есть ложь» — сказано в этом городе. Точно, здесь врали все время и на каждом шагу, за что в итоге и огребли горя горького по самые помидоры. Жаль только, что врут одни, а огребают другие. Диалектика, однако.

— Можно в лагеря съездить, там много стреляют, отдадут десяток вам на исполнение, — посоветовал приятель сержант.

— Оставим на крайний случай, — говорю.

Что с ним рассуждать о порядочности? Кто ее видел? Нюхал? Щупал? Какого она цвета? Вывод — нет ее, да не очень-то и нужна была.

— Нет в этом шарма, — говорю, — отсутствует блеск. Но, мы не привыкли отступать, мы и здесь отличимся. Валить, так генерала!

Все так и сели.

— Собираемся в город. Машину с запасом горючего туда и обратно. Сержант, пироги, рыбку вяленую и копченую, хлеба деревенского мешок. Быстро! И автомат не забудь. Будешь у Аленушки личным составом группы.

Первым делом заехали в родной Кировский райком, а там нет никого. Вождям из Смольного мысль пришла сколотить три полка из коммунистов и бросить их на Невский пятачок. Собрали по две с половиной тысячи человек в каждый полк, во главе поставили комдивов, и отправили в бой. Через пять дней пять тысяч погибло, и два комдива тоже, уцелел только генерал-майор Зайцев, вовремя присоединившийся к дивизии Бондарева.

Здесь у нас знакомых не осталось.

Заехали в штаб округа пограничных войск. Кладовую открыли, я нам всем по сто монеток отсчитал, и сотню сержанту отдельно на хозяйственные нужды. Бывшая страшилка себе кортик приглядела — тоже выдали в личное пользование.

Заперли все замки, двинули в контрразведку флота — совещаться.

— Есть подходящий типаж, — сообщает капитан второго ранга, почти флотоводец. — Командарм-34, генерал-майор Качанов. Приговорен к расстрелу.

— Берем, — говорю, — даже не задумываясь.

— Тут сложность есть, нужна санкция членов Военного совета, а их не собрать, все в делах, в заботах, родину защищают, — поясняет мне моряк.

— Звони в приемную первого секретаря горкома партии, предложим ему вариант спасения родины, — говорю уверенно.

И началась пустая суета, каждая мелкая сошка пыталась доказать, что как раз она не зря паек усиленный получает, и без подробного рассказа о деле, желательно в письменном виде, в двух экземплярах, с визами руководства Смерша фронта, она нас никуда не пустит.

Я сразу военных стал уважать — если и у них такие же трудности, то даже странно, почему мы под Ленинградом, а не под Хабаровском.

— Мы пойдем другим путем, — сообщаю всем. — Ленинским. Будем их брать за жабры, налимов склизких.

И уже в телефон самым казенным голосом:

— Примите телефонограмму. Члену военного совета прибыть для участия в специальной акции политотдела Ставки верховного главнокомандования по личному указанию товарища Мехлиса. Передал Сидоров, кто принял? Время приема?

И никаких «здравствуйте», «до свидания». Сурово, по рабоче-крестянски.

Вечером мы их всех у ворот Петропавловской крепости и встретили. В обком партии мы звонили, учитывая человеческую психологию. Сказали, что им только два места выделено, и все. Пусть сами выбирают представителей. Оба аппарата явились в полном составе, и горком, и обком, без первых секретарей, естественно, тем куда-то ездить не по чину, им потом «шестерки» должны будут докладывать.

Три кресла под навесом. Никто не занимает, никто чином не вышел. Все стоят во внутреннем дворе, тихо матерятся, у всех дел полно или их имитации, что тоже времени требует.

Мы поглядываем на верхние окна. Иванова под козырек взяла. Шепот в толпе стал более осмысленным — гадают, кто там, почему не спускается к народу.

— Выводи, — командую.

Конвой мы на флоте одолжили, выводят краснофлотцы с «Марата» суку подлую, бывшего Главного военного советника в Испании, командарма-34, генерал-майора Качанова. Это он удрал за Ловать от Манштейна, открыл немцам дорогу на Ленинград.

Много их таких было, но этот на глаза не вовремя попался. Мы все наверх периодически поглядываем, при этом тянемся по стойке смирно.

— Мехлис? Меркулов? — гадает народ.

Меня останавливает зам начальника территориального управления.

— Синицын, в Смерш перешли? — спрашивает тактично.

— Так точно, товарищ комиссар государственной безопасности! — рапортую. — Поскребышев там, ночью будет самому докладывать, — добавляю тише.

Ложь должна быть масштабной, тогда на нее клюнут, учит нас партия и лично товарищи Ленин и Сталин. Мир народам, жить стало веселей! А грустных и безграмотных надо больше расстреливать…

Вытащили в первый ряд членов Военного совета. Ставьте подписи, у Смерша патронов много.

Сержант в это время Качанову папиросу выдал. Стоит тот, курит, и видно, что сам не боится, а тело умирать не хочет, бьет его дрожь, лоб испариной покрылся.

Выхожу вперед.

— Гражданин Качанов, на ваше прошение о помиловании получен отказ. Приговор приводится в исполнение немедленно!

Алена из своего «ТТ» стреляет ему прямо в ухо. Снесло бывшего командарма в сторону, пал замертво. Затихла свора во дворе, вот так они увидели свое будущее — вчера генерал, а сегодня — пуля в голову.

Полковник Иванова вперед выходит.

— Всем членам военных советов выехать в свои части. Невыполнение боевой задачи будет расцениваться как измена родине. Виновные ответят по законам военного времени, суровым, но справедливым. Все свободны.

Тут у нас была домашняя заготовка. Всем на выходе наливали полный стакан, и выдавали сухарик с копченой рыбкой. И справку выдавали — 18 ноября участвовал в специальной акции Политуправления Красной Армии. При участии Смерша фронта.

20 ноября части фронта отбили у вермахта Малую Вишеру. А к нам больше с отчетностью по расстрелам никто не приставал. 22го прилетел порученец Мехлиса, дивизионный комиссар. Вызвали наш Ладожский отдел, всех четверых, в управление фронта. И без лишних слов привинтили к кителям ордена. Начальнику фронтового управления и Ивановой — ордена Боевого Красного Знамени, Алене и мне — Красные Звезды, а нашему сержанту — звание младшего лейтенанта и Знак Почета.

А по кабинетам зашептались, что там, наверху, был не только Поскребышев, начальник секретариата, но и кто-то важнее его.

Советские ордена — просто побрякушки. Но получать их все равно приятно. Подтверждаю.

— Здесь, в Ленинграде, действительно нет ничего, давайте вытащим начальство и флотских парней к нам, на Ладогу, там все и отметим, — предлагаю народу.

На том и порешили. Приглашенных набралось человек тридцать. Флот выдал спирт на технические цели, управление фронта привезло сервировку и салфетки, а все остальное у нас было свое. Отгуляли славно, все остались довольны. Отъезжающих мы нагрузили до отказа все той же рыбкой.

Части Красной Армии, неся огромные потери, рвались к бездарно отданному Тихвину. Но кое-где оборону немцев прорвать было нельзя. И тогда в мозгах полководцев начинали рождаться самые фантастические замыслы.

Задумали два стратега Хозин да Жданов порадовать товарища Сталина. И решили они по первому льду бросить в бой стрелковую дивизию и лыжный полк, пусть те ударят в тыл немецкому укрепрайону, что стоит рядом с Невским пятачком. Вдруг что-то выйдет.

Комдив даже точно знал — что. Очередное кровавое месиво из его дивизии. А он привык по-другому воевать, приучили его выскочки из первого полка, Соломин да Синицын, два друга-приятеля, не разлей вода. Конечно, с ними легче было, только Синицын погиб, а Соломина назначили командиром отдельного лыжного полка. Вроде он и рядом, а уже не посоветуешься — не свой.

И встал комдив 80й дивизии полковник Фролов, и сказал стратегам, что они педерасты дизентерийные. А застрелиться ему не дали, сразу скрутили, как за кобуру взялся. За компанию повязали комиссара дивизии Иванова и комполка Соломина, что тоже в драку полезли. Эх!

Дивизия пошла на лед под командованием майора Брыгина, как-то так. И до берега не дошла. Тяжело раненого майора вытащили в тыл, где он и умер в санитарном самолете, не попав в госпиталь. Мертвые сраму не имут, но только солдатиков, оставшихся на льду, все равно жалко.

— Здравия желаю, товарищ капитан НКВД!

— Здравия желаю, товарищ младший лейтенант НКВД!

Это мы с бывшим сержантом развлекаемся, прикалываемся, как он любит говорить. К нам все отделение на транспорте хочет перейти, даже начальник. У нас служить веселее.

В Ленинграде 20го ноября вновь снизили норму. Рабочая карточка — двести пятьдесят грамм, иждивенец получает половину, сто двадцать пять грамм, осьмушку от килограммового хлеба.

Это — смерть, и за разговоры про это — тоже смерть.

Мы не боимся, пусть нас боятся, потому что смерть — это тоже мы.

Город устал от сапог и петлиц, он молился и ждал весну, но осенью в нем стало много убийц, что хотели убить войну…

— Что у нас из срочных дел? — спрашиваю уже серьезно.

Работы было очень много, даже просто дать стандартную отписку на все запросы: «Сведений не имеем в связи с утратой архивов при отступлении, пожаре, наводнении, нужное зачеркнуть, ненужное дописать…», и то отнимало почти целый день. А помимо этого надо было запугивать рыбаков, а то рыбу перестанут давать, проверять лед на озере и искать, уже по привычке, девушек зенитчиц. Хотя за это время их уже могло никого и в живых уже не остаться.

— Вот ты найдешь их, — говорит младший лейтенант, кавалер ордена Знак Почета, — что ты будешь с ними делать, их же тридцать девок?

— Кстати, как их у меня отбирали, слушай, забавная история. Видит товарищ Берия, что грустит товарищ Сталин. Танки куда-то делись, старший сын в плен попал, хреновато дела идут. Решил его развлечь. И говорит ему: «Есть у меня товарищ Сталин такой капитан, что с тридцатью девками сразу живет. Что делать будем?» А товарищ Сталин человек умный, в семинарии на попа учился, библию учил, историю всякую, и знает, в отличие от тебя, бестолочи, что тридцать девушек — это жалкий мизер, нормальные пацаны, типа царя Соломона, князя Владимира Красно Солнышко, султана Мустафы имели по четыре сотни девиц. Вот какие орлы были! И отвечает товарищ Сталин своему верному наркому: «Что делать? Что тут сделаешь? Завидовать ему будем…»

Ждал смеха, а услышал вопрос:

— Так тебя товарищ Сталин знает?

Ну, душа простая, доверчивая.

— Лично не знает, но слышать слышал. Да и о тебе слышал, наверняка с ним награждение товарищ Мехлис согласовывал. У нас без приказа лучше ничего не делать, — учу жизни молодого командира.

— У нас тоже так говорят — не торопись выполнять приказ, вдруг его отменят.

Посмеялись.

— Тридцать! Четыреста! Здесь две! — сидит в углу, восхищается мощью людской. — Послезавтра в город едем, расстрел у нас. Комдив-80 Фролов, его комиссар Иванов, и комполка…

Я уже понял, кого расстреливать надо будет. Послезавтра.

— Аленка! — кричу.

— Я бегу, Олег, на ходу раздеваюсь! — и точно, влетает в кабинет по пояс голая.

Младший лейтенант смотрит на лейтенанта с усмешкой, вот у него главврач подруга, это серьезно, там грудь, так грудь, а тут одной ладошкой можно обе накрыть.

— Будем втроем? — интересуется восприимчивая к новому Алена.

Дернул же меня черт упомянуть о групповом сексе в свое время.

— Нет, — говорю, — не порти мне моральный облик отличника боевой и политической подготовки. Ты сможешь связаться с радиоцентрами?

— От расстояния зависит, где они? — спрашивает Алена.

— В цитадели. И в Стокгольме. Начинаем крутить операцию, — говорю бодро, весело.

— А ордена снова дадут? — у обоих глаза азартно горят, салажата, что с них взять.

— В наградном листе знаешь, что самое главное?

Головками мотают, не знают.

— Чтобы в графе «Награжден» не было дописано: «Посмертно».

А Алена еще одеться не успела, так и сидит с обнаженной грудью, да еще и ротик открыла, мысль пытается лизнуть или укусить. Подтянул я ее к себе, и показал младшему лейтенанту, что в женщине большая грудь не самое главное. Алена ушла рацию искать, я уже два стакана чая выпил, когда он очнулся.

— Прав был товарищ Сталин, когда стал тебе завидовать. Есть чему, — сделал вывод.

Жалко дурака, расстреляют.

— Нам медик нужен, вдруг кого ранят. Поговори с доктором, полетит с нами на задание? Она же одинокая? — говорю.

Все советские люди — одинокие, Иваны да Марьи, родства не помнящие. Каждый выживает в одиночку, только и умирает так же. Ведь вас, одиночек, в этом городе два миллиона было.… К весне меньше станет. Эх, стратеги дизентерийные.

Удрал за женщиной, самец. Не хочет быть одиноким. В Швеции быстро ассимилируется. Там пришельцев не обижают — у них даже короли из бывших пришельцев, первый король нынешней династии был одним из маршалов Наполеона.

Алена прибегает, некогда тайны хранить, достаю мобильный телефон, включаю дешифратор — есть текст, успеют пограничники к самолету. Без груза, груз надежно укроют. Ура. Естественно, пока я с расшифровкой возился, явилась Иванова. Тоже на телефон смотрит, не понимает, что это, но человек, видевший самолет, боевую ракету за игрушечный аттракцион не примет.

— Мы уходим. Парни вляпались, выручать надо, — говорю.

— Без паники, капитан, — отвечает Иванова. — У нас столько золота, просто выкупим их, и ничего ломать не надо.

Точно! Ну, умница и красавица!

— У нас в цитадели золота, как грязи. Я тебе все верну — по весу, грамм в грамм. Действуй, Света.

— Всегда знала, что они там заначку караулят, вцепились в крепость зубами, и десант в капусту порубили, — проявляет склонность к анализу полковник Иванова. — В самолет все влезет, там грузоподъемность три тонны…

Тут я в диком хохоте зашелся, и Света сообразила, что золота в цитадели немного больше…

— Бурундучок, — говорит, — запасливый. — Ты бы еще с крейсера «Киров» золотой запас Эстонии утащил. А то он там так и лежит без дела.

Младший лейтенант пришел с доктором, и мы стали прикидывать, как всех у самолета собрать. Нас пятеро, девять человек из крепости, три беглеца. Кладовая освобождена, груз уже на борту. Экипаж к вылету готов. Все хорошо.

Покрутилась Иванова в высоких сферах, в штабе фронта и горкоме партии, ничего у нее не получилось, все нас остерегаются, думают, что мы просто их провоцируем. Согласятся они приказ нарушить, а мы их к стенке, и пулю в ухо. Вариант «Б» не сработал, пришлось возвращаться к плану «А».

Просто спасать опальных командиров.

Первым делом записался на прием к заместителю начальника управления Смерш. Попросил у секретаря час на планирование операции. Естественно, слухи по конторе поползли, и когда мы явились всем Ладожским отделом в управление, у него в кабинете сидела целая толпа. Начальники направлений, служб, других территориальных отделов, куча народу. Мы, с новенькими орденами на груди, смущаться не стали. Первым делом загрузили работой начальника снабжения. Пошел он разгружать машину. С чем? Правильно, с рыбой. Мы же с Ладоги.

— Расстрел расстрелу рознь, — говорю, и Красную Звезду на груди поглаживаю. — У нас сейчас есть два варианта — либо акцию проводить под Тихвином, и тогда, после его освобождения, нам еще такой же комплект дадут, или рискнуть и вывезти их в Москву, там провести ликвидацию. Если мы числа второго-третьего декабря расстрел проводим, а числа пятого-шестого под Москвой немца назад попятят, это даже по нынешним тяжелым временам дадут нам несколько Звезд Героев. Предполагаю три Звезды — начальнику отдела, исполнителю, и куратору операции. И всем причастным ордена Ленина. Вот такая у нас проблема, и ее надо решать и быстро.

Как всегда после моих выступлений тихо стало. Все в задумчивость впали. Младший лейтенант на свою грудь косится, прикидывает уже, как он будет с орденом Ленина выглядеть. Алена губки кривит, недовольна.

— Понимаю ваше разочарование, после генерал-майора стрелять простого полковника как-то не пристало. Нам бы генерал-лейтенанта шлепнуть, да? — шучу весело.

А генерал-лейтенантов у нас на фронте всего три и один из них командующий Хозин…

Алена улыбнулась, Иванова тоже, народ нервно хохотнул. Ждут решения начальства.

— Что же, — заместитель говорит, — анализ ситуации дан довольно точный, прогноз оптимистический, а вот сбудется или нет, мы узнаем только в декабре. Все свободны, Иванова и ее заместитель, останьтесь.

Вот так, тут считаешься первым парнем на деревне, а начальник даже твою фамилию не знает. Та же ситуация, что у меня с разведчиками — они так и прошли по моей жизни безымянными тенями. Жаль ребят, надежные были парни.

— Откуда информация о сроках наступления на Тихвин и под Москвой? — первым делом спрашивает высокий чин.

Сейчас скажу.

— Информация надежная, — и замолкаю.

— Ты еще скажи: «Век свободы не видать», любишь ведь клоуном прикидываться, — усмехается ласково начальничек, только глаза у него совсем не радостные, цвета полярной ночи.

Значит, знает обо мне кое-что, наводил справки.

— Жить стало лучше, жить стало веселей! — выдаю ему цитату из товарища Сталина.

С ним будешь спорить? Нет, не рискнешь.

— При таких перспективах мне придется передать руководство операцией начальнику управления лично, — начинает высказываться по делу заместитель.

Это понятно — Звезда на грудь не каждый день может упасть. Но он не прав.

— На определенном уровне, — говорю, — внешние атрибуты, ордена на груди, престижные машины, строй почетного караула и прочие приятные мелочи уже не важны. Начальнику управления будет значительно полезней иметь зама героя, чем самому получить Золотую Звезду. Он продемонстрирует свою зрелость, равнодушие к пустышкам и не вызовет зависть коллег.

Дрогнул у него лед в глазах. Не ожидал он такого расклада от меня. Иванова тоже. Привыкайте, ребятки, я не только красавец, но еще и умница. А также могу предсказывать будущее и толковать сны.

Решили — везти в Москву, там изменников расстреливать. Прямо после совещания у командующего фронтом в присутствии командармов и их подчиненных.

— Самолет у нас есть, транспортник, недавно из ремонта, — похвасталась Иванова.

— Знаю. Перекрашен под самолет международного Красного Креста, — уточнил заместитель начальника.

Присматривают за нами, и довольно плотно. Здесь возможны неожиданности. Ладно, подстрахуемся. Выходим из управления Смерш фронта, я говорю:

— Давайте в городскую комендатуру заглянем, они там гребут частым неводом, оценим их добычу.

Приезжаем, поговорили, общих знакомых нашли. Но они нас все равно на дистанции держали. Мы — белая кость, сытые, чистые, а они — грязные и голодные. Это так, кому война, а кому мать родна. Надо уметь устраиваться. Жить хорошо — большое искусство.

Младший лейтенант земляка нашел. Лед сдвинулся, тот за рыбу с отчего озера, был готов почти на все, а тут надо было арестантов показать, да передать человек пять в ведение Смерша, то есть наше. Честно говоря, мне были нужны только два человека — летчик и штурман на наш самолет, чтобы мы от экипажа не зависели. Но я не исключал возможности, что после нас сюда заедут и спросят, что предыдущих гостей интересовало. Поэтому мы просто сказали — нужны добровольцы на опасное дело. И по секрету уточнили — лед на озере проверять. Пора дорогу прокладывать — ноябрь уже кончается.

Тут к нам не придерешься. Работаем в рамках своих обязанностей.

Идем по коридору, рассматриваем народ. Ага!

— Этот. Кто и за что? — спрашиваю у работника комендатуры.

— Документы не в порядке, бланк командировочного удостоверения старого образца. Сидит, ждет представителя своей части. На запрос ответа не было, — поясняет сопровождающий.

— Берем, — говорю. — Алена, дернется товарищ, сразу стреляй. А ты лучше не дергайся, целее будешь.

Выдернули двух летчиков, и двух танкистов. Эти все в пьяном виде дебоширили. Многие на войне водкой стресс пытаются снять.

Попрощались с землячком, наобещали всего и скоро, и скрылись с пятеркой бывших арестантов на пустынных улицах мертвого города.

Мне не хотелось проверять на прочность нервы командиров. Парни сидели в тюрьме, расстрела ждали, тут появляется воскресший сослуживец, любой может удивиться. А сотрудники тюремного ведомства — люди осторожные. Сразу заключенных в камеру вернут, да и нас в соседнюю посадят — до выяснения обстоятельств. Нет, пусть трех осужденных командиров Иванова забирает, а я уже с ними на аэродроме встречусь.

Туда наша часть группы и поехала.

Летчики машину к вылету готовят, я их представил, как запасной экипаж, техники не удивились, машин не хватало, а пилотов было еще много. Танкисты в карауле время коротают, а я решил со старым знакомым отношения выяснить, а то кадровый вражеский диверсант, да впав в недоумение, может много дров наломать.

— Задача у нас простая. Сейчас привезут еще две группы подъедут, сядем в самолет и улетим в Стокгольм. Там сам решишь, или с нами останешься, или пойдешь в родное посольство, опять на войну, — поясняю ему ситуацию.

— Вы, товарищ капитан НКВД, — ломает мне комедию, — меня с кем-то перепутали…

— Да, с одним старшим лейтенантом, что у меня на дороге документы проверял, помнишь, грузовичок с круглосуточным пропуском по дороге на Автово? А? И вообще, я же тебя не спрашиваю, кто ты и откуда, и тайны мне твои не нужны. Не хочешь лететь — иди на все четыре стороны, — спокойно предлагаю.

Мне он на самом деле не нужен, просто решил сделать доброе дело — спасти человека.

За разговором до забора дошли, а там солдатики трупы в штабеля складывают. Вчетвером пытаются тело наверх закинуть, а не получается. Того и гляди, сами рядом падут и не встанут.

— Давай поможем, — предлагаю. — Только перчатки надень, вши почти наверняка на покойниках.

Шпиона передернуло. Вспомнил, как в общей камере комендатуры сидел.

Три последних трупа на вершину штабеля забросили, они и не весили ничего, кожа да кости. Немецкого диверсанта с непривычки затрясло. Нервы-с.

— Я не знаю, зачем, и кому это нужно, кто обрек их на смерть не дрожащей рукой, только так бесполезно, так зло и ненужно, опустили их в вечный покой, — поет немец русскую классику, и течет у него по щеке слеза.

— И никто не додумался просто встать на колени, и сказать этим мальчикам, что в бездарной стране, даже чистые подвиги — это только ступени, в бесконечные пропасти, к недоступной весне…

Хорошие тексты писал эмигрант Вертинский, не рифмовал «ля-ля-ля» с тополя и словом «бля». Потому и забыт.

Солдатики куда заторопились, ну и мы решили, что нагулялись, хапнули впечатлений и отношения выяснили. Развернулись и к самолету пошли.

Только у самолета все было совсем плохо. Вокруг него стояла чуть ли не целая рота аэродромной охраны во главе с мордатым комиссаром. Возле него терлись три доходяги-солдатика.

— Вот они! — в нас ткнули указующими перстами. — Это они песенки пели, что наша родина — дурацкая! В смысле — бездарная! Враги, сразу видно!

Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. А тут два подряд — шпиона спасаю, и дистрофикам решил помочь. Вот и расплата. Влетел конкретно.

— Михеев, — говорю, — все на борту?

— Да! — отвечает тезка.

Он в распахнутом люке стоит с пулеметом в руках. Двадцать метров до него, и лесенка два метра всего, но не заскочить нам в самолет. А если сделаем попытку прорваться, то и самолету не взлететь.

— Товарищ комиссар, не будем мешать спецрейсу. Они пусть взлетают, а мы спокойно выясним, что там бойцам послышалось, — пытаюсь сгладить ситуацию.

— Экипаж специального самолета задержан в казарме до особого распоряжения, сейчас сюда прибудет следователь особого отдела армии, и разберется с этим вражеским самолетом! — сообщает мне комиссар аэродрома.

— Михеев! Постарайся, чтобы все девицы были счастливы. Немедленно взлетайте. Это приказ, — говорю спокойно, а ведь мы с диверсантом уже почти покойники.

Пограничникам ничего повторять не надо. Лязгнул люк, завыли двигатели, рванули стылый воздух пропеллеры. Повернулся задний колпак с хвостовым пулеметом. От ворот легковая машина несется, торопится особый отдел врагов ловить, только не успевает.

Аэродром стационарный, взлетная полоса ровная, бетонированная, пошел транспортный самолет с места, натужно гудя моторами, и вот уже колеса отрываются от земли, и уходит он прямо в серые тучи.

В небе нам память остается что, след от самолета, след от самолета…

Машинка к нам подъезжает, тормоза визжат, дверка распахивается.

— Ах ты, урод! Упустил! — кричу я, и бью комиссара рукояткой «ТТ» в лицо. — Капитан НКВД! — кричу, здесь, в этой стране, кто громче орет, тот и начальник. — Давай быстрее к штабу, пошлем в погоню истребители, у них транспортник, им не уйти! Этого разгильдяя с собой берем, пусть ответит за свои делишки — месяц у него на аэродроме вражеский самолет ремонтировался да красился!

Заталкиваю комиссара на пол в машину, попутно бью его два раза по голове. А где доносчик? При дистрофии реакция сильно замедляется, но сейчас он снова свой поганый рот откроет, вот уже челюсть вниз пошла для крика, только я раньше успею. Подскакиваю, и бью его ногой в живот. Так-то, родной, бывают в жизни и неприятности.

Тащу за собой немца, залезаем на заднее сидение, ноги ставим на комиссара. Устроились.

— Гони! Упустим! — кричу водителю прямо в ухо.

Работника особого отдела тоже азарт погони захватил, он тоже руками машет — вперед! Только нам-то в штаб не надо. Есть два варианта. Либо хитрить, либо просто машину брать.

— Тормози! Задержанный что-то сказать хочет! Может, важную информацию даст.

Останавливаемся, выскакиваем, стучу водителю — помогай, застрял. Тот только из машины вылезает, как я его на нож насаживаю. Готов. Огибаю машину, диверсант уже шнур сматывает, а следователь задушенный лежит с пеной у рта, кобура расстегнута, пустая.

— Карманы проверь, мы сейчас с тобой как Робинзоны на острове, нам все в хозяйстве может пригодиться, — говорю неожиданному напарнику.

Запихнули тела, на заднее сидение, посмотрел я на датчик топлива, тихо выругался. Вылез, посмотрел в багажник — инструменты кучей свалены, два колеса и больше ничего. Канистры с бензином там не оказалось.

— Давай решать, куда и зачем поедем, — говорю немцу. — Горючего у нас километров на десять, если повезет, то на пятнадцать.

— Мне на фронт, — говорит этот любитель войны.

— И куда? — уточняю.

Есть у него две точки перехода, обе через замерзшую Неву.

— Это у тебя так прорезаются скрытые суицидальные наклонности? — говорю весело. — Пройти через все патрули прифронтовой полосы, линию окопов с советской стороны, а потом выползти на лед, где по тебе начнут стрелять откуда не попадя. Замечательный, — говорю, — план. Хороший ты парень, капитан или майор, но в начальстве у тебя умных людей нет.

— А у тебя? — спрашивает в ответ.

— Я никому не служу, занимаюсь своими делами, а остальное: служба, форма, награды, карьера — просто маскировка, чтобы на общем фоне не выделяться.

Он мое заявление выслушал, головой кивнул, что к сведению принял, и говорит:

— Майор, служба безопасности. Твои предложения?

— Раз не улетели, надо уходить на север к финнам по льду. Ты со своим командованием свяжешься и договоришься, чтобы меня в Швецию пропустили. Лично я уже навоевался досыта, не хочу я советский концлагерь расширять до последнего моря, — говорю шпиону.

— Тогда, может к нам? — предлагает немецкий майор из СД.

— Герр штурмбанфюрер, вам бы не вербовкой заниматься, а личным спасением, — усмехаюсь в ответ. — Тогда вам со мной — в Стокгольм. Стража Севера людей не бросает.

— Воины Гардарики — это вы? — спрашивает, насторожился.

Вот ведь, пошутишь пару раз, а по твою душу ликвидатора пришлют.

— Мы с тобой воеводу со свитой сегодня проводили. Это не наша война. Это вообще не война, просто бойня, не нужная и бесполезная, — отвечаю. — Ты правильно песню выбрал, хоть и знаем мы, кто их убил и за что.

— Да? Скажи и мне, а то мне кажется, что всех их убил я… — печалится лютый враг.

— Успокойся, всех их убил товарищ Сталин за право советских людей превратить в помойку чистый городок Выборг. Ты тут абсолютно не причем, — успокаиваю я его. — Что делать-то будем?

— Пробираться на север, — соглашается шпион с моим предложением.

Легко сказать, да трудно сделать. Нам нужно машину заправить. Где? Как? Вопросов много, ответов нет. Раз я здесь остался, надо полезное дело сделать. Заехали в адмиралтейство, я там рапорт оставил о гибели всего личного состава Ладожского отдела Смерш. И всех подконвойных. Попал в машину гаубичный снаряд, и исчезли все бесследно в огне и пламени. Умерли все. Подпись неразборчиво.

Сдал дежурному, поклянчил бензина, не дали. Каждый литр распределяет начальник отдела снабжения лично, надо — иди, проси. Надо — но не пойду. Предложить нечего. Так, отсюда недалеко знакомая мне школа. Он еще осенью была приведена в жуткое состояние — никогда не понимал привычки русских людей все ломать и портить, а также гадить, где попало. Зато там можно временно расположиться, и машину есть куда поставить, и трупы в подвал скинем. А то так с ними и катаемся, ладно еще, пропуск особого отдела патрули отпугивает. Но к вечеру следователя начнут искать, машину объявят в розыск.

Завернули в школьный двор, все окна зияют черными провалами, только на втором этаже крайняя рама фанерным листом заколочена. Кто там? Пойдем, посмотрим. Под ноги внимательно смотрим, не хватало на замерзшем дерьме поскользнуться.

Лязг железа. Пистолет уже в руке, привычка такая. Вместо двери полог висит. Отодвигаем осторожно, у печурки существо сидит. И говорит оно человеческим голосом:

— Ну что, охотник, добыл крысу, или мы сегодня умрем?

А у нас на двоих — ни единого сухарика. Вообще ни крошки съестного. Тяну немца обратно. У него личико арийское все перекошено, сверхчеловек рыдать собрался.

— Надо трупы обыскать и машину, может быть, найдем кусок хлеба, — говорю ему. — А если не найдем, будем магазин брать. Ты со мной, или пойдешь по своим делам?

— Вместе будем, — отвечает.

— Все говорят, что мы в месте, но немногие знают — в каком, — шучу по привычке, я не заплачу, не дождутся, педерасты гнойные.

Трупы в сугроб у стены сбросили, предварительно вывернув карманы. Удостоверения, деньги, талоны в буфет особого отдела армии, для нас вещь совершенно бесполезная, спички, табак у водителя, махорка у комиссара, папиросы у следователя, в машине пусто. Автомат ППШ с двумя круглыми дисками, и наган с пятью патронами — наследство бдительного комиссара. У меня — два пистолета, нож, ключи от золота партии в Стокгольме и мобильный телефон. Два удостоверения одно другого страшнее.

Немцу даю удостоверение следователя особого отдела. А то он совсем без документов, зачем они ему, его ведь должны под конвоем водить. Правда, форма на нем пехотная, но с трупа на него не налезет.

Не порадовали меня покойники.

По двору тень крадется.

— Эй, иди к нам, не обидим! Зря ты осенью не уехал, это уже не твой город, — говорю беспризорнику. — Там кто-то есть? — киваю на заколоченные окна.

— Она ни на что не годится, — начинает скулить беспризорник. — Раньше к ней мужики ходили, не глядели на ее кривую ногу, а потом совсем голодно стало, и мужиков всех переловили, кого на фронт, кого расстреляли, вы уж ее не трогайте, она и так скоро умрет…

Добил он своими речами шпиона, зарыдал майор СД.

— Откуда она? — спрашиваю.

Немец слезы вытирает, а пацан мне нехитрую историю рассказывает.

— Она здесь училась, прямо в этой школе. Потом их взяли на земляные работы, там она стала с солдатами гулять. Потом их забрали в зенитчицы. Там ей на третий день что-то на ногу уронили, и после госпиталя уволили из армии. На инвалидную карточку прожить нельзя было, вот тогда стала со всеми спать, лишь бы кормили. А ждать ей некого, из их класса одна девица вышла замуж за командира, и он повез ее и всех девчонок на стрельбы в Кронштадт. Там они все вместе и утонули, вместе с катером. А крысу я сегодня не поймал, на улицах их нет, они все в дома ушли, мертвецов по квартирам едят. А вам сегодня повезло, много мяса добыли. Нам дадите?

Немец начал блевать. Не сверхчеловек.

— Бери. Только смотри, чтобы машину не испортили, — отвечаю.

Кто я такой, чтобы осуждать кого-то? Мне всегда удавалось устроиться лучше других. Всегда был в элите. Погонщик, а не баран в стаде.

Но до хозяина ранчо мне еще далеко. Уж очень сильна конкуренция на путях к богатству и славе. Тащу немца за собой под локоток.

— Мы куда? — спрашивает.

— Подальше от моих старых знакомых, — говорю, — вряд ли тебе понравится то, что ты там увидишь.

Жалко девчонок. Значит, две уцелело, Леночка и эта. Вот и квартира, дверь открыта. На полу тело, судя по волосам — соседка. Прохожу в нашу бывшую комнату, нет консервов, нашли баночки люди добрые. Вот сейчас мы поживем жизнью народа — холодно, голодно и патрули вокруг. И машина без бензина. А не навестить ли мне старичка Локтева? Вот у кого все всегда в шоколаде. На обмен у нас есть автомат с двумя дисками — не так уж плохо. На канистру бензина потянет?

Пошли насквозь через дома-колодцы, через черные лестницы и полуподвалы. Нам, главное, на улицу выходить не стоило. Питерская улица просматривается насквозь.

Добрались до дома старичка-мошенника, одна половина рухнула. Либо бомба, либо снаряд. Но его квартира цела, и даже дверь закрыта. Соображаем, где второй вход, идем туда. Здесь тоже заперто, но дверь простая, не дубовая. Два удара, вылетела филенка, пошарили в дыре, засов открываем. Заходим.

Из соседнего подъезда крик донесся. Холодало, замерзали люди в обледенелых подъездах. Это не психбольница, всех не перестреляешь. Сами должны умереть. Кто-то просто и тихо; кто-то, совершая героические поступки; кто-то до последнего мига вкалывая на заводе, а когда придет время — тоже умрет.

Кто-то на всем этом жирел, за кусочки хлеба скупал драгоценности, золото, жемчуг, серьги, потом тоже умирал — сводили его вниз к Неве и стреляли, а потом поднимались, ни на кого не глядя, закидывая винтовочки за тощие спины. Кто-то охотился с топором в переулках, ел человечину, торговал человечиной, но тоже все равно умирал…

Не было в этом городе ничего более обыкновенного, чем смерть.

Достала она и старичка Локтева. Спрашивали его о чем-то любопытные люди, и очень хотели услышать ответы. Все пальцы на руках ему перебили, вероятно, вон той кочергой, потом раздробили коленные чашечки, и оставили на полу. А потом пришли крысы.

Не так должны умирать люди…

Немец мой уже ко всему притерпелся. Даже к желтым ледяным потекам на лестницах. Здесь не проходило деление на арийцев и недочеловеков, здесь все делились на живых и мертвых. Такой город, однако, колыбель трех революций.

— Переходим к плану «Б», — говорю диверсанту. — Пойдем на Сенной рынок, будем менять автомат на пару канистр с бензином.

Этот вариант сразу провалился, пусто было на Сенной площади. Один патруль стоял на тротуаре в ожидании чего-то.

Проверяющего ждали, соображаю, видя черный «ЗИС». Хорошая машинка, надежная. Пообщались ее пассажиры с патрулем, и решили к нам подъехать. Пропуска военного совета фронта и политуправления.

— Документы! — несется из глубины салона.

— Ладно, раз тебе делать не хрен, посмотрим мы твои документы, — мирно соглашаюсь я. — Всем выйти из машины, предъявить документы в развернутом виде. Без приказа не шевелиться, специальный патруль НКВД и особого отдела стреляет без предупреждения, — бормочу служебную скороговорку.

Вылезает какой-то поддатый полковник, начинает удостоверением размахивать.

— Товарищ полковник, — говорю небрежно, — а вы о расстреле командарма-34 слышали? Да? Ну а о вашем никто говорить не будет, мы вас просто сейчас к стенке поставим за нападение на патруль. И ваших сопровождающих заодно. Машину осмотри, — говорю диверсанту. — Руки не опускать! — это я уже полковнику и его свите. — Багажник открой, — командую водителю.

— Вы не имеете права! — начинает соображать менее пьяный адъютант. — Ваши документы!

— Ах ты, сука штабная, — говорю я добродушно, — ты еще хочешь и за нас работу делать, лишь бы в тылу отсиживаться, а не на фронте воевать. Кончаем их.

А немец хорошо стреляет, пока я водителя дырявил, он аккуратно им всем трем головы прострелил. Красавец, не надо его злить, ибо чревато это неприятностями.

— Карманы выворачивай, оружие собирай, и садись за руль — поедем кататься! И какой же русский не любит быстрой езды!

И мы понеслись на берег Ладоги, туда, где в нее упирались блиндажи Карельского укрепленного района. Он был еще довоенной постройки, со всеми рокадными дорогами, и по ним можно было легко спуститься на лед озера. А бензина у нас был полный бак.

— Не боимся мы ни черта, ни культа! Ведь из каждой, казалось бы, жопы, есть секретная своя катапульта! То до смеха мне, а то не до смеха, но твержу свое бессменное кредо — я, конечно, собираюсь уехать, я, как вы уже заметили, еду. На скрипучей перекати-полке не догонят меня командиры, ни страшны мне не серые волки, ни загадочные черные дыры! Ни сияющие белые звезды, ни ревущие зеленые танки! Мы на станции понюхаем воздух — и возьмем себе к чаю баранки.

— Ты точно не из НКВД, — признал, наконец, немецкий шпион.

— Ты прав, — говорю, — штурмбанфюрер. — Гони!

И рванули мы по ладожскому льду в клубах чистейшего снега, по которому еще не ступала нога человека. Дважды мы чуть не свалились в полынью — один раз просто ее перелетели, а во второй вывернули вбок и проскочили по краю, подняв ледяную волну в полметра высотой. Последний шторм на Ладоге в сорок первом году.

Минут двадцать мы искали место, где среди нагромождения валунов, машина могла бы въехать на негостеприимный северный берег. Промахнулись мы мимо всех обитаемых мест и выехали в дикую глушь. Наконец, увидели брешь в камнях. Въезжаем на подъем и видим два пулеметных ствола, направленных прямо на нас.

— Здравствуйте, товарищи. Заблудились? — спрашивает нас пожилой финн вежливо.

— Здравствуйте, — тоже вежливо отвечаю.

Толкаю немца, общайся с союзниками.

— Нам нужен представитель военной разведки, — говорит шпион. — Мы из СД, возвращаемся с задания.

Финн с легкостью перешел на немецкий, а я, учуяв запах дыма от костерка и кофе, пошел на него, будто меня манил голос сирен.

— Мне, — говорю, — чашечку двойного капучино без сахара.

Посмотрели на меня финны, и налили армейскую кружку до краев.

Выжил, думаю. Не должен был — а выжил. Кое-кого спас, других не смог. Но за себя мне не стыдно — я все делал правильно. И хлебнул горячего кофе.

Немец мне очень пригодился, не знаю, что он им сказал, но финны меня не притесняли. Выдали мне солдатскую форму без знаков различий, тулуп армейский, обувь, шапку-ушанку. Здесь не советская армия, где у рядового красноармейца личных вещей быть не может, и за этим тщательно следят все командиры, время от времени перетряхивая его вещмешок. Мобильный телефон сочли безобидным плоским фонариком, банковские ключи тоже вопросов не вызывали, есть у человека сейф, и пусть будет. А вот сотня золотых царских червонцев финнам не понравилась. Особенно мое объяснение, что это небольшая сумма на непредвиденные расходы. Карманные деньги. Только клятвенные заверения майора СД в моей порядочности, не дали им заподозрить меня в мародерстве или казнокрадстве. Но пистолеты изъяли, остался я с одним ножом.

Зато, благодаря моей привычке проводить каждый вечер в полковой сауне, я стал просто одной из привычных деталей местного пейзажа. Многие говорили на русском языке, и мне не составляло труда в нужную минуту найти переводчика. А потом я нашел старика лапландца.

Он еще помнил царя-батюшку, и за две желтеньких монеты с его изображением дал мне широкие охотничьи лыжи, меховую одежду и связку копченых оленьих языков. Дня три все привыкали к моему новому увлечению — катанию на лыжах. К вечеру я исправно возвращался, съедал обед и ужин одновременно и шел в сауну, всегда счастливый и всем довольный. Диверсант последние два дня сидел в штабе, Красная Армия штурмовала Тихвин, и вскоре должна была его освободить. Да и под Москвой вермахт отступал. И еще — они явно не знали, что со мной делать.

Зато я это знал.

Тебя никто не ищет, если все уверены, что ты мертв.

Пора, решаю, только проснувшись. Бросай курить, вставай на лыжи! Я и так не курю, а лыжи вот они! Заматываю ремни креплений и начинаю скользить легкой тенью по темному зимнему лесу. Вот и ручей с промоиной посередине. Одна лыжа ломается пополам. Палка летит на другой берег. Ко мне подходит ездовой олень, и я вскарабкиваюсь на его спину. Лапландец берет его за веревку и ведет вслед за своим рогатым скакуном. Пока я устраиваюсь удобнее на широкой спине животного, старичок прогоняет через ручей небольшое стадо, десятка два оленьих телок. Удачи вам, следопыты из разведки полка. Я утонул в ручье, а потом из него пили воду олени. Вот и все, пока, Финляндия. Отдаю деду еще восемь монет за хлопоты, и мы начинаем путь к моей заветной пещере. Лапландец знает примерно то озеро.

Первые сутки ехали без остановок, да и на вторые костра не стали разводить, спали вместе с оленями. Зато следы замели надежно. Ничего присутствия людей в стаде не выдает. Ушли. Зато, с каким наслаждением я хлебал грибной суп с корешками вечером третьего дня! Ничего вкуснее в жизни не ел. А к обеду четвертого дня мы дошли до пещеры. Прямо с оленя запрыгиваю на камни. Вот она, щебенка, на которой в свое время поскользнулся. Темнеет лаз. Родничок. Встаю на колени, лакаю чистую воду. Голова кружится. Делаю шаг за поворот, и вижу свой рюкзак, так никто его с конца лета не тронул. Выхожу наружу из второго отверстия, лезу наверх, прямо на камни — нет по ту сторону ни стада оленей, ни деда лапландца. Только ровный нетронутый снег лежит толстым слоем. Кажется, я снова в начале третьего тысячелетия. Эх, яблочко!

Глава 10

Какой же идиот продукты выбирал? Черт, это же Олег Синицын, только еще до войны. Вхожу в Сеть, оставляю в пещере маячок. Нет, ребята, если кто-то думает, что эта возможность может быть потеряна, тот меня плохо знает. Буду использовать или нет — это уже другой вопрос, но решение буду принимать я.

Свежей водички из родника во фляжку налил. Так, сардины в оливковом масле. Интересно, почему не сало? Странный я был человек. Декабрь на дворе, наши войска Тихвин уже освободили. Больше не отдадут. Если только его у них не купят. Но это будет значительно позже.

Забрал рюкзак, и осторожно выскользнул из пещеры. Бесполезная дверка в страшное прошлое. Там сорок первый год кончается — еще целых пятьдесят лет можно пробираться в советский концлагерь, с ЧК в прятки играть. Потом ЧК сгинет, так и страна скатится в третий мир. Уганда с атомной бомбой, даст России определение один бывший друг, и будет прав. Короче — нечего там, в прошлом, делать. Не прикольное оно, век свободы не видать.

А тут и снежок пошел, мои следы заметает, это хорошо. Переложил я документы глухонемого иностранца в нагрудный карман, и вышел на дорогу. До заправочной станции с мотелем и кафе было еще километра три, судя по навигатору. Кстати, куда мне от него ехать? В Стокгольм, ключи проверять? В Петербург, ставить на место южных мальчиков? Забыть все, как чудный рассветный сон, и спокойно жить в уютной Италии или тихой Германии? Интересно, что случилось с майором СД? Я даже не знаю его фамилии. Еще одна тень на жизненном пути. Не буду строить планы, просто пойду вперед.

Машины идут по трассе непрерывным потоком, хоть бы кто остановился, нет, от них не дождешься, одни педерасты едут.

Нет, есть и нормальные люди — тормозит машина.

— Эй, чукча северная, давай сюда шубу, мы тебе за нее десять бутылок водки дадим, — предлагают добрые люди.

Нет, это тоже педерасты, только другие, не гнойные, а деловые.

— Ты, что, какашка оленья, не понял? Водки дадим! Шубу снимай!

— Да дай ему в тыкву, и сдергивай меха! — несется предложение.

— Шуба будет в крови, пусть сам снимет, — поясняет заводила.

Точно, он прав. Я вернулся, ****ь, в страну педерастов, прямо на дорогу из желтого кирпича. Недавно одну такую с бюджетными деньгами дождем смыло. Тем не менее, сидит в этой стране миллион заключенных.

И чтобы их ряды не пополнить, надо быть внимательным и осторожным. Вот и съезд с дороги. Иду туда, снег неглубокий, рукой их маню за собой, и на ходу шубу стягиваю. Эх, зябко! И финскую форму тоже снимаю. Разуваюсь, и сдергиваю армейские кальсоны, тоже, кстати, из натурального шелка. Поэтому у финнов вшей не было.

Стою голый на снегу, мурашками покрылся. Ничего, сейчас согреюсь.

— Он, типа, все решил отдать, даже с подштанниками, — смеются предприимчивые педерасты.

Веселитесь, ребята, перед смертью.

— Я, — говорю, — заместитель начальника Ладожского отдела Смерш, приговариваю вас к смертной казни за самовольный выход из боя без письменного приказа командования. Приговор приводится в исполнение немедленно.

Их всего трое было. Говорливого водителя решил напоследок оставить. Мысль была. Первым жилистого уложил, удерет, греха не оберешься. Широким маховым ударом ему горло перерезал. Крови море. Сразу второму нож под ребра с поворотом, на, держи, сука! Сложился. Последний герой остался.

— Раздевайся, — шепчу ему интимно. — Догола, — уточняю.

— Я бы тоже для начала водки выпил, — начинает он канючить, — давно этим делом не занимался. Может, таблеточками закинемся? — спрашивает.

Но под эти разговоры все-таки разделся, наконец. А мне только этот момент был и нужен, его размер мне подходил, зачем одежду кровью пачкать? Подвел его к дереву, руки на ствол, он задышал страстно, задницей завилял, тут ему нож под ухо и вошел. Одним гражданином в стране меньше стало. Точнее тремя. Тряпкой кровь с себя вытер. Тряпку в пакет. Опять форму одеваю, у менялы сыпь какая-то по телу, не хочу рисковать. Чужие перчатки на руки, и осмотр добычи — бумажники, газовый пистолет, дубинка. Олигофрены, однозначно. В машине тоже ничего ценного. Трупы в распадок сбросил, пусть звери поедят вволю. Газовый пистолет в карман. Их документы в пакет к окровавленной тряпке, на утилизацию.

На машине подъехал метров на триста до придорожного комплекса. Техпаспорт и страховку бросаю на сидение рядом с водительским, ключи в замке, дверь не закрываю. Интересно, через какое время ее угонят?

А последние метры можно пройти и пешком. Шуба на мне только очень приметная, за семьдесят с лишним лет они в здешних краях раритетами стали.

Совсем уже подошел к заправке, как меня обогнал, чудом не сбив, микроавтобус. Черт, надо было на зимовку в цитадель уходить, там явно спокойнее бы было. Второй раз за три часа чуть не убили.

Если кто не понял, куда время девалось, пусть сам три трупа до ближайшего распадка дотащит, вопрос сразу отпадет. Ох, нелегкая эта работа, из болота тащить бегемота…

Из автобуса девицы гурьбой, кто в женский туалет не проскочил, в мужской метнулись. Простота нравов невероятная, думаю про себя. Какая тут невинность и непорочность. Подошел к печке для сжигания мусора, кинул в нее пакет с документами, тряпками и перчатками. Эпизод закончен, доказательной базы не существует.

Только левый газовый ствол в кармане, но тут есть жесткая позиция — нашел. И попробуй, докажи, что это не так. Да и не намерен я давать себя обыскивать.

Подождал, пока девицы ватерклозет освободят, мне тоже надо туда, руки помыть и ноги заодно. И зубы почистить. Вешаю на крючки рюкзак и шубу, снимаю гимнастерку, а из одной из кабинок вываливается запоздавшая метиска. Юная до безобразия.

— Хо, — говорит, — тысячу лет не видела родового орнамента. Ты где шубу спер, сволочь?

Что ей тут скажешь? Правду говорить, точно не стоит.

— Подарок, — твердо заверяю. — Живет в глуши дедушка со стадом оленей, он и дал.

— Хороший дедушка, один и с целым стадом живет. Прямо как я с отделом полиции, — говорит девушка, и начинает блевать.

Сразу народ появляется — таджичка уборщица русским матом ругается, водитель автобуса кричит, что на работу пора, и он эту наркоманку здесь бросит, некогда ему, администратор комплекса тоже вопит, что нечего в мужском туалете девицам делать, если они не заняты сексом с клиентом извращенцем.

Ворох денег достаю, сначала — уборщица. Сую ей несколько бумажек, сразу в руках появилось ведро, на губах улыбка, и за считанные секунды пол засиял первозданной чистотой.

— Чем ты их кормишь? — спрашиваю водителя.

— Экстази, — отвечает не раздумывая.

Не разучился я еще спрашивать. Хоть и нет на мне грозной формы, взгляд-то никуда не делся, с добрым прищуром от постоянного прицеливания.

— Все, ты ее не знаешь, она — тебя. Вы разошлись, как в море корабли.

Он исчез, повез остальное стадо придорожных телок на работу.

— Уважаемый, — говорю администратору, — так сколько будет стоить номер с двумя кроватями и вызов врача с капельницей? И еще — девушке явно будут нужны документы. Не могли бы вы нам помочь в этом вопросе?

Он у меня из рук почти все денежки выгребает и говорит:

— Номер на два дня, фельдшер будет через два часа, а вопрос о документах нужно обсуждать.

Киваю головой, договорились.

Медик явился вовремя, все процедуры сделал, советы дал — больше жидкости, диетическое питание. Сейчас — сделаю ей куриный бульон из кубика. Шутка…

Влил в девушку всю родниковую воду, свернулась она калачиком, и уснула спокойно. А я купил себе зимние кроссовки, всепогодные джинсы и неприметную курточку. Слился с массами. К администратору подошел, так он меня сразу и не узнал. Хорошо замаскировался. Решили вопрос оплаты — полсотни царских червонцев.

А потом меня мусора решили на прочность проверить. Хоть и назвали их полицией, ничего это не изменило.

— Откройте! Проверка документов!

Администратор навел, явно. Думает, сейчас откупаться начну. Не угадал, сам себя заработка лишил. Дверь на засов, фиксатор замка в рабочее положение, вещи все собраны, девицу в шубу заворачиваю и вываливаюсь в окно. Как раз машинка подъехала с парочкой, я к ним метиску закидываю и сам влезаю.

— Уезжаем! Облава! — шепчу.

За рулем девушка сидела, сразу ситуацию поняла, втопила педаль газа до упора, и мы понеслись.

— Кому куда? — спрашивает красавица-водитель.

— Нам по пути, — заверяю, не хочется мне из уютной машины вылезать.

Тем более, нам на самом деле все равно, куда ехать. Нас никто и нигде не ждет.

— Тогда в Стокгольм, — сообщает девица. — Документы в порядке? Предметов, запрещенных к вывозу, нет?

— Документы есть, надежные, только по ним я глухонемой инвалид. Газовый пистолет выбросим, но есть еще девять десятков золотых червонцев, — честно говорю ей. — А у подружки паспорт не проверял.

— Красота! — восхитилась водитель. — Давно знакомы?

— Часов пять. Она упала к моим ногам, не смог устоять, подобрал. А мы в ответе за тех, кого подбираем.

Я-то шучу, по обыкновению, а девушка попутчица глянула не меня вполне серьезно. До боли знакомым взглядом снайпера. Или исполнителя приговоров. И пробормотала себе под нос что-то неразборчиво.

— Эй, — говорю, — я люблю расширять свои познания в области великого и могучего языка, так как вы рекомендовали использовать маленького пони?

Педаль тормоза она вдавила так же, как давеча газ. Выкинуло нас на обочину, остановились.

— Выметайтесь, — разозлилась девушка, — не люблю странностей.

— Так и не ешьте, если не любите, — разрешаю ей я.

Люблю баловать девчонок.

Развеселил случайную попутчицу, не стала она нас бить и прогонять. Золотые монеты сложили в три столбика, замотали пленкой, и бросили в бензобак. Машина резко подорожала…

Пистолет разобрали, и рассыпали детали в инструментальной сумке. Подготовились к переходу границы. У метиски с абсолютно русским именем Ольга, в сумочке нашелся паспорт, ей уже было шестнадцать лет, а виза была действительна до самого марта. Зато ее фамилия была совершенно непроизносимой. Из одних согласных и длиной в целую строчку. Вся эта суета проходила мимо нее, полукровка так и не проснулась после капельницы. Спутник девушки-водителя тоже себя никак не проявлял.

Сидит, смотрит по сторонам, помощи от него никакой, ладно, хоть не мешает и с вопросами не лезет. Молча руку протянул, я ему свой паспорт дал посмотреть. Повертел он его, хмыкнул, вернул. Все молча — может, он настоящий глухонемой?

Границу пересекли моментально — поехали по зеленому коридору, понятное дело, как еще границу переходить с контрабандой и по поддельным документам? Только по зеленому… Нас вообще не проверяли, печати шлепнули — езжайте. Финский таможенник стал к шубе приглядываться, так из нее нога выпала по самую ягодицу, и отшибло у служивого все мысли, кроме одной. Вот ею он дома вечером с женой пусть поделится.

Все — мой план перехода границы сработал на сто процентов. Отсиделся я в сторонке, скоротал время — меня уже никто не ищет.

Стоим в порту в очереди — на паром заезжать. Для себя решил — из машины выходить не буду, посижу с девочкой лапландкой в машине. Что я, баров с их вечными бутербродами из синтетической колбасы не видел? Как их только люди есть могут…

Кстати, а почему бы и не перекусить? А что у нас, ребята, в рюкзаках? Достаю остатки былой роскоши от старичка, связку копченых оленьих языков, масло домашнее, каравай выпеченного хлеба. Сразу от запаха в животах заурчало.

— Никто от экологически чистых натуральных продуктов не откажется? — задаю риторический вопрос, все уже руки тянут, даже метиска, хотя глаза еще не открыла.

Все съели, крошки подобрали, чаем из термоса хозяев запили — хорошо.

— Откуда такая роскошь и в таких количествах? — спрашивает доселе молчаливый спутник.

Хо-хо, мертвые заговорили! Значит — не немой.

— Дедушка шаман угостил, на оленях катались, грибную похлебку ели. Уважают шаманы стражу севера. Мало нас осталось, что шаманов, что стражей, а свой своему поневоле брат. Вот и заботимся друг о друге, они оленей пасут, а мы их охраняем. Все поровну, все по-честному…

Встала наша машина поперек въезда, чудом удержались, в воду не свалились. Мне, что, здесь смерть суждена? Успокоилась девушка-водитель, заехала по укоризненные взгляды команды и других пассажиров на парковочное место, только я уже больше рот не раскрываю, не отвлекаю шофера при выполнении сложных маневров.

— Ну, здравствуй, страж, — говорит молчун, и протягивает мне руку.

Я ее пожимаю, и понимаю, что попал. Отпускать меня не собираются, а вырваться — не получится. Приглядываюсь внимательно, мне знаком этот взгляд исподлобья.

— Капкан, — говорю, — ты почему фамильную традицию нарушаешь, твой дедушка с пулеметом ходил, куда ты его дел?

Он меня с заднего сидения почти уже выдернул, когда я сообразил, что шутки кончились, сейчас потомок семьи Михеевых сомкнет объятья, тут-то и наступит смерть моя.

— Эй, — говорю, — успокойся, я тоже рад тебя видеть. Михеев, отпусти меня — это приказ!

Отцепился. Водитель сидит, слезами обливается.

— Столько лет мы одни. Ищем вас, ищем, нас все меньше и меньше, сейчас всего двадцать человек осталось, кто русский язык знает, а из молодежи никто его уже не учит, еще поколение, и не останется в Швеции русской колонии из Шлиссельбурга, — хлюпает носом девушка.

— Не плачь, — говорит метиска Ольга, — оно того не стоит.

Вылезает из машины, потягивается всем телом. Замирает. Понятно, почти сутки проспала.

— Проводи ее в туалет, заодно и сама умойся, — говорю нашему водителю. — И быстрее…

Девчонки исчезли, как не было. Капкан сел за руль, я перебрался на место рядом.

— Как тебя по имени? — спрашиваю.

— Олег, — отвечает. — Мы — Михеевы, всегда старшего сына Олегом называем. У нас с Аленой тоже Олег.

— Тезки, значит, — констатирую. — Привет, тезка! Что на родину предков катались?

— Вас искали, Стражу Севера, викингов Гардарики.

Понятненько, сила есть, ума не надо. Капкану всегда был командир нужен и приказ, тогда он горы свернет. Вот он и искал себе начальство и семье завещал.

— А вас сколько? — спрашивает с надеждой.

— Олег, ты же уже большой мальчик, чудес не бывает. Водка, жизнь нервная, бандиты, менты, те же бандиты, только в форме, жизнь российская с ее безысходностью, элита, с ее вечными претензиями на нечто — как тут человеку выжить? Так и рождаются драконы, да и те долго не живут…. Стволов тридцать в двух боевых группах, — говорю, — плюс разведка, добровольцы из сочувствующих, всякие любители старины, любят нас, как экспонаты. Реликты древних времен, воины Гардарики.

Развернул Капкан-младший плечи — один черт, уже не одни.

— За девчонками присматривай, — говорю, — а я вздремну, три дня по снегу следы заметали, не любят шаманы посторонних людей…

Через два дня все еще говорящие на русском языке члены стокгольмской группы собрались в конференц-зале нашей с Ольгой гостиницы. Нам же надо было где-то жить, Вот мы тут и устроились. Не центр, но очень уютно.

Историю их жизни я в целом представлял. До смерти Сталина ждали команды — вперед! Потом перестали. После смещения Хрущева поделили общий капитал и разошлись в разные стороны. А здесь сидят те, кто решил остаться.

Вон там, милая супружеская чета средних лет с сыном курсантом. Потомки нашего комдива, век воли не видать. Двадцать семь человек. Сколько их было у Ленина, на лондонском съезде большевиков? Апостолов после смерти Иисуса и самоубийства Иуды всего одиннадцать оставалось. Количество бойцов значения не имеет, а качество я обеспечу. Встаю.

— Здравствуйте, товарищи! Мы из цитадели, а цитадель не сдается…

Конец второй книги цикла «От Радуги».

Content

Станислав Лабунский
Зима стальных метелей.
Радуга Радуга-Крит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10