Ястребов Андрей Леонидович

Пушкин и пустота. Рождение культуры из духа реальности

Андрей Ястребов

Пушкин и пустота. Рождение культуры из духа реальности

рождение культуры из духа реальности для тех, кто еще умеет читать

Мир как воля и как представление, Гордость и предубеждение

И горы и люди способны разрушаться… Правда, люди – по причине своего высокомерия и глупости.

Д. Остин, Гордость и предубеждение

Недостаток рассудка в собственном смысле называется глупостью.

А. Шопенгауэр, Мир как воля и представление

В этой комнате нельзя проводить летние вечера. Окна выходят на запад.

Д. Остин, Гордость и предубеждение

О личном – о культуре, о парадоксах любви

Говорят, на табачных фабриках в Гаване существовали штатные чтецы. Они вслух читали рабочим газеты, романы, стихи… Одним из самых любимых писателей на этих предприятиях долгое время был Виктор Гюго.

А вообще рабочие сами решали, что им слушать. Вот тебе – Гюго-романтик, а вот – бравурные сводки из зарослей тростника.

Гурманы сигарного дела считают, что именно это чтение повлияло на падение качества гаванских сигар. Во всем, дескать, Гюго виноват: крутит усталая работница на коричневых коленках сигару и внимает романтическим выдумкам. Слезы льются. Сердце трепещет. Здесь не до качества.

А может, сводки еще сильнее навредили: под звуки бодренького официоза руки вовсе опускаются…

Ходят слухи, что шахтеры Воркуты любят, когда им читают юношеские поэмы Лермонтова. Но об этом доподлинно не известно…

Зато доподлинно известно другое.

Когда русский человек устраивается на работу, он пишет автобиографию – что-то в псевдопрустовском жанре отыскания утраченного времени. Он пишет о том, где и когда родился. И никогда – для чего родился. Он пишет, где учился. И никогда – для чего Родине пригодился, никогда о пресыщении, несварении желудка или озлобленности. Он пишет, кем стал. И никогда – для чего он кем-то стал. Он пишет номера домов, названия улиц. И никогда не рассказывает о том, как потерял надежду.

Те, кто приезжает в гостиницы, ничего не вешают на стены, потому что всегда готовы уехать. В Советском Союзе стены были увешаны коврами «Русская красавица» и книжными полками. Все собирались жить здесь и навсегда. Сегодня в моду вошли голые стены.

Кто-то озвучил очень и очень хорошую мысль: «Женщины обязательно должны держать кошку или собаку. Животные будут любить их даже тогда, когда они станут старыми и некрасивыми». А нам почему-то кажется, что русская классическая культура очень похожа на нас и всегда неизменна: молода и желанна. И мы, кстати, тоже – стабильно молоды и вечно желанны. Какая наивность. Какое обольщение!

Книга Андрея Ястребова, собственно, об этом. И о многом другом.

До перестройки Запад – сладострастно сытый в своей потребительской обыденности – завидовал нам, русским. Как тут не позавидуешь. Запад знал, что эти русские – эти люди в сереньких одеждах, бредущие по сереньким улицам в серенькие жилища к сереньким мужьям и женам – обладают военной тайной, имя которой Духовность, Воспитанная Культурой. Это так издали казалось, что все-все серенькое, а на самом деле не русские шли, а их душа цветочно-богатая шла по аллеям в изобилии, окаймленным благоухающими растениями, их душа задыхалась от счастья, улавливая пьянящий запах гиацинтов, лилий, туберозы, жонкиля, нарциссов, тюльпанов… Душа, ведомая терпкими ароматами, сбавляла шаг, чтобы маленько отдышаться, чтобы насладиться волшебным мгновением, предшествующим встрече с книгой Пушкина, или Толстого, или Достоевского. Сама природа подсказывала душе, что скоро, скрытые обложкой, великие смыслы откроют для нее свои объятия, они еще не знают о своем отцовстве, у души не хватило смелости открыться, но сегодня, как вчера и год назад, душа во всем признается и расскажет, что беременна многими и многими великими смыслами. А потом они вместе с томиком Пушкина, или Толстого, или Достоевского будут смеяться над ее необоснованными страхами.

Титры: прошли годы.

Теперь сытый Запад перестал думать о нас хорошо и лишь с небрежностью смотрит на чавкающую Россию. Уже почти насытилась! Ан нет. Еще. Еще.

Что же с русской душой? С русской душой, подпитанной классической литературной духовностью, хуже не бывает.

О, русская душа, если послушать всех нас, продолжает идти настойчивой походкой беременной смыслами девушки, улавливать пьянящий запах гиацинтов, лилий, туберозы, жонкиля, нарциссов, тюльпанов, сбавлять шаг, чтобы маленько отдышаться, чтобы насладиться волшебным мгновением, предшествующим встрече с книгой Пушкина, или Толстого, или Достоевского…

Сограждане, о ком это мы?! Мы о ком-то другом, а не о себе, рассказываем давно почившие байки о нашей генетической и нержавеющей духовности, подпитываемой великими классиками.

Сейчас у нас столько дел, что некогда заниматься делами. Сейчас нам не до культуры и не до духовности. Нам нужно заработать, купить, повеселиться, отдохнуть. Кстати, очень достойные занятия.

Книга Андрея Ястребова и об этом. И о многом другом.

Умный человек однажды сказал, что женщины прощают все, кроме нелюбви. Видно, досталось парню.

Так и жизнь. Так и культура.

Каждый человек должен укрепить свой дух, неважно, религией, культурой, любовью, политическими взглядами, великой идеей, новыми проектами или бизнес-моделями.

Каждый из нас глубоко пускает корни баобаба любви к русской культуре в малюсенький цветочный горшочек собственной обыденности.

Потому что каждый из нас, потому что мы – народ – нуждаемся в смыслах. Людям нужно предложить идею. У государства такой идеи нет.

А почему бы не положить в основу идеи – идеи, объединяющей общество, – нашу культуру?

При отсутствии объединяющей идеи жизнь делается пресной и скотской. Сидим мы все – народ – у окна и думаем: жизнь удалась – на полке собрание сочинений А. С. Пушкина, на столе бокал вина из «Ашана», домашние спагетти из «Пятерочки», кусочек размороженной телятины из «Копеечки», салфетки из «Квартала», настоящий французский круассан из «Перекрестка». Очень все хорошо. Сыто поболтаем с женой, детьми, соседями. Совсем хорошо на душе.

Затем еще просто посидим у окна, понаблюдаем. Вот мимо прошла коза. Очень интересно…

О чем это все? О том, что мы перестали соответствовать идеалам классики? Не совсем об этом.

Вот о чем: как бы мы ни шаманили по поводу своей духовности, классика в нашей жизни (внимание: не сама классика! А в нашей жизни…) перестала соответствовать своей регулярной цене. Знать бы как, мы бы ее давно уценили, а потом распродали. Но не знаем, как это сделать…

Так или иначе, сегодня необходимо примерно определить эстимейт классики – аукционную цену на социальном рынке культуры современной России.

Чтобы она была востребована в будущем.

Вот, собственно, об этом книга Андрея Ястребова.

И еще о телевизоре, о возрастных книжных предпочтениях, о чиновниках, о симулякрах, о том, как обустроить Россию, о тех, кто это будет делать… словом, речь пойдет… О. Культуре. То. Есть. О. Каждом. Из. Нас.

Мы как всегда оказались перед выбором: взять в руки ложку или по-прежнему лишь открывать рот. Мы не совсем точно знаем, чего хотим.

Но мы очень хотим найти ответы на свои вопросы. Например, о счастье и о том, как выразить нашу готовность быть счастливыми, не прибегая к жалкой улыбке.

Чудес уже никто не ждет. Автор этой книги тоже не ждет чудес. Но автору этой книги не хочется писать реквием.

Дары волхвов Философам с большой дороги

Что больше – восемь долларов в неделю или миллион в год? Математик или мудрец дадут вам неправильный ответ. Волхвы принесли драгоценные дары, но среди них не было одного. Впрочем, эти туманные намеки будут разъяснены далее.

О. Генри, Дары волхвов

Информация бывает полезной и бесполезной. «Там в заборе есть дырка, и можно сбежать» – это полезная информация. «За углом продают апельсины в два раза дешевле» – это полезная информация. Но вот вам несколько полезных советов, как покупать апельсины и сбегать из чужих дворов, – это информация бесполезная.

Т. Фишер, Философы с большой дороги

«Elevator pitch» и «Espirit d’escalier»

Выдержка из классики венчурного инвестирования: «Краткое выступление, несущее полную информацию о проекте, именуется „elevator pitch“, или „речью для лифта“. Каждому, кто надеется привлечь „умные деньги“ – опыт, капиталы и знания инвесторов, – следует держать в голове отточенный текст, описывающий „бизнес-формулу“».

По легенде, первым такую речь с успехом произнес один из основателей Intel Гордон Мур, якобы случайно оказавшийся в одном лифте с калифорнийским финансистом Артуром Роком. Мур подстерег миллионера у лифта, зная, что времени в запасе – лишь пятнадцать этажей. Лифт тронулся, и Мур принялся излагать суть дела.

Пятый этаж. Миллионер молчит.

Десятый этаж. Никакой реакции.

Между одиннадцатым и двенадцатым этажами Мур хотел наложить на себя руки.

Пятнадцатый этаж. Двери лифта открываются. Миллионер бросает Муру: «Я дам вам деньги».

Два с половиной миллиона долларов от сформированного Роком пула инвесторов не заставили себя ждать.

Итак, каждая глава в этой книге будет открываться «речью для лифта». Для этой цели выберем здание повыше, подкараулим небизнес-общественность и бизнес-элиту, втиснемся в переполненный лифт. Нажмем кнопку. Погнали.

Хотя нет, не погнали. Нужно еще одно пояснение. У французов есть хорошее выражение: «Умный на лестнице». По-французски звучит так: «Espirit d’escalier». Оно означает, что человек всегда крепок задним умом и ответы находит слишком поздно. Скажем, приходишь на какую-нибудь вечеринку, кто-то тебе сказал что-то остроумное и почти оскорбительное, а ты в ответ промямлил какую-то несуразицу…

…зато когда ты уходишь, спускаешься по лестнице, вдруг такая мысль осеняет: «Так нужно было ответить… И так ответить… И эдак… А он мне… А я ему, негодяю, в ответ ему, падле, так волшебно и остроумно, что всё…» Словом, у тебя вдруг рождается гениальный ответ. И другие разные воинственно-победительные мысли приходят на лестнице. Очень поздно приходят всякие красивые мысли.

Вот что такое «умный на лестнице».

Так вот, каждая глава завершается «умной» репликой «на лестнице».

Теперь погнали. А, кнопку надо нажать…

Я обвиняю Макулатуру

Я медленно подошел к нему. Совсем близко. Уже мог разглядеть, что он читает. Томас Манн. «Волшебная гора».

Он увидел меня.

– У этого парня проблема, – сказал он, подняв книгу.

– Какая же? – спросил я.

– Он считает скуку Искусством.

Ч. Буковски, Макулатура

За свою простодушную веру он и поплатился столь жестоко.

Э. Золя, Я обвиняю

В прежнее время жизни у писателей были интереснее, чем их писания. А нынче – ни жизнь неинтересная, ни писанина.

Ч. Буковски, Макулатура

…его осенила счастливая мысль наблюдать за обвиняемым, поместив оного в комнату, сплошь покрытую зеркалами… чтобы осветить внезапно лицо узника и уловить приметы нечистой совести в испуге внезапного пробуждения.

Э. Золя, Я обвиняю

Этот человек стоял у киоска и читал журнал. Подойдя ближе, я разглядел, что это «Нью-Йоркер». Селин положил его на место и посмотрел на меня.

– У них только одна проблема.

– Какая?

– Они просто не умеют писать. Ни один из них.

Ч. Буковски, Макулатура

Я обвиняю…

Э. Золя, Я обвиняю

Портрет автора: идентификация человека и читателя урожая 1960 года. Плюс-минус 5 лет…

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ЕСЛИ БЫ…

Если бы Л. И. Брежнев в 1967 году эмигрировал в США… Если бы Н. В. Гоголь дописал русскую «Илиаду»… Если бы Г. Г. Маркес родился в Благовещенске… Если бы Л. Н. Толстой назвал свой роман «Цветы сакуры в российских снегах»… То тогда бы эта книжка называлась «Война и мир». Точнее: «Война и мир, или почему парни, которые любили литературу больше жизни, жестоко обмануты, но они не опечалились и продолжают дышать и действовать».

Автору этой книги хотелось бы думать, что он еще о-го-го. Он почти о-го-го. Но каждый день вносит в его словарь лишенные оптимизма «эх», «ой», «да ладно!». И еще много обидных для самоидентификации звуков и отзвуков. Всё как у всех. Но более обостренно, как у человека, отыскивающего свои корни. Вскрывающего родословную. Автор родился в 1960 году. Годы его детства и юности мало чем примечательны. Разве тем, что тогда в большей степени, чем сейчас, понятия и слова высокой культуры совпадали с субъектом, стремящимся стать культурой, тогда, во времена вавилонского столпотворения рифмы Пушкина с клятвой пионера, запятой, нервно нарисованной, Достоевским с коммунистическим субботником… Как хотелось насыщенно жить. Как герои любимых книжек.

Как не удалось насыщенно жить… Потому что хотелось, как у героев любимых книжек…

…однажды возникает потребность вернуться в мир живых.

Культурно-антропологическая реконструкция: какое отвратительное звукосочетание

Опыт культурно-антропологической реконструкции становления культурной квалификации поколения 1960 года рождения плюс-минус пять лет, возможно, прольет некоторый свет на многие проблемы современности и недавней истории. Так или иначе, есть резон создать абрис явления, пока оно не превратилось в мертвые параграфы учебника.

Современный юноша – и тот, кто портит глаза над книжкой, и другой, кто в темноте кинозала следит за страданиями героев мелодрамы, и третий, распевающий «старые песни о главном», – совокупная жертва (можно смягчить: произведение) теперешних 50-летних. Именно они формируют вкусовую гамму культурных симпатий юношества. Собственно, это они с университетских кафедр проповедуют экзистенциально-романтические или постмодернистские мифы, снимают фильмы, сочиняют песенки, отмеченные провокационностью и стойкими симпатиями к вещам, которые были живы лет 25–30 тому назад.

Мысль нуждается в привлечении более дробных и развернутых аргументов. Оставим их пока в стороне, так как куда важнее привлечь внимание к рецидивам литературо-центризма, которыми отмечены художественные поиски поколения сегодняшних 40-50-летних. Это поколение, демонстрируя самые провокационные идеи, внушая их молодежи, настойчиво сохраняет убежденность, что книге так и не найдена альтернатива.

Читательский опыт 40-50-летних, в каких бы экстремальных формах современного искусства он ни проявлял себя, заявляет свои «отеческие» права быть законодателем сознания и языка самоопределений современного юноши.

Поэтому чтобы вскрыть некоторую сомнительность подобного феномена, следует обратиться к недавней истории, дать краткий обзор литературно-образовательной ситуации 70-х годов ХХ века, повлиявшей на тех, кто теперь во многом определяет вкусовые пристрастия молодежи.

Обязательная школьная программа

Книжно-культурные предпочтения юноши 1970-х формировались императивами Обязательной школьной программы , властно очерчивающей круг эстетических и духовных обязательств, систему идеалистических мифов.

С другой стороны, каждый подросток в выборе книг руководствовался более голосом природы, товарищей, чем рассудка. И от того Обязательная программа неминуемо теснилась внеклассным чтением – и в этих книжках было про любовь и вдохновение. Как бы там ни было, сформулируем опережающий тезис: юноша 1970-х стал жертвой романтической словесности и передал беззаветное служение любимым мифам через свое творчество юноше начала XXI столетия.

Самая поверхностная инспекция читательских симпатий показывает, что из предлагаемого школой набора имен и текстов наиболее привлекательными становятся те, что так или иначе связаны с романтическим стилем.

Учащийся старших классов никогда не желал ограничиваться Жуковским, Пушкиным, Лермонтовым, он расширял диапазон пристрастий романами Мюссе, Жорж Санд, Бальзака. Именно этой классической совокупности принадлежит заслуга воспитания мечтателя с размагниченной волей, готового солидаризироваться с любой романтической максимой, как бы нелепо она ни звучала.

Литература убедила юношу

Литература убедила юношу, что он старше своих лет, что он обязан быть разочарованным и уставшим.

Юноша – главный потребитель и жертва романтической культуры, которая снабжает молодого читателя и зрителя инструкцией, как побыстрее разочароваться в жизни и растратить себя.

Романтические герои находятся под властью авторских идей и настолько поглощены задачей проиллюстрировать на собственном опыте моду на печаль одиночества, что не замечают абсурдности своего отчуждения от воления естества. Романтизм без устали подбирает все новые и разнообразные доводы, чтобы доказывать обязательность мотива разочарования в жизни и любви. Молодой человек воспринимает кризисное самоощущение персонажа как сам собой разумеющийся и несомненный сценарий жизни.

Романтизм намеренно завышает возраст героя, делая из него бытийного всезнайку или любовного горемыку. Чтобы в этом убедиться, достаточно вспомнить, к примеру, «Консуэло» Жорж Санд: «…в восемнадцать лет для него не было тайн в любви, в двадцать два года он уже был почти разочарован…»

Повышенный интерес писателей начала XIX века к юному человеку и живописание его разочарованности приводит к многообразным допущениям, среди которых одним из важнейших становится контраст между прожитыми годами и объемом испытанной трагедии. А. С. Пушкин в письме В. П. Горчакову размышлял о тенденциях литературы: о равнодушии «к жизни и к ее наслаждениям», о преждевременной старости «души, которые сделались отличительными чертами молодежи 19-го века».

С высоты накопленного читательского опыта очевидно, что драма одинокого персонажа выглядела в начале XIX столетия пристойной, но по мере настойчивой литературной эксплуатации постепенно вскрывалась ее неубедительность. К 17–22 годам этот романтический персонаж испытал в жизни все страсти, которых хватило бы безрадостно украсить несколько поколений литературных героев XVIII века. Ощущая противоречие между скромным номинальным возрастом и объемом обретенной грусти, Лермонтов сравнит 23-летнего Печорина с 30-летней бальзаковской кокеткой. Метафорическое завышение возраста необходимо, чтобы хоть отчасти аргументировать психологию еще не старого печальника.

Литература и юноша были утомлены любовью

В русской литературе первой трети XIX века сложился стойкий любовный конфликт: девушке в качестве инициатора первого и самого драматического жизненного испытания предлагается герой, соответствующий идеалам автора, выражающий самые трагические философские поиски эпохи. Начало традиции положено романтиками и Пушкиным. Главные параметры интриги, созданной автором «Евгения Онегина», остаются у его литературных наследников почти неизменными: персонаж, перегруженный опытом разочарований, устало, подневольно и профессионально смущает сердце юной провинциалки. Любовь не приносит облегчения, и молодой человек отправляется путешествовать, как Онегин, или, умирать, подобно Печорину.

Литература XIX века настойчиво подбирает резоны, доказывающие тотальную разочарованность в жизни и, соответственно, немалый духовный возраст молодого героя. Романтизм живописует любовь рефлексирующего страдальца и юной несмышленой дикарки, которая может выступать в амплуа девы гор, провинциалки, крестьянки, наконец. Доверчивость делает героиню почти ребенком рядом с искусителем, чьи терзания настойчиво завышают планку его возраста. Так или иначе, создается иллюзия, что участники конфликта принадлежат к разным поколениям.

Разница в возрасте участников любовной фабулы не столь значима, важнее несходство психологического самочувствия. На фоне девической наивности эффектно смотрится герой-мужчина, обремененный смутным представлением об идеале, психологической рефлексией и другими разного рода отягчающими жизнь обстоятельствами. Сами роли, исполняемые в любовном сюжете, подразумевают принципиальную несхожесть опыта участников. Груз разочарований и печали делает угрюмого любовника более зрелым в сравнении с объектом приложения его отточенных донжуанских талантов.

Уроки литературы не проходят даром. Юный читатель, еще не умеющий целоваться, свыкается с мыслью, что он стар и опытен и мало что может ожидать его, одинокого и покинутого, в жизни, которую он знает по беллетристическим книжкам.

Парадокс читательской рецепции заключается в том, что у идеального поклонника романтической эстетики никогда не возникает резонного вопроса: «Эко тебя, милого, жизнь скрутила, когда же ты это все успел – и родиться, и тотчас разочароваться?» Читатель верит романтикам, не внимая голосу природы и здравого смысла.

Вообще жизнь поражает многообразием любовно-возрастных чудачеств, но даже самое банальное эмпирическое чувство, как правило, осуществляется по сценарию культуры.

Жизненный факт не может быть безотносительным критерием выявления того или иного казуса возрастных переживаний. Причины ранней любовной разочарованности персонажей следует искать в философских исканиях словесности: она делает все, чтобы убедить читателя в неминуемости композиции такого свойства: первая любовь, смутная мечтательность, мысль об обреченности чувства, недоверие к судьбе и тотальная разочарованность. Эту мысль со всей откровенностью выразил герой Б. Констана: «У поэтов я по преимуществу читал все то, что напоминало о быстротечности жизни человеческой. Мне казалось, что нет такой цели, которая была бы достойна малейшего усилия».

Подобные настроения неминуемо приводят героя, а заодно и читателя к ощущению мировой тоски. Но чем скорее страсти наскучат молодым героям, тем убедительнее прозвучит мысль о непохожести молодого романтического страдальца на всех прочих известных литературных персонажей. Вот тут писатели полагают своим долгом назвать причины драмы: острие полемического задора направляется против общества, губящего все страстное, молодое, рожденное для ласк и поцелуев.

Писательская фантазия настойчива в создании печального образа юности, главное очарование которой во многих случаях заключается в том, что она обязательно будет принесена в жертву литературной идее.

Когда по твоей могиле…

Литература – главный поставщик того состояния, когда, по Гарсиа Маркесу, кажется, что по твоей могиле гуси ходят.

Литература упрочила юношескую уверенность в традиционности возрастных «ремесел» – одиночество, обманутость, печаль, смерть.

Причины изначальной разочарованности юного человека излагает Ф. Шатобриан: «Совершенное одиночество и беспрестанное созерцание природы привели меня в состояние, описать которое почти невозможно. Не имея на земле, так сказать, ни родича, ни друга, не изведав еще любви, я страдал еще от избытка жизненных сил». Казалось бы, любовь предложит родича, стол и дом и от души пощиплет перья жизненных сил и научит ценить жизнь. Как бы не так.

Судьба романтических страдальцев трагически печальна: родиться, быть окруженными заботами и любовью и умереть молодыми, не испытав тихой радости существования, так и не разобравшись в том, что жизнь предназначена не для того, чтобы умертвить себя первой случайной любовью, но чтобы испытать еще одну жизнь, свободную от кипучих страстей. Жизнь, отмеченную покоем и медленным приближением к тайне сущего, привыканием к вечности.

Юные герои романтизма относятся к смерти как заправские патологоанатомы. Они стоят на краю могилы… и какими только риторическими пышностями не обставляется желание побыстрее перейти в мир иной.

Общая картина книжных предпочтений выглядела безальтернативно. Нельзя не согласиться с Г. Торренте Бальестером (какое-то странное, кстати, имя): «У всех романтических героев мрачно-похоронный вид, и они напоминают героев трагедии, которые устроили коротенький антракт, чтобы отдать дань скверному любовному приключению. Они трагичны всегда, даже когда завтракают. Всем своим видом они словно говорят: „Как только завершим трапезу, тотчас же покончим счеты с жизнью. На любовь у нас времени мало: либидо не должно помешать нашим последним размышлениям о Ничто “».

Ницше изрек страшную мысль: «Жить один раз – значит вообще не жить». Идея, сформулированная в связи с совершенно другим вопросом, может быть косвенно применима к рассуждениям о цене осуществленной жизни. Герои романтиков живут один раз, они переполнены юношескими волнениями, сыплют несбыточными клятвами, безрассудно распоряжаются своей жизнью и готовы всю ее отдать за один поцелуй. Хотя, если быть объективными, подобная цена поцелуя не столь велика – героям жить-то осталось немного. Им дарована всего одна жизнь, нелепая в своей неосмысленности и настойчивом желании ее прервать. Обратимся к авторитету А. Шамиссо: «Этот малый мог бы почесть себя счастливцем, ежели бы его душа была хоть наполовину столь же бессмертна, как его куртка». Уравнивание бессмертной души с тленной вещью симптоматично. Сегодня юный романтик пообещал щедро расплатиться за поцелуй, а завтра или через неделю ему все равно умирать на поединке с врагом или со злосчастной судьбой, так и не износив модной курточки, купленной для прельщения миленьких барышень.

Против осмысленности и целесообразности жизни всегда восставали романтические герои и преданные им читатели: «Как, жить без страстной и испепеляющей любви? Это не жизнь, а прозябание». Подобные реплики удачно вписываются в партитуру возраста юности, неприязненно относящейся к любой утомляющей тело и ум работе. Такие настроения простительны тем, кто входит в эту жизнь, голым, красивым, не обремененным обязательствами перед самим собой как загадкой мироздания.

И все же, глядя с высоты более сознательного возраста, трудно согласиться с тем, что мы все рождены для того только, чтобы, встретив случайно кого-либо и обменявшись обещаниями вечно любить, тут же поспешно заявить, что бытийная задача исполнена, и теперь следует стать специалистом в ремесле красивого юношеского умирания.

История культуры не знает и не желает знать фигуры спокойного, безоружного и счастливого юноши без окровавленного кинжала в руке и без бомбы в сердце.

Юный романтический герой прописан в краткосрочном дне, в котором хочется любить, а если не получается, то следует красиво свести счеты с жизнью.

Романтизм предлагает юноше весьма скромную композицию жизни: ожидать вселенского счастья, встретиться с единственной, быть обманутым, стать образцово несчастным, подойти к морю, плюнуть в стихию и успокоиться на мысли о самоубийстве.

Юноша часто руководствуется ернической мыслью Дон-Аминадо, имея самое смутное представление о ерничестве или о каком-то Аминадо: «Ничто так не утомляет, как ожидание поезда, особенно когда лежишь на рельсах».

Классическая культура приготовила юноше небогатый ассортимент рекомендаций, как растратить себя. Литературные юноши обожают сводить с жизнью счеты. Чуть отредактируем Ф. С. Фицджеральда: жизнь юноши – «пьеса, в которой не бывает второго акта».

Как свидетельствует печальный опыт поклонников Вер-тера и утверждает статистика, романтические читатели не менее предрасположены к насилию над собой.

История прекраснодушного самоубийцы, рассказанная В. Гёте в «Страданиях юного Вертера» привела ко множеству подражаний, вышедших за пределы литературы. Вдохновенные образцом «показательного» самоубийства, молодые люди с романтическим ожесточением принялись накладывать на себя руки, что побудило Гёте предпослать второму изданию книги предостережение Вертера: «Мужем будь, – шепчет он из могилы, – не иди по моему пути». Предостережение великого писателя мало кем было услышано.

Литература сознательно обесценивает жизнь героев, уподобляя любовь единственной ценности, в сравнении с которой жизнь кажется пустой и ничтожной. Писатели в доказательство этой идеи мобилизуют самые сильные казуистические аргументы. Здесь, как, к примеру, у А. Мюссе, и диалог с самим собой, и упоминание Господа, и побуждение быть мудрым. «Мой бедный друг, – чистосердечно сказал я себе, – мне хочется дать тебе совет: пожалуй, ты должен умереть. Сейчас ты добр. Воспользуйся этой минутой, чтобы никогда больше не сделаться злым. Пока женщина, которую ты любишь, умирает здесь, на этой постели, пока ты чувствуешь отвращение к самому себе, положи руку на ее сердце – оно еще бьется, и этого довольно. Закрой глаза и не открывай их больше, пусть тебя не будет на ее погребении, – так ты избавишь себя от опасности на другой же день забыть свое горе. Ударь себя кинжалом, пока в твоей душе еще живет любовь к богу, давшему тебе эту душу. Что останавливает тебя – твоя молодость? И о чем ты жалеешь – о том, что волосы твои не успели поседеть? Пусть же они никогда не станут седыми, если не поседели этой ночью».

Романтизм награждает смерть эффектным эротическим содержанием. Затем эта традиция перейдет по наследству модернистским направлениям культуры ХХ века. И юноша настойчиво примется искать смерть рядом с эротикой, а любовь станет воспринимать как прелюдию к небытию.

Литература: «Парень, поверь, умирать не больно…»

Юношам умирать не больно. Эгоизм – прекрасное оправдание и орудие сведения счетов с жизнью. Впрочем, он хорош и в качестве средства мстительного преодоления мыслей о смерти. Вспомним исповедь героя А. Мюссе: «И вдруг ужасная мысль мелькнула в моем уме – я вздрогнул. Как! – сказал я себе. – Оставить все это другому! Умереть, быть зарытым в землю, в то время как эта белая грудь будет свободно дышать под небесным сводом? Боже праведный! Рука другого будет ласкать эту тонкую прозрачную кожу, губы другого прильнут к этим губам! Другая любовь завладеет этим сердцем! Другой будет здесь, у этого изголовья! Бригитта будет жить, она будет счастлива и любима, а я буду лежать в углу кладбища и гнить в глубине черной ямы!»

Проникновенный пассаж Мюссе преследует, можно сказать, гуманную цель. Писатель настолько пугается литературных призывов к смерти, что торопится перевести вектор размышлений героя в жизнетворческое русло. И какими бы эгоистическими ни были средства, цель, безусловно, благая: сохранить юноше жизнь, расширить диапазон его мировмешательства. Совет Мюссе, следует отметить, радикальный по рецептуре, исполнен самого сердечного отеческого попечения. К писателю следует прислушаться каждому, кто чувствует себя одиноким и даже не догадывается, что жизнь обязательно посрамит минутную юношескую слабость.

Литература не озаботилась

Литература не озаботилась подсказать юноше, какими должны быть друзья и учителя.

Молодому герою необходим друг или наставник. На роль доброго и понимающего старшего товарища родители, как правило, не годятся. Самое скромное собеседование с отцом нередко заканчивается, как в чеховском рассказе «Тяжелые люди», семейной сварой. Рассорившись с близкими, юный герой тотчас начинает мечтать о том, чтобы бросить опостылевший дом, пойти далеко-далеко, обязательно без шапки, «в рваных сапогах и без копейки денег», чтобы на сотой версте его догнал «встрепанный и испуганный отец» и начал просить вернуться или принять деньги. Тщетны родительские мольбы, нет, юноша-фантазер «даже не взглянет на него, а все будет идти, идти», и где-нибудь, «обессиленный и умирающий от голода, свалится и умрет. Его труп найдут и во всех газетах появится известие, что там-то студент такой-то умер от голода…».

Все юноши – мечтатели. Фантазийные образы часто делаются единственным способом преодоления душевных мучений и становятся той духовной практикой, которая с причудливостью гротеска противостоит реальности. И начинают мерещиться юноше видения – одно слаще другого: здесь и дорожные приключения, и разбойники, а «то еще лучше, попадет он в большой помещичий дом, где узнав, кто он, поят и кормят его, играют ему на рояли, слушают его жалобы, и в него влюбляется хозяйская дочь-красавица».

Нередко одинокому юноше литература с готовностью предоставляет самые сомнительные варианты избавления от сиротливого одиночества. Пушкин сводит Ленского с Онегиным, в качестве наставника Растиньяку Бальзак подбирает Вотрена. Печальный итог отношений пушкинских героев мало удовлетворяет юношу-читателя. Он предпочитает более сильные страсти, даже если о них повествует профессиональный преступник. Никакие поэтические образы и цветистые метафоры не сравнятся с лекцией об истинной дружбе, которую Вотрен читает своему подопечному: «У меня страсть жертвовать собой другому человеку. Я глубоко заглянул в жизнь и признаю только одно подлинное чувство: взаимную дружбу двух мужчин. Много ли найдете вы людей такой закалки, чтобы они, когда товарищ скажет: „Идем, зароем труп!“ – пошли, не проронив ни звука, без надоедливой морали? Я делал это».

Повторимся: юноше и молодому человеку нужен совет доброго наставника. Это аксиома. Но кого назначить на эту ответственную роль? Вотрен не годится – слишком криминален. Родительские рекомендации настолько патриархальны, что произносить их при постороннем все равно что в очередной раз цитировать «Домострой». Байрон, Мюссе или Шенье запутывают нашего юношу противоречивостью советов и запугивают озлобленностью оценок.

Своей льстивой откровенностью, тяжеловесными обобщениями, проповедью добродетелей и провокационностью философских экспериментов, применением психоанализа к очевидным вещам литература дезориентировала юношу. И тут подоспел возраст, когда следует делать самостоятельный и непременно опрометчивый выбор. Юношу потянуло к самостоятельному чтению.

Внеклассное чтение

Юноша конца 1970-х очень любил читать. В ответ на хрестоматийный диктат школьной программы он настойчиво расширял репертуар своих культурных предпочтений. Без помощи друзей здесь не обошлось. Одни порекомендовали «Мастера и Маргариту», Л. Андреева, А. Грина, другие – Хемингуэя, Пруста, Гессе, Кафку, Акутагаву, третьи – Сэлинджера, Апдайка, Мейлера и Гарсиа Маркеса.

Опуская ритуал справедливых и приятных слов в адрес названных писателей и еще десятков не упомянутых, скажем, что в общих чертах ситуация сложилась следующая. Булгаков увлек. Симоновское слово из предварения журнальной публикации – «своеобычно» – стало эмблемой вдохновенного пересказа романа: «А помнишь…?», «А вот еще…». Произведение о Мастере многих воодушевило на собственное творчество, и они ушли в переживание загадочности первой любви и первого тобою сказанного слова.

Кто-то взялся за Хемингуэя. «Фиеста», доставшаяся по наследству от старших братьев, ввергла в уныние. Упрямый оптимизм «Старика» вступил в противоречие с трагическим пафосом рассказов. Папа Хэм, однако, сделал свое дело: он отучил от обществоведения и приручил к литературе, в которой настоящие мужчины (или то, что от них осталось) готовились принять последний бой.

Другим подросткам был потребен текст, который говорил бы о тебе, как о единственном стихотворении в прозе жизни. И юноша нашел свою книжку. Прочитан Дж. Д. Сэлинджер. Слово «липа» обогатило ничтожный тезаурус мироопределений, но ненадолго. Семантический ресурс «липы» был быстренько исчерпан. В осадок выпали слова «битники», «хиппи» и призыв не верить всем, кому за тридцать. Длинноволосые и джинсовые люди вокруг пили портвейн, закусывали бородинским хлебом, плавлеными сырками, загадочно произносили слово «дзен» и совсем уже невнятно – «буддизм». Юноша с романтической печалью за пазухой поспешно к ним присоединился. Дзен в русско-американской версии казался чем-то, причудливо просвечивающим через сумрак обыденности. Все знали теорию дзен в популярном изложении дешевой серии «Их нравы», но применять эти знания к «Ловцу» не хотелось.

Юноша конца 70-х еще не читал Н. Конрада и С. Елисеева. Чуть позже книга И. Галинской о Сэлинджере и Булгакове отчасти изумила и дезориентировала, однако самые продвинутые обратились к американским работам по философии и обнаружили, что роман Сэлинджера – искусная американская компиляция различных философских источников. Но зато какая!

Захотелось узнать побольше о себе как о неслучайном и обреченном даре природы, возмечталось прирастить себя к живописной композиции странных смыслов. Прейскурант отечественных философских идей, проповедуемых классиками культуры, настойчиво растворялся школой в дурной общественно-политической проблематике. Здравомыслия не хотелось, взгляд туманился мечтою о себе, нездешнем. Душа была взбудоражена японской культурой.

Первыми ласточками-оригами стали фильмы А. Куросавы «Семь самураев» и «Ворота Расёмон». Наш юноша ходил смотреть их в Кинотеатр повторного фильма – во-первых, билет за 10 копеек, во-вторых, сидеть можно где хочешь на раннем воскресном сеансе. Не хватало силенок у подростковой культуры, чтобы копнуть вглубь. Да этого и не нужно было. Через недолгое время из зрителя юноша превратился в читателя и обнаружил основы кинодраматургии – Акутагаву. А там до Басё с его хокку и танка рукой подать. Неожиданным сюрпризом стал Исикава Такубоку, написавший едва ли не самую гениальную рецензию на роман И. С. Тургенева «Рудин», которую юноша поторопился сделать эпиграфом к школьному сочинению «Кто прав в споре П. П. Кирсанова и Базарова»:

Роман Тургенева!

Его я в поезде читал, долины Исикари проезжая,

Где падал мокрый снег!

Учительница негодовала, а японцы стали частью русского подросткового самосознания.

Отечественный юноша середины 1970-х попытался адаптировать дзен-буддистскую образность к своим нерешаемым проблемам. Поначалу все выходило симпатично. Когда это было необходимо, произносилось что-нибудь японское и философски двусмысленное. А вот достаточно было выехать за город – на ум приходили цитаты из пейзажных зарисовок европейских романтиков. Дзен-буддизм мирно уживался с европейским философским прагматизмом. И оттого еще более неутолимой делалась юношеская печаль.

Подвох…

Именно в этом содружестве и притаился подвох, который не мог быть осмыслен всеядным юношей. Школа настойчиво прививала руссоизм, привычку отождествлять натуру с собственными душевными переживаниями и внутренним миром литературных персонажей. Что же касается японца, то дзен-буддистское миросозерцание настойчиво утверждало монистический взгляд на природу: она обезличивает человека, заставляет его раствориться в пейзаже, поглощает личность, сводя ее роль и назначение в мире к несущественной случайности. Недосуг было юноше понять, что истина в ее японских версиях в словах не нуждается и ей чужды интеллектуальные дискуссии.

Советский руссоизм

Советская версия руссоизма (Клуб самодеятельной песни) мало отличалась от эмигрантских настроений. Поколением, рожденным в 1950-е, юноше 1970-х настойчиво прививалась любовь к походам и песням у костра. Там в лесу не было японского монизма, там царило настроение единодушия между «физиками» и «лириками» и эмигрантского коллективизма, на время объединяющего тех, кто мечтал не об иных мирах, так о других странах. Младшие научные сотрудники рядились в мужественную простоту, озвучивая жалкую сентиментальность куцыми гитарными аккордами. «Любители КСП и всяких бардов, – признается герой С. Минаева, – с детства вызывают у меня нечеловеческую ненависть. Что-то, на мой взгляд, есть в этом уродское и извращенное. Во всех этих палатках, свитерах грубой вязки на бородатых (под Хемингуэя) мужиках, широкозадых бабищах в болоньевых куртках, которые обычно сопровождают мужичков-каэспэшников. Вся эта тошнотворная нудятина, когда несколько человек сидят в обнимку у костра, один придурок играет на гитаре и поет осипшим голосом „под Володю“, а остальные, дрожа от холода, подвывают типа „Ах Арбат, мой Арбат“ или „пар-ррррррус, парррррррвали парррррррус“ и т. д. О сексе под капающим потолком и говорить не приходится. Но, несмотря на все это, находятся еще редкие, готовые идти в поход по первому зову. Даже если место для похода – ближайший овраг».

Юноша бросился экспериментировать. Он спешно утолял свой душевный голод сложением неразборчивых эскизов. В них Кролик Энгстром дружил с Печориным, чайка по имени Джонатан Ливингстон летала над вершиной туманной Фудзи, ворчливые мишки Шишкина, подобно самураям и Андрею Болконскому, наблюдали за перемещением облаков – и все это было отграничено рамой картины из лепестков сакуры и хвойных иголок. Музыкальным аккомпанементом всей этой странной неблагостности звучали сонорные «парррррррус, парррррррвали парррррррус». Юноша превращался в зрителя-художника, наблюдающего за дзен-буддистским покоем мироздания, по которому плывет Старик, обнимая Холдена и объясняясь Рыбе в экзистенциальной любви-ненависти. Здесь американский Кролик бродит в сосновом бору, художник Шишкин стенает над могилой Жан-Жака Руссо, Гессе взирает на Сартра сквозь клочкастую шерсть неспокойных слов.

Басё плюс Сартр равняется Я

Юноша с готовностью принялся рифмовать себя со всем что угодно.

Книжки дурно обошлись с читателем, который, ухватившись за малейший повод, принимался сравнивать Пушкина с Басё, доказывать Сартра с помощью мифологичного Гарсиа Маркеса.

Молодого человека подстерег первый не зависящий от него самого эсхатологический кризис.

Страна активно созидала коммунизм. В старых учебниках истории можно было найти хрущевские обещания бесплатности целого ряда социальных услуг. Но очень хотелось обещанного коммунизма. Как у В. Пелевина в «Числах»: «Сначала казалось, что он наступит после революции. Потом эта дата стала отъезжать все дальше и вскоре стала чем-то вроде горизонта. Сколько к нему ни иди, он все равно там же, где был. И тогда, в качестве последнего рубежа, датой наступления коммунизма был объявлен восьмидесятый год. Мы полетели к нему сквозь космос, под руководством КПСС, с песнями КСП, и, пока хоть осколок этой веры был жив, весь мир дрожал и удивлялся. Но в восьмидесятом году окончательно выяснилось, что вместо коммунизма будет Олимпиада. Все вокруг еще казалось железным и сокрушительным. Но всего через несколько лет это несокрушимое железо рассыпалось само. Именно потому, что исчез горизонт. Из материи ушел оживлявший ее дух. Стало некуда идти».

Литература и кино сделали все, чтобы сгустить душевный мрак молодого человека конца 1970-х – начала 1980-х. Ответ на вопрос «что делать?», по версии героя «ЛохNess. Романа с чудовищем» Е. Токаревой, не приходил, очевидно было иное: «Никогда не следует без надобности поддерживать чужую повестку дня. Такие глупости люди делали только в советских фильмах. В них они отдавали любимую женщину лучшему другу, свою судьбу вверяли государству, а себя завещали похоронить под березкой в родном селе…»

Культура предложила один из вариантов эскапистского существования. Сэлинджер и Апдайк были проиллюстрированы фильмом «Полеты во сне и наяву». Авторитет бегущего Кролика наложился на советского героя. На нескладном языке российского эскапизма поколению было велено бежать вслед за вышедшими в тираж хиппи, не забывая по-русски рефлектировать. Только потом пришло осознание, что переживания молодости питались боязнью почти 30-летнего Кролика Энгстрома и 40-летнего героя О. Янковского. Тогда проект жизни казался безальтернативным, как и техника исполнения. Как тут без цитаты из Апдайка: «Ощущение окружающего пространства опустошает грудь… Охваченный страхом, настоящим страхом… Что делать, куда идти, что будет дальше… Сознание этой мизерности переполняет… шаг становится все легче, быстрей и спокойней, и он бежит. Бежит. Бежит».

Так или иначе, обобщенный портрет идеального героя для юноши тех лет был составлен из набора кульминационных по пафосу литературных опытов, в котором непротиворечиво уживались романтики и Кафка, хиппи и Печорин, Булгаков и Сэлинджер, дзен-буддизм и Сартр, Кролик Энгстром и Серая Шейка.

Все они размягчили волю юноши, изощрили архитектонику его переживаний, научили тому, что бегство и есть жизнь, приправленная в сильные глагольные конструкции и заключенная для удобства в трехстишие. На горизонте маячила катастрофа самоидентификации.

Взглянуть на прошлое… И ужаснуться!

В возрастном диапазоне 25–30 лет жизнь заставила мужчину урожая 1958–1960 годов взглянуть на прошлое, соотнести его с настоящим и ужаснуться.

Мужчина начал испытывать ненадуманную усталость, соотнес ее с настроениями чеховских героев. По инерции вспомнилось признание 27-летнего Треплева: «Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я прожил на свете девяносто лет», – но это было самообманом.

Подстерег второй эсхатологический кризис – перестройка. Исчез очередной горизонт коллективистской мечты о всеобщем счастье.

Эпоха перестройки не озаботилась созданием культового текста, рассказывающего о молодом современнике. Шестидесятники бросились в воспоминания о лагерной правде и критику сталинизма. В таком репертуаре сложно отыскать роль для себя, особенно если нуждаешься в философской рефлексии и художественном обобщении.

Драматизм происходящего диктовал потребность найти автора, который помог бы разобраться, что происходит в голове и душе. Осозналась необходимость в тексте-путеводителе по лабиринту возрастных ощущений, в тексте-документе, который со всем трагизмом смог бы засвидетельствовать экзистенциальную тоску. Ассортимент литературных ровесников оказался велик. На память тотчас напросились «сердитые молодые люди», персонажи из «Смерти героя» Р. Олдингтона, «Великого Гэтсби» Ф. Фицджеральда, «Мартина Идена» Д. Лондона. Их судьба служила предостережением всякому, кто попытается заявить свои права на жизненную самодеятельность.

Каждый из этих героев жил во времена, по-своему знаменательные и героические. Принадлежность к веку катастроф обольщала перспективами: твори, дерзай – время перемен на твоей стороне. Эпохи больших событий, оформленные импровизациями случая, казалось бы, давали шанс Уинтерборну избежать скуки обыденности, Гэтсби – получить в обладание то, о чем мечтал; Мартину Идену – добиться читательского признания.

Как они все были сердиты, не удовлетворены жизнью и великолепно обречены! Но захотелось родного и чуть более оптимистического. Оттого дороже и убедительнее прозвучала «Зависть» Ю. Олеши – повесть о человеке, прописанном в поворотном времени.

Переломное… Опять!

Переломное время – индустриализации ли, перестройки – оформляется пышной лозунговой риторикой, человеку обещают свежие песни и надежды.

Казалось, что для каждого наступил черед становиться скороспелым оптимистом. И любой ровесник Кавалерова через полвека готов был подписаться под признанием героя: «Конец эпохи, переходное время, требует своих легенд и сказок. Что же, я счастлив, что буду героем одной из таких сказок».

Жизнь сочиняет ноты оптимистических песен и для возрастного кризиса. Мир обещает много, слишком много: «Моя молодость совпала с молодостью века. И это прекрасная судьба – если так совпадает: молодость века и молодость человека».

Опыт жизнепроживания предшественников предостерегает: за жизненные успехи платят высокую цену: смерть Уинтерборна на поле боя, последний выдох Идена в океанской глубине, гибель Гэтсби, поражение Кавалерова во всех жизненных правах. Судьбы литературных персонажей усилят похмельную горечь тех, кого перестройка разочаровала, наградив острым ощущением потери социальных смыслов.

Почему-то, как всегда, ничего не вышло. Вроде, и молод, и жаждется инициативно приложить ум и душу к строительству бытия. Человек изголодался по жизненному творчеству.

Те, кто были чуть постарше, «молодые реформаторы», с чужого уверенного голоса, неистовствуя, пели осанну представителю поколения, единственному, способному наладить бесприютную жизнь. Рефрен политических либо экономических песен был неизменен: «Тебе страшно повезло! Ты живешь в такое время… Ты сам можешь держать удар и форму. Ты сам – олицетворение сильного удара и убедительной формы». Поколению, чьи молодость и доверчивость были взяты напрокат, заговорщически подмигивали.

Жизнь как бизнес

Молодой человек бросился в пучину жизни, научился высказывать широкий взгляд на вещи, ему понравилась спортивная терминология капитализма – равный старт для всех. И он стартовал, стартовал, стартовал, пока не обнаружил, что так и не удалось встать с колен.

Опыт прорисовки конфликта Ю. Олешей в «Зависти» актуален для понимания перестроечной ситуации. Молодой мечтатель, а потом и персонаж «Ампир В» В. Пелевина, неожиданно обнаружил, что его колени ободраны в кровь, а все призовые места распределены еще до начала состязания: «В общем, войти в мыслящую элиту нашей страны мне не удалось. Разумеется, как и все лузеры, я утешал сам себя тем, что не захотел этого сам».

Интерес к соревновательности не покинул только тех, кто стартовал раньше. Это они – объекты зависти, это они – будущие лоцманы в финансовых потоках, капитаны грядущих дефолтов.

Жизнь учит реализму. Точнее, жизнь спонсирует обманчивыми обещаниями, но всегда правильными заклинаниями в ироническом стиле К. Воннегута: «Лучшей жизни никогда не бывало! Поглядите, какое равенство! Взгляните, как отовсюду изгнали сексуальное ханжество. Красота! Раньше у человека все внутри холодело, стоило ему только подумать о насилии, о прелюбодеянии! А теперь делай что хочешь и радуйся!»

На самом деле реализму учит Курт Воннегут: настоящая жизнь – это «повесть о людях, главный герой в ней – накопленный ими капитал, так же, как в повести о пчелах главным героем мог бы стать накопленный ими мед». «Такие дела», – как говорил другой герой Воннегута.

«Такие дела» – вот эпиграф к новой эпохе. Знаки союзничества оказались шулерскими пассами в игре фальшивыми картами. Вчерашние комсомольские лидеры, еще недавно отчитывающие рядового товарища за потерю значка, с тем же пылом принялись отстаивать интересы ваучеризации. Кинулись приватизировать госсобственность. Что поделать, кто виноват, Пушкин наше все, преступление и мир, ваучеры и Муму, три сестры и МММ: «Такие дела».

Развязка оказалась похабной

Еще какой похабной: «Как ни тошнотворна тюремная мораль, другой ведь вообще не осталось. Кругом с арбузами телеги, и нет порядочных людей – все в точности так, как предвидел Лермонтов. Интересно, что „с арбузами телеги“ в современном русском-пелевинском-оборотневом означает „миллиардные иски“. Арбузы есть, а порядочных людей нет, одни гэбэшные вертухаи да журналисты-спинтрии, специализирующиеся на пропаганде либеральных ценностей».

Из всех выводов, которые можно было сделать, был извлечен самый печальный: порастратились силы, вера в самого себя поколебалась. Ребячливость сменилась недоумением, сердце оподлилось, лексикон отяготился желчными словами обиды. На другой стороне баррикад красовался оптимистический лозунг, восхваляющий новую генерацию приобретателей: «Красота спасет мир и доверит его крупному бизнесу! Если бы все наши банкиры были такими, мы бы жили при втором Возрождении». Сказано супер! Ай-да Пелевин! Ай-да, кошачья дочь!

Как хочется жизненной справедливости, как жаждется заявить о себе, еще на что-то способном. И даже, когда все упования обратятся в прах, неизменно будет звучать мелодия популярного трюизма «Надежда умирает последней». Как хочется вслед за героем Ю. Олеши воскликнуть: «О, как прекрасен поднимающийся мир! О, как разблистается праздник, куда нас не пустят! Я люблю его, этот мир, надвигающийся на меня, больше жизни, поклоняюсь ему и всеми силами ненавижу его! Я захлебываюсь, слезы катятся из моих глаз градом, но я хочу запустить пальцы в его одежду, разодрать. Не затирай! Не забирай того, что может принадлежать мне…».

В назначенный день чаемого искупления у представителей поколения случился приступ эмоциональной недужности: 25-30-летний человек эпохи постперестройки, издав заячий крик испуга, застывает, словно помпеянец, в жалкой позе разыгравшейся бессильной чувствительности. Полемика с веком, такая красивая и самонадеянная, желание жить и творчески сотрудничать со временем не осуществились. Роли, констатирует герой «Ампира В», распределены, функции расписаны, стены украшены новыми образчиками агитации: «Запомни: деньги – это не настоящая сущность, а объективация. Деньги – это красочный сон, который люди видят, чтобы объяснить нечто такое, что они чувствуют, но не понимают».

Переломная пора завершилась

Настало время подводить неутешительные итоги. Жизнь голосом садистки-телеведущей определит того, кто не смог доказать свою состоятельность, кто оказался «слабым звеном» – виновным, посрамленным и обреченным.

На горизонте светила новая эсхатологическая дата – 2000 год. Одного хилиастического праздника оказалось мало, отметили повторно в 2001 году под звоны бокалов и глубокомысленные рассуждения из пелевинских «Чисел»: «Да, конечно. Вы хотите сказать, что формально у прихода Христа нет четкой даты. Но в христианстве, согласитесь, был своего рода эстетический и эсхатологический контур временной перспективы, в которой разворачивался проект. Это millennium, тысячелетие. Был один millennium. Ждали, ждали – никто не пришел. Был другой millennium. Ждали, ждали – не пришел. Теперь третий». Ожидание конца света так и не сбылось. Просто закончилась эпоха надежд и молодости.

Вероломство времени вынужденно компенсировалось любовью к постмодернизму. Юноша 1970-х не был готов к жизни, но любовь к буковкам хоть как-то редуцировала общественно-экономическую ущербность. Обнаружилось, что он освоил практику постмодернизма на личном опыте культурных предпочтений. Экс-юноша срочно нарастил мускулы новых терминов, удачно срифмовал собственную усталость с симулякром, сбивчивый самоанализ возвел в дискурсивную практику, а собственную забывчивость списал на феномен гипертекста.

Каким бы приверженцем постмодернизма ни был наш герой, от уроков романтизма и экзистенциализма он редко когда отказывался. Независимо от того, что был не прочь научно обсудить вместе с героем В. Пелевина «связь между подростковой эрекцией и смертью графа Толстого» и опубликовать статью на близкую тему в журнале «Царь Навухогорлоносор», этом органе «лингвистических нудистов, которые не признают лицемерных фиговых листков на прекрасном зверином теле русского языка».

Человек, который слышал всю сознательную жизнь о строительстве развитого социализма, весьма удачно подстроился под изменившийся мир и остроумно выстроил конспекты лекций для нового поколения, воспользовавшись рекомендациями из романа «Ампир В»: «Культурой анонимной диктатуры является развитой постмодернизм. Развитой постмодернизм – это такой этап в эволюции постмодерна, когда он перестает опираться на предшествующие культурные формации и развивается исключительно на своей собственной основе. Ваше поколение уже не знает классических культурных кодов. Илиада, Одиссея – все это забыто. Наступила эпоха цитат из массовой культуры, то есть предметом цитирования становятся прежние заимствования и цитаты, которые оторваны от первоисточника и истерты до абсолютной анонимности. Это наиболее адекватная культурная проекция режима анонимной диктатуры – и одновременно самый эффективный вклад халдейской культуры в создание Черного Шума».

А на вопросы новых юношей: «Нравится ли вам Мураками (Коэльо, Кундера, Павич, Барнс, Уэльбек, Паж, Бегбедер и проч.)?» – с игривой иронией отвечал: «Мне нравятся девушки, а что касается Мураками (и проч.), понимаете ли, в тотальной ситуации самоиронизирующего гипертекста…» Подобные и иные ненужные объяснения, как правило, завершаются жестом наигранного ужаса относительно того, что современное сознание клипово, и нельзя терпимо-равнодушно относиться к факту дискредитации книги. Некоторые приправляют лекции назиданием о пользе чтения осуждением «эпохи застоя».

За бортом нравоучений остается скрываемое и невысказываемое: любовь к романтической книжке, которая всю юность учила одному и тому же – уставать от жизни, красиво умирать и мечтать о несбыточном.

Сентиментальность, приправленная эклектичной жизненной философией, вычитанной из Достоевского, пропущенного через Камю, в свою очередь усиленного постмодернистской иронией, растиражировала себя в упаковке «ценностей поколения». А поколение только и делало, что попрошайничало на экзистенциальной паперти, получало пятерки по диамату, а когда повзрослело, стало само писать книги, снимать фильмы, давать интервью, вымогая право быть законодателем постмодернистской мудрости.

Некогда прожитое и прочитанное поколением нынешних 50-летних не лучшим образом отразилось на современной молодежи. Оскорбительной вариацией лермонтовской «Думы», ламентирует Е. Токарева, прозвучал очередной приговор «детей»: «Вы знаете, доктор, что наше поколение – это белая кость по сравнению с предыдущим? Когда я вижу этих жалких стариков, даже не очень старых, мне каждый раз хочется сделать вид, что я родился не от них, а произведен искусственным путем, какими-нибудь марсианами… Вот насколько наше поколение более продвинуто».

Новое время расставило акценты. Риторика советской эпохи – «Счастье – это когда тебя понимают» – сменилась новым прочтением дня сегодняшнего и классического наследия. Новым поколением, утверждает Е. Токарева, были найдены ответы на самые концептуальные школьные вопросы: «Любовь и брак – две вещи несовместные. Любовь – это миг самораскрытия, за который человеку потом стыдно всю жизнь. Ты раскрываешь другому человеку свою беззащитную душу, а он… а он в лучшем случае молчит в ответ. Как там у Пушкина? Татьяна раскрылась Онегину, а он плюнул ей в душу. Правда, она ему потом отомстила не по-детски. Когда он был в полном ауте, болтался без бабок, без статуса, в старомодном штатском сюртуке, а Татьяна сделала блестящую карьеру в свете, она его обломала. И поделом ему…»

В этом бодром пересказе «Евгения Онегина» обнаруживается симптоматичное явление, во многом пересматривающее дух и букву, в соответствии с которым поколение 1958–1960 годов выстраивало свою модель бытия и обетования.

Речь совсем не о…

Осозналась потребность подвергнуть ревизии доминантную категорию мысли и существования, которая на протяжении всей жизни поколения значилась в разряде святая святых. Собственная жизненная практика потребовала пересмотреть идею литературоцентризма отечественного сознания, разобраться в ней, соотнести с живой и собственной реальностью в противовес корпоративной убежденности ведомственных литературоведов. Речь не о сомнениях по поводу нужности и полезности классики, а о вопросе наделения классической литературы статусом, которому она давно уже не соответствует в изменившемся мире. Итоги размышлений оказались несколько обескураживающими и обидными для поколения, чья жизнь проходила под знаком литературоцентризма.

Справедливо, ох как справедливо, признание человека ХХ века, воннегутовского человека, некогда отчаянно исповедующего безусловный культ книги: «Милая Офелия! Эльсинор оказался вовсе не таким, как я ожидал, а может быть, их несколько, и я попал не в тот Эльсинор. Правда, школьная команда футболистов назвалась „Смелые датчане“. Но вся округа зовет их „Унылые датчане“. За три последних года они выиграли один раз, сделали ничью тоже один раз и проиграли двадцать четыре матча. Впрочем, проигрыш неизбежен, когда в полузащите становится Гамлет.

Может быть, я льщу себе, думая, что у меня много общего с Гамлетом, что и у меня есть важная миссия в жизни… У Гамлета было большое преимущество передо мной: тень его отца точно объяснила ему, что надо делать, а я действую безо всяких инструкций. Вот я и брожу. Брожу… Наберись терпения, Офелия. Любящий тебя Гамлет».

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

БОЛЬШЕ ИЛИ МЕНЬШЕ. ЧЕМ ПОЭТ… КУДА УЖ МЕНЬШЕ…

Ян Валентин в конце своего романа «Звезда Стриндберга» высказал мысль, которая великолепно аттестует идею литературоцентризма в его советской версии: «В тех редких эпизодах, когда роман расходится с действительностью, действительность следует подправить».

Русского читателя убедили, что поэт в России больше , чем поэт. Остался невыясненным вопрос: а меньше чего поэт в России? Ответ не получен. Фиктивные права поэта защищены декларативной риторикой, литературоцентризмом.

Литературоцентризм официальной контрабандой проник в наше сознание – сознание человека ХХI века в нагрузку к именам славных классиков культуры, он наивен, как любой миф, но нежизнеспособен, как любая идея, пережившая свое время. Апология литературоцентризма превратилась в идею-кунштюк, в экскурсии, как писал В. Пелевин, «по казематам, которые никогда не станут побегом».

М. Горький как-то признался, что всему хорошему в себе он обязан книгам. Признание похвальное с точки зрения верности книге – авторитетному кладезю жизненных знаний и моральных навыков, имеющему пятивековую историю. В современной ситуации, когда ТВ настойчиво рекламирует определенный стиль жизни и поведения, любой юноша с полным правом может произнести с поправкой на изменившиеся средства подачи информации: «Всему в себе я обязан 120 каналам телевидения и палатке видеопроката». И не только телевидению. Новое поколение воспринимает как данность эстетику клипа, реферат «Войны и мира» на шесть страниц, двухчасовую экранизацию «Илиады». Навязывать ему книгу, апеллировать к мифу литературоцентризма значит заведомо обрекать поколения на взаимонепонимание. Генерация рожденных книгой уходит в прошлое. На смену пришло новое поколение. У него не только свои песни, но главное: у него иные носители культуры. Конфликт «отцов и детей» утрачивает границы тургеневской идеологичности, покидает книгу и прописывается в сфере предпочтений тех или иных средств культурной коммуникации.

Фальшивомонетчики Отцы и дети

– Впрочем, мы друг друга понять не можем; я, по крайней мере, не имею чести вас понимать.

– Еще бы! – воскликнул Базаров. – Человек все в состоянии понять – и как трепещет эфир, и что на солнце происходит; а как другой человек может иначе сморкаться, чем он сам сморкается, этого он понять не в состоянии.

И. С. Тургенев, Отцы и дети

На этом клочке пергамента старательным детским почерком выведено печатными буквами пять слов, значение которых я тщетно у него добивалась: Газ. Телефон. Сто тысяч рублей . «Это ничего не значит. Это магия», – неизменно отвечал он на мои расспросы.

А. Жид, Фальшивомонетчики

– Вот в том-то и беда, что мы не умеем говорить спичи! Аркадий, скажи ты.

И. С. Тургенев, Отцы и дети

– Но как решаются ставить подобные мерзости на сцене? А публика аплодировала! И в театре были дети, дети, которых привели с собой родители, зная содержание пьесы… Это чудовищно. И это в театре, который субсидирует государство!

А. Жид, Фальшивомонетчики

Мужик показал обоим приятелям свое плоское и подслеповатое лицо.

– Жена-то?

– Есть. Как не быть жене?

– Ты ее бьешь?

– Жену-то? Всяко случается. Без причины не бьем.

– И прекрасно. Ну, а она тебя бьет?

И. С. Тургенев, Отцы и дети

С теоретической точки зрения дуэль – нелепость; ну, а с практической точки зрения – это дело другое.

И. С. Тургенев, Отцы и дети

О чаяниях реальных смыслов и отсутствии проекта будущего

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

СЧАСТЬЕ – ЭТО КОГДА ТЕБЯ ПОНИМАЮТ ВСЯКИЕ КОЗЛЫ?

У каждого человека однажды может состояться встреча со своей судьбой. К примеру в лифте.

– Неплохо выглядишь.

– Я выгляжу так же ужасно и мерзко, как и ты. Вот, собственно, и весь диалог в лифте.

Рекламировать особо нечего. Продавать тоже. Просто нужно опечалиться. А потом взбодриться.

Конечно же хочется пнуть ногой свою дряхлую лицемерную сущность. Но самая дряхлая лицемерная сущность своднически нашептывает: ты должен считать себя удачливым и перестать осуждать других людей. Но я не хочу переставать, возразишь ты самому себе, – я не хочу вешать трубку, пока разговор не закончен, пока еще есть что сказать. А мне есть что сказать этим тупорылым молодым подонкам.

Хотя, признаться, большая часть этих молодых подонков довольно честна; они просто делают то, что делают. Как и ты, лет двадцать-тридцать-сорок тому назад.

Как тут не вспомнить отрывок из мемуаров когда-то юного человека: «В детстве я часто рисовал. Обычно мои картинки схематично изображали родителей – с рогами, или закрученными хвостами, или другими признаками того, что мне тогда казалось их истинной сущностью». Потом этот экс-юноша посмотрится в зеркало и подумает: «Когда же я успел обрасти рогами и хвостом? И шерстистым характером. И клочковатыми идейками. И еще многим чем отвратительным и предосудительным».

Махнет рукой, подтянет трусы и подумает: «Нет смысла цепляться за прошлое. Да, я потерял какую-то существенную часть себя, зато приобрел преимущество над прежним собой – тем, которому постоянно что-то было нужно, куда-то торопилось, что-то требовалось – то деньги, то красивая девушка, то секс, то секс, то секс, то деньги, то успех, то хорошая религия, то деньги, то секс, то деньги…»

Спроси себя, допроси себя: как часто ты показываешь фокусы самому себе? Идешь в магазин, приобретаешь какое-то фокусническое оборудование, готовишься, готовишься, а потом выходишь в пустую комнату и демонстрируешь самому себе фокус с монеткой.

Парень, зачем ты это делаешь? Здесь два объяснения. Первое: у тебя в кармане есть мелочь. Второе: просто твоя жизнь перекручена, перевернута и превращена в дерьмо.

Раньше ты цитировал проникновенную мысль «Счастье – это когда тебя понимают». Теперь ты понял главное: «Я не хочу понимать этих козлов. Это не совсем счастье, но это правда».

Крошка сын к отцу пришел… Но отца он не нашел…

Любая схема сужает исследуемый материал, подчас доводя его до карикатуры. Очевидно: схемы примитивизируют жизнь, хотя можно допустить, что и жизнь часто напоминает карикатуру на схему.

Было предпринято немало попыток изложить нашу недавнюю историю в виде системы оппозиций, в структуре мифов, в рамках противоборства символов, полемики парадигм и прочих расхожих и растрепанных фигур, призванных передать уникальный смысл произошедшего. Все точки зрения оказывались верны, равно как и анекдотически ущербны в своей приблизительности. Это издержки любого стандарта, тем более такого как классификация.

Следует признать: у нас нет языка и понятийного аппарата, чтобы концептуализировать мир, который еще не умер. Субъективность подхода и оценок объективно сужает оперативное поле любой проблемы, делает исследуемый материал случайным, выборочным.

Не будем и мы исключением, предложим еще один приблизительный вариант прочтения недавнего прошлого, переходящего в настоящее, ограничимся при этом задачей выяснить историю преемственности поколений в аспекте эволюции идей, образа жизни, религиозных предпочтений.

Теория поколений появилась в 1991 году в США. Ее основатели – экономист-демограф Нейл Хоув и литератор-историк Уильям Штраус – обратились к древнему конфликту поколений и обнаружили тенденции, по-новому, применительно к социальной культуре конца ХХ века, освещающие вопрос, почему с древности «отцы» поругивают детей, пытаясь реабилитировать патриархальную мудрость, а «дети» смеются над вялой волей отцов.

На Западе феномен поколенческой идентификации ощущается предельно остро. Это не случайно. Запад имеет в запасниках сексуальную революцию, хиппи, 1968 год – совсем не российские явления. Обсуждение проблемы «что обещалось и что вышло» – в немалой степени попытка ответить на вопрос «что ждать от завтрашнего дня».

Представители старших поколений пытаются осознать свое время, осмыслить себя-случившихся.

В общем виде конфликт отцов и детей выглядит примерно так: дети почти всех времен и почти всех народов однажды начинают переживать обычный период подросткового бунтарства, в процессе которого во всю глотку орут о том, что их никто не понимает, они мечтают: дожить до законного совершеннолетия, а потом – ищи-свищи! Уж тогда-то они оставят в мире свой след, и сделают они это так, что никому мало не покажется – широкоэкранно, полномасштабно, грандиозно, по-голливудски. Глядя на детей, отцы вспоминают ушедшую молодость. И сквозь сентиментальные слезы орут: «Наследства лишу!»

Культура традиционно решала возрастные противоречия, намекая на то, что конфликт, безусловно, наличествует, но пройдут годы, и юноша-страстотерпец непременно превратится в подобие своего отца, станет таким же раздражительным брюзгой, как и его родитель. Вспомним хороший, но архаичный по идеям фильм К. Шахназарова «Курьер», герой которого убежденно произносит: «Мы перебесимся и будем, как вы».

В конце XX века стало понятно: уже никакое поколение не будет похоже на своих отцов. Для этого утверждения есть вполне объективные предпосылки.

Одно из основных заблуждений современности заключается в том, что мы мыслим категориями постиндустриального общества, а живем в эпоху сервисных технологий, когда комплекс проблем (социальных, геополитических, психологических и т. д.) преимущественно решается с высокой долей научного и информационного обеспечения, когда сформировался рынок услуг, широчайший по спектру и сложности. Современный мир включает в себя многообразный ассортимент услуг – от простейших (шопинг, мобильная связь, электронные переводы денег) до сложнейших комплексов типа космических и военных разработок. В совокупности все это отличает современное общество от вчерашнего, условно постиндустриального.

В научном сознании конца ХХ века постепенно выкристаллизовалась и была доказана мысль, что дети, достигнув возраста своих родителей, думают, чувствуют, совершают поступки совершенно иначе, принципиально не так, как отцы. Они исповедуют качественно другую систему ценностей.

Ученые выстроили концепцию поколений и теорию смены поколений. В кратком виде она выглядит примерно так:

1923–1943 годы рождения – молчаливое поколение;

1943–1963 годы рождения – поколение беби-бумеров;

1963–1984 годы рождения – поколение Х;

1984–2000 годы рождения – поколение Y (популярные варианты: поколение Сети; поколение Миллениума);

2000–2020 годы рождения – поколение Z, о котором пока мало что известно.

Можно, конечно, обратиться к литературным построениям (В. Пелевин «Generation „П“», романы Д. Коупленда о поколении Х и проч.), но в силу их метафорической приблизительности и точечности они не совсем удобны для классификационных задач.

Путеводители уцелевших

Один из ведущих представителей молчаливого поколения Сол Беллоу рассматривает беби-бумеров: «Мы впали в крайнее безобразие. Когда видишь, как страдают эти новоиспеченные индивидуальности под гнетом вновь обретенной праздности и свободы, это сбивает с толку».

Недоумение Беллоу объясняется Роменом Гари: «Наше общество изнурило себя, осуществляя мечты прошлого. Когда американцы полетели на Луну, все кричали, что начинается новая эра. Ошибка – эра просто закончилась. Постарались осуществить мечты Жюля Верна: девятнадцатый век… Двадцатый век не подготовил двадцать первый: он растратил свои силы, удовлетворяя девятнадцатый».

Литературные представители молчаливого поколения Запада способны наполнить хичкоковскими нюансами даже беседу о расписании поездов, но в чем им не откажешь, так это в отменной самоиронии: «Жискар д’Эстен как-то сказал по радио: „Вещи уже не будут такими, как прежде“. Все французы поняли. Он говорил о портняжном метре»; «Геронтология – наука довольно молодая».

Герой Скотта Туроу размышляет о своем поколении – поколении беби-бумеров: «Взгляд на шестидесятые – это чаще всего взгляд на шторм, который налетел и скрылся; ураган, который постепенно растерял всю свою силу, растаял, как весенний снег. Убытки подсчитали, и ущерб давно ликвидирован. И все же кое-что от той эпохи досталось в наследство последующим поколениям. Прежде всего молодежный стиль, мода на молодость. Она выражается во многом: то ли в оборотах речи – использовании слова „вроде“ или вездесущего „приятель“, – то ли в рваных джинсах, волосах до плеч, похожих на испанский бородатый мох. То ли в риске беспорядочных половых связей, употреблении наркотиков и рок-н-ролле».

Майкл Фрейн в «Путеводителе уцелевшего» выводит «фундаментальную дилемму» бумеров, мечтающих о самобытности, но скатившихся до уровня отцов: «Оказавшись неспособными преобразовать мир, многие из нас решили обзавестись семьями, в надежде создать более совершенный порядок дома. И дети нам были нужны скорее как союзники в этом деле. Таким образом, шестидесятые стали девяностыми, связанными вместе мотивом обожания детей. И в результате невозможно найти поколение, которое было бы так абсолютно не подготовлено к неизбежному осознанию того факта, что мы уподобились собственным родителям».

Р. Асприн ставит диагноз ушедшей эпохи хиппи – «беби-бумеров»: «Шестидесятые годы прославились тем, что в ту пору огромные орды молодых людей ушли из-под крова родительских церквей в лоно „земных“ религий. Пришло распевание мантр, ушел христианский катехизис, а непрерывный бой ритуальных барабанов стал желаннее любой из глупых органных месс Баха. Жизнь протекала под лозунгом: „Да-здравствует-все-что-только-есть-племенное-и-этническое!“ И в некоторых случаях это было совсем неплохим оправданием для того, чтобы в поисках Единственного Истинного Пути надрызгаться в стельку или в стельку же накуриться травки. Вот только ни в коем случае не следовало умничать и упоминать о том, что лозунг „цель оправдывает средства“ уходит корнями в писания святого Иеронима».

Героиня Йена Пирса с печалью рассматривает наследников: «Мне ужасно жаль молодых. Что их жизнь по сравнению с нашей? Куда ни пойди, всюду одинаковые заведения быстрой еды, которые, кажется, придумали в Канзасе и теперь распространили по миру. Во времена моей молодости все стоило невероятно дешево, найти работу легко, а заграница была настоящей заграницей. И люди были доверчивыми. Ведь теперь редко в церквах нет видеокамер. Наблюдают, как вы совершаете коленопреклонение, на всякий случай. Я рада, что провела молодость в период, когда цивилизация достигла высшей точки развития. Мне, разумеется, не удается досидеть до конца этого спектакля, но, уходя, я не стану сожалеть, что упускаю что-то интересное. Разве только… Да, с конца пятидесятых до конца шестидесятых жизнь была восхитительной. Возраст плюс избирательность памяти приукрашивают прошлое, но все равно это был короткий период, когда богатство еще не означало безвкусицу, свобода не опускалась до уровня потакания своим желаниям, а жажда свежих впечатлений не сводилась к постоянному поиску новизны».

После такого пассажа героиня должна засмеяться смехом, у которого нет возраста, и поправить бретельку лифчика, как это сегодня модно у девочек-подростков, и добавить: «Чувствовать возраст – это означает, когда тебя выталкивают из уютного…. – Здесь героиня должна задуматься, затем засмеяться сдавленным смехом: – Надо же, забыла принять за обедом лекарство от склероза. Ну конечно же… гнездышка».

Что поделать, память начинает отказывать старшим из поколения беби-бумеров.

Ситуация с конфликтом поколений в отечественной культуре несколько иная. В последние годы обострились настроения «кризисного возраста», под грифом которого работают все – от 20-летних до 60-летних. В прошлое канули сетования писателей-деревенщиков о дурной необратимости города и прогресса. Так или иначе, молодежь покусывает принципы стариков, которые устало огрызаются.

Следует сделать немаловажные оговорки.

Любая четкая классификация полевого материала предельно обобщает явления реальности, мифологизирует их, поэтому на долю исследователя выпадает задача работать с мифами, не учитывающими общий объем анализируемых социально-поколенческих текстов, включающих часто поверхностное и игнорирующих концептуально значимые явления.

Западные модели, портретирующие конфликт поколений, не совсем корректны для освоения и описания отечественного материала, отмеченного специфическими конфигурациями. Например, социальная и культурная картина поколений, нарисованная плакатным пером Советского Союза и размашистой кистью России последних десятилетий, отличается от ситуации, сформировавшейся на Западе. В этом смысле мировая классификация применительно к российским реалиям грешит очевидным игнорированием домашних российских катастроф.

Мой адрес: Советский Союз

К ситуации в нашей стране схема, предложенная западными социологами, неприменима в силу множества причин, связанных, прежде всего, с отличиями исторического процесса. То, что на Западе именуется молчаливым поколением, у нас правильнее было бы назвать поколением победителей. Рожденные в 1915–1925 годы прошли войну, победили фашизм. Другая сторона проблемы заключается в том, что в советской социосистеме они обречены были остаться «молчаливыми».

Следующее поколение, так называемые шестидесятники (неоднородная по возрасту страта объединяет людей 1920—1940-х годов рождения, чья юность и зрелость пришлись на 1960-е), тоже в определенной мере ощущали себя победителями – на их молодость выпали переломные моменты нашей истории: смерть Сталина, ХХ съезд партии, «оттепель». Авторство этих событий принадлежало не им, однако «шестидесятники», почувствовав себя частью ключевого момента советской истории, отчасти приписали себе результаты почти всех позитивных идеологических и культурных сдвигов. На развалинах культа Сталина они основали свой культ победителей. Однако в этом процессе они сыграли вспомогательную роль озвучивателей того, что происходило в рамках дозволенного. Поэтому в той же системе классификационной приблизительности их можно назвать бета-победителями.

Очевидно, что номинация беби-бумеров не менее метафорически условна, хотя в нашей стране она отмечена очевидной целостностью. К примеру, на Западе история беби-бумеров включает май 1968 года, движение хиппи, социальный взрыв популярности рок-культуры, интенсивные эксперименты с наркотиками с целью расширения сознания и т. д. В Советском Союзе было не до психоделики и молодежных протестов. Поколение покорно следовало по указанной партией стезе.

Невозможно описать точные возрастные рамки поколений, их границы подвижны. Поколение Х, к примеру, следует дробить на тех, чье детство прошло в Советском Союзе, и на тех, кто воспитывался в перестроечные времена. Старшие представители поколения Х тяготеют к социокультурным тенденциям беби-бумеров, младшие близки к поколению Y. Соответственно, в отечественной реальности стыки между поколениями размываются на 5–6 лет.

Еще одно немаловажное замечание. Отечественный режим общественной кооперации включает в себя «стыковочные», или «переходные», поколенческие типы. Молодые люди, исповедующие рутинные типы ценностей, основанные на уголовно-патриархальной морали, проповедуют идею «быть как все», «чтобы как у людей». Эмблемы успешного мира обитания со временем меняют лишь технологические параметры: «Волга» – «БМВ», квартира в панельном доме – коттедж, ковер «Березка» – «умный дом». Данные представители поколения Y мало отличаются от своих отцов и демонстрируют эффективные по стойкости и убедительности формы межпоколенческой кооперации. Подобные способы организации взаимоотношений между эпохами вполне достаточны для совместного добывания корма и благ, но они недостаточны для производства новых моделей вживания в изменяющийся мир. Иными словами: человек с аграрно-ремесленной психологией пользуется всеми благами общества услуг, даже не задумываясь, какие ментальные обязательства на него накладывает современность. При этом, следует отметить, указанной аграрно-ремесленной психологии и соответствующего образа жизни оказывается вполне достаточно, чтобы строить крепкий быт, невзирая на ветры перемен.

После Второй мировой войны стартовал бум рождаемости, который длился почти 20 лет. Сейчас самые старшие из беби-бумеров отправляются на заслуженный отдых.

В послевоенное время благодаря изменениям в структуре обществ и научно-технической революции, произошедшей в сфере социальных услуг, разрыв между поколениями стал необратимым. Раньше авторитет отца базировался на обретенном опыте, теперь ребенок мог возразить: «Для чего мне патриархальный опыт?»

Дисфункция – это когда коммуникация на хрен никому не нужна

В последние десятилетия создалась уникальная ситуация, она отлична от предшествующей истории человечества и пресекает какую-либо попытку отождествить поколения, связать их идеей преемственности. Новые поколения приходят в мир, в котором уже не действуют стандарты предшествующих поколений.

Говоря о современности, необходимо начать с действующих социальных игроков. Итак, «конфликт» поколений Х и Y. Сразу же напрашивается оговорка: слово «конфликт» при всей своей традиционности не очень удачно, так как не совсем точно отражает отношения между поколениями. Поэтому от него следует отказаться, подобрав более точные аналоги, к примеру, «коммуникативный консенсус» или «межпоколенческая дисфункция».

Поколение Х (им сейчас от 30 до 50 лет) родилось в Советском Союзе. Еще раз следует сделать необходимую поправку: рожденные в брежневскую эпоху отличны от тех, кто появился на свет на заре перестройки.

Игреки (те, кому сейчас 17–25) в разных странах более похожи друг на друга, чем представители поколения Икс. Они читают одни и те же книжки, и фильмы у них, и комиксы те же, и гаджеты. Они воспитаны на «Гарри Поттере», Интернете, одинаковых рекламных слоганах, следуют общим стилям и течениям моды, работают в одних и тех же транснациональных корпорациях, исповедуют близкие, если не тождественные, модели поведения.

Между отечественными старшими и младшими Иксами обнаруживается коммуникативный зазор, связанный, прежде всего, с политическими обстоятельствами и соответственно с процессом социализации. Старшие представители поколения Х учились в школе, были октябрятами-пионерами-комсомольцами, поступали в институт, работали по распределению, потихонечку делали карьеру. Многие вступили в партию, добивались тех или иных профессиональных результатов к 35–40 годам. Младшие Иксы активно включились в товарно-денежные отношения.

Если старшие представители поколения Х на первое место ставили работу, вознаграждение и социальный результат, младших прежде всего интересуют индивидуальный успех. В этом смысле они ближе к Игрекам.

У поколения Х было модно рассуждать, что работа – это способ самовыражения, который должен приносить удовольствие, дурно работать только ради денег. Младшим Х и Y требуется работа отчасти интересная, но с большой зарплатой.

Кому не помнится похвальба поколения Х о том, что некто получил два или три высших образования. Поколение Х любило учиться. За счет государства любило получать знания, искать себя. Советский Союз предоставлял для этого все возможности. Сегодня поколение Y любит получать образование, которое нужно для исполнения конкретной работы.

Вузы Советского Союза давали образование, избыточное, отчасти идеологизированное, но системное. Большая часть современных российских вузов вместо образования выдает дипломы.

Знания – лучший подарок

Знания в Советском Союзе были возведены в степень культа. Библиотеки украшали наивные просветительские афоризмы: «Знание – сила», «Книга – лучший подарок», усеченный ленинский призыв «учиться, учиться и учиться» воспринимался хоть и с иронией, но как аксиома. Люди читали книжки, толстые журналы, продолжали развиваться с той или иной степенью добросовестности. Они посмеивались над идеологическими клише, но так или иначе святые аспекты истории, пусть и задействованные идеологией (великие победы, подвиги старшего поколения) воспринимались как очевидные.

Конфликты «отцов» и «детей» в нашей стране обострялись с рождением новых социально-культурных и цивилизационных инициатив. К примеру, строительный бум 1960-х – массовое прощание советских семей с коммуналками и переезд в отдельные квартиры – повлек за собой обострение непонимания между поколениями. В коммуналке казалось, что неприятелями являются соседи, в отдельной квартире обозначился новый расклад вражеских сил – среди близких, родственных душ, которых еще недавно объединяла борьба с соседями.

Кстати, через некоторое время (лет через двадцать, когда запамятовались подробности коммунальной жизни) она перешла в ностальгическую лирику и прозу, принявшиеся истово идеализировать тему коллективного сосуществования, и обросла соответствующими мифами («все было общим – праздник и беда», «человек на виду», «взаимопомощь и поддержка» и т. п.). Мифы эти – воспоминания о патриархальном укладе жизни, который, как показывает реальность, хорош в качестве идеала и неприемлем в конкретной цивилизационной жизненной практике.

Следующий всплеск конфликта выпал на 1970-е. Поначалу советская культура увлеклась модным трендом – вундеркиндами, которые на самом деле оказались уже отмершей персонификацией конфликта между физиками и лириками, этими страстными поклонниками технического прогресса и песенок «про солнышко лесное».

В 1974 году В. Тендряков в культовой тогда повести «Ночь после выпуска» описал драму социализации младших беби-бумеров. Отчетливо звучит мотив социально-психологического противостояния поколению бета-победителей. Один из основных упреков, который виден уже с высоты десяти годов XXI века: по наследству старшие не передали инструменты выживания в обществе, при этом наградив повышенной способностью к саморефлексии, в новых условиях оказавшейся более травматической в период «оттепели». Подростки попытались выйти из роли статистов предлагаемой старшими утопии и уподобились разгребателям грязи. Кстати, собственной. И в то же время наследственной.

Авторитарный дизайн книжного поколения беби-бумеров мало меняется со временем. Договороспособность беби и старших Иксов с современностью невелика, они продолжают жить в режиме идеи первенства книжной буквы и приоритетности содержательности над изображением.

Старшие Иксы – последнее поколение, воспитанное книжной культурой. Визуалы Игреки и Зеты с молоком времени впитали первичность Голливуда и Интернета.

Игреки не читали про Чука и Гека

Младшие Иксы и Игреки формировались не то чтобы в идеологическом вакууме, но в неразберихе поиска национальной идеи. Из экспериментальных программ по литературе они узнали, что главными художниками слова были Ахматова – Булгаков – Цветаева – Мандельштам, а Горький – Симонов – Фадеев – Шолохов – не более чем дурные стилисты и конъюнктурщики. Играющие в модные идеи школьные историки поведали, что никакого татаро-монгольского ига не было, как и Куликовской битвы, как и секса в Советском Союзе, а наличествовали лишь Сталин и лагеря. Все это и многое другое привело к идеологической неангажированности, лабильности поколения Y, более того, сформировало предрасположенность к определенному релятивизму – приятию самых разнообразных идей, которые симпатичны индивидуалистической концепции мира. Их отцы – Иксы – тоже были по-своему индивидуалистами, но их головы были систематизированы идеологией и обильно прочитанными книжками.

Поколение Y, напротив, отличается пониженной любовью к печатному слову, повышенными претензиями к обществу, невысокой степенью адаптивности.

Не оговорить вклад ТВ в воспитание поколений было бы непростительно. На формирование вкусов и предпочтений поколения Y большое влияние оказало именно изменение формата телевещания. Западные клипы стали ведущими воспитательными и вкусопрививающими жанрами. Именно они сняли эсхатологический страх ожидания грядущего, привили мысль о том, что завтрашний день, которым с детства их пугали, настраивая на мысль о вероятной войне, придет праздничной картинкой с людьми, поющими по-английски. Экзотика праздника плюс чужой язык сняли боязнь перед грядущим, обозначили пути эмансипации молодых людей от мира предшественников.

Индивидуалисты поколения Х были воспитаны в идеалах непременного и обязательного справедливого вознаграждения за труд. Облученный физик-максималист в их книжках и фильмах перед смертью всегда получал в награду девушку, и об импотенции ученого-дерзателя, не говоря уже о смерти, как-то не думалось. У поколения Y сформировались иные приоритеты и герои. Мало уже получить девушку. Нужен еще чемодан с наличными. Голливудская и постсоветская кооперативная культура сделали свое дело.

Современная корпоративная культура высоких технологий ставит планку очень высоко. Мир не нуждается в обреченном героизме одиночек. Игреки не сравниваются друг с другом. Они сравниваются с абсолютными критериями профессионализма.

Поколение Х знало, чего оно стоит, двигалось по профессии медленно, с надрывом, поступательно, думая о великих свершениях. Показательна история Вавилена Татарского – героя романа В. Пелевина «Generation „П“», представителя старших Иксов. После окончания Литинститута он принялся творить «для вечности», потом наступивший капитализм отрезвил Вавилена: вечность ушла со страной, в которой герой вырос. Он, как мог, пытался жить в своей стране и по возможности быть ее гражданином, но ничего не вышло.

Поколение Y, обладая минимальным опытом, неадекватно оценивает свою стоимость на рынке труда. Кризис 2008 года поумерил зарплатные аппетиты, но поколение все равно исповедует логику «необходимого» вознаграждения. Следует отметить, что именно это поколение приучило российского работодателя считаться с требованиями персонала. Поколение Y легко меняет место работы, мотивируемое рекламой, известностью работодателя, возможностью начать работу, не имея опыта, и получить быстрое обучение и вознаграждение. Не случайна популярность среди поколения глобальных систем быстрого питания и операторов связи.

Форматы работы поколения Х иные. Они заинтересованы в развитии дела, связывая с ним свое вознаграждение. Они неважные пользователи, но вынужденно более креативны.

В этой характеристике отсутствует какой-либо намек на идеализацию поколения. Здесь главное слово «вынужденно». Поколение Х стояло у истоков создания как сетей, так и многих корпораций, поэтому они не хотят и не могут ограничиваться статусом пользователей. Иная причина – естественная возрастная утомляемость поколения Х и верность воспитанным с детства идеалам: чувство ответственности, умение подчиниться команде. Игреки успешны в качестве исполнителей и проводников тех или иных идей, они работают на целевую аудиторию своих ровесников, продвигая продукты и услуги компании.

Теория поколений с точки зрения бизнеса стала насущной практикой. Сегодня устарели критерии, которые успешно применяли в отношении предыдущих поколений. Игреки не очень желают подстраиваться под корпоративные стандарты, они вынуждены работать в международных компаниях, которые со своей стороны обещают «вписаться в твой стиль жизни и в твой мир – такой, каким он сейчас является».

Поколение X, воспитанное на социальной философии беби-бумеров, еще допускало то, что хотя бы некоторые из полученных знаний пригодятся. Игреки проявляют интерес лишь к овладеванию теми квалификациями, которые приносят быстрые дивиденды. Представители поколения Y не готовы к «судьбоносным» шагам, при этом они хотят самостоятельно сделать выбор, не ограничивая свою свободу. Молодые люди не любят читать книги, но они умеют потреблять огромные массивы информации из Интернета.

Блогеры из поколения Y изменили информационную картину общества. Количество источников, из которых поступает информация, бесчисленны. Когда миллион вещает миллионам, манипулировать общественным мнением гораздо сложнее.

Показательна метаморфоза, которая случилась с присвоенным советской идеологией библейским словом «наставник». Сегодня Иксы выступают коучами, тренерами, наставниками Игреков.

Одной из границ, разделяющих поколения, стало общение со средствами коммуникации. Возьмем, казалось бы, самый простенький на сегодня инструмент – телефон. Психологи заметили, что практика общения с мобильным телефоном у поколений принципиально различается. Игреки родились в эпоху, когда трубка или Интернет стали привычным средством общения. Не случайно перебои со связью воспринимаются ими чрезвычайно остро, они испытывают дискомфорт отключения от привычной среды обитания.

А вот поведенческая модель Иксов основана на воспитанной в них идее заменяемости. Если, к примеру, они оказываются вне зоны доступа, они могут любоваться природой, вести беседу, читать книжку. Конечно же могут впасть в панику Иксы, для которых коммуникация является средством профессионального общения. Но тенденция, в общем, такова.

Отличий наберется немало, а вот в чем поколения Х и Y близки, так это в денежной мотивации. Исследователи давно установили, что эффективность денег в качестве стимула меняется в широких пределах в зависимости от степени «сытости» и возраста.

Сейчас следует обратиться к цифрам, не совсем опрятным, но выявляющим показательные тенденции и проливающим свет на реальную конфигурацию «коммуникативного консенсуса» или «межпоколенческой дисфункции».

По оценкам некоторых специалистов, максимумы денежной мотивации приходятся всего лишь на два возраста – 24–27 (уровень мотивации до 90 %) и 50–57 лет (до 65 %). Под уровнем мотивации понимается статистическая характеристика, определяющая, в какой степени этот мотив способен оказать определяющее влияние на выбор.

Факторов, влияющих на эту статистику, много. Но главными для молодежи, безусловно, являются самоутверждение через достижение определенного материального достатка и создание базы самостоятельной жизни. А для старшего поколения – желание создать «резерв» на старость и получение возможности материально поддерживать возникающие к этому времени семьи детей.

О том, как… о том, почему поссорились Путин и Ходорковский

Самая общая картинка современности: ведущей силой – политической, идеологической, мифопоставляющей – являются беби-бумеры.

Динамику финансовых рынков уже 30 лет определяет поведение беби-бумеров.

Представители данного поколения начинают выходить на пенсию, но это вечно молодые с небольшими поправками на изменяющиеся тренды, точнее, часто диктующие тренды. Маркетологи отмечают, что ни одно поколение в прошлом не создало такого культа молодости, как младшие беби-бумеры, именно поэтому поколенческий маркетинг, ориентированный на молодящихся беби-бумеров, становится едва ли не ведущей философией производителей одежды, автомобилей и лакшери товаров.

Необходима небольшая справка генезиса, структуры и эволюции поколения. Ошибочно было бы подозревать, что внутри поколенческого среза, в котором «старшие» и «младшие» разведены временным провалом в 10–15 лет, царят идеологическое согласие и социально-философская солидарность. Покой здесь даже не снится, напротив, разгораются нешуточные битвы. К примеру, поколение беби-бумеров можно поделить на беби-инфантилов и беби-патриархалов.

Первые – это выходцы из семей творческой интеллигенции, получившие, как правило, гуманитарное или физико-математическое образование, которые при всех различиях сближались в пристрастии к социально-гуманитарным идеям, творчеству, в интересе к искусству и в попытке воплотить в реальности высокий стандарт золотой библиотеки культуры. Физиков и лириков объединила «поэзия стадионов» и бардовская песня.

По мере взросления беби-бумер-инфантил научился имитировать социальные эмоции так, чтобы не выделяться. Он ощущает себя наблюдателем в неведомом мире, хамелеоном, который может слиться с окружающей средой, но не является на самом деле ее частью. Ничего не вышло: наблюдатель ты или хамелеон, ты все равно оставался частью окружающей среды. Общественной.

Профессиональные перспективы беби-инфантилов-«физиков» были таковы: работа в многочисленных советских НИИ и КБ. Гуманитарии выбирали свободную творческую деятельность (с непременным членством в творческих союзах), стезю критиков, литературоведов, институтских педагогов, переводчиков, а кому не повезло, отправлялись в школу учителями с надеждой дорасти до методистов РОНО.

Социальное происхождение беби-патриархалов было иное – «рабочая и военная интеллигенция», исповедующая патриархальный тип социального бытия, основанный на порядке, согласованности всех общественных элементов. Главенствующей, особенно в семьях военных, была идея патриотизма. Подобное мировоззрение во многом определило пути социализации беби-патриархалов: служба в армии, учеба в военных институтах, карьера военного или служба в рядах защитников правопорядка.

Очевидно, что подобная дифференциация внутри поколенческой страты приводило и приводит к эксцессам и вполне очевидному нарушению социокультурных конвенций. Конфликт Владимира Путина и Михаила Ходорковского помимо латентных политико-экономических и идеологических причин связан с напряжением внутри поколения, которое, что очевидно, к настоящему времени претерпело объяснимые метаморфозы, но во многом сохранило верность культурной и социогенетической родословной.

Беби-инфантилы исповедовали алармистски-покаянный тип мышления, усиленный гуманитарными симпатиями. Не случайно узилищный период жизни олигарха оформляется в жанр писем Андрея Курбского Ивану Грозному. Безусловно, изменился формат переписки, здесь нет назойливости плетения словес и многослойных осудительных эскапад. Хотя отчасти они тоже присутствуют. Все же эстетико-обличительная сдержанность «эпистол из заточения» компенсируется их интегрированностью в современные коммуникативные формы существования информации (Интернет) и резонансными реакциями братьев по перу (писатели, вставшие на защиту узника).

Беби-патриархалы неизменно демонстрируют энергию вживания в социум. Рисунок их поведения, монотонный и заданный традицией, может меняться в зависимости от обстоятельств, что отражается в дискурсе: риторическая проказливость (не отмеченная заискиванием), эффектно подчеркивается мужественным имиджем, спортивной репутацией, улыбкой без сердечности, протокольной вежливостью – знаками самодостаточности; спонтанная имперская дерзость, неробкость заявлений, «продуманно случайная» агрессивность – очевидный пароль «знаем-каким-нужно» слоям населения; сдержанность поведения, отказ от открытых жестов, монаршья ирония, адресованы тем, «кто понимает» и т. д. Все это в совокупности работает на образ радетеля идеи непрерывности и поступательности традиционных ценностей, которые, сам радетель это тоже осознает, больше никогда не будут прежними традиционными и, соответственно, ценностями.

Риторический имидж М. Ходорковского на уровне лексики и ауры философской ностальгии выстроен примерно по тем же эталонам отрицательного обаяния, но отмечен пристрастием к культурным архетипам. Автор узнических посланий «проговаривается» в синтаксисе: здесь отсутствуют стихийность и неупорядоченность обиды, концептуальность авторитарного дискурса выявляет полное осознание автором того, что мифологические ценности магических обольщений эпохи его взросления превратились в симулякр. Судя по реакции представителей литературно-художественной общественности, представляющих беби-бумеров-инфантилов, М. Ходорковский воспринимается как осколок книжно-культурной эпохи, при этом сумевший объединить ее романтику с бухгалтерией социального возвышения.

«Либе, либе, аморе, аморе…»

В России XXI века актуализировалась ситуация большего влияния на современность поколения беби-бумеров, особенно старших, которые вносят в коммуникацию между Х и Y и в социальное самочувствие поколений неоднозначные, порой раздражающие акценты.

В аналитике и критике последних десятилетий отповедь «шестидесятникам» со стороны, и прежде всего со стороны представителей поколения Х, стала общим местом. Для этого наберется немало причин (социальная версия эдипова комплекса, классическое отечественное противление отцам), но более значимыми для настоящей статьи являются другие немаловажные обстоятельства: бета-победители оказывают большее влияние на поколение Y в сравнении с их номинальными отцами – Иксами; бета-победители создали культурную мифологию, которая в репликах передается современности в большей степени, чем культурные конструкты поколения Х; бета-победители по естественным причинам покидают социальное поле сражений, а по русской привычке наиболее ярая ругань достается тем, кто уже не может ответить.

Чтобы избежать в предпринимаемом аналитическом обзоре категоризма и повышенной оценочности, следует отметить очевидный вклад младших представителей бета-победителей и старших в культурно-социальное строительство отечественного сознания – его базовых мифологем.

Любое обсуждение проблемы бета-победителей, их влияния на современность, перспективных конфигураций воплощения их идей, или, смягчим, представлений об идеях, не может быть ограничено констатацией их пребывания в социально-культурной ситуации 1960—1990-х годов. Здесь требуется расширительный взгляд, более ориентированный даже не на само поколение, но на «косвенное» влияние, которое оно оказало на преемников.

Сегодня ждать позитивного месседжа от бета-победителей не приходится, они остаются верны системе ценностей, которую впитали с детства: сплоченность единомышленников, сильная личность, романтический протест. С высоты этой триады очень удобно обвинять молодежь в неинициативности, утрате романтического импульса и неумении следовать идее жизненного творчества.

Рассуждения самих бета-победителей о настоящем и будущем обычно завершается соскальзыванием любой самой необязательной темы, не говоря уже о серьезных проблемах, или в гносеологическую путаницу, или в елейные воспоминания, или в ругань по адресу реальности.

Поколение бета-победителей делало то, что ему велели. Оно мечтало, но, верное повелительному зову социальных директив, изготовляло, что было необходимо. Они были глубоко законспирированными идеалистами, но сделанные из не очень крепкого материала, жаждали, чтобы кто-нибудь их активизировал. Они слишком долго ждали перемен, поэтому с радостью встретили перестройку и не поняли, что это был конец света для их поколения. Теперь они старички, хлопочущие о том, чтобы их не забыли, выставляя в качестве аргумента идеалы своей молодости. Время изменилось, и идеалы бета-победителей чаще всего предстают в пародийной модальности. Призыв «взяться за руки» если и цитируется, то в издевательском плане. Полустиляжная песня, некогда потрясающая своей асоциальностью «Ландыши, ландыши…» перепета по-немецки, с псевдоностальгическими смысловыми акцентами. Стихотворение Агнии Барто про Любочку обрело постмодернистский припев: «Либе, либе, аморе, аморе…»

Бета-победители передали по наследству беби-бумерам инфантильные идеалы, которые хором озвучивались под гитару: про «солнышко лесное», «Зеленую карету», «Бригантину». Эти и многие другие сентиментальные песенки становились мерилами истинности, призванными противостоять очевидной плакатности официальных лозунгов. Но, как часто это случается, от настойчивого повторения, и «Алые паруса», и «Бригантина» мало чем отличались от плакатной одномерности призывов. Более того, одна из любимых песен, звучащих в неофициальной части комсомольских собраний, была та же «Бригантина».

Понадобилось время, чтобы придуманный Грином сюжет освободился от комсомольско-оттепельных коннотаций. Мюзикл «Алые паруса», идущий сегодня в Московском РАМТе, воспринимается поколением Y как свежая история о нонконформистском чувстве.

«Ах, Арбат, мой Арбат, комбат-ё, комбат-ё, комбат…»

Бета-победители живут прошлым, сакрализуют не только культовые персонажи своей молодости, но и пространственные объекты. Воспитанные в эпоху гонения на церковь, они отыскивают кумирни где заблагорассудится: «Ах, Арбат, мой Арбат, ты моя религия…» Они не могут ограничиться каноническими текстами молитв, им, воспитанным на «поэзии стадионов», не хватает неформальности и интимной стильности, отсюда и молитва шестидесятника: «Господи мой, Боже, зеленоглазый мой…»

Младшие беби-бумеры рифмуют «Арбат – комбат-ё-комбат». Эстетические маргинальные элементы поколения Y выбирают Арбат в качестве места для прогулок.

Бета-победители монополизировали право на громогласное высказывание моральных истин. О чем угодно истин: о сельском хозяйстве, идеальном устройстве общества и особенно литературе. Именно шестидесятникам мы обязаны идеологической концепцией как самой русской словесности, так и ее преподавания.

В 2010 году вышел последний роман В. Аксенова «Таинственная страсть» – почти мемуары, завещание, история шестидесятничества, в некоторой степени диагноз: когда-то было очень хорошо, но отчего-то все так гадко закончилось. Некогда было понятно, кто враги, в четкую сетку координат успешно вписывались любовь к классике, причудливые мечты, богемные разговоры. А потом Советскую власть отменили. И поколение шестидесятников тотчас исчерпалось. Грустно. Не о чем больше вести богемные разговоры. Не освежить прошлое. Не омолодить людей.

Жалко шестидесятников. Очень жалко. Хотя бы потому, что их место-уходящих-отсюда скоро займет поколение Х.

Представитель поколения беби-бумеров В. Сорокин в «Голубом сале» иронизирует над Толстым, Набоковым, Платоновым. Зло и часто неудачно.

Представитель поколения Х В. Пелевин в романе «t» играет с мертвыми этикетками русского классического наследия. Удачно играет. Освобождает читателя от советских интерпретаций классики.

С точки зрения беби-бумеров, Пелевин – автор злокозненного опуса, порочащего отечественную словесность.

Точка зрения поколения Y иная: русская классика чуть-чуть жива, потому что на нее давят мертвые символы умершей империи – Советского Союза. Советские интерпретации классики хотят взять реванш над самой классикой, оттого ее нужно освобождать от пут идеологии.

Бета-победители озвучивали аксиомы социологической или литературно-художественной классики, настаивая на том, что общество определяется уровнем сплоченности составляющих его элементов. Показательный знак эпохи 1970—1980-х – песенная мысль Окуджавы: «Возьмемся за руки, друзья!»

О жиреющей идентичности

Современное поколение Y интуитивно ощущает, что общество окончательно расколото, точка возврата пройдена в «нулевых», что социальные и межличностные конфликты являются переменной, зависимой от параметров ментальных и поколенческих несходств, и мир обязан включать в себя необходимую меру индивидуально-разнообразных вкусов, ориентаций, ценностей, целей, норм и ожиданий. Взяться за руки уже не с кем, и не для чего: актуальный режим взаимодействия между поколениями базируется не на тяготении к сплоченности, а на потребности установить дистанцию.

Отчужденность становится одним из необходимых параметров кооперации между поколениями. В идеале порядок продуктивного социального взаимодействия и согласованных деятельностей может быть эффективным при соблюдении приоритета консенсусных ценностей между поколениями. Сегодня это по меньшей мере затруднительно, точнее практически невозможно, потому что представители поколений Х и Y предпочитают быть автономными участниками диалога и не навязывать свои интересы и потребности оппонентам.

Повестка сегодняшнего дня не подразумевает каких-либо устремлений, основанных на искренних коллективистских принципах. Культура и ТВ приглашает вступить в игру, настаивая на том, что это неизменно новый тренд. Перед таким соблазном трудно устоять.

Постмодернистские философы рекомендуют населению, которое с большим интересом занимается обсуждением цен на сельхозпродукцию, сориентировать свои интенции на освоение точки зрения Другого, признать, что любая идентичность жиреет за счет демонизации этого самого Другого.

Поколению Y, конечно же пригодятся такие советы, но оно не желает соблазняться теориями, которые призваны намеренно подрывать собственную идентичность, Игреки не желают участвовать в утешительном проекте беби-бумеров по выработке стратегии построения Своего как Другого, они хотят строить Свое как Свое.

Если им и свойствен инфантилизм, чему порука номинальный возраст, то они в отличие от беби заворожены не миражами имперской мускулистости, а действуют в стилистике рекомендаций журналов, обучающих, как быть независимыми.

Для поколения беби, равнявшихся на вычитанный из учебников ренессансный идеал, умственный потенциал определялся знаниями и навыками, восприимчивостью к сложному и нетривиальному. Для Игреков – важно эксплуатировать это сложное и нетривиальное без обязательств, знать, как оно работает.

Бета-победители и беби-бумеры склонны к мизантропии, чего бы дело ни касалось. Видят что-нибудь бесцветное – расстраиваются, наблюдают что-либо самопорождающееся – печалятся и обзываются. Беби великие гордецы-самооговорщики, они присвоили себе способность к самопознанию на том лишь основании, что в институтах наряду с диаматом слышали о Декарте.

Игреки не расположены к социальной печали, их задача создать собственное индивидуалистическое бытие. Слово «индивидуализм» они воспринимают и как самобытность, и как экономическую эмансипированность.

Бета-победители и старшие беби-бумеры на миру отличались повышенным риторическим бессребренничеством. При этом успешно строили кооперативы и пользовались распределителями.

Представитель поколения Y без стеснения готов озвучить простенькую истину, осознает ее во всей очевидной красе, как новенький гаджет: во-первых, все деньги мира ничего не значат; во-вторых, нужно гораздо больше денег.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

Они читали про Чука и Гека, Тимура и Мишку Квакина.

Они читали Ричарда Баха, Берджесса, Апдайка, Оруэлла.

Они читают Мураками, Коэльо, Вербера, Бегбедера, обоих Фраев…

Они смотрят «Гарри Поттера», «Шрека» и «Властелина колец»…

О происхождении видов: Дети солнца перед заходом солнца

Протасов (Вагину). Понимаешь, когда волокно химически обработанного дерева можно будет прясть – тогда мы с тобой будем носить дубовые жилеты, березовые сюртуки…

М. Горький, Дети солнца

Допустить все это, мне кажется, значит вступить в область чудесного, покинув область Науки.

Ч. Дарвин, О происхождении видов

Штайниц. Знаешь ли ты, дипломированная медсестра, что от депрессии нет таблеток, а есть только воля и желание жить дальше. И красивая женщина рядом…

Г. Гауптман, Перед заходом солнца

Борьба за существование неизбежно вытекает из большой скорости, с которой все органические существа имеют тенденцию увеличить свою численность.

Ч. Дарвин, О происхождении видов

Протасов. Они, как водоросли и раковины, присосутся ко дну корабля…

Вагин. И будут затруднять его движение…

М. Горький, Дети солнца

Даже медленно размножающийся человек за 25 лет удваивается в числе, и при такой скорости менее чем через тысячу лет для его потомства буквально не хватило бы площади, чтобы уместиться стоя.

Ч. Дарвин, О происхождении видов

Лиза. А какое место в твоей картине, Лена, будут занимать вот эти люди?

Елена. Их там не будет, Лиза…

М. Горький, Дети солнца

Эгмонт. Господин Штайниц, я приготовил для отца стихи, вот, послушайте.

Я философию постиг,

Я стал юристом, стал врачом

И ведьмы все мне нипочем,

Хотя бессильны чары —

Остался я… без «ягуара».

Г. Гауптман, Перед заходом солнца

Елена. Да… трудно с ней… Она живет страхом пред жизнью…

М. Горький, Дети солнца

Инкен. Я работаю в частной школе.

Паула. И много зарабатываете?

Инкен. У меня шестнадцать детей, по две марки за каждого…

Г. Гауптман, Перед заходом солнца

Для кого работает Пушкин?!

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

А ТЫ РАСКАЧИВАЕШЬСЯ НА СТУЛЕ?!?

Читатель, милый проницательный читатель, хочешь описаться от смеха?

Пожалуйста!

Журнал «Профиль» от 29 августа 2011 года в статье под чеховским названием «Скучное дело» сообщает: «Скуку от работы испытывает большинство граждан России. Это выяснил портал „ДжобЛист.ру“ в ходе недавнего интернет-опроса. Большинство работников, чтобы развеять офисную скуку, беседуют с коллегами (54 %), а 43 % перекусывают или погружаются в просторы Интернета. 30 % респондентов от скуки убираются на рабочем месте, 28 % выходят покурить, 27 % читают книги, 26 % подтрунивают над коллегами, а 21 % работников играет на компьютере. Некоторые опрошенные просто смотрят в окно (17 %) или раскачиваются на стуле (14 %). По словам опрошенных, на работе им почти нечего делать (52 %), а 48 % пожаловались на монотонность своих занятий». Конец цитаты.

Взял журнал – и остудил культурную публику статистикой…

Очевидно справедливое замечание, что соцопрос – штука субъективная: да мало ли кто как ответил, в каком был настроении, что вчера пил или посмотрел? И все же приведенные цифры наличествуют.

Как к ним относиться?

Наверное, вот как: «Профиль», милый наивный, слепой «Профиль», пролистывая тебя, создается ощущение, что в нашей матушке-России треть населения смотрит в окно и раскачивается на стуле, почти треть подтрунивают, а другая треть читает книги про таких же других людей, которые перекусывают или погружаются в просторы Интернета.

Вопрос: «Если все в России валяют дурака, для кого же тогда работает Пушкин?»

Эдип из детского дома им. Советского Союза

Любая схема сужает исследуемый материал, подчас доводя его до карикатуры. Очевидно: схемы примитивизируют жизнь, хотя можно допустить, что и жизнь часто напоминает карикатуру на схему.

Сколько было предпринято попыток изложить нашу недавнюю историю в виде системы оппозиций, в структуре мифов, в рамках противоборства символов, полемики парадигм и прочих расхожих и потрепанных фигурах, призванных передать некий уникальный смысл произошедшего, оформив его неким эксклюзивным взглядом. Все точки зрения верны! Равно как анекдотически ущербны в своей приблизительности. Это издержки любого стандарта, тем более, такого как классификация.

Дело в том, что у нас нет языка и понятийного аппарата, чтобы концептуализировать мир, который еще не умер. Субъективность подхода и оценок объективно сужает оперативное поле проблем, делает исследуемый материал случайным, выборочным.

Не будем и мы исключением, предложим еще один приблизительный вариант прочтения недавнего прошлого, переходящего в настоящее, ограничимся при этом задачей выяснить историю преемственности поколений в аспекте эволюции читательских предпочтений.

В Советском Союзе семья и школа были главными инициаторами, побуждающими подрастающее поколение к социально правильному поведению, идеалам, чтению и т. д.

В школе воспитывали на достопримечательных примерах пламенных людей – дедов, в чью кровь окрасилось знамя, рассказах о пионерах-героях, которые отдали свои жизни за Родину. Книжки про Лазо, Баумана, Ленина и его друзьях читали наряду с историями про Валю Котика. Гайдар был популярен. Юный читатель спотыкался на именах Чука и Гека (среди друзей никого так не обзывали), но ему нравилось, что они куда-то едут, что у них есть цель – встретиться с отцом. Повествование о Тимуре и его команде будило воображение: твой ровесник – и уже такой самостоятельный! Какое доброе дело затеял затейник!

В кинотеатрах крутили фильмы про революцию и войну.

Идеология настигала обывателя с экранов четырех программ телевизора «Рубин», на коммунистических субботниках, по месту работы, на собраниях, в книжках, в школьной программе.

Идеальной семье вменялось в обязанность иллюстрировать идею преемственности поколений. В идеологическом эталоне советская семья 1960–1970-х годов демонстрировала образец четкой иерархии: дед (ровесник революции) – отец (партиец, преемник дела деда) – воспитуемый пионер (в будущем комсомолец, а в перспективе продолжатель дела деда и отца).

В реальности все было не совсем так или совсем не так. Мужское начало присутствовало далеко не во всех семьях – война и эхо войны. Фронтовиков с каждым годом становилось все меньше, и ответственность за воспитание подрастающего поколения взвалилась на бабушек и матерей, которые, верные патриархальной позиции, следили за тем, чтобы уберечь чадо от избыточных искушений. Признаться, искушений, как в любое время, было достаточно: дурная компания, которая могла научить пьянствовать и хулиганить.

А вокруг уже благоухал развитой социализм: лозунги, субботники, демонстрации, речи, собрания. Люди жили. Матери работали. Бабушки на скромную пенсию в 30–40 рублей, как могли, содержали хозяйство и баловали внуков, на Пасху вместе пекли куличи и красили яйца. Люди жили, пели песни. Читали классику.

Люди отдыхали кто как мог, увлекались чем-то. Через четверть века все эти увлечения будут прописаны в жизненной графе «Спасения от идеологии». Пусть так. Способы этого самого спасения были немногочисленны. Самый распространенный – бытовое пьянство, но оно все же несло эхо печали по господствующей идее: дескать, идея хороша, да вот начальник, старики у власти, лицемерие уничтожают идею. Словом, «за державу обидно». Кто-то истово выращивал «свеклу-моркву» на шести сотках. Чувство свободы другие черпали в лесу, убегая туда на выходные. Пара аккордов и пяток рифм добротно исчерпывали сердечные излияния. Кто-то активничал в спорах «физиков» и «лириков». Жизнь шла своим чередом. Действенно и неспешно, под аккомпанемент лозунгов, звон стаканов, разговоров, любви, под буковки любимых книжек.

И была великая, несформулированная тоска по отцу. Образ человека, который придет и наведет во всем порядок, мечтался массовому неофициальному сознанию.

Были и номинальные отцы, но они тоже мечтали об отце. Отцы-рабочие после трудового дня, соображая на троих, обязательно затрагивали тему Сталина-Жукова, которые, как близнецы-антагонисты, порядок блюли.

Отцы – сотрудники всяческих НИИ, «творческая интеллигенция», снимающая фильмы о революции и пишущая рецензии на фильмы о революции – шептались на кухнях, слушали чужие голоса, читали Солженицына, страшно говорили о страшных вещах, пили вино и сетовали, что нет у нас сильной руки.

Идея порядка, мечта о порядке – обязательная отмеченность эпохи 60—70-х годов ХХ века. Нестыковка между идеей и реальностью была очевидна. О властях смеялись в анекдотах. Говорили в сердцах с чувством неловкости от выставленной напоказ умственной немощи и ханжеского официоза. Говорили в сердцах. И жили как нужно.

Обществу требовался отец. Фигур дедов-революционеров было не счесть. А вот отца не было. Не было хотя бы по той причине, что власти предержащие сами номинировались на символический статус отцов государства. В этом смысле у них все было в порядке – у них были отцы-авторы революции, но сами они отцами для подрастающего поколения не стали. Слишком они были карикатурны… В поисках отца не помогала даже наша культура.

Идентификация Эдипа Зигмундовича

Для нас, для русских, литература всегда была чем-то похожим на социальную рану, которую писатели всё вскрывали, вскрывали и вскрывали. А она всё вскрывалась, вскрывалась и вскрывалась…

Со школьной скамьи мы все ждали, кто же напишет роман-рецепт, стихотворение-панацею. А литература всё вскрывала и вскрывала. И мало что объясняла.

Попытка обнаружить в русской литературе авторитетную фигуру, способную наставить и утешить, обречена на провал. Отечественная литература никогда не была помощником в поисках отца. В XIX веке тема отеческого начала мало привлекает Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова. Тургенев ввел ее в полемическое поле идеологической дискуссии. Толстой атрибутировал приверженностью идеалам прошлого века и буддистско-христианскими синтезами. Достоевский перевел в отчаянный философский спор. О Чехове и говорить не приходится…

В конце 30-х годов в культовой советской литературе начинает формироваться тема «исторически обусловленной» безотцовщины. Чук и Гек едут к отцу, который занят государственно важным делом. Пока отец выполняет секретную миссию, Тимур организует летнюю ячейку юных пионеров по вспомоществованию семьям красноармейцев. Мистическое отсутствие отца придает его фигуре загадочность. Он занят непонятным, но чрезвычайно значимым делом, он, пребывая где-то там, вершит истории. При этом он не явлен в жизни сына.

Послевоенная реальность внесла свои коррективы в патриархальный семейный стандарт. Безотцовщина стала распространенным явлением. Литература создала немало образов «сыновей полка», но при этом не озаботилась распространить сюжет «сын отца».

Шолохов в «Судьбе человека» предпринимает попытку показать пути преодоления социальной трагедии. Мальчик, лишившийся родных, обретает семью. У реальности было не такое оптимистическое телосложение.

Отечественный кинематограф эпохальными сагами о поколениях продолжал настойчиво рекламировать полные семьи, но жизнь была далека от киношной нормы.

Культура 60—70-х годов констатировала окончательный распад большой семьи, так что одним из героев литературы хрущевско-брежневского времени стал одинокий ребенок, ожидающий возвращения мамы с работы.

Советская «безотцовщина» нуждалась в отце. Учительница в школе твердила, что Пушкин – «наше все». «Неужели и отец тоже, – подумалось подростку. – Нет, слишком он на памятник похож! А жаль…»

Отчасти потребность в папе компенсировал Хемингуэй – полупьяный одинокий мужчина, выстреливающий твердые слова. В фильме «Мама вышла замуж» на стене комнаты героя висит портрет Папы Хэма.

У писателей-деревенщиков был шанс ввести в культуру образ отца, но они так увлеклись воспеванием патриархального уклада и стенаниями по поводу его крушения, что стало очевидно: русской семьи больше не существует. Причины традиционно обнаруживаются на поверхности: развращающее влияние города, западной идеологии, утрата идеалов.

В 1970—1980-е тема окончательного крушения преемственности поколений становится очевидной. Она обусловлена несколькими причинами. К наиболее объективным относится естественный уход дедов, действенно или формально связанных с революционной героикой. Идеологией была предпринята до времени удачная попытка заменить их ветеранами Отечественной войны, но неискренность официальной пропаганды провалила и эту попытку наладить связь поколений.

Так незаметно прошло время. Во время Олимпиады-80 юноша прочитал Софокла и Фрейда, зачесались руки, оглянулся вокруг – и понял: «Убивать-то некого». Как-то жалко убивать этого рабоче-крестьянского пьянчужку, этого нелепого сотрудника НИИ или режиссера революционных фильмов. Как-то жалко, потому что они жалкие…

Скоро наш юноша, воспитанный женщинами в неясности ориентиров, непроясненности понятий, сам стал отцом. Отправил жену в роддом, негуманно отметил с друзьями, проснулся, опохмелился, оглянулся вокруг, вспомнил лермонтовскую «Думу», сплюнул, развернулся, а потом услышал он истошный крик: «Товарищ, поутру объявили перестройку, иди посмотри, сколько у тебя отцов „шестидесятников“».

Самый главный вопрос: «Кому он нужен, этот Пушкин?»

А теперь настало время задать один совсем не праздный вопрос: для какого поколения нужно сегодня создавать новый проект культуры? Кому он нужен, этот Пушкин?

Для поколения Х? Абсурд! Оно и так чему-то научено. Скоро ему на пенсию.

Для поколения Y. О-о-о нет! Оно профукано. Оно уже разобралось, что ему нужно.

Беби-старикам тут не место. И отцам по имени Х тоже

«Лет ит би, лет ит би-и-и-и…»

…а потом услышал он (теперь можно идентифицировать: представитель поколения Х) истошный крик: «Товарищ, поутру объявили перестройку, иди посмотри, сколько у тебя отцов „шестидесятников“»…

Когда развалился Советский Союз, тотчас объявилась армия победителей – ЦРУ, Госдеп, «шестидесятники»… Два-три слова о «шестидесятниках», грустных слова. Да они что-то писали, но непременно «в стол», они много говорили, но в основном когда было разрешено говорить. Их жалко: столько слов сказано ими «в стол» и «под занавес». Сколько ненужных слов. Сколько обольщений.

«Шестидесятники» были тупиковой ветвью поколенческой модели преемственности. Они описывали ушедшую натуру – некие страхи, некие смутные идеалы, которым, по их собственным уверениям, соответствовали только они. Да, они говорили и говорили, но они не имели в запасе ни одной идеи, которую можно было предложить в качестве рецепта на завтра.

История «шестидесятника» печальна. В нашей стране почти все печально. Жил да был будущий «шестидесятник», стиляжничал, хипповал по-местному с советским акцентом, читал книжки, даже запрещенные, сам пописывал стихи, вдохновенно подпевал «Лет ит би, лет ит би-и-и-и…», проповедовал на кухне, а потом герой пьесы «Взрослая дочь молодого человека» «вечно молодой „шестидесятник“» обнаружил, что у него взрослая дочь, которая живет по каким-то непонятным принципам.

В перестройку экс-молодой «шестидесятник» объяснил дочери, что он главный автор крушения СССР, но слова его были не очень убедительны. Потому что он не знал, что делать теперь, после развала всего, что придавало смысл и значимость его смутным страхам и ожиданиям. Принялся он активно пропагандировать демократию, средний класс, права человека, не имеющие к постсоветской реальности ни малейшего отношения, потому что все эти громкие слова и словосочетания были цитатами из другой идеологии, которая уже сама не знала, как от них отделаться.

Что же успели «шестидесятники»? Вопрос, далекий от праздности. Ответ таков: они, кухонными ночами ругающие власть, создали гуманитарную модель образования, угодную Советской власти. Тысячи и тысячи школьных учителей, преподавателей вузов, работников системы Академии педагогических наук, ИМЛИ и т. д. исправно паслись и охотились в угодьях великой классической русской литературы.

Именно «шестидесятники» писали многочисленные книжки и предисловия к многочисленным книжкам, в которых доказывалось величие русской классики и бездуховность Америки.

Именно они превратили Пушкина в набор идеологических штампов и эмоциональных психотипов.

Именно они превратили курс школьного и вузовского преподавания литературы в спиритическую лавочку, в которой при желании можно было отыскать все что угодно. Нужна была народность – вдосталь, от красного сарафана до духа крестьянского. Критику хотите – извольте: начиная с Пушкина все писатели только и делали, что обрушивались, ругали, не соглашались. Гуманизм – да запросто: «милость к падшим», далее везде и от всех. Литература была превращена в главный этаж идеологии, на котором останавливались все лифты. Там был организован музей литературной славы бунтаря Пушкина, великого печальника Лермонтова, «русских женщин» Некрасова, и конечно же были галереи «маленького человека» и «лишнего». Любая писательская обмолвка, случайная оговорка, выдержка из писем – все шло в дело. Все вставлялось в учебники, в методички, в сознание читателя.

Для тупого и настойчивого засевания мозгов идеологическим Пушкиным, были изобретены методисты-«шестидесятники». Стало мало истории русской литературы, возникла потребность в методике преподавания русской литературы, чтобы не было и так и сяк понимания, чтобы было только этак. Именно «шестидесятники» превратили преподавание литературы в шаманско-алгебраическое пространство псевдоаналитической мысли, где все было выверено «народностью», «гуманизмом», что в сумме, как ни крути, означало партийность.

Именно «шестидесятниками» были созданы глянцевые портреты писателей, которые только и делали, что критиковали, редко дружили, иногда любили, но с утра до поздней ночи думали про народ. Если кто-то не подходил под статус художника слова, но при этом был добротным пересказчиком правильных идей, из него делали писателя. Это о Чернышевском. Это опять и опять о «партийности», «народности» и «гуманизме».

Всему и всем были даны объяснения и описания, которые на самом деле ничего не объясняли и не описывали, но сопровождались эпитетами, покрепче, позадористей – про «народный», «гуманистический», «партийный». Идея была дивно хороша в своем убожестве. Этой идеей школа до сих пор пользуется.

А затем, после перестройки, именно от «шестидесятников» школьники узнали всю правду про Сталина, репрессии, протест, проститутку и наркомана. Случилась в школе грустно-печальная история: классическую литературу сегодня изучают в концептуальном поле: «бунтарь» – «великий печальник» – «народность» – «гуманизм» и т. д., а когда доходят до ХХ века, тут – раззудись плечо: Сталин – наркоманы.

И выставляют деткам отметки за прилежное усвоение принципиально абсурдного материала.

Будь жив Ионеско, он поставил бы российским учебникам по литературе жирную двойку. Как и поколению, которое не озаботилось передать кому-нибудь пресловутую лиру преемственности и порвало на этой лире все струны, аккомпанируя до боли отечественным словам: «Лет ит би, лет ит би-и-и-и…»

Жалко их. Всех жалко…

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

САМЫЙ ГЛАВНЫЙ ОТВЕТ!

Ответ на вопрос «Кому нужен Пушкин, на кого будет работать Пушкин?» – безальтернативен: для поколения Z. О нем пока мало что известно.

Но в силах поколения Х и Y сделать так, чтобы о нем было известно следующее: поколение Z взяло и полюбило Пушкина.

Но на пути этой любви, на пути реализации проекта «Пушкин для поколения Z» много преград, главная из которых возведена беби-бумерами.

«Лет ит би, лет ит би-и-и-и…»

Человек без свойств как Герой нашего времени

И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию прошедшее, спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?..

М. Ю. Лермонтов, Герой нашего времени

Даже у человека без свойств есть отец, обладающий свойствами.

Р. Музиль, Человек без свойств

Куда я себя готовлю? чего я жду от будущего?..

М. Ю. Лермонтов, Герой нашего времени

Мышечная работа обывателя, который спокойно ходит целый день по своим делам, значительно больше, чем мышечная работа атлета, который раз в день выжимает огромный вес; это доказано физиологически, и, значит, мелкие обыденные усилия в их общественной сумме и благодаря тому, что они поддаются этому суммированию, вносят в мир, пожалуй, больше энергии, чем героические подвиги; героический подвиг представляется даже крошечным, как песчинка, с помпой водружаемая на гору.

Р. Музиль, Человек без свойств

Герой нашего времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии.

М. Ю. Лермонтов, Герой нашего времени

Социальный, психологический, ментальный конфликт поколений в России рубежа XX—XXI веков

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

Едут беби-бумер с Игреком в лифте, беби-бумер с бодрой игривостью заявляет:

– А вы знаете, что две самые древние профессии – это журналистика и проституция.

Игрек, не отрываясь от «Гарри Поттера»:

– Самая древняя профессия не проституция и не журналистика, а живопись. Достаточно вспомнить о наскальных рисунках.

Режим вынужденной кооперации

Бета-победители и по инерции поколение Х жили в мире вынужденной кооперации: идеология формировала ментальные страхи и призывала объединиться против угрозы внешнего насилия, опасности всемирной катастрофы, против падения духовности. Поколения жили с ощущением необходимости сплотиться, непременно против кого-то. Как тут не вспомнить театральный трюизм: «Против кого дружить будем?»

При подобном балансе сил представители разных эпох сплачивались идеологией, патриархальной системой ценностей, проповедуемой семьей, при этом точки психологической кооперативной близости между поколениями отсутствовали.

Советский кинематограф с различными вариациями практиковал конфликт отцов и детей: в 1950-е годы отцы недопонимали рационализаторских устремлений технически дерзких отпрысков; в 1960-х отцы критиковали детей за неправильный любовный выбор; в 1970-е взбунтовались вундеркинды-школьники и принялись ригористически сомневаться в правильности жизненного пути, предложенного старшими; в 1980-е рухнули карликовые надежды на взаимопонимание – всему населению было предложено оптом покаяться за то, что 99 % этого населения никогда не совершали.

Следует заметить, что идея покаяния в одном из ее латентных и третьестепенных содержательных аспектов была одним из способов сплотить общество и, соответственно, поколения. Однако СМИ-псевдорелигиозная кампания с покаянием захлебнулась в более модном тренде – серийном разоблачении прошлого. Реальный шанс хотя бы на время установить союз поколений (пусть сомнительный, с точки зрения морали, и ничтожный в контексте темы налаживания кооперативных связей между эпохами) был упущен.

В современной российской культуре и цивилизации меняется и роль религии. Для агностиков – беби-бумеров и поколения Х – религия воспринималась в самом широком мыслительном диапазоне: от философских поисков писателей до пасхального кулича. В сегодняшних экономических и технологических условиях религия, предлагаемая СМИ, носит прикладной характер, является чем-то вроде нормативной этики, социальной онтологии, миро-познавательного инструмента, антиплюралистического проекта самоидентификации. Власти и СМИ особенно на православные праздники предлагают ее в качестве традиционной очевидности, подтверждаемой бодрой статистикой массового воцерковления населения. При этом общий характер социальных отношений, эмпирическая поведенческая модель не позволяет говорить о тотальности приобщения к религиозным ценностям. Исполнение внешней обрядовости оказывается более привлекательным, нежели следование духу веры.

Для властей (поколения младших бумеров и старших Х) церковь превратилась в вариант национальной идеи. Наряду со спортом.

Бодрая статистика массового исхода населения в церковь лукавит. Уж кто-кто, а мы, фактом рождения приписанные к российской социальной обители, знаем, что подсчеты зависят от тех, кто ведет подсчеты.

На первый взгляд, подобная модель мысли и поступка отличает все поколения. Однако ощутимы и различия. Бета-победители, бумеры и Иксы (из интеллигенции) увлекались и соблазнялись философскими экспериментами русских классиков, погружающих личность или в свободу бытия, или в подчинение догме. Именно литература становилась одной из причин исхода поколений к вере. Для выходцев из рабочего класса и трудового крестьянства путь к вере был связан с традиционным укладом жизни, с преемственностью семейных традиций.

Вера, надежда, любовь и матерь их религия

Сегодня вера в ее социально-идеологической транскрипции трактуется как нечто этически нормативное, как свод ключевых правил человеческого поведения, как общественное благо и истина, подобная национальной идее. Это отношение к вере характеризует беби-бумеров и Иксов, но только не Игреков.

Для них вера становится пространством трансцендентного. Игреки часто не склонны включать в это пространство официальную нормативную мораль, которая демонстрирует свою приблизительность, ангажированность и подвижность в зависимости от удобства комментирования той или иной ситуации. Игрекам свойственно парадоксальное решение: вера для них становится способом бытийного самовыражения. Если старшие поколения приобщались к вере после житейских несчастий, то для Игреков это жест самостоятельности, способ найти ориентиры в мире.

Для многих представителей поколения Y вера – это попытка уйти от бессодержательности существования, которое СМИ камуфлируют разговорами о равных возможностях и призывами стать частью среднего класса. Она становится противоядием от пассивной готовности принять неизбежное будущее – как правило, не несущее радости и социальной перспективы.

В этом коренятся основные отличия беби-бумеров и Иксов от Игреков. Представление о границах веры и индивидуализме у поколений различное. Беби-бумеры и Иксы рассуждают примерно так: чем больше идеологии, тем меньше личной свободы; чем меньше личной свободы, тем больше потребность в кооперации по интересам; чем больше кооперации по интересам, тем меньше личной свободы, но зато найдена альтернатива идеологии; и все же идеология необходима, так пусть вера станет идеологией. В итоге случилась и личная свобода, и убедительная идеология.

Поколение Y размышляет иначе: чем больше прошлого, тем меньше свободы; чем меньше свободы, тем больше государства; чем больше государства, тем меньше личной инициативы, чем меньше личной инициативы, тем ощутимей потребность уходить к Богу или в Всемирную паутину.

Поколение Y не отмечено способностью к социальному консенсусу и кооперативности. Интернет создает дискретную личность, предлагает свои формы переговорных технологий, и если «усредняет», «омассовляет» менталитеты, то только не в русле апробированной в СССР модели коллективной унификации. Поколение мигрирует в Сеть, изолируется в резервациях виртуальных коопераций по интересам. При этом, с точки зрения старших поколений, Игреки деградируют, то есть отучаются от патриархальной книжной культуры.

Сами Игреки не понимают упреков старших и ощущают свою принадлежность к глобальным по масштабам технологическим процессам, грандиозность которых дают, как им кажется, право не вступать в нелепые споры с бессильными отцами.

Подобная ситуация характеризует феномен кооперативности и в мире и в России, но только в России он еще усугубляется жесточайшим социально-экономическим расслоением, затрудняющим и пресекающим какие-либо попытки коммуникации между стратами.

Игреки PR в мире механических прейскурантов

Студенты-планеристы из Оксфорда обожают летать над своим учебным заведением, и не потому что так сильно его любят, а потому что над Оксфордом самые сильные потоки теплого воздуха. Злые языки ерничают, объясняя атмосферное явление: дескать, теплые потоки происходят из пустой болтовни преподавателей. Есть и иная версия, которая, однако, не пользуемся популярностью у местных смехотворцев: говорят, реальная причина заключается в песчанике, отражающем солнечное тепло. А песчаника в Оксфорде – хоть промышленную добычу открывай.

Рассмотрим обе причины резонанса акции Pussy Riot.

Необходимая оговорка. Не следует приписывать бунтаркам из PR поколенческие идеи, они их вряд ли посещали, есть даже подозрение, что идей каких-либо глобальных у девушек просто не было. Но нельзя не заметить, что акция инициировала так много умственных неврозов, интеллектуальных гипотез, неистовых инвектив, апокалиптических прогнозов и т. д., что, кажется, лучше бы девушки что-нибудь основательно обмозговали, тогда бы смысл акции столь настойчиво не додумывался другими.

По жанру выступление «пуссей» является совсем не творческим. В акции протест наличествует, а художественное высказывание отсутствует; она некачественна. Девушки не сумели измыслить текст молебна, удовлетворительного в эстетическом смысле, но им удалось стимулировать дискуссию. Своей невстроенностью в традиционное сознание панк-молебен оказался актуальным жестом. В этом отношении поступок-проступок «пуссей» претендует на статус общественного высказывания.

Шоу в ХХС было ошибочно увеличено в изображении – в результате Игреки-хулиганки стали сначала жертвами, потом героинями. «Пусси» внесли ощутимый диссонанс в социальное самочувствие Игреков, катализировали процессы, не обнаруживаемые ранее. После случившегося пульс поколенческого конфликта внезапно участился.

Немного статистики. После оглашения приговора PR многочисленные чиновники и общественники принялись высказывать мнение, что «судебный вердикт адекватен настроениям, преобладающим среди наших граждан». Солидарная убежденность доказывалась ссылками на соцопрос, проведенный специалистами «Левада-центра» за несколько дней до вынесения приговора. Еще одна цитата со ссылкой на тот же соцопрос: «У большинства граждан этот процесс интереса не вызывает, кто-то следит за ним опосредованно, и на самом деле только 1 % поддерживает осужденных». Что же, 1 % «поддержантов» – это очень хороший результат, доказывающий идею целостности общественного мнения и, соответственно, факт единения всех поколений в пределах общей системы ценностей в общем эмоциональном порыве: «За державу обидно!»

Но убедительно целостный образ отчего-то не складывается…

Не будем противопоставлять прозвучавшей цифре другие, поражающие иными объемами, заметим только, что подобный расклад процентов может свидетельствовать совсем о другом: или о полной апатии населения к происходящему в стране, или о коллективной межпоколенческой солидарности в игнорировании чьего-то общественного высказывания.

У проблемы есть еще одна сторона – та, которая про песчаник…

Поколение Y, казалось, с рождения приняло правила игры, обрело правильные реакции на те или иные социальные раздражители. А тут вдруг случилась такая неприятность – взяли и испортили праздник межкорпоративной договоренности между поколениями. От них ожидалась прогнозируемая вялая сонливость, как на ЕГЭ, а они – молебен. Обнаружилось, что идея преемственности поколений – не более чем гротескное клише.

Акция PR засвидетельствовала новую интонацию в поведенческом репертуаре поколения Y. Жизненной логике большинства – «Вот установленная модель общества, в котором все социальные лифты переполнены чиновниками, аффилированными с ними бизнесменами и их детьми. Я по факту рождения к лифту не допущен, но я хочу войти в лифт, встроиться в систему, хотя мне претит жизнь по нотам единого бизнес-формата: или продавать, или продаваться» – начинает противопостоять осознание, что общественная риторика давно оставила сентиментальные разговоры об «индивидуальной конфигурации личности», первополосный глянец навсегда забронирован чем-то постыдным и все формы канализации творческой энергии обречены течь в канализацию. Идея Бога образца 1990–2012 гг. вытеснилась коммерческими скандалами с РПЦ и как-то испарилась, породив ощущение, что церковь стала точкой техобслуживания недужных душ властей предержащих, а прочих устало вразумляет, что «несчастья Господь посылает из любви». Поколение Y понимает, что движущей силой в мире является слепая случайность и каждый держит ответ лишь перед самим собой. Извечный отечественный вопрос соскальзывает на дурноватый ответ: ничего не остается, как сыграть роль жертвы…

Акция PR имеет множество составляющих – от политических до этических, от философских до религиозных. С. Зенкин, уточняя, что сущность религиозного чувства, которое есть, собственно, «не вера в богов, а разделение мира на священное (сакральное) и профанное (мирское)», рассуждает: «…допустимо ли молиться об изгнании дурного властителя? Да, а почему нет?.. прилично ли обзывать срамными словами пожилого иерарха? Нет, не очень прилично, да только он сам до этого не раз прилюдно срамился словом и делом – к сожалению, старцы тоже не всегда ведут себя благопристойно».

Сложнее объяснить случившееся, развивает свою мысль уважаемый ученый, «с собственно религиозной точки зрения. Именно поэтому столь многие люди – и не только верующие, чем лишний раз доказывается, что чувство священного глубже и первичнее веры в богов, – высказываясь против ареста и суда над группой Pussy Riot, делают оговорку: «Вообще-то я их не одобряю…» Участницы карнавального действа в храме «сами напросились быть жертвами» «во имя нашего жертвенного воодушевления», подтвердив «резкость разрыва между священным и мирским». По мысли С. Зенкина, акционистки во многом подобны Христу, который через добровольное самопожертвование «стремился преодолеть темную жертвенную логику, вывести ее на свет разума».

Насколько акцию PR можно отнести к антирелигиозным. Сложно сказать. ХХС был выбран как светское политическое учреждение. В Кремль не пройти, ХХС, как другое излюбленное местопребывание властей, оказался доступней. Протестные Игреки не видят различия между властями – политическими и церковными.

Не менее важным видится спортивно-массовый аспект панк-молебна. Он осуществлен молодыми гражданками в режиме понимания Игреками того, что актуально и государственно правильно. Воспитанные с детства на идее приоритета спорта над прочими явлениями общественной жизни, «пусси» доверились растиражированной метафоре «храм», применяемой к чему угодно (театр – Храм, школа – Храм Знаний, стадион – Храм Аполлона и т. д.), и решили осуществить бизнес-стратегию современной языческой коммуникации, объединив религиозное пространство с эстрадно-спортивным мероприятием.

Поколение Y воспитано на мысли, что все патриотическое, все самое важное и престижное в нашем государстве непременно ассоциируется со спортом. Спорт за последние четверть века превратился в субститут идеи национальной солидарности. Экономика, культура, церковь дискредитировали себя, продемонстрировали свою неэффективность в качестве инструментов единения нации. Спорт пока остается одним из знаков идентификации силы государства и его целостности. Все разговоры о ГТО, на которых воспитывались беби-бумеры и поколение Х, давно оставлены в прошлом. Сегодня профессиональный спорт видится властям, пожалуй, единственной формой актуализации государства, его наиболее статусных проявлений. В этом отношении акция «кощунниц» осуществлялась в русле спортивно-государственных резонов.

С точки зрения конфликта поколений история «пуссей» выявила немало. Старшим поколениям очень удобен враг в лице скоморошествующих артисток-Игреков. Нужен враг, и его необходимо жестоко покарать, чтобы обойти нерешаемые вопросы, чтобы не расписываться ежедневно в своей немощи в борьбе Добра со Злом. Проблема была перенесена в режим судебного разбирательства, но придать сюжету торжественную эпохальность не удалось. Параллельно развивался скандал о коммерческой деятельности ХХС, и светский суд, на зависть Соломону, отстоял репутацию церкви, обозвал нападки Общества защиты прав потребителей порочащими «деловую репутацию» ХХС, признав «законной деятельность по распространению товаров на территории храма». В качестве реплики. В конце августа 2012 года по ТВ прозвучало сообщение, что некий адвокат берется защитить «деловую репутацию» Богородицы. Словом, старшие поколения победили Игреков.

Казалось бы, в наше время у юриспруденции есть сотня способов заставить хулиганок пожалеть о проступке, но был выбран один из самых экстравагантных. Эксперты-теологи указали, что PR нарушили «общепризнанные нормы и правила поведения». «Общепризнанными» были квалифицированы апостольские правила и решения средневековых соборов. Эксперты уточнили, что девушки нарушили запрет, который наложил Трулльский собор 691 года. Не больше. Не меньше.

Вместо языка коммуникационной необходимости была избрана разоблачительная риторика. Затем оказалось, что средневековая догма предельно удачно координируется с грамматикой современного судопроизводства. Императивная буква средневекового установления вплелась в строку мирского суда, призванного стоять на страже красоты, радости и безмятежности россиян. Более того, оказалось, что российское общество живет вне собственных «общепризнанных норм и правил поведения».

Наказание «кощунниц» – реванш властей предержащих – «молчаливых», беби-бумеров и Иксов, им очень удобен враг в лице PR. «Пусси» были назначены на роль публичного врага, победа над которым должна гарантированно заявить о торжестве неких солидаризирующих идей, которые на самом деле драпировали череду коммерческих скандалов церкви. Старомодного и величественного порицания младших не получилось. Случилось рудиментарное гонение, перечеркнувшее жизнь как проект, актуализирующее жизнь как приговор, вынесенный 1500 лет назад.

Смысл поколенческого конфликта заключается в том, что «молчаливые», беби-бумеры и поколение Х судили Игреков по установлениям, которым исполнилось почти 1500 лет. Оказывается, законов у отечественных предшественников нет, они не созданы. Старшие поколения легитимизировали свою власть буквой Трулльского собора.

В истории отечественных репрессий появилась дата, которая потеснила 1937 год. Теперь за хулиганство или ослушание поколение Y будут судить по законам 691 года.

Каковы перспективы ситуации? Игреки одернуты и предупреждены о том, что язык отношений между поколениями освобожден от бремени конвенциальных смыслов, теперь он будет употребляться не для описания или оценки реальности, а для создания любой правовой предыстории, которая, если понадобится, и станет ситуационно необходимой реальностью. Социальная интуиция велит поколению соблюдать благоразумие, но диалоговый режим уже вряд ли возможен.

Чем все закончится? Отбыв двухлетний срок наказания, а может, и меньше, девушки выйдут в новую жизнь как в новый проект. Народных артистов РФ им, конечно, не дадут, но популярность грядет солидная: лекции, перфомансы, глянец, статусные встречи, шоу-биз… В соответствии с законами рынка акция превратится в синоним прорыва в новые эстетические территории, будет забрендирована и станет частью биржевых котировок актуального искусства.

Надя Толоконникова – та самая хорошенькая Y – в перерывах изнуряющей фотосессии журнала Playboy, листая старые журналы, наткнется на майский номер Forbes за 2012 год, в котором другой представитель поколения Y, глава «Согаза», сын руководителя Администрации Президента РФ, посетовав на то, что у нас, дескать, в народе «любят критиковать детей чиновников», признается в исключительной трудности избранного профессионального занятия и выдает исповедь горячечного сердца: «Думаю, что 99 % за пару недель без обеда, без сна, без времени на семью и друзей желание покритиковать сильно ослабнет… Если честно, даже не помню, (на какой срок у меня контракт): то ли на три, то ли на пять лет. Я не думаю о сроках – буду работать в „Согазе“, сколько акционеры и совет директоров сочтут нужным». О как!

«О как!» – мило ухмыльнется экс-затворница Надя Толоконникова и пойдет раздеваться.

На кого равняетесь, подростки?!

Настораживают результаты опроса «На кого равняются российские подростки», проведенного в мае 2011 года «Центром исследования проблем воспитания». Отвечали младшие Игреки и старшие Зеты. Результаты таковы.

1. Политики – 28 %.

2. Популярные музыканты – 27 %.

3. Киноактеры – 23 %.

4. Известные спортсмены – 15 %.

5. Близкие люди (родители, знакомые) – 7 %.

Представители поколения беби-бумеров и старших из поколения Х писали сочинение на тему «Сделать бы жизнь с кого» и называли героев революции и войны, на школьных линейках клялись в верности делу Коммунистической партии Советского Союза, на призыв «Будь готов!» не без искренности отвечали «Всегда готов!», зачитывались романом «Как закалялась сталь».

Приоритеты нового племени, незнакомого, качественно иные, и в их интерпретации не следует видеть исключительную непритворность в противовес официозу, торжествующему над жизнью отцов и дедов. Очевидно, что не обошлось без ТВ. Политики, поп-музыканты и актеры – персонажи, проживающие в телевизоре с утра до ночи. ТВ отучает поколение от аналитики, рефлексии, четко регистрирует в сознании устоявшиеся клише. Лицемерные политики дают уроки лояльности. Поп-музыканты и актеры подают пример эффектного возвышения и красивой жизни.

Поколение Y с помощью ТВ ответило на вопрос, с кого делать жизнь, оно не клянется в верности, понимая, что выгоднее обменять компетентность и систему ценностей на лояльность, оно любит кулинарные рубрики «Всегда готовь!» и зачитывается романами из серии «Как закалялся стиль».

Бета-победители воспитывались в коллективе, боялись брать на себя ответственность, многого страшились и мечтали о жестком лидере. Сейчас они любят рассказывать, как боролись с авторитаризмом, для пущей кошмарности обзывая его тоталитаризмом. Суть борьбы обычно сводится к ночным разговорам на кухне и смелому противоборству цензуре. К примеру, создатели Чебурашки гордо повествуют, что у цензуры было немало претензий к мультфильму: «Как вы могли заявить, что Чебурашка ищет друзей по объявлению! В СССР не бывает одиноких! Друзей надо искать в коллективах!» Общая стилистика саморепрезентации такова: любой ничтожный казус превращается в повод отчитаться о своей былой боеспособности и противоборстве «режиму». В итоге создание Чебурашки почти уравнивается с бунтами 1968 года.

Бета-победители заменяют себя давнишних, бессобытийных и бездействующих – себя вымышленными, активными и дерзкими, переполненными претензиями стать фигурами культа для последующих поколений. Не удается. Слишком патетичные воспоминания своим весом сдирают тоненькую позолоту с памятника растерянным коллективистам. Сегодня не срабатывает метод гиперболизации самих себя. Формы активности бета-победителей (неактивизированное несогласие, бесконечные кухонные разговоры, доперестроечные газетные публикации про нравственность, а затем вал перестроечных разоблачений) не идут в сравнение с реальной активностью реальных масс – строительство ГЭС хотя бы чего стоит, какой бы вынужденной эта активность ни была. Между тем именно несогласие, разговоры и публикации были возведены поколением в жанр борьбы.

Поколение Y не любит бороться, точнее, разочаровалось в борьбе, оно иронизирует над типами борьбы, практикуемыми беби-бумерами. Это поколение не верит «отцам» и «дедам» – слишком доверчивым к ТВ-пропаганде, в каких бы формах (социалистических или демократических) она ни осуществлялась.

ТВ голосами бета-победителей, беби-бумеров и поколения Х почти двадцать лет убеждало в преимуществах демократии, открытости и конкурентной среды. Кризис 2008 года разочаровал молодых людей в поэзии кредитов и в прозе принадлежности к «офисному планктону», который, как обещалось ТВ, может дорасти до акул бизнеса. Пришло понимание: призывы к модернизации чего бы то ни было и амбициозной дерзости на самом деле – не более чем популярная риторика времени, со словами из социальной мифологии США, в лексиконе которых за последние четверть века отсутствует какая-либо самобытная социально-мобилизующая идея, которые сами нуждаются в новых ценностных парадигмах не менее остро, чем Россия.

Если кому и досталась от беби-бумеров по наследству идея борьбы, так это маргинальным представителям поколения Y. Молодые националисты ненавидят выходцев с Кавказа (развернутая в действие реплика из словаря беби-бумеров: «Понаехали тут»). Рокеры не любят попсу, обвиняя ее в вымывании протеста из музыки. И т. д.

Мой адрес: wwwtochkaruофис

Все же основной массив поколения Y прописан в офисах и фирмах по продажам всего. Поколению отведена скромная роль дистрибьюторов, обслуживающего персонала, продавцов. Понятие «общество потребления» дополняется новым смысловым штрихом – «общество услуг». Поколение Y пришло в мир, чтобы обслуживать себя, поколения бета-победителей, беби-бумеров и Х. В тотальной ситуации консьюмеризма им отведена роль перепродавцов, посетителей и официантов. Очевидно, что идея социального творчества в данной системе отсутствует.

Беби-бумеры и старшие Иксы, вслед за бета-победителями, ощущали себя удобно в системе иерархий, повышенного диктата власти, достаточно толерантно относились к актам социального «насилия-возмездия-справедливости», приветствовали коллективное принятие решений, хотя все за редким исключением посмеивались над «решениями партии», но выполняли эти решения, хотя бы потому, что было велено.

Мысль о сильной руке и латентное противление этой сильной руке относится едва ли не к самой излюбленной бета-победителями и беби-бумерами. Современная модификация этой мысли, предлагаемая Иксам и Игрекам, гласит, что в чистом виде демократическое принятие решений невозможно: в некоторых ситуациях группа людей просто не способна сделать выбор из нескольких вариантов. В таких ситуациях и возникает потребность в человеке, который в сложных случаях мог бы взять ответственность на себя. Полвека назад его назвали бы диктатором. Сегодня эту теорему можно интерпретировать как аргумент в пользу лидера, способного формулировать политические задачи или под эгидой риторики об общественной пользе навязывать всем свои интересы.

Романтически-охранительные концепции самих беби-бумеров отражают убежденность поколения в необходимости авторитарного патерналистского лидера.

Поколение беби-бумеров уже лет пятнадцать иронизирует по поводу флегматичности и бесцветности бета-победителей, чья самосформулированная харизма гротескно истончилась по мере того, как российское общество дрейфовало от ночных кухонных собеседований к рыночной экономике.

Экскурсия по Лувру из г. Ступино

Перестройка скомкала судьбы многих бета-победителей, порушила толпы репутаций, а для кого-то стала реальным шансом заявить себя, социально и экономически. Некоторые бета-победители после перестройки стали поначалу красными директорами, затем олигархами. Отметим, что олигархов, входящих в сотню самых богатых людей России, среди бета-победителей немного, потому что им не хватает постмодернистской харизмы и политтехнологической подкованности, которые отличают поколение Х и в меньшей степени беби-бумеров. При этом не следует восхищаться экономической мудростью и политической прозорливостью Х-олигархов, чаще всего это среднестатистические по базовым характеристикам граждане, которым сопутствовала удача стать во главе активов, нуждающихся в хороших руках. Достаточно поверхностно проанализировать биографию экономического возвышения того или иного олигархического персонажа, чтобы понять: Бальзака или В. Ирвинга вряд ли заинтересовал бы сюжет подобного государственно-монополистического возвышения.

Олигархи, возможно, милые ребята из комсомольцев последнего призыва. Они так и остались комсомольцами, как показывает скромный масштаб их интеллектуальных запросов, мировоззренческих аппетитов и инновационных проектов социального строительства. Они чудачат, активно ведут светскую жизнь, но их общественная философия не изменилась, осталась верной заветам предшественников: сильная рука и праведный кулак.

В этом и заключается одна из причин того, что Игреки не склонны фантазировать себе будущее, подобное будущему Х-олигархов. Игреки трезво смотрят на социально-рыночную конъюнктуру и осознают, что время мгновенного возвышения с помощью дележа советских активов давно миновало, все социальные лифты забиты участниками дележа и их детьми, поэтому Игреки не верят пропаганде равных социальных возможностей и непременного социального успеха.

Немаловажное отличие поколения бета-победителей от поколения Y заключается в процедурах общения с миром.

Бета-победители сначала читали о заграничной экзотике в книжках своих же поколенческих однополчан под универсальным названием «Их нравы», а потом, если по жизни везло, видели эти нравы, теряя спокойный сон на всю оставшуюся жизнь. По сию пору ходят легендарные слухи о женщине-библиотекаре, которая, не выезжая дальше г. Ступино, могла с закрытыми глазами провести экскурсию по Лувру, о пенсионере, который знал экспозицию нью-йоркского Гуггенхайма лучше, чем имена внуков. Сколько было понарассказано эффектных романтизированных историй, которые до сих пор предлагаются в качестве образцов для подражания.

Сегодня такие образцы не работают, потому что сегодня молодые люди сначала увидят мир, и потом снова увидят, а если уж так интеллектуально приспичит, то и прочитают об увиденном.

Изменилась концептуальная формула миропознания. Вместо «прочитать – затем посетить» сегодня актуальна иная модель: «посетить и отправиться дальше».

В биографии беби была история, купированная, переинтерпретированная, но была. Любой пионер мог перечислить славные страницы: Великая Октябрьская революция, коллективизация, ДнепроГЭС, война, космос.

У поколения Y историю заменяют идеологические конструкты, мифотворчество, политическая конъюнктура: октябрьское восстание, голод в Поволжье, репрессии, лагеря, штрафбаты, ХХ съезд, о культе личности, «оттепель», хрущевская целина, диссиденты, эпоха застоя, перестройка.

Отечественная война, Гагарин, ГЭС на этом фоне почти неразличимы. Теперь поколение беби пишет учебники истории для поколения Y, пытаясь оправдать самих себя.

Даже аббревиатура СМИ расшифровывается у всех по-разному: у беби – Слишком Мало Информации; у поколения Y – Слишком Много Инфы.

Бета-победители любили мифотворчество. Они с воодушевлением и страстью всегда сочиняли мифы о самих себе, для самих себя и для пропаганды. Когда идеология КПСС почила в бозе, бета-победители принялись воспевать СМИ. После крушения мифа о борьбе с сильной личностью поколение придумало миф о настоящей «четвертой власти», которая такая же древняя, как проститутка (сравнение, ставшее любимым у беби-бумеров), и которая одной строчкой публикаций создает или разрушает репутации. Этот миф об отечественных СМИ был списан с практики массмедиа на Западе, с общества, имеющего давние потребительские традиции.

Отечественная реальность «четвертой власти» на поверку оказалась иной. Перестроечные надежды на СМИ сменились недоверием к любым вертикальным институтам власти, будь то власть политическая или «четвертая».

Эйфория перестройки обернулась экзистенциальной и экономической травмой. Бета-победители в очередной раз оказались морально разочарованными. Будущее, видевшееся таким светлым, как всегда, обмануло. Популяризируемое поколением риторическое клише «в России непредсказуемое прошлое» оказалось актуальным для характеристики будущего бета-победителей. Поколение было обмануто и само обманулось, пришедшие на смену новые «правдорубы» более соответствовали обновленному формату ТВ.

О прерванности символического порядка

Эпоха завершилась, как всегда, без вселенского крика отчаяния, а с тихим всхлипом. Реальность отказала поколению в, казалось бы, очевидно причитающихся привилегиях. Пришло обидное понимание, что статус мудрых стариков не обретается автоматически, он не переходит по наследству, им не награждают. Авторитет у новых поколений надо заработать и, главное, сохранить. Бета-победители частично справились с этой задачей, отчасти заработали. Но на карте времени появились новые поколения, для которых идеалы шестидесятых были сродни справке из учебника «История Древнего мира».

Ощущение прерванности символического порядка преемственности и осознание того, что торжественная процедура передачи лиры потомкам никогда не случится, потому что жанр стариковского совета сегодня не востребован и т. д. – все это обернулся руганью в адрес того, о чем мечталось и что так подло обмануло – демократической власти, политических лидеров, молодежи, ТВ и т. д.

Трагикомический парадокс ситуации заключается в том, что параллельно с фактом ухода поколения бета-победителей Иксы и старшие Игреки затеяли проект идеализации 1960-х годов. Многочисленные ретростилизации в кино, на эстраде стали символическим актом поиска родительской фигуры, которая соответствовала бы представлениям об идеале. Новым поколениям понадобились фигуры совсем не реальных исторических персонажей, а образ молодых самих себя – представителей новых поколений, взятых самими собой в предлагаемых обстоятельствах: «каким бы я был, доведись мне жить 40 лет назад». Суггестивное содержание парадокса этим не исчерпывается. Проект идеализации молодости бета-победителей, усиленный новой эстетикой, осуществляется в соответствии с буквой советской патриархальной модели преемственности поколений.

Не менее очевидной причиной интереса к жанру «реконструкции себя в прошлом» являются ностальгические тенденции беби-бумеров и старших представителей поколения Х; уход из жизни таких значительных личностей, как Аксенов или Ахмадулина, породил всплеск эмоций в Интернете и газетах, прощаясь с ними, люди расстаются с детством и молодостью. При этом основными печальниками стали беби-бумеры, которые совсем недавно иронизировали по поводу отцов. Одно из объяснений данного феномена заключается в том, что очень скоро беби-бумеры станут самым старшим поколением, и уже им предписано выдавать жизненные истины и нести ответственность перед младшими. Они не совсем уверены, достаточно ли у них философской мудрости, чтобы не превратиться в тех, кем стали, точнее, не стали бета-победители для последующих поколений.

Поколению беби-бумеров есть над чем задуматься: в юности на лекциях по истмату-диамату оно внимало бета-победительской мудрости про надстройку и базис. Сегодня общественный режим (то есть совокупность структурированных поведений и процессов) не включают архаичную политэкономическую иерархию. Воспринятые беби-бумерами приоритеты духовности в наше время стали играть роль инструментальную, подчиненную императивам геополитики и технологической модернизации. Крик удивления беби-бумеров «На культуру идет только три процента ВВП!» непонятен поколению Y, которое само платит за потребную ему культуру. Различные представления о месте, роли и назначении культуры в жизни человека неминуемо приводят к социальному и поколенческому расколу.

Поколение Y воспитано на идее разнообразия менталитетов, индивидуальностей, культур, если и стремящихся к сотрудничеству, то на паритетных правах, не подразумевающих микширования менталитетов, индивидуальностей и культур в угоду коллективному целому.

Будем оптимистами: заплачем от страха и содрогнемся от ужаса

Легче всего создавать апокалиптический портрет будущего. Будем оптимистами: возможно, в скором времени актуализируется установка на расширение границ внутреннего мира и сферы приватного. Индивидуализация и атомизация, повышенная степень изолированности представителей поколений Y и Z так или иначе исчерпают ресурс своего вынужденного обаяния и могут возникнуть предпосылки ситуации, когда люди начнут рассматривать свою идентичность как некий проект, нуждающийся в инвестициях, развитии, разнообразных культурных партнерствах, как очень личных, так и деловых.

Современность со всей очевидностью показывает трудности и препятствия в реализации консенсуса между поколениями. Подобной проблемы раньше не могло существовать, так как патерналистский набор ценностей и потребностей был достаточно целостным. Сегодня, когда произносится какая-либо печальная мысль с базовым словом «дефицит» (понимания, духовности и т. д.), здравомыслящий человек обязан ужаснуться тому обилию регистров интерпретации, с помощью которых осмысляется проблема. К примеру, под «дефицитом понимания» разные поколения подразумевают столь несхожие явления, что с трудом приходится говорить о какой-либо вероятности обнаружить компромисс не то что бы в решении проблемы, а хотя бы на уровне ее постановки. Сегодняшний день предлагает понятия, с равной степенью нелепости и убедительности характеризующие расклад поколенческих сил в России. Все, что непонятно и не имеет решения, обобщается звонким словом «вызов». Очевидно, отвечать на вызовы – геополитические, экономические, духовные, ментальные и т. д. – обязанности властей, СМИ, то есть представителей конкретных поколений.

Здесь возникает парадокс. Власти – это в основном представители старших беби-бумеров и поколения Х – отвечают на вызовы с высоты ментальностей своих поколений. Они, безусловно, стараются – встречаются с престарелыми рокерами, умиляются новеньким гаджетам, назначают спорт субститутом национальной идеи, но, что очевидно, не в состоянии понять, проанализировать и, соответственно, учесть культурные коды настоящего дня и наступающего времени. В результате сужается горизонт ожиданий поколения Z, опережающе ущемляется ассортимент вероятных ценностей и перспективных потребностей в том, что еще не формализовано, но непременно определит специфику поколения Z, которое уже наличествует, присматривается к старшим и в недалеком будущем заявит свои права на обязательно единственную истину.

Поколение Y отлито по другим шаблонам, а ему по инерции предлагаются песни о главном беби-бумеров и политтехнологические пляски, рассчитанные на старших Иксов.

К примеру, на государственном уровне экологические проблемы мало беспокоят поколения беби-бумеров и Х, хотя в школе все писали сочинения на темы «Природа в лирике имярек», «Проблема экологии духа в творчестве…». Вполне вероятно, что уровень социальной сплоченности и ответственности Игреков и Зетов будет зависеть от экологической политики, проводимой государством в СМИ.

Кружатся диски

Иногда в нашей жизни случаются диалоги в стиле Бенджамина Вайсмана.

– Мама пыталась меня зарезать, – пожаловался мальчик.

– Что ж, – развел руками отец. – Временами каждому из нас хочется кого-нибудь зарезать, малыш. И все же не забывай, что в воздухе разлита благодать, наши сердца полны любви, а мир добр и прекрасен.

Один из основных трендов последних десятилетий – песни с дискотеки восьмидесятых. Западные и собственные звезды-пенсионеры, то есть представители поколений беби-бумеров и Х, – любимые гости наших концертных залов, клубов, вечеринок. Откуда, спрашивается, такая любовь к музейной попсе? Ответов множество. Десятки. Тысячи. Выберем парочку.

Первый ответ. Надоела современная музыка. С первого раза, как прослушал, надоела. Мало хорошей музыки. Видно, устала попса и сгинул рок. Русский рок. Кстати, «русский рок» звучит примерно как «академическая коза».

В современной музыке что-то много соплей, бестелесности и гомосексуальных причуд, а вот в поп-классике – ирония, а в рок-классике – мужской драйв и какая-то нестареющая наивная правда, наивная до банальности. Про мужчин, которые любят женщин и свободу. У нас же, в нашей современности, все иначе. Какой-нибудь престарелый поп-рокер как разразится в газетках идеологическими злобностями, как выдаст на-гора политическую программу типа «как-вы-меня-все-достали», а потом объявит о выходе нового альбома с претенциозным названием типа «По-другому», народ в ажитации: ща мы всю правду в рифмах «правительство – грабительство», «власть – жопа жрет всласть» и услышим. Залы битком. И что народ слышит? Все то же слышит: «пра любофь», «пра хандру», «пра эй, ты, кто ты». Трындеть-протестовать о дурной социалке мы все умеем, а вот в творчестве все свои сомнения выразить не получается. Разочарован ли народ? Не то слово. А вот то слово, точнее, два слова: очень разочарован. А все равно идет и слушает, старых хитов дожидается.

Ну а теперь вот она, главная причина: ностальгия. Ностальгия поколения Х по песням своей юности, когда слова были искренни, чувства правдивы, а девушки целовались с ними стыдливо, по велению сердца. Эту ностальгию поколения беби-бумеров и Х навязывают всем, кто младше в качестве эталона искренности и правды.

Когда девушки не хотят целоваться с дедушками бесплатно, остается уповать на искренность и правдивость бодрого диско и старого доброго рока.

Просто Иксы не хотят выйти из тиража и оттого навязывают новым поколениям старые песни о том, что было когда-то, отчасти забылось, воскресилось фантазией и ритмом умца-умца. А во всем остальном воздухе разлита межпоколенческая благодать, сердца полны любви, а мир – добр и прекрасен.

Некому подражать

Каждое поколение буксует в своих идеалах, а условия мира, факторы реальности меняются. Прежние герои и культурные способы их продвижения на социальном рынке оказываются неэффективными. Здесь отсутствуют готовые стратегии, не действуют ответы на вызовы – ответы, которые некогда были успешными. Разбалансировка культурных парадигм приводит к дисгармонизации контакта между поколениями.

Отсутствие образцов для подражания – не менее острая проблема, препятствующая контакту между поколениями. Минувшие двадцать пять лет не предложили достойных фигур. Структурировать старыми технологиями консенсус между поколениями не удается. Слишком плотен поток социальной информации, велик уровень коммуникаций, что в совокупности дезавуирует любые попытки прирастить пантеон старых героев к идеалам современной молодежи. Следует отметить, что поколения беби-бумеров и Х, ощущая себя всегда современными и неизменно молодыми, репрезентируют себя в привычных патриархальных режимах поведения и мысли и мало заботятся о создании стратегии согласованности поколений.

Общий экономический кризис, начавшийся в 2008 году, стимулировал спрос на определение реформаторской повестки. Стало очевидным, что государство не имеет внятных идей, касающихся молодежи – поколения Y и Z. Поколение Y не на чужом примере убедилось в опасности обольщения рекламируемых банками и СМИ кредитов и ипотек как части политики взращивания среднего класса. Кризис показал, что решение проблемы так или иначе уже давно нуждается в стимулах, более того – в демонстрации способности государства их сформулировать и воплотить.

Поколения отмечены несхожими типами коллективного самосознания. Беби-бумеры и Иксы пребывали в социо-системе, пропагандирующей исключительно глобальные категории, которым должен соответствовать каждый гражданин. Ассортимент предложений социальной судьбы был невелик: две-три идеи, но зато скромное количество компенсировалось их размером и требовательностью, с какой молодым беби вменялось в обязанность служить им. Над человеком доминировали построения качеством и размером в категорический императив. Вопрос об искренности каждым решался по-своему, но была возможность морального выбора – принять или принять с сомнением, никому об этом не сказав.

Коллективное сознание поколения Игрек формируется за счет рекламы. Молодой человек не остается наедине со своей сомневающейся приватностью: реклама активно включает его в динамику образов и желаний. Рекламные образы истины, предлагаемые Игрекам, за счет разнообразия товаров слишком многочисленны. В этом отношении герой поколения Y более несчастен в сравнении с беби-бумерами и Иксами. Реклама уравнивает социальный менталитет и ментальность личности, в то время как у «отцов» и «дедов» всегда оставалась небольшая лазейка, чтобы надежно припрятать свою ментальную интимность.

О времени… не о себе, а о времени!

Одним из концептуальных отличий поколений, привносящих в тему «отцов и детей» повышенную трагическую интонацию, становится несхожее восприятие категории времени.

Для понимания и оформления феномена времени, артикуляции с ним связанных ощущений и переживаний, поколения используют различный понятийный аппарат. Для беби-бумеров и Иксов время – цепь событий, обобщенных утратами, рефлексией и границами опыта, для поколения Y – это некое арифметизирующее начало, безотносительное к опыту, отмеченное лишь знанием о нем.

Для беби и Иксов любое событие является значимым в контексте длительной истории. Они воспитаны в парадигмах переоформления мира, приправленных звонких романтических побуждений: «вершить историю», «творить свою судьбу».

Беби-бумеры и старшие Иксы, с рождения погруженные семьей и обществом в модель патриархального циклического времени, живут в системе «прошлое – настоящее». Будущее, безусловно, видится и даже мечтается убедительно приемлемым, но оно становится предметом нешуточных огорчений, так как в силу возраста в этом будущем реально просматривается «энтропийный горизонт».

Для самоощущения Игреков влиятельнейшей моделью является «настоящее – будущее». Удаленность от энтропийного горизонта подразумевает стремление поколения Y реализовать себя в достаточно широкой линейке потенциального выбора, предложенного социальной мифологией: основными рекламными призывами становятся «будь», «сделай», «становись» – отсюда оптимизм, подкрепляемый телесной бодростью, мечта, уходящая корнями в фэнтези.

Философское самочувствие беби далеко от оптимизма. Они относятся к последнему активно читающему поколению и поэтому, воспитанные на хороших книжках, зародивших страсть к саморефлексии, романтических призывах «бороться, искать, найти и не сдаваться», по инерции исповедуют категорию выбора, которой противостоит процесс естественного старения.

Соответственно меняются и парадигмы будущего. Беби-бумеры и Иксы – индивиды, отмеченные саморефлексивным сознанием, следуют установке: «будущее – сейчас». Пребывая в мире, в котором физический износ претерпевают сверстники, они начинают более доверять личному потоку времени – чрезмерно велико и предельно ощутимо чувство уходящего времени, слишком многообразны его источники: уход родителей, собственное старение, взросление детей.

«Та-а-м, за гаризо-о-онтам…» Энтропия – вот что там, за горизонтом…

У поколения Y односложное время, перемежающееся статикой накопления мысли и динамикой ее воплощения. Время для них – это менее индивидуальный фактор целого, но более сумма информации, вмещающей концепцию потенции «сейчас в будущее». Время уподоблено условной связности событий, дробящихся на точки бифуркации. В этой системе отсутствует степенность патриархального накапливания опыта и, соответственно, иерархия значимостей, доступных лишь тем, кто владеет жанром книжной саморефлексии.

Власти в лице беби-бумеров в отношениях с последующим поколением не замечают каких-либо проблем. Воспитанные идеологией, украшенной лозунгом о самостоятельном выборе, беби-бумеры и Иксы переносят этот лозунг в современность и практикуют идею самоорганизации чего бы то ни было. Иными словами, все выйдет так, как нужно, элементы срастутся, явления родятся – у всего есть динамичная содержательность, которая сама себя прогнозирует, обеспечивает и структурирует. В этой мыслительной социальной позиции отсутствует даже намек на доверие к детям, но торжествует принцип энтропийного горизонта.

Поколение поначалу с меланхолической пассивной грустью, а затем с ожесточением восприняло утрату завоеванных позиций. Прощание с молодостью усилилось социальными настроениями постмодернистски-иронического пересмотра утопий советского периода. Беби настойчиво отстаивали ритуалы коллективной солидарности – идеализировали поэтику совместности, дворы, коммуналки, бардовскую песню у костра. Поначалу социальный резонанс явлений, близких сердцу беби-бумеров-инфантилов был инерционно высок, затем, вытесненный эстрадными симпатиями поколения Х снизился, но в 2000 годах заявил себя в телеформате «Старые песни о главном». Популярность этой акции (а затем и продолжений «Иронии судьбы») объяснима совсем не страхом поколения беби перед масштабами случившегося с российской жизнью. Просто вполне состоявшиеся и успешные люди вздумали чуть-чуть попечалиться по поводу уходящего детства и юности.

Наши власти верны инерционному сценарию: все как-то само сформулируется и воплотится. В этой позиции ощутимо влияние метеоцентра: «А вот и лето наступило, а вот и зима настала».

К сожалению, так сложилось, что сегодня об идее преемственности, если кто и заботится, так только время. Как и о самом населении. При таком отношении к будущему самые искренние и скромные чаяния придать смыслы хаосу отечественной социальной экзистенции в очередной раз обречены.

Межпоколенческий конфликт, не явленный открыто, пронизывает структуру современного российского общества. С подобной проблемой Запад столкнулся уже давно. Регулятором отношений между возрастами в Англии, например, отчасти стала литература, она играет посредническую роль. Показательна популярность романов Дж. Роулинг. Представительница старших Х транслирует через вымышленные миры свод христианских правил общежития, тем самым сужая мировоззренческую дельту между поколениями.

В России все иначе. Книга перестала быть медиатором ценностных ориентиров. Неопределенность идеологического курса, неформулируемость национальной идеи приводит к обособленности каждого поколения в собственной субкультуре.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

Некогда ты был убежден, что смерть настигнет тебя на поле боя, а может, ты умрешь от изнеможения, занимаясь сексом с супермоделью.

Сейчас ты понимаешь, что гораздо правильнее и полезнее завтра сходить к проктологу.

Парень, просто ты стареешь, просто ты попал в лапы бессердечной смены поколений.

Твои любимые книги сданы в макулатуру.

Вместо того чтобы относиться к себе как к воплощению нереализованных желаний, просто подбери сопли, из синтаксиса жизни выброси многоточия и восклицания. А лучше – точки. Сейчас понадобится множество запятых, чтобы можно было более точно выразить паузу обиды и попытаться что-то примирительно понять.

Настроение такое, будто манекен умер, его похоронили, а мы никак не можем уйти с кладбища.

Мой Пушкин Самый красивый утопленник в мире

Первое, что я узнала о Пушкине, это – что его убили. Потом я узнала, что Пушкин – поэт, а Дантес – француз. Дантес возненавидел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи…

М. Цветаева, Мой Пушкин

Первые из детей, увидевшие, как по морю приближается к берегу что-то темное и непонятное, вообразили, что это вражеский корабль… Но когда неизвестный предмет выбросило на песок и они очистили его от опутывающих водорослей, от щупалец медуз, от рыбьей чешуи и от обломков кораблекрушений, которые он на себе нес, вот тогда они поняли, что это утопленник.

Г. Гарсиа Маркес, Самый красивый утопленник в мире

Зато в Утопленнике – ни одного вопроса. Зато – сюрпризы. Во-первых, эти дети, то есть мы, играем одни на реке, во-вторых, мы противно зовем отца: тятя! а, в-третьих, – мы не боимся мертвеца. Потому что кричат они не страшно, а весело, вот так, даже подпевают: «Тятя! Тятя! Наши сети! Притащили! Мертвеца!»

М. Цветаева, Мой Пушкин

В этот вечер в море не вышел никто. Пока мужчины выясняли, не ищут ли кого в соседних селениях, женщины взяли на себя заботу об утопленнике. Пучками испанского дрока они стерли тину, выбрали из волос остатки водорослей и скребками, которыми очищают рыбу от чешуи, содрали с него ракушки.

Г. Гарсиа Маркес, Самый красивый утопленник в мире.

Запретный шкаф. Запретный плод. Этот плод – том, огромный сине-лиловый том с золотой надписью вкось – Собрание сочинений А. С. Пушкина.

М. Цветаева, Мой Пушкин

Но только когда очистили его совсем, они поняли, какой он был, и от этого у них перехватило дыхание. Он был самый высокий, самый сильный, самого лучшего сложения и самый мужественный человек, какого они видели за свою жизнь, и даже теперь, уже мертвый, когда они впервые на него смотрели, он не укладывался в их воображении.

Г. Гарсиа Маркес, Самый красивый утопленник в мире

Памятник Пушкина – памятник против расизма, за равенство всех рас, за первенство каждой – лишь бы давала гения.

М. Цветаева, Мой Пушкин

У могилки манекена литературоцентризма

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ОПЫТ НАПИСАНИЯ РЕЦЕНЗИИ

Господа, в нашей стране все дураки, потому что никто не знает, как починить дороги, если твоя жена не имеет асфальтно-плиточного заводика.

В нашей стране никто не знает, как объяснить судьям, что их главный и единственный начальник – закон.

В нашей стране никто не знает, как зафиксировать фискальные правила игры для того самого среднего бизнеса.

Но зато все знают, как обустроить Россию.

И как воспитывать детей.

И как писать рецензии на спектакли.

Откуда у нас всех такие дарования? Да потому что мы тупо литературоцентричны. До остервенения. До паранойи.

Что же, пора поделиться умением писать рецензии. Набросаем универсальный конспектик, который непременно пригодится читателю в следующих ситуациях.

а) Выходишь из театра, рядом девушка красивая, так и хочется тебе поумничать.

б) Выходишь в жизнь выпускником какого-нибудь фальшивого вуза, а надо на эту самую жизнь как-то заработать. Что же, становись театроведом-фрилансером, во всем следуй букве предлагаемого текста.

Не подведет.

Пора к делу. Вот текст, с которым ты по жизни в нашей стране никогда не пропадешь. Нужно только подставлять имена и названия.

Итак: «Отмечу мощную режиссерскую работу, филигранную точность акцентов…

Удачно решена световая партитура спектакля… Радует теплота и метафоричность сценографической фактуры спектакля… Отчасти, цвето-световая партитура спектакля решена в стиле Малевича или Пикассо (варианты: Шишкина или Микеланджело)… Скромно и честно, что вызывает доверие…

Участники диалогов смотрят на зрителя, но не друг на друга… Отказ от общения глаза в глаза подчеркивает сознательный уход от психологизма…

При этом отмечу несколько точно найденных деталей, к примеру…

Не менее содержательный прием…

Текст наполнен метафизическими намеками – попытками понять фантасмагорию реальности… Это не просто социальные персонажи, это образы апокалипсиса каждого дня…

Отмечу актерский профессионализм… Когда актер не ограничивается смыслом монолога, а передает его философию через интонацию…

Безусловно, это сегодняшний текст и по звучанию, и по режиссуре… Мы проживаем эту жизнь…

Это оправданная провокация… Конструкция спектакля – современный винтаж… Это очень современная игра… И современность ее заключается в обаянии актера, обаянии, которого уже нет на современной сцене…

Подкупает тонкая нюансировка речи… Актер робок, ему не комфортно, он мечтает…

В плане актерских работ хочется отметить точную нюансировку, выразительную работу крупного плана, филигранность и органику… Что в совокупности создает мощное эстетическое высказывание…»

О чем все это?

Каждый из нас главный герой в спектакле жизни.

Во всяком случае, так кажется каждому из нас.

Так хочется казаться каждому из нас.

Мы едим, целуемся, ждем, работаем и всем нам кажется, что любовь – это наше генетическое, что страсть придумал твой дедушка, а нежность – троюродная тетка, что твой прадед вывез поцелуи контрабандой из лирики Фета, а докторская диссертация твоей мамы называлась «Наши гены выше идеала»… Тебе так казалось до этого момента – как ты понял, что на спектакль нашей жизни уже заготовлена болванка рецензии.

Как мы чудовищно литературоцентричны

Вначале была идея. И идея изначально была манекеном. Точнее, она, вроде бы, была хороша, но она родилась манекеном.

Принято считать, что отечественное сознание литературоцентрично. Сам по себе тезис красив, но, как все метафорическое, уязвим. Отстаивание идеи тотального влияния литературы на личность более характерно для представителей старшего поколения: для них классическая словесность была авторитетным образцом самоидентификации и означала отчасти конформистское бегство от реальности.

В обсуждении проблемы литературоцентризма подстерегает очевидная опасность. Слишком сильна традиция аутентичного прочтения классической культуры XIX века, то есть рассмотрение искусства в категориях самого XIX столетия. При этом следует избегать демонстративного скептицизма по отношению к литературоцентричной системе культуры позапрошлого века. С одной стороны, литература была единственным носителем информации, не имеющим альтернативы. С другой – культура узурпировала у церкви и философии право выражать истину.

Можно, однако, найти немало доказательств литературоцентрического сознания современного юношества даже сейчас, когда чтение перестало быть одной из первоочередных потребностей. Литературоцентризм (а в некоторых вариантах – текстоцентризм) остается единственным мифом современности, с которым солидарны почти все независимо от доминирования альтернативных форм культурной коммуникации. Одно из самых убедительных доказательств: любой современный вид визуального искусства несет отпечаток книги. Российским кинематографистам, к примеру, легче снять что-нибудь похожее на детектив в стихах, чем историю интеллектуального остроумия. Потому что отечественный детектив обязательно будет отмечен дурно понятым или ученически воспринятым психологизмом Достоевского.

В подобной ситуации нелепы поиски отечественных «секс-символов», так как классическое литературное представление о физической красоте репрессировалось писателями, начиная с «золотого века» русской словесности. Осозналась потребность подвергнуть ревизии доминантную категорию мысли и существования, которая на протяжении всей жизни поколения значилась в разряде святая святых. Собственная жизненная практика потребовала пересмотреть идею литературоцентризма отечественного сознания, разобраться в ней, соотнести с живой и собственной реальностью в противовес корпоративной убежденности ведомственных литературоведов. Речь идет не о сомнениях по поводу нужности и полезности классики, а о вопросе наделения классической литературы статусом, которому она давно уже не соответствует в изменившемся мире. Итоги размышлений оказались несколько обескураживающими и обидными для поколения, чья жизнь проходила под знаком литературоцентризма.

Пресловутый Иван Петрович

Во-первых , идею литературоцентризма необходимо отредактировать хотя бы потому, что в конце XX века ревизии подверглись не менее глобальные построения (критический реализм, реализм). В подобной ситуации философская база, эстетическая структура, социально-культурная мифология литературоцентризма не может остаться в том виде, в каком она торжествовала на протяжении почти столетия.

Как тут не вспомнить разговоры о печальной судьбе реализма, о смерти метафорического Ивана Петровича, который в начале повествования уже никогда не встанет с кровати, не подойдет к окну, не обозрит пейзаж на полстраницы и страниц на сто пятьдесят не вспомнит свою первую любовь.

Ивана Петровича соборовали, отпели и закопали как символ грандиозной словесности, которая устала, перенапряглась и перестала быть. На ее место заступила безнадежно провинциальная литература, активно цитирующая модные идеи Запада. Обнаружилось, что мира Божьего нет, как и Ивана Петровича. Есть только текст, кунштюк и симулякр, а может быть, дитя банального интертекста.

Все это так. Или почти так. Не столько Запад стал могильщиком Ивана Петровича, сколько сам Иван Петрович.

Сами споры о смерти Ивана Петровича были инициированы нашим литературоцентричным мышлением. И отсюда все наши литературно-критические дискуссии. На дворе непонятно какая эстетика, а мы продолжаем настойчиво хоронить Ивана Петровича либо реанимировать его. Категоричный пафос литературоцентризма очевиден.

За окном ситуация, не благостная для литературоцентризма: постмодернизм хоронит реализм, а сам реализм в номенклатурном исполнении, победив в схватке с реальностью, возглавил жюри конкурса «Разве это жизнь?!».

Во-вторых , само понятие продиктовано ценностями и нормами педагогико-воспитательной социальной практики, то есть идея литературоцентризма исходит из известных, заданных норм, квалификации текстов, как выразителей некоего идеала и предпочтительного – нормативного – отношения к ним, как источников этого идеала. В этом смысле, частный читательский опыт становится излишним. Знаком упорядочения соотношения «жизнь – книга» делается феномен рецепции тем или иным писателем творчества своих предшественников (хрестоматийно-школьная идея: «Имярек развивает традиции, заложенные в творчестве имярек»). В этом качестве и в данной привычной интерпретации литературоцентризм синонимичен постмодернистской цитатности. Если это так, то при подобном соотнесении миф литературоцентризма неминуемо растворится в иных культурных процессах, вызванных глобализацией.

В-третьих . К вопросу о генезисе понятия литературоцентризм. Не следует преувеличивать роль письменного слова в России, к началу XX столетия состоящей в подавляющем большинстве из неграмотных, а к началу XXI века более ориентированных на получение информации из источников, альтернативных книге. Сложно говорить о центристской роли литературы, когда средства массовой коммуникации тотально определяют существо и направленность мысли. Иными словами, современный потребитель культуры практически лишен права выбора. В системе рекламных предпочтений (следует отметить: чрезвычайно действенных по степени влияния на потребителя) торжествует визуальное искусство, а чтение перемещается на маргиналии интересов.

В-четвертых . Следует начать, казалось бы, издалека, об относительности любого знания, а тем более не настаивать на том, что литература или наука являются основными источниками сведений человека о самом себе и мире. Спор «физиков» и «лириков», по версии В. Пелевина, разрешился усталым шумом: «Люди вообще не знают, что такое ум, они вместо этого изучают то мозг, то психику, то любовные письма Фрейда к Эйнштейну. А ученые всерьез думают, что ум возникает оттого, что в мозгу происходят химические и электрические процессы…» Разовьем мысль: а русский читатель наивно размышляет о литературоцентризме как о последнем оплоте отечественного мышления, настаивает на собственной инаковости, отличности от других народов. А если задаться вопросом: вокруг чего формируется западная культура? Что является ее базой – философия, церковь, литература, политика, общественный идеал, человек? Однозначно ответить невозможно. А в случае с Россией «источниковость» и доминирование литературоцентризма, кажется, практически не имеют альтернативы.

Литературоцентризм – узаконенный проводник ценностей. Герой В. Пелевина задается вопросом, если так считать, то выходит примерно следующее: «Это все равно что считать телевизор причиной идущего по нему фильма. Или причиной существования человека».

В-пятых . Популярность литературоцентризма зиждется на системе мифологических построений: «Пушкин – наше все»; «Все мы вышли из гоголевской „Шинели“»; «Что делать и кто виноват»; «Толстой – зеркало русской революции», «Книга – источник знаний», «Поэт в России – больше, чем поэт» и т. д. Как любой миф, литературоцентризм проистекает из надобности обобщить явления, находящиеся за пределами нашего понимания, придать этим явлениям внятный и менее устрашающий вид, в конце концов, приручить их.

Если бы камень мог быть мыслящим тростником

Миф литературоцентризма рожден потребностью найти ясную причинность или объяснение, удовлетворяющее нашим представлениям о мире и самих себе. Подобный миф удобен, но и чрезвычайно опасен, хотя бы тем, что он заслоняет частную инициативу прецедентным событием (причем фиктивным), любую социальную импровизацию трактует в контексте уже существующего архетипа. И тут возникает даже не обида, что твой личный опыт уже опередили и предопределили. Проблема заключается в возможностях человека прочитывать этот самый архетип, который не желает разъяснять то, что в себе несет, или, напротив, оказывается весьма убогим: миф предсказал, наметил параметры, реализовался в реальности, но оказался лишь словом, разряженным по смыслу, «пустой» ценностной формой.

Когда миф настаивает на приоритете литературы, и когда литература остается титульным поводырем жизни, а не инструкцией по пользованию этой жизнью, тогда перед человеком открываются две перспективы: импровизируя, бродить, или сохранить безраздельную верность букве высокой культуры. Выбор второй модели в итоге приводит к ироничной мысли Б. Спинозы: «Если бы брошенный человеческой рукою камень мог думать, то он, наверное, вообразил бы себе, что он летит, потому что хочет лететь». Человек прекращает быть паскалевским «мыслящим тростником», он превращается в размышляющий на лету камень, летящий по траектории, заданной литературоцентризмом.

Исходя из данной ситуации, несложно убедиться в том, что классическая литература не подготовила Россию конца XX – начала XXI веков к случившимся социальным метаморфозам. Культурой так и не был реабилитирован предприниматель, за редким исключением представители церкви настойчиво изображались в сатирическом плане и т. д. Хотя современная жизненная реальность активно практикует совершенно иные приоритеты и общественные мифы.

Теперь относительно уже звучавшего тезиса: «Любой современный вид визуального искусства несет отпечаток книги». Он лишь отчасти справедлив: чтобы книга стала фильмом, она адаптируется до сценария, обретает необходимую мобильность и динамизм, то есть порывает с философией книги как с процедурой неторопливого обозрения мира. Симптоматичное явление современности – практика издания сценариев, которые дискредитируют книгу как культурную институцию, но в то же время заявляют о популяризации нового жанра, имеющего к книге самое косвенное отношение, так как первичен визуальный материал.

Критическое морализаторство литературы базируется на мотивах отрицания, преодоления неверно понятой обществом и человеком идеи справедливости. Благородная задача отвержения порока осуществляется писателями через апелляцию к безусловным моральным императивам, либо частным идеям, претендующим на абсолютность. Произвольно интерпретированное художественной литературой Евангелие диктует героям образцы поведения и мысли. Писатели объявляют себя кураторами реальности, направляющими общество и человека в сторону по-своему интерпретированных моральных данностей. Дерзкие идеи назначаются авторами и апологетически настроенной критикой на роль главенствующих. Пафос магической морализаторской фразеологии литературы ориентирован на осуждение и проповедь, на генерирование в сознании общества мобилизационных моральных идей: произнесенное в тексте обязано быть срочно претворенным в жизнь.

На первый взгляд, в подобной ситуации нет ничего предосудительного, но при внимательном рассмотрении явления обнаруживаются социо-философские рецидивы писательской настойчивости и читательской доверчивости. В сознании самих писателей, критиков и пока еще скромной читательской прослойки формируется убежденность, что писатель отмечен неким верным знанием мировых проблем и владеет ответами на все вопросы бытия. Параллельно процессу обожествления писателя и книги начинает бытовать мнение, что читатель выбирает из книги самое ценное, жизнеполезное, формируется мысль, что ему, читателю, достает душевной квалификации отсеять зло, предпочесть добро, не поддаться искушению повторить трагический опыт литературного героя. Книга начинает восприниматься новой притчей, ценное отличие которой от Библии заключается в актуальности обсуждаемых проблем и социальной узнаваемости персонажей. В результате данного, основанного на иллюзии, подхода книга превращается в новую редакцию Библии.

Кто мой Конфуций?

Уже в ХХ веке, особенно после революции, с распространением грамотности и писательского слова человек из народа узнал, как нужно вести себя по отношению к Богу и церкви, убедился в том, что микромир литературы, настаивающий на тождестве макромиру реальности, делает самые радикальные сомнения естественным состоянием человека. Массированно грамотное общество узнало, что литература на протяжении всего XIX века предлагала не слепо веровать, следуя предписаниям Библии и Отцов Церкви, но побуждала задаваться революционно страшными вопросами, искать и находить чудовищные ответы и т. д.

Идеи классиков удачно вписались в пафос атеистической пропаганды. Обывателя ХХ века, впервые столкнувшегося с русской классикой за школьной партой, ни на минуту не покидала уверенность, что проблемы, затронутые в книжках русских писателей, активно обсуждались всем русским обществом и были равно интересны ходокам Некрасова и бродящим в поисках истины аристократам Толстого. Демократический читатель ХХ века был убежден, что русские писатели прошлого столетия воспринимались широкими массами в качестве измерительного прибора для отделения зерен от плевел. Это заблуждение активно поддерживалось официальными историками культуры и концепцией литературоцентризма, которая возвела книгу в статус Бога.

Картина в результате подобных аберраций создалась грандиозная и прозрачно очевидная. Герои русских писателей и сами писателя снискали лавры страстотерпцев, готовых к катастрофическому поиску абсолютных начал мира. Их безумству дисциплинированный читатель ХХ века не уставал петь осанну в школьных классах и студенческих аудиториях.

В одном из фильмов о Чарли Чане герой к месту и не к месту цитирует китайских философов. На вопрос сына, не слова ли Конфуция он привел, отец отвечает: «Я – твой Конфуций». Так случилось и со школьной и с вузовской программами по русской литературе. Слово «классика» из морально-философского аккомпанемента действительности постепенно превратилось в саму действительность.

Многажды перепроверенный, отсортированный и идеологически апробированный набор приемов и техник протеста, столь полюбившихся русской классической литературе, перешел по наследству литературе соцреализма. Советская литература упорядочила параметры бунта. Главным инструментом новой культуры стало переименование. Традиционные идеи подверглись метаморфозам: соборность легко стала народностью, религия – партийностью, вера в Бога – литературоцентризмом. Идея литературо-центризма и первостатейной значимости книги сама стала Богом.

Проницательный, то есть более квалифицированный, читатель хоть и понимал, что в подобной ситуации означающие и означаемые устроили пляску святого Витта (что ни народность – то крепостное право, что ни партийность – то строгий надзор, что ни литературоцентризм – то пошлые истины про образцово-показательный психологизм писателя имярек), но вынужденно соблюдал правила социально-культурного общежития и идеологического мировоззрения.

Оценочные подходы к подобной ситуации неприемлемы, так как ТВ-реальность на самом деле есть не что иное, как переформатированная вариация литературоцентричной модели, практикуемой в России, а потом в Советском Союзе на протяжении последних полутора веков. Базовая литературоцентричная модель предлагала читателю действительность, в которой не следовало сомневаться. Классическая культура позиционировалась в качестве догматической картины идеального бытия и реального обетования. На откуп читателю отдавалась его пошлая повседневность, но система моральных ориентиров и духовных оценок всегда возвышалась в качестве критерия истинности над любыми обывательскими попытками создать свой мир и успешно обживать его, не вступая в конфликт с высокими доминантами.

ТВ не разрушило миф литературоцентризма как главной ценности, оно просто адаптировало его к массмедийному способу воздействия на зрителя, а затем пошло дальше. Коммуникационные преимущества зрителя XXI века над читателем XIX – ХХ столетий очевидны. С помощью голосования можно сравнительно легко откорректировать отношения между Онегиным и Татьяной, внести необходимую редактуру в философские концепции Толстого и т. д.

Массмедиа наследовали литературоцентричную модель, адаптировали ее под изменившуюся философско-эстетическую и идеологическую конъюнктуру. Если русская классическая литература воспринималась проводником определенных этико-эстетических ценностей, то в основу массмедиа заложен идеологический и политический заказ.

Мифы и кунштюки

Мы привыкли к мысли, что российская культура издавна является литературоцентричной. Но сомнительность идеи очевидна. Чтобы быть литературоцентричной страной, необходимо иметь убедительную массу грамотных потребителей, способных оценить художественный гений плеяды русских гениев от Пушкина до Чехова. К началу ХХ века всего лишь 5–7 % россиян были грамотными.

Второй аспект проблемы, наверное, более важен. Если подвергнуть литературоцентризм небольшой метаморфозе, получается логоцентризм, иными словами, идея, напрямую связанная с априорным Логосом – Богом. Адепты литературы, отстаивая литературоцентризм в его логоцентрическом качестве, заявляли первенство словесного творчества над религией. Акция не то чтобы атеистическая, но более походящая на язычество: наградить литературу всеми параметрами и функциями веры означает создание нового фетиша. Книга начинает активно предъявлять права собственности на трансцендентные категории – Бог, природа, человек. Приватизационная акция происходит настолько успешно, что книга воспринимается едва ли не главенствующей величиной, по которой должно сверять часы человечество. При этом забывается, точнее, намеренно игнорируется, что, приватизируя трансцендентные категории, книга десакрализует их, подвергая обмирщению или критике Бога, природу, человека. Книга не страхует моральные ценности, она при необходимости конвертирует их в профанные данности, а при надобности выносит профанический материал на вершину морального рейтинга.

Сложилась ситуация, когда консервативное мышление не знает, как ему обращаться с некоторыми вещами, которые не вписываются в мифологическую логоцентрическую картину. И поэтому легче наброситься на ТВ с упреками, нежели понять очевидное (отмечу, обидное очевидное): изменились морфология и средства коммуникативного материала культуры.

Книга позиционировала себя как душеприказчика мыслящей личности. Идеальный читатель обыкновенно, читая книгу, миновал дедукцию или индукцию и следовал методу аналогии, рождал гипотезы, а потом проверял на собственном опыте, экспериментировал. В книге слишком велик процент чувствительной избыточности, здесь речь никогда не шла о граммах, разговор велся, начиная с вагонов страстей.

Клочковато-клиповая манера подачи информации на ТВ отражает размытость и неопределенность функции современного искусства. Высокие разговоры о роли логоса и глагола постепенно уходят в прошлое под воздействием распространения некоей совокупности неолиберальных догм, ставящий под сомнение традиционалистский пафос книги.

Раньше, во времена спроса на философию книги, были нужны события мысли – события сознания, а не языка, теперь образы ТВ заменяют словесное сообщение. Довольно говорить о литературоцентризме России, визуальная презентация реальности вытеснила словесную.

Литература в российском, но более – в советском обществе, нуждающемся в непреложных этико-идеологических фетишах, традиционно наделялась гипертрофированным значением. Современные писатели-апологеты данной тенденции, находясь на иждивении классики, игнорируют движение времени (стиль, интерпретация идей, эволюционирующие способы художественной и, что не менее важно, технической репрезентации реальности), отстаивают приоритет литературы в сознании современного читателя. Пушкин, Достоевский и Толстой назначены быть царями всех без исключения идей русской литературы и, соответственно, всех ответов на злободневные вопросы. Для ведомственной науки литературоцентризм имеет репутационное значение. Она привычно прикрывается менторским тоном, веером аристотелевских определений и отсылкой к временам, которые давно миновали, что подразумевает особо бережное отношение к мертвым фактам, упокоившимся на своих местах в музее культуры.

Идея литературоцентризма, несомненно, привлекательна, но настойчивая и безудержная ее пропаганда привела к тому, что на исходе ХХ века она превратилась либо в идеологический кунштюк, либо в социально-эстетический памятник уже не существующей эпохе. Метаморфозы современной культуры и социального текста диктуют необходимость отчасти пересмотреть идею литературоцентризма, отредактировать привычную слуху категорию, смикшировать ее пафос. В современности, более ориентированной на визуальные носители информации, литературоцентризм постепенно превращается в архаическую форму приобщения к культуре.

Должно отчасти пересмотреть понятие литературоцентризма, а может быть, и отказаться от него. Более предпочтительным и перспективным понятием сегодня видится культуротерапия классикой, которая отчасти задействует эффективные инструменты, рожденные литературоцентризмом, но вдохновляет их на новую жизнь.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

ПРОСТО МЫ ШИБКО ЛИТЕРАТУРОЦЕНТРИЧНЫ

Пора продемонстрировать освоенное ремесло написания рецензий и разразиться образчиком этого самого жанра на то, что только что прочитано в этой главе.

Итак:

«Андрей Ястребов… О, сколько стоит за этим именем – подробный, добротный и прочный мир вещей, вещей в своей непосредственной данности, которые визуализируют внутренний монолог автора…

Свойственна Ястребову и болезнь времени: идея поглощения человека миром и неминуемое поглощение человека самим собой… Латентная живая этика текста – это и способ реконструкции человечности, и метафизический намёк на жертвоприношение…

Какое удовольствие следить за столкновением сценических планов в мысли автора… Да, несомненно, используются традиционные философские средства в осмыслении до боли знакомого культурно-социального материала, но при этом автору удается показать естественные реакции на слово и событие…

Визуальный ряд отстает от богатой природы человека, говорящего слова, – всего лишь странички, испачканные черненькими буковками. Подобное оформление ястребовской мысли на сто разрядов ниже, чем должно быть… о, это уникальный автор – особенная порода человеков, исключительный темперамент… Ястребов сам убедился в этом в каждом слове, написанном Ястребовым… У его слова очень длинное дыхание, от частной смысловой мизансцены он потрясающе убедительно выходит на обобщение… Он начинает с высокой ноты и держит ее до конца спектакля слов…

Все мы, пионеры, внуки и правнуки литературоцентризма, получили от главки наивысшее удовольствие, которое, будучи профессионалами, получаем редко…» Всё. Конец рецензии.

Слова. Слова. Слова.

Мы мало что умеем. Просто мы набили руку на написании рецензий на то, как обустроить Россию, воспитывать детей, судить, давать заказы жене на асфальт и дорожную плитку…

И еще… Наш мир в отместку набил руку на написании рецензий про нас, маленьких и слабеньких.

Мертвые души В поисках радости

Марина. Мама… ( Замолчала .)

Коля. Ну?

Марина. На той неделе телевизор купила…

Коля. Я знаю, ты говорила.

Марина. Мне два отреза на платье, шубу, вчера ковер дорогой принесла…

Коля. И что?

Марина. Какие-то свертки домой приносит, а потом уносит… Этого же не было никогда! Женщины к ней приходить стали… Противные такие, жирные, нарядные… Улыбаются ей, шепчутся…

Коля ( поняв, тихо ). Что ты!

Марина. Вот и сейчас «по делам» пошла.

В. Розов, В поисках радости

Покупки Чичикова сделались предметом разговоров в городе.

Н. В. Гоголь, Мертвые души

Коля ( зовет ). Олег!

Входит Олег.

Олег. Что, Коля?

Геннадий. Ты колбасу съел?

Олег. Копченую?

Геннадий. Да. Ты не ври, тут все свои.

Олег. Нет, нет! Я, понимаешь, сижу в комнате, чувствую – пахнет… Ну, поискал… Она за чемоданом была спрятана. Так я ее подальше, за шкаф запихнул, чтобы не пахла… Она там.

Геннадий. Пойду обрадую родителя. ( Ушел .)

В. Розов, В поисках радости

Виноват! Кажется, из уст нашего героя излетело словцо, подмеченное на улице. Что ж делать? Таково на Руси положение писателя! Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь… А вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе. Вот каковы читатели высшего сословия, а за ними и все причитающие себя к высшему сословию!

Н. В. Гоголь, Мертвые души

Олег. Коля, мне его жаль. Наверное, в жизни самое трудное – быть принципиальным. Да? А ты знаешь, я девчонок-то этих выгнал! Разлюбил начисто! Но как-то на душе пусто… Я думаю вот что: у нас в редколлегии еще такая Инночка есть, блондиночка, симпатичная… Она мне и раньше нравилась…

В. Розов, В поисках радости

По ком работает телевизор

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ПЕСЕНКА ПРО ЛЕТУЧУЮ МЫШЬ…

В XVII веке Джон Донн произнес барочную мысль о человеке, который «не есть остров, целостный сам по себе». Смысл поэтического раздумья в аспекте обеспечения коммуникационных связей стал понятен только в эпоху ТВ. Книга и ТВ претендуют на право именоваться главными строителями и поставщиками самой реальности, комплекса идей, необходимых для осмысления действительности, ее философии, этики, проекта переосмысления и переустройства.

Наша современность активно редактирует патриархальные рекомендации. Помните, деды-прадеды задавались целью построить дом, посадить дерево, вырастить сына.

А сегодня TВ предлагает нам сделать стильный ремонт, нанять ландшафтного дизайнера и потрахаться. Что же? Пора петь колыбельную песенку про летучую мышь из ада.

О самоназначенных божествах

Когда-то Гегель отметил коренной сдвиг сознания, произошедший с появлением газеты: «Чтение утренних газет заменило человеку утреннюю молитву». Философ произнес базовую мысль для понимания отношений человека с массмедиа. В XX–XXI веках вместо утреннего обращения к Богу люди включают телевизор, сегодня именно он воздействует на формирование вкусов и предпочтений, на выбор духовных ориентиров.

Вопросы современности: что такое массмедиа и ТВ? каким образом они воздействуют на реальность и для чего? что представляет собой сама реальность, каковы ее цели? – ставятся часто, и каждый раз требуют нового ответа, хотя бы в силу усиливающейся актуальности. При этом повышенная эмоциональность дискуссии, патетическая апология книги и мелочность упреков в адрес ТВ часто пресекает возможность серьезного обсуждения проблемы.

Следует переформатировать параметры проблемы «книга – ТВ», вывести ее за пределы хрестоматийной оценочности и представить в виде полемики конкурентов, борющихся за права первенства в современной жизни, за потребительское внимание, отстаивающих свое право именоваться демиургами реальности, единственными источниками знаний о мире, изначальными и итоговыми авторитетами, которые самоназначились на роль божеств.

Если миновать частности полемики, можно констатировать ее главенствующее качество: оппоненты – ТВ и книга – отстаивают свой статус информационных и идейных источников миропостижения.

Смысл феномена заключается, собственно, не в полемике «моральной» книги и «безнравственного» ТВ. Дискуссия куда более глубока. Если можно сделать Бога из литературы, то отсутствуют какие-либо запреты делать Бога из ТВ.

Книга долгое время позиционировала себя в качестве единственного ключа, открывающего читателю тайны мира. В ХХ столетии ТВ совершило качественный коммуникационный прорыв, и ситуация кардинально изменилась: массмедийные идеи, стереотипы и персонажи проецируются телевидением на обывательскую действительность, предлагают, когда нужно, отформатированный конформизм, в зависимости от других потребностей – темы, будоражащие идеологические клише, либо сюжеты, становящиеся поводом для рефлексии.

Начало XXI века отмечено обострением конкурентной борьбы между книгой и ТВ. Каждый из носителей знания отстаивает свое право на истинность. При этом ТВ, в отличие от апологетов книги, утверждает свою значимость менее агрессивно, ограничиваясь констатацией самого факта своего существования и популярности.

Анализ сложившейся ситуации невозможен без исследования истории вопроса, касающейся даже не конкуренции книги и ТВ, но феномена узурпирования книгой и ТВ прав и функций Бога и их самоназначенности на роль демиургов.

Много-много лет назад…

У человека дотелевизионной эры отношения с Богом и церковью, при всей противоречивости, складывались в массе своей бесконфликтно: диктат патриархальной традиции, семьи, авторитет церкви подразумевал ежедневное отправление религиозного культа. Сильные позиции церкви, слабая культурная компетентность человека, ограниченное информационное поле, отсутствие коммуникации между социальными слоями во многом влияли на повышение религиозности.

Для большей части народа Бог традиционно приравнивался к церкви. По отношению к этому единству светская литература занимала, как правило, стороннюю позицию, часто переходящую в критику, однако ввиду невысокой грамотности основной массы населения осудительный пафос русских писателей в адрес церкви был доступен немногим.

В XIX столетии потребность в Боге для человека из народа не ставится под сомнение (вольнодумцев и богоискателей, столь любимых русскими писателями, ввиду их малочисленности в расчет брать не следует).

В патриархальном обществе роль книги крайне низкая. Печатное слово воздействует только на тех, кто в состоянии ему внять. Человек, владеющий культурой, относится к книге как одному из главных источников знаний о мире, как к словарю или энциклопедии. Грамотный человек, но, главное, обладающий хоть некоторой культурной квалификацией, может разделить позицию писателя или вступить с печатным словом в полемику. Сознание человека, пребывающего вне культуры, вне критико-рефлексивной сферы книги, отмечено некритическим отношением к Богу и церкви.

Основной массив неграмотного населения принимает мир на веру. Человек молится, кается, испытывает умиление, восторг, покой, приходит к пониманию себя и мира в слове проповедника. Об экстатическом состоянии протеста и о сомнениях в сущности вещей, которые так часто нисходили на героев русской классической литературы, человек из народа в силу своей неграмотности не знает, точнее, не может их сформулировать, так как великие образцовые страдания литературных героев ему недоступны. Это вовсе не означает, что кто-либо из простого люда чужд сомнениям, речь лишь о том, что он не знает способов и путей осуществления сомнений, столь дотошно расписанных словесностью.

Писатель и его импресарио критик-сподвижник, в зависимости от платежеспособности таланта, проповедуют, увещевают, настойчиво требуют, награждая литературное произведение конституциональными полномочиями документа, который может и должен распоряжаться не только душами, но и жизнями читателей. Соответственно, книга для тех, кто ее способен прочитать, становится базовым элементом миропонимания – божеством, требующим повиновения.

Вооружившись хаосом дерзновенных идей, литература превращала самую простенькую мысль в поле битвы между Мадонной и Содомом. Сотрудничество со стихией идей подразумевало особый склад характера – эмоционально вызывающий и морально-бунтарский. Сделать мертвую философскую петлю и прийти в бытийную негодность у литературных героев считалось показателем высшего морального класса.

Но даже у грамотного читателя складываются весьма непростые отношения с книгой: жизнь не желает укладываться в идеальные писательские модели реальности, которые являются изначально утопичными в силу своей элитарности, провокационности, искусственности и риторической декларативности. Человеку, слабому и неорганизованному, не удается приблизиться к сверкающей истине художественного идеала. Провозглашенные добрые идеи, попадая на ниву повседневности, забиваются сорняковым многоцветьем допущений и компромиссов.

Правила, сформулированные классиками, находятся в явном противоречии с реальностью и никоим образом эту реальность не регулируют. Никто из читателей этими правилами не пользовался и никогда не будет. Редкие примеры патетического следования букве культуры, которые кочуют по хрестоматиям, в счет не идут. Пользуются этими идеями только сами писатели и то исключительно в художественных текстах, ставя эксперимент на духовную или физическую выживаемость героев, побуждая воспитывать духовно-мыслительную способность отделять настоящую мудрость от прочих концепций-самозванок и идей-проходимиц.

Литература, даже не делая это целью, ставит на человеке опыт по выживанию. Безусловно, социальное зло наличествует, но оно не столь тотально, каким его представляет художник. Простой гражданин не в силах осмыслить весь масштаб морального бедствия, он соблюдает ритуалы обыденности, импровизирует, печалится и надеется. Он слишком переполнен повседневными заботами, чтобы хмуро размышлять о психопатологии социальной жизни. Литература же настойчиво концентрирует идею порочности жизни, настойчиво сомневается в некоей общепринятой норме, существованию которой человечество не придумало альтернативы, а затем выдвигает предельно неподъемный идеал, которому человеку нет ни сил, ни возможности следовать.

Обнаруживается смысловое напряжение между художественным приговором и частным знанием читателя-обывателя: масштаб писательских обвинений, грандиозность литературных обобщений с лихвой перекрывают уровень жизненной квалификации читателя. В создавшейся ситуации нет никакой возможности соотнести советы словесности с социальными потенциями читателя.

Недоказуемость очевидного

Нелепо упрекать читателя в ограниченном диапазоне знаний и интересов, в нежелании следовать писательским рекомендациям. Также абсурдно осуждать писателей в стремлении навязать читателям глобальные проблемы, хотя бы по той причине, что они во многом являются заложниками идеологических симпатий, философских предпочтений, модного реалистического стиля. Именно реализм к середине XIX века становится той формой самостоятельной рациональности, которая диктует обличительный, учительский подход к осмыслению действительности, акцентированное морализаторство, интерес к исследованию пограничных зон социума, настаивая на обостренном внимании к маргиналам и душераздирающим идеям.

Затем наступила эра СМИ, и обнаружилось, что за пределами книжки и строгого идеологического надзора все не так просто. СМИ расширили пространство мировмешательства человека, освободили его от обязательства воспринимать книжно-культурную информацию как единственный повод для рефлексии. Сегодня для подавляющего большинства телезрителей толстовские «мысль семейная» или «мысль народная» смотрятся оглушительными и экзотическими цитатами из энциклопедии культовых заблуждений XIX века. Серьезное к ним отношение воспринимается показателем патриархального вкуса.

Поначалу печатные СМИ, а потом телевидение, как главный массмедийный проект ХХ века, опровергли доминанты патриархального мышления – концепцию априорной строгости божественного бытия, курируемого Библией и книгой, и концепцию божественного времени. ТВ-обыватель ХХ века на скорую руку обучился множеству вещей, которые нивелировали некогда стабильные постулаты и догмы.

Свирепствующее ТВ в желании стать верховной идеей и главенствующим выразителем цивилизации набедокурило в отношениях человека с Богом. Атеистическая телепропаганда 1960-х годов активно лоббировала спор «лириков» и «физиков», один из смыслов которого заключался в полемике точного знания со словесной рефлексией. «Физики» из всех популярных теорий выбрали теорию Эйнштейна, отмеченную фатальной привлекательностью для обсуждения феномена божественного времени, и принялись активно ее продюсировать. Обыватель, не улавливая никакой разницы между теорией относительности и частным опытом неразличения второстепенного и значимого, вслед за «физиками» и ТВ принялся при каждом удобном случае настойчиво упоминать об «относительности всего и вся».

Радикальный оптимизм миропознания «физиков», поддерживаемых СМИ, выхолостил Бога, превратил его в разнообразное по функциям, облику и назначению НЕЧТО, синонимичное фатуму и принципиально недоказумое.

Для обывателя, подвергнутого пропагандистскому насилию СМИ, мысли о Боге и вечном становятся настолько относительными, что, оказалось, их можно отложить до ближайшей поездки в метро, в котором традиционно осуществляется встреча с книгой – этим испытанным источником знаний, ставшим удобным для времяпрепровождения в подземке. Человек по инерции читательской дисциплинированности начинает экономить на Боге, не без испуга игнорировать раздражающе нерешаемые проблемы, надеясь, что «физики» очень скоро предложат ответ на все вопросы, будоражащие сознание. Но «физикам», победившим сентиментальных «лириков», так и не удалось подобрать отмычки к вечным вопросам. Решением многих проблем стало телевидение.

В поисках Бога и истины современный обыватель нечасто обращается к книге, редко ходит в церковь. Застигнутый жизненными проблемами, он устало включает телевизор. Маккуэйл определил четыре причины, по которым люди пользуются СМИ. К ним относятся «потребность в информации, получение знаний о мире; обретение чувства идентичности через осознание собственных ценностей; упрочение чувства социальной принадлежности посредством получения знаний о жизни других людей; эмоциональный уход от реальности, развлечение, релаксация, забывание проблем и забот». Необходимо отметить, что религия и печатное слово классической культуры на сегодняшний день в этом смысле не могут составить конкуренцию ТВ.

В поисках Бога

Отношения современного человека – раба и апологета цивилизации – с Богом не следует искать в глубокомысленных философских и теологических трудах. Они много проще и как нельзя лучше отражены в ТВ-передачах и незамысловатых книгах писателей Запада, которые в отличие от русской литературы ХХ столетия активно обсуждают отношения человека с Богом, в книгах, повествующих о том, как человек старался постигнуть Бога, а у него ничего из этого не вышло.

Поиск Бога развернут во времени, но скомкан по качеству поступательности. Герой Р. Хьюза размышляет: «Представить себе Бога зрительно он не мог, дальше усов и тесных бриджей дело не шло»; «Когда растешь, Бог, наверно, тоже должен расти. Этого, конечно, Дик не предвидел: что Бог, в которого он обещал верить всю жизнь, был детским Богом»; «Когда Дику было пятнадцать лет и его готовили к конфирмации, ему предлагалась совершенно иная идея Бога – некоего безличного Всемогущества, никогда не вмешивающегося в науку…»; «…вовсе не тот Бог, у которого ты просишь мелких материальных выгод, не тот Бог, в которого он обещал верить, не тот, чье существование подтверждалось доказательствами, так живо сохранившимися в памяти»; «Казалось, единственное, о чем прилично просить этого Бога, – благодать, то есть чтобы Он сделал тебя лучше. Поэтому Дик молился только о благодати. Но результатов больших не видел».

Однажды, став взрослым, человек признается: «Я искал Бога в течение всей жизни, посвятив себя невероятному занятию – экстравагантному собиранию мудрецов, добродетельных женщин, мыслителей, деятелей, организаторов, созерцателей, юродивых и сумасшедших мулл, называемых святыми. Но за все время этих исследований длиною в жизнь я находил лишь мудрствования, которые ничуть не приблизили Бога ко мне».

Частный человек пытается сохранить хоть малую долю традиционных идей, но они в эпоху ТВ оказываются совсем неликвидны. Цивилизация и идеология потребительского общества побуждают обывателя-консуматора особенно не раскармливать духовные аппетиты, выбирать удобные идеи, незатратные по силам: потребность в вере или книжной философии, безусловно, реализуется, если они предложены в яркой упаковке и удобной расфасовке.

Сегодня, когда миром движет тележка из супермаркета, ТВ предлагает богатейший по ассортименту рынок образов и концепций. Влияние ТВ на обывателя ХХ века несопоставимо с ролью книги в традиционном обществе. Человек толпы вынужден атомизировать риски – он принимает на веру освященные временем идеи, но не делает их главенствующими из опасения быть обманутым. Отношение к ТВ тоже совсем неоднозначное. Обыватель включает ТВ, не доверяя ему, и никогда не выключает, жалуясь при этом, что нечего смотреть.

Традиционные инвестиционные фонды вечных истин – церковь и книжная культура – в конце ХХ – начале ХХI веков мрачно настаивают на собственной безальтернативности. Позиция церкви по отношению к ТВ нередко выглядит усталой борьбой против бесовства массовой культуры. В ответ звучат обвинения в мракобесии и фанатизме.

И стол и хоум

Так или иначе, наставническую функцию в жизни обывателя вот уже не менее полувека выполняет ТВ. Базовые активы ТВ, не столь устрашающие императивностью, состоят из акций, дающих великий простор для игры. Игровые технологии ТВ позволяют использовать этот простор в полный рост. Книга проповедовала: «Какой человек не любит быстрых и зубодробительных идей!», реклама на ТВ убеждает: «Какой обыватель не любит быстрой еды, неувядающей красоты, гарантированного рекламой спасения». В сравнении с книгой демократический и ненасильственный характер ТВ очевиден. Книга императивно провозглашала: «Как закалялась сталь!» ТВ рекомендует знать, как закалять стиль, оно инвестирует в иллюзии, является поставщиком приятных социальных снов.

У ТВ для всех есть и стол и дом – для мрачных озорников постмодерна и фактурных литературных генералов. В одних передачах старшее поколение упражняется в пресмыкательстве перед молодежью, в других – учительствует. Кладбище «правильных» мыслей представлено в стилистике хоум-видео – для частного просмотра. Прайм-тайм заполоняют дерзко-прогностические идеи, которые поначалу подаются Божественными откровениями, а затем разоблачаются как проявление умственного пигмейства.

Истина понимается ТВ как практически исполнимая удобная технологическая акция. Модные или случайные идеи, будучи озвученными медийными персонажами, обретают статус абсолютных, со временем развенчиваются, затем вновь делаются значимыми. Действенной делается процедура синонимии всего со всем, становится ясно, что Бог имеет такое же отношение к человеку, что и формула рекламной красоты 90-60-90 к дереву. ТВ с равной степенью убедительности удовлетворяет потребность: не покидая дивана, прикоснуться к таинственному коду мироздания или за завтраком притронуться к загадочным параметрам судьбы.

Философия культуры, начиная с середины ХХ века, делает акцент на теории рецепции и перцепции и начинает функционировать в отрыве от реальности, реальности в том смысле, который вкладывался в нее на протяжении XIX – начала ХХ веков. Философия постмодернизма описывает мир, в котором нет таких понятий как Бог, вера и гуманизм. За этими понятиями закрепляется отрицательная репутация. Либо они списываются на счет патриархального мышления.

Этические ценности в том или ином виде присутствуют на ТВ, они даже очень часто громко артикулируются. Однако создается ощущение их вторичности. В этом, кажется, и заключается специфика ТВ – здесь нет ничего главного: любая вещь, попадая на экран, превращается во что-то факультативное, что-то среднее между привычкой произносить нечто многозначительное и страстью к хамоватенькому слову «симулякр», смысл которого известен немногим телезрителям.

Человек ХХ века привык пользоваться и владеть вещами, устройство которых остается для него тайной. Большинство пассажиров самолета не понимают, как он умудряется держаться в воздухе. Мало кто из телезрителей может объяснить, как на экране приемного устройства возникает картинка. В сравнении с летательным аппаратом принципы работы, функции и назначение ТВ намного сложнее. Оставим в стороне техническую сторону вопроса, ограничимся функциями ТВ. Человеку предлагаются разрозненные картинки мира, со своими смыслами, претендующие на неоспоримую очевидность.

Ведущий принцип XXI века – «владеешь тем, что таинственно по устройству» – соседствует с фактом: «владеешь тем, что неясно по назначению, хотя как данность претендует на очевидность и кажется неоспоримым».

Есть вещи, которые не имеют простого объяснения. К примеру, уже упомянутая теория относительности. Кое-как, конечно, можно хореографически повести рукой направо, потом налево и глубокомысленно произнести: «все имеет косвенное отношение ко всему, о чем доподлинно ничего не известно». Или поступить еще выразительнее: на продовольственном рынке дать комментарий рынка финансового. При этом очевидна частичная справедливость подобных допущений. Их делает возможным отсутствие реального знания о чем-либо. Об истине, о Боге, о самом ТВ.

ТВ-кумирни

Любимая тема ТВ – праздничный монархический Господь. ТВ толерантно, оно дает слово представителям различных конфессий. На телеэкране выступают ксендзы, раввины, муллы. Критики ТВ утверждают, что религиозная терпимость ТВ приводит к кризису библейского проекта: католицизм и православие отступают под натиском либерализма, неопротестантизма, иудаизма, ислама и оккультизма.

Однако все конфессии солидарны в том, что более опасна, чем непропорциональное освещение на экране традиционных религий, языческая вера «во-что-то-что-есть», так как она становится неиссякающим источником обывательских заблуждений и рождения бесчисленных божеств.

ТВ активно творит новые кумирни, руководствуясь мыслью: если традиционные боги умерли, на их место должны заступить новоиспеченные божества. ТВ – пространство обитания недосягаемых чародеев и свеженьких небожителей. Размышляя о влиянии цивилизации, герой романа Б. Драммонда и М. Мэннинга «Дурная мудрость» утверждает, что человек испытывает психологическую потребность в богах и кумирах, человеку не хватает Иисуса Христа, культа Девы Марии или простого присутствия Элвиса: «Мы позволили мифу исчезнуть, но тяга к мифу осталась. Тяга к мифу – это не детское восхищение героями, с которыми можно отождествлять себя, а что-то более глубокое и сокровенное. Символ Иисуса Христа не сумел удовлетворить эту потребность в мифе, и поэтому мы выдумали святых и жития этих святых, мы учредили культ Девы Марии, но этого все равно мало. И мы подавили в себе эту потребность в чудесном, притворились, что этой потребности нет вообще, мы отломили немалый кусок души и отказали ему в праве на существование. <…> Элвис мертв. Но именно благодаря Элвису мы сумели почувствовать этих богов у себя внутри, которых мы отвергали на протяжении тысячи лет; именно благодаря Элвису и всем тем, кто пришел за ним, мы спроецировали вовне этих тайных и сокровенных богов – пусть недоразвитых, пусть еще слабых и хилых, но все же. Нам нужны эти боги, и короли, и супергерои».

ТВ, поставляя зрителю новых богов, освобождает человека от необходимости контролировать содержание собственного Я, массмедийная интерпретация реальности переформатирует суперэго зрителя, которое утешается не религиозными смыслами и совсем не высшими императивами этики. Зритель-обыватель устал от веры как источника обязательств, он нуждается в отдохновении от цивилизации, которая действует на него не с меньшим насилием, чем дисциплина патриархального общества на читателя.

В патриархальном мире сохранялся семейный уклад, передаваемый, как реликвия, по наследству. Ассортимент наследуемых идей был невелик, сводился к извечной народной мудрости, запечатленной в пословицах, поговорках, отеческих наставлениях, конкретных жизненных примерах. Книга подпитывала грамотного обывателя идеями и концепциями бытия. Назначение ТВ – втягивать людей в свободный информационный обмен, в котором самые банальные истины наделяются статусом божественного откровения, а произвольные факты приобретают обобщенное устрашающее звучание.

Реализм как форма самостоятельной рациональности литературы XIX века через описание духовных катастроф взывал к самосовершенствованию. Литература начала ХХ века любовалась обреченным человеком – этим мучеником мысли и чувства, квинтэссенцией мировой трагедии. В освоении мира она возводила катастрофы к горним вершинам символов. Постмодернистский автор – квинтэссенция читательства – с виртуозной безопасностью любуется бесконечным разнообразием катастроф.

Человек конца ХХ века с уэльбековской печалью рассуждает на тему постмодернистской иронии, пронизывающей цивилизацию: «Можно долго с юмором относиться к явлениям действительности, это порой продолжается многие годы; в иных случаях удается сохранять юмористическую позу чуть ли не до гробовой доски; но в конце концов жизнь разбивает вам сердце. Сколько бы ни было отваги, хладнокровия и юмора, хоть всю жизнь развивай в себе эти качества, всегда кончаешь тем, что сердце разбито. А значит, хватит смеяться. В итоге остаются только одиночество, холод и молчание. Ничего нет, в конечном счете, кроме смерти».

Здравствуй, Апокалипсис

Постмодернистское любование скорым концом света становится ведущей формой игровой рациональности на ТВ. «Апокалипсис now» – всегда популярная тематика. ТВ обожает катастрофы, которые доставляются на дом каждому телезрителю. ТВ формат подачи темы апокалипсиса основывается на приручении и доместикации самых трагических идей, которых по инерции патриархального мышления нужно бояться, но факт «одомашивания» делает их привычными.

Апокалипсические настроения базируются уже не на простеньком библейском ожидании конца света, а на мысли, почерпнутой из истерической аналитики и голливудских фильмов, о том, что человечество накопило слишком много неконтролируемых факторов. Если раньше ощущение грядущего апокалипсиса приходило от незнания и боязни возмездия, то сегодня – от избыточности знания и понимания того, что это знание не обезопасит от тех самых пресловутых неконтролируемых факторов.

Не менее сильны на телевидении позиции антиапокалипсического жанра ТВ-анонса программы телепередач, прогностически обещающих грядущее – удовольствие или разочарование. ТВ-анонс – это рекламное представление будущего, контрастирующего с настоящим, представленным новостями. Новости отмечены катастрофичностью, намекают на пугающую перспективу. ТВ-прогноз оптимистичен: независимо от того, что происходит сегодня, недельная сетка вещания обязана осуществиться.

Особый жанр ТВ – повторы передач и фильмов. ТВ, не спрашивая у зрителя позволения, предлагает ему повтор, навязывая ему свою демиургическую волю. Уже виденное хоть и раздражает зрителя, но отмечено особым терапевтическим эффектом – идея апокалипсичности сменяется образом повторяемости, цикличность нивелирует тему конечности.

Рубрика «о погоде», с одной стороны, оптимистическими настроениями компенсирует очевидный кризис социальных акций, с другой, независимо от качества обещаемой погоды, предлагает зрителю не терять бдительности. На практике эти положения проявляются в следующем: потребителя печалят грядущие осадки или холода, но он занимает выжидательную позицию, чтобы в очередной раз убедиться в ошибке гидрометеоцентра и позлорадствовать, что у этого центра нет компьютера, чтобы справиться о погоде в Интернете.

ТВ не склонно проповедовать исключительно оптимизм. Даже если прогноз мил, у ТВ найдутся беспроигрышные темы, лишающие зрителя той самой «уверенности в завтрашнем дне»: потепление, озоновые дыры, коллективное самоубийство леммингов и т. д. Для ТВ как эманации демиургической воли глобальные катастрофы предельно необходимы, на их фоне всегда эффектно смотрится рост того-самого индекса потребительской уверенности в том-самом завтрашнем дне. Редко когда успешный прогноз погоды уравновешивает редко когда успешные социально ориентированные инициативы властей, доказывая мысль о естественном характере неудач, подводя под единый философский знаменатель невнятную магию власти с непонятной сюжетной линией поведения небес.

Относительность всего, сомнение в очевидном, эскалация страхов становятся на ТВ самостоятельными концепциями и мощно теснят традиционные идеи. ТВ срывает покров с обыденности, устремляет ее в непостижимое для обывательской логики переплетение событий. Одна из главных идей ТВ: миром управляют следствия, а не причины.

Книга настаивала, что Бог – болевой порог души и интеллекта, который если кому-то и хотелось преодолеть – не получится: слишком больно. И слишком высок порог. Сегодня апелляции к Богу, звучащие в ходе ТВ-интеллектуалистских дискуссий, нередко прочитываются как знак солипсизма, огульного отрицания цивилизации, которую, какой бы она ни была, следует воспринимать как данность.

На ТВ высокие традиционные правила духа и мышления конфронтируют со стихией реальности. Неизбежен парадокс: человек, пользуясь цивилизацией, воспринимает веру как подвиг или как акт ухода от действительности, забывая, что вера – вопрос духовной культуры и социального старания, а не только одноразового озарения, она подразумевает добродетель в постоянстве.

ТВ со всех сторон обвиняют в безнравственности. Дэвид Огилви справедливо ответил: «Никто не называет печатный станок злом только из-за того, что на нем можно печатать порнографию. На нем можно напечатать и Библию. Реклама становится злом, только когда рекламирует зло». Эта мысль равно актуальна как для книги, так и для ТВ.

Для ТВ Бог – не меценат, не ростовщик и не удобное убежище. Для ТВ Бог – все это вместе взятое. Потому что ТВ претендует на место Бога. Новое качество ТВ как Бога заключается в том, что оно – или объект освященного идеологией культа, или нечто подобное коллективистскому хобби. Нечто ежедневное, регулярное, когда нужно экзальтированное, если есть необходимость, – случайное, но всегда контролирующее зрителя.

В мире, созданном ТВ-Богом, тщательная отделка мысли намеренно граничит со стилизованной небрежностью. Это и влияние модного постмодернизма, и подстраховка на случай, если ТВ заподозрят в серьезности. ТВ осознает, что по сути своей является глобальным развлечением, камуфлирующим пропаганду.

О ТВ-любви к учительствованию

Телезрителю диктуется строгая стратегия поведения, и он никоим образом не может влиять на этот процесс, поскольку общение с ТВ отмечено, за исключением интерактивных передач, одновекторностью.

ТВ редко когда практикует радикализм, столь характерный для книги, ведь зритель всегда может эмигрировать на другой канал. Поэтому доверительное собеседование на ТВ, как правило, терпимо и похоже на прием у собачьего психолога. Чтобы хоть как-то вычленить себя из монолитности ТВ-мышления, апологет той или иной мысли принимается настаивать на какой-то выпяченной идее или специально выдуманном концептуальном казусе, к которым на ТВ принято подходить с выражением презрительной усталости и обязательно иронии разного качества.

Искусственно созданные драматические перипетии, установка на развлечения не исчерпывают главных приемов. ТВ наследует от книги пафос учительствования, но все же более тяготеет к синтезу, в котором наставничество приправлено необходимой долей развлечения.

Не следует думать, что в подобной эстетической ситуации книга сумела сохранить свой нейтралитет и философскую эмансипированность. ТВ повлияло на книгу в большей степени, чем сама реальность, потому что ТВ за свою небольшую историю в обсуждении печатной мудрости сформировало собственный чрезвычайно доходчивый и крайне привлекательный стиль.

Классика на ТВ – вопрос равно бравурный и болезненный. Любовь телевидения к классике, как правило, подразумевает обильное цитирование книжек, извлечение из них ответов на любую проблему современности. Пушкина-Чехова, Вольтера-Солженицына удобно цитировать: открыл любую страницу – и наткнулся на искомое – духовно интересующее, даже самое произвольное – морально-философское высказывание, которое становится ценным лыком в строку. В каждом исходном произведении обнаруживается достаточно материала для самых грандиозных обобщений, и многозначительных штрихов к любой банальной теме тоже набирается немало.

Сколько ТВ-сюжетов об открытии детских садов, собачьих крематориев завершалось вольтерьянским призывом о нужности возделывать свой сад. Если бы родственники К. Станиславского подали в суд, то отчисления за случайную мысль режиссера («Театр начинается с вешалки»), озвучиваемую ТВ ежедневно по любому поводу, сделали бы их миллионерами.

Классики говорили много и хорошо говорили, но ТВ делает их номинальным источником всех знаний. Ошибочность, ирония и провокационность подобного типа цитирования заключается в том, что на ТВ начинают в ногу маршировать мысли Пушкина, Ницше и Фрейда.

Вырванные из текстов классиков цитаты идеально ложатся на тему любого доклада для «Рождественских встреч» или обсуждения проблемы «помоги сексуальным меньшинствам». Сама по себе цитата хороша, она даже кажется неизменно бодрой и свежей. Печально лишь одно – в этой процедуре неустанного разъятия произведений на удобные цитаты любая этическая категория, моральный императив и сама идея Бога пахнет прозекторской.

На ТВ фрейдистские непубликуемые страсти человека смешиваются с толстовским богоискательством, деконструктивистские теории целуются с не менее пошлыми социологическими концепциями. Зритель утрачивает целостность, становится хаотичным в мысли, затемненным в душе. Ему и боязно, и приятно пребывать в этом темном хаосе.

О независимости ТВ

Преодолевая хаос, ТВ предлагает особый массмедийный жанр – интерактив. Его философские возможности пересматривают сложившуюся систему культурных координат, в которой заданные сюжетом литературные ценности были исторически высоки. В интерактиве царит импровизация. Разворачиваемое перед зрителем действо можно списать на игры случая или волю Божью. При этом интерактив, разрушая границу между зрителем и экраном, создает полную иллюзию зрительского авторства реальности, предлагаемой ТВ.

Увеличение плотности ТВ-информации диктует клиповый формат подачи материала, а также влияет на обработку самой информации. Уже сейчас у любого контента появился «вес» – количество запросов. Если раньше любое художественное произведение оценивалось субъективно, то теперь у него появляется свой индекс – счетчик просмотров в Интернете или на ТВ, маркировка, выявляющая ценность контента: сколько человек посмотрели, прочли, послушали.

Пассивное внимание рядового телезрителя фокусируется на той или иной проблеме, обыватель активизируется и вступает в интерактивную игру. Количество голосов в пользу того или иного вердикта увеличивает аудиторный масштаб восприятия ТВ-реальности как единственной, которую зрителю по силам вершить. Плохо это или хорошо – сегодня эти вопросы звучат, по меньшей мере, праздно.

Одна из наиболее обсуждаемых в определенных социальных группах тем – объективность ТВ-информации. Основной упрек: телеолигархи – владельцы и проводники информации, выгодной в большей степени государству и отчасти элитам, – заинтересованы в том, чтобы не существовало альтернативных новостей. Вновь и вновь ставятся непраздные вопросы: что есть альтернативные новости; насколько они могут быть неангажированными; нужны ли они и т. д. Создается иллюзия, что «независимые» блоги и интернет-сайты компенсируют потребность человека в объективной информации, однако на поверку обнаруживается факт приблизительности подобной информации. Хотя бы потому, что разнообразные «партизанские» блоги действуют от имени «когниториата» – работников нематериального труда, сетевых интеллектуалов, чьи интересы и запросы редко когда совпадают с потребностями массовой аудитории. Именно поэтому альтернативные новости если и имеют спрос, то у весьма ограниченного количества пользователей, которые не влияют на общие политические тенденции и социальный контекст.

Следует уточнить один немаловажный аспект проблемы. Сильные и претендующие на авторитетность интернет-бренды являются собственностью крупных корпораций, которые настойчиво ужесточают цензуру информации. В этом смысле убежденность, что интернет-информация является неангажированным источником объективных знаний и действенной альтернативой ведомственной ТВ-информации, терпит фиаско. Интернет и ТВ отмечены равными изъянами. Мечтательная мысль о бесконечных возможностях Сети в качестве поставщика честных новостей сталкивается с очевидным ограничением – цензурой, которая настойчиво осуществляется под эгидой государственной безопасности (защита госсекретов, антитеррористическая деятельность, борьба с порнографией и т. д.)

ТВ дает потребное для обывателя разнообразие. Иная проблема – есть ли необходимость в этом разнообразии. Однако вопрос этот относится к сфере этики, а не эстетики. И вопрос этот в равной степени можно адресовать как книге, так и ТВ.

Телесвидетель телевсего

Современный обыватель – телесвидетель телевсего – открыт для притяжения самой произвольной идеи. Цивилизация приучает зрителя к неопределенности пределов, им занимаемых, к опасности быть вытесненным из круга привычной жизни. Общественные кризисы настойчиво проводят мысль, что рамки существования человека предельно фиктивны, и не более чем вывеска, под которой человек как-то живет и что-то делает. Очередной кризис может без труда сменить эту вывеску, и только ТВ компенсирует драму социального существования, дает иллюзорную надежду на сохранение хоть некоторой стабильности, внимательно отслеживает направления социального движения, во всяком случае, мобильно реагирует на актуальные проблемы времени.

Обозревая современные общественные тенденции, можно прогнозировать появление в недалеком будущем еще неизведанной социальной страты – новых бедных. Им даже подобрано название – прекариат, это пролетарии постиндустриального общества – разорившиеся предприниматели, художники-неудачники, обедневшие вчерашние аристократы. Новые изгои, как и их предшественники, нуждаются в новой религиозности.

Современная жизнь абсурдна и внезапна. Судьба мудра, молчалива и жестока. Она ни с кем не хочет обсуждать свои планы, а человеку необходимо с кем-то обсудить реальность, перестать ее бояться, вытеснить надуманными страхами ужас действительности. Количество построенных храмов не имеет ничего общего с ростом доверия к религии. Количество изданных книг не способно конкурировать с абсурдом и внезапностью жизни. Прекариату нужна надежда, точнее, ощущение принадлежности к некоему, не редактируемому кризисами, глобальному целому. Выброшенный из общества человек через экран телевизора сможет приобщиться к жизненному изобилию, пусть избыточному, ненужному, но успокоительному. ТВ никогда не было детищем интеллектуальной элиты, его демократизм, ориентированность на среднестатистического любопытствующего дилетанта, мыслительная бедность и нелогичность так или иначе помогает систематизировать абсурд жизни куда успешнее, чем элитарная и депрессивная книга.

Даже если ролевые игры книги и ТВ в сегодняшней коммуникационной среде нередко принимают патологический оттенок, так или иначе сами роли распределены. Интеллектуальные амуры с современностью ТВ выполняются весьма блистательно, книгой – скорбно и натужно.

Верность книги традиционным патерналистским настроениям позиционируется ее апологетами как защита обманутых и оскорбленных. Подобная позиция не нуждается в комплиментах, однако очевидно ее бессилие. Книга как результат длительного творческого и технологического процесса сегодня не успевает адекватно реагировать на трансформацию реальности, оттого демонстрирует феноменальную близорукость в вопросах обсуждения практики и метафизики действительности.

При этом создается впечатление, что современному человеку даже как-то неловко показаться на людях без осудительных размышлений о массмедиа. Куда более популярны сладкие серенады в адрес печатного продукта.

Да, в книге больше смысла, чем экшена, но более живой и востребованной она от этого не делается. Можно молиться на старую добрую книгу, в отчаянии воздевать руки к небу, но вряд ли в ближайшем будущем вернется мода на чтение. Пусть мир ТВ отчасти или полностью придуман, пусть ТВ с деланным пафосом обсуждает несуществующие проблемы, пусть ТВ – хит-парад рэпующих идей, симфонический оркестр попсующих концепций. Пусть ТВ напоминает детсадовское исполнение фуг Баха. В этом нет ничего трагичного. Даже если ТВ скрывает свою опереточную ухмылку под маской трагедии, а ряженый античный хор больше смахивает на кордебалет. Пусть так или даже так… В начале ХХI века, в разгул пассеизма, тотальной дезориентированности в ценностях человек нуждается в освобождении от страхов, или, в крайнем случае, их приручении.

Тибор Фишер иронично заметил: «Один человек богу молится, а другой – бифштексу». Человеку удается сочетать несовместимое, он может полемизировать с ТВ, не соглашаться, обсуждать, но ТВ в современном мире становится и реальностью, и молитвой, и Богом, и бифштексом. Человек относится к ТВ как к Богу…

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

ОБНУЛЕНИЕ ЛИКВИДНОСТИ

…ТВ переписывает ламентацию Джона Донна…

«…ни один человек не есть остров и совсем не самоценная философская акция, напечатанная на плотной гербовой бумаге вечности. Каждый человек – часть инвестиционного пакета, элемент перманентной инновации, приносящей прибыль медиа-олигархам. Если новые технологии смоют столь ненавидимое тобою телевидение, то это будет потеря такая же, как если бы обнулилась ликвидность твоего философского нарциссизма, как если бы случился дефолт привычных концепций и наступил тотальный дефицит морального счета всех пайщиков. И поэтому никогда не спрашивай, по ком работает телевизор. Он работает по тебе. Потому что он твой Бог».

Чапаев и Пустота Ярмарки тщеславия

Здесь едят и пьют без всякой меры, влюбляются и изменяют, кто плачет, а кто радуется; здесь курят, плутуют, дерутся и пляшут под пиликанье скрипки… шарлатаны… бойко зазывают публику… между тем как ловкие воришки, подкравшись сзади, очищают карманы зевак.

У. Теккерей, Ярмарка тщеславия

Ассортимент был большой, но какой-то второсортный, как на выборах.

В. Пелевин. Чапаев и Пустота

Давайте, дети, сложим кукол и закроем ящик, ибо наше представление окончено.

У. Теккерей, Ярмарка тщеславия

Удачливую миссис Родон знали за каждым игорным столом в Германии. Во Флоренции она жила на квартире вместе с мадам де Крюшкассе. Говорят, ей предписано было выехать из Мюнхена. А мой друг, мистер Фредерик Пижон, утверждает, что в ее доме в Лозанне его опоили за ужином и обыграли на восемьсот фунтов…

У. Теккерей, Ярмарка тщеславия

Конституция предусматривает, или предусматривала, умеренный деспотизм, ограниченный ландтагом, который мог быть, а мог и не быть избран.

У. Теккерей, Ярмарка тщеславия

Все члены общества, – конечно, мы говорим о благородном обществе, ибо что касается бюргеров, то никто от нас не ожидает, чтобы мы обращали на них внимание, – ездили друг к другу в гости.

У. Теккерей, Ярмарка тщеславия

Россия, в сущности, тоже страна восходящего солнца – хотя бы потому, что оно над ней так ни разу по-настоящему и не взошло до конца.

В. Пелевин, Чапаев и Пустота

Далекий тропический остров

Молитвы мои осеняют,

Там синее небо смеется,

А черные люди рыдают…

У. Теккерей, Ярмарка тщеславия

Так уж устроен этот мир, что на все вопросы приходится отвечать посреди горящего дома.

В. Пелевин, Чапаев и Пустота

Драка Книги и ТВ

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

НЕОБХОДИМОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ

Автор не сомневается, совсем даже не сомневается в необходимости книги, но далек от фанатичного отстаивания ее верховенства над иными источниками вдохновенных переживаний и художественной информации.

Сколько пишущих машинок и компьютерных клавиатур сломали специалисты разных областей знаний и профессиональных умений, обсуждая проблему отношений книги и ТВ. Проблем накопилось множество, статей, преисполненных негодования в адрес ТВ набралось несметное количество, при этом очередной обличитель обольщается мыслью предшественников, что сейчас в этой публикации, исполненной праведного гнева, окончательно разрушится иллюзия очарования ТВ, и будет аргументированно доказано: ТВ – самое худшее, что есть, самодельное и безвкусное, порочный глянцевый рай, который следует спешно покинуть и припасть к животворящим истокам книги. Обольщение, следует отметить, не единичное, мысль не революционная и несущая в себе не меньшую опасность, чем зло, приписываемое ТВ.

Книга и ТВ: грани полемики, области конкуренции

Гуманитарная общественность полемизирует по широчайшему спектру вопросов, исповедует самые противоречивые идеи, находит точки схождения в пределах часто несуразных и давно устаревших доктрин, но при этом любые слова защиты в адрес ТВ мобилизуют единодушное негодование и новую волну разоблачительного пафоса. С массовым распространением ТВ защита книги – тот самый продукт, на котором созидаются социальные и культурные репутации.

Защитники книги предлагают выставить санитарный кордон перед ТВ. Доказательства строятся по принципу – один факт, другой, третий: духовность книги, труд и гений, вложенный в ее написание, древняя история книги, ее привычность и т. д. Адепты словесности угрюмо пророчат невеселый проект будущего, из которого окончательно уйдет живительное печатное слово. При всей помпезности и раздутости бюджета обвинений в адрес ТВ, они весьма тщедушны по качеству идей и аргументов.

Не стоит цитировать записных критиков ТВ, пусть прозвучит проникновенное, обобщающее слово Ф. Феллини: «Телевидение апеллирует к вам и к тем, кто с вами рядом, не заботясь о том, кстати это или некстати, склонны вы прислушиваться к нему или нет, апеллирует, когда вы даже не подозреваете о его существовании. Вываливает на зрителей поток псевдоценностей и сальных сентенций, пока те говорят по телефону, выясняют отношения друг с другом, молча поглощают пищу. Пожалуй, лучший способ переваривать его стряпню – спать, не выключив телевизора.

Мне думается, эта всепроникающая мощь телевидения, отягощенного коммерческим интересом, чревата прямой угрозой для поколения, с видимой охотой уступающего ему собственную способность мыслить и воспитывать своих детей.

Телевизор избавил нас от потребности разговаривать друг с другом. Он может избавить нас и от потребности думать – иными словами, вести тот неслышный разговор, какой каждый из нас ведет в собственном мозгу. Очередная область его вторжения – наши сны. Ведь и пока спим, мы вполне можем стать участниками какой-нибудь телеигры и даже, не просыпаясь, выиграть холодильник. Беда лишь в том, что поутру он растает вместе со всем содержимым».

Критики ТВ, рассуждая о писательском труде, обычно подразумевают, что, когда художник брался за перо, им руководили самые опрятные настроения и гуманные мысли, направленные на воспитание некоей отборной читательской аудитории, нуждающейся в слове праведника. Когда же речь заходит о тележурналистах или рекламистах, ниспровергатели ТВ почему-то убеждены, что труженики эфира, иронизирует Бегбедер, ориентируются на умственно отсталую «домохозяйку моложе пятидесяти».

Апологеты ТВ упрекают своих противников в том, что те занимают удобную архаическую позицию, родственную противникам технического прогресса в XIX веке, которые, поэтизируя лошадку, не желали признавать, что человек въедет в будущее не в потертом седле, а на пыхтящем механизме.

Ассортимент упреков ТВ велик: ТВ информация вытесняет и выхолащивает знания; классический приоритет книги нарушен; ТВ ориентирована на развлечение и порождает зависимость; на ТВ работают люди, часто не имеющие специального образования. Как всегда к месту звучит ирония Натали Сарро: «Телевидение подняло производство банальности из сферы ручного ремесла на уровень крупной индустрии».

При этом возникает парадокс логики: критика ТВ не подразумевает жест его отторжения. Как правило, все самые страстные защитники книги стремятся на ТВ, отчасти руководствуясь ерническим принципом Ноуэла Коварда: «ТВ существует для того, чтобы выступать по нему, а не для того, чтобы его смотреть».

Потенциал проекта «Радикальная защита книги и категоричная критика ТВ» давно исчерпан, однако серьезная философская проблема «ТВ и книга» по инерции решается с помощью зычного голоса осуждения, озвучивающего козырные карты хрестоматийных цитат. Основными критериями оценки ситуации и способами организации аргументов против ТВ становятся отсылки к авторитету Гёте или Толстого, очень симпатично высказавшихся по поводу книги. Далее идут апелляции к антиутопиям Оруэлла и Брэдбери, чья очевидная громкость обвинительных заявлений, по мысли апологетов книги, едва ли требует новых доказательств.

В результате любая попытка придать идеям живительности книги добротное философское качество превращается в какую-то ностальгически-сентиментальную калинку-малинку из усталых мыслей и омертвелых идей, многим из которых исполнилось более двадцати пяти веков, когда и книги-то самой еще не существовало.

Любое обсуждение предполагает диалог, как формат речи, создающий культурную среду для спора, для оттачивания формулировок, подбора равноценных аргументов, спокойной полемики и равноправной дискуссии.

Как нельзя кстати придется цитата Мао Цзэдуна: «Если дует сильный ветер, можно строить стены, а можно – ветряные мельницы». Ветер философских проблем, исходящий от ТВ, настолько сильный, что более оправданно строить мельницы размышлений, чем кидаться обломками стен.

В контексте обозначенной темы конфликта книги и ТВ чрезвычайно важно отойти от грустных размышлений о судьбах литературы в век ТВ и раздвинуть границы полемического поля до попытки спокойного выяснения места книги и ТВ в современную эпоху.

Голая правда об обнаженных буквах

Ведомственных, профессиональных, искренних защитников книги наберется много. Библиофилов, которые мечтают, чтобы их похоронили с любимой книгой, но их останавливает то, что «было бы жестоко лишать мир столь редкостного произведения», тоже достаточно.

А сейчас прозвучит самый непотопляемый довод в защиту книги.

Т. Бенаквиста в романе «Комедия неудачников» приводит очень важное доказательство мысли о незаменимости книги: «… однажды я нашел книгу на греческом. Хотел бы я знать, о чем там говорилось. Этой книжки хватило на шестнадцать месяцев. Это была единственная книга, которую я держал в руках за всю мою жизнь, и я ее всю искурил».

Риторический вопрос: а телевизор он бы искурил?

У противников книги найдется с полдюжины доказательств недостатков печатного издания.

Ну, во-первых, критика библиотек. Нет, безусловно, это достойные всяческих похвал места интеллектуального времяпрепровождения и все же…

Преимущество места, в котором прописаны книги, по мнению Ларри Бейнхарта, очевидны: «За вход в библиотеку не надо платить. Когда за окном дождь, в библиотеке всегда чисто и сухо. Здесь можно найти множество самых разных идей и самой разной информации…» При этом не все так славно: «…туда приходят и психи, и юродивые, и люди, чьи головы заняты покупками, и те, чьи головы переполнены интригами».

Стоит прислушаться к мнению полиглота, филолога, героя С. Фрая, который относится к книгам крайне неодобрительно.

Первый довод весьма актуален, так как продиктован модной заботой об экологии: «Пустая трата деревьев. Дурацкие, некрасивые, неуклюжие, тяжелые штуковины. Чем скорее техника отыщет им надлежащую замену, тем лучше».

Второй резон – критика сакрализации и фетишизации книги: «Книги – это не святые реликвии. Слова могут быть моей религией. Но, когда дело доходит до богослужения, я предпочитаю церковь самую низкую. Храмы и кумиры мне не интересны. Суеверное идолопоклонство, присущее буржуазной одержимости книгами, досаждает мне до чрезвычайности».

Третий аргумент связан с издержками заботы о книге: «Подумайте, сколько детей забросило чтение лишь потому, что какой-то ханжа выбранил их за слишком небрежно перевернутую страницу».

Четвертый мотив – намеренное неразличение вещи и ее сути: «Мир полон людей, любящих повторять, что к книгам „следует относиться с уважением“. Но говорил ли нам кто-нибудь, что с уважением следует относиться к словам ? Нас с ранних лет учат почитать лишь внешнее и видимое. Совершенно жуткие литературные типы бормочут нечто бессвязное о книгах как об „объектах“… Однако книга – это всего лишь продукт технологии».

Пятое: критика коллекционеров: «Если людям нравится собирать их и платить за ту или иную немалые деньги – тем лучше. Пусть они только не притворяются, что это призвание более высокое и разумное, чем коллекционирование табакерок или картинок из упаковок жевательной резинки».

Финальный выпад против книги может трактоваться не в качестве критики, а как утверждение ее универсального применения: «Я могу читать книгу, могу использовать ее в качестве пепельницы, пресс-папье, дверного стопора или даже орудия, которое можно метнуть в глупого юнца, отпустившего бессмысленное замечание…»

Пьер Байяр в трактатике «Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали», выдвигает очередные доказательства вредоносности книг. По мнению француза, книга заставляет человека концентрироваться на точке зрения автора, в результате чего отсекается даже какой-либо намек на наличие альтернативных взглядов или идей. Книга также мешает увидеть всю картину мира целиком, при этом она непременно настаивает на собственной истинности, читай, говорит, правда, говорит, только здесь. Ошибается книга, правда не только в ней и не в миллионах ей подобных. Культура человека ведь не сводится к накоплению отдельных фрагментов знаний, а книга настойчиво предлагает читателю осколочки провокаций, претендующих на всеобщность.

Еще одно немаловажное утверждение Байяра: обязательность чтения книг – не более чем шаблон, созданный в эпохи, когда книге не было альтернативы как источнику знаний о всегда тайной сфере человеческой души.

Пожалуй, самый важный упрек в адрес книги, точнее, выпад против тех, кто с помощью книжного слова предстает в образе безупречной образованности. Вот оно! Читатель, вспомни, сколько раз на вопрос: а вы читали Джойса, Данте, Басё и т. д.? – ты с некоторым испугом в глазах торопился ответить: «Да!» Хотя и слыхом не слыхивал, кто это такие, но торопился ответить положительно, потому что знал: правила культурной коммуникации подразумевают лишь знак положительного намека на коммуникацию и не более.

Легче всего упрекнуть человека, смущенно сказавшего: «Да, читал…», в том, что он обманщик. Но мы не будем упрекать, потому что человек, присваивающий себе нечто, не исполненное им, пытается утвердить себя в клише норм и требований книжной культуры, которые навязываются обществом последние три столетия. «Как можно не читать Джойса?!» – полыхают негодованием некоторые идеальные почитатели культуры. Что тут ответить? Ответ на поверхности: книга давно перестала быть единственным паролем культуры, идеей общности убеждений, знаком принадлежности к единому бытийному контексту. Время меняет формы и инструменты коммуникации. Формы и инструменты коммуникации изменяют нас.

Инвективы в адрес книги исчерпать очень сложно. К прозвучавшим можно присовокупить следующие: подача материала в книге неадекватна способности демократического читателя воспринимать ее содержание; книги, созданные в эпохи имперской мощи и стабильности, опасны для здоровья, психики и самоидентификации читателя, приписанного судьбою к переломным временам; книга не то что не спасает от одиночества, напротив, она культивирует отчуждение человека и т. д.

«Муму» на древнееврейском. Идеальным идиотам просьба не беспокоиться

В нашем мире, пожалуй, самое восхитительное – это число 142 857, так как при умножении его на числа от 1 до 6 в полученном результате все цифры остаются прежними, только расположены в другой последовательности.

От красоты чисел перейдем к числовому гигантизму. Сразу же нужно задать пошленький вопрос: «Сколько книг должен прочитать человек за всю свою жизнь?» Вопрос не такой праздный, каким может показаться на первый взгляд. Раньше на всякого рода читательско-писательских конференциях было модно спрашивать: «а сколько должен?», и в ответ получать гомерические цифры: от семи до десяти тысяч книг за жизнь! Понятно, что писатели лукавили. Редко кто из них выбирался из сотни-другой книжек, но правило хорошего культурно-патриархального тона настаивали: каждый обязан прочитать от семи до десяти тысяч! Книг!! Написанных буквами!!!

Что же, проверим, посчитаем. Самый простенький калькулятор выдаст ответ: если ты за свою жизнь прочитал тысячу книг по четыреста (возьмем среднюю толщину классических романов) страниц, потратив на каждую страницу две минуты (нас же учили классики: читать с толком, расстановкой, уважительно относясь к слову), то на все это занятие ты потратишь… Что же, начнем подсчитывать. Десять тысяч книг умножаем на четыреста страниц, потом на две минуты, затем делим на триста шестьдесят пять дней… И получаем, выразимся со стоической деликатностью, астрономическую цифру! Читатель, подсчитай сам. И ужаснись. Калькулятор выдает такие баснословные цифры, что делается страшно, на что, собственно, ушла жизнь.

Если мы после читательско-писательской конференции заглянем на театрально-театроведческую и спросим, сколько спектаклей должен отсмотреть человек, а потом – на театрально-кукольную, эстрадно-цирковую, музейную и будем задавать близкие по теме вопросы, то получим исчерпывающие ответы: ты должен, обязан, стыдись, не ленись. Ответы, исчерпывающие всю нашу жизнь. На работу не останется времени. На прием пищи тоже. Да какой там прием пищи, если мы работу бросили, чтобы все культурное освоить: до полудня – чтение, потом все расписано по минутам – утренник в цирке, музей, театр, у сна урвем – перед сном почитаем и т. д. А ночью сны – что твой дом с привидениями – еженощно герои устраивают вакханалии, скелеты идей шныряют вверх и вниз по трубам сюжетов и кто-то дикторским голосом, сорвавшимся на карканье, орет: «Вот так и жизнь прошла!»

Очевидно, что обыкновенному человеку с подобной задачей не справиться. Пора обратиться к книге рекордов идеальных читателей. Герой Тибора Фишера задается целью прочитать все до единой книги. Без преувеличения. Все! Книги! Послушаем его отчет: поначалу количество написанных книг «устрашало и приводило в уныние. Несколько сотен книг, написанных до 1500 года. Почти десять тысяч – до 1600-го. Восемьдесят тысяч – до 1700-го. Триста тысяч – до 1800-го. А потом начиналось полное сумасшествие. Множество подражаний. Множество откровенной белиберды, настоящего словесного мусора, ограниченного и тупого».

Чтобы справиться с задачей, герой изобретает «двукнижную технику» – это когда одновременно читаешь две книги, одну в правой руке, а другую в левой.

Наш герой молодец. Даже если он освоил быстрочтение, даже если он поставил рекорд, даже если он кое-чему научился у книжек, осталось только понять: чему именно? И для чего?

Зайдем с другой стороны, решим проблему иначе. А что, если заработать деньги и нанять чтеца? Расслабимся в кресле перед камином и будем слушать. Однако. Другие проблемы возникают: нам нужен быстрочтец и за умеренные деньги.

Поговорим об освоении культуры с дисконтом.

Читатель, не пытайся проводить подобные эксперименты на себе. Культура с опережением позаботилась о тебе. Срочно открываем роман Торнтона Уайлдера «Теофил Норт». Здесь главному герою предлагают выступить в роли чтеца для престарелого джентльмена, который уже прочитал Библию не менее одиннадцати раз и теперь хотел бы нанять человека, способного превзойти рекорд скорости чтения, составляющий сорок восемь часов. При этом выдвигаются «особые условия» – читать, так сказать, со скидкой.

Далее предлагается калькуляция чтения Библии.

Итак, при выразительном чтении, с достойной скоростью набегает сто пятьдесят долларов. А вот если читать Ветхий Завет по-древнееврейски, в котором, как известно, нет гласных, только так называемые «придыхания», это сокращает время примерно на семь часов. Соответственно, на четырнадцать долларов дешевле!

Чтобы чуток сэкономить, можно читать Новый Завет по-гречески, ведь греческий изобилует немыми дигаммами, энклитиками и пролегоменами, ни одного слова лишнего, и, соответственно, цена будет снижена до ста сорока долларов. Кроме того, если в Новом Завете читать слова Господа на Его родном языке, арамейском, получится очень кратко, и Нагорную проповедь можно будет озвучить за четыре минуты шестьдесят одну секунду, ни секундой больше. И т. д.

Окончательная цена: сто тридцать долларов.

При чтении с дисконтом выходит следующее: Библия – сто тридцать баксов, «Евгений Онегин» – 74 бакса, «Война и мир» – 197 баксов. За «Муму» баксов одиннадцать потянет, а если читать рассказ Тургенева на древнееврейском, то подешевле. Очень хорошо, сэкономили. Но впереди и позади еще Гомер, Платон, Эсхил, Вергилий, Ленин, Джойс, Евтушенко и до бесконечности.

Так что идеальным поклонникам словесности со склонностью к культурному идиотизму не следует беспокоиться и задавать на всяких конференциях бестолковые вопросы – все равно жизни не хватит, чтобы основательно одолеть хотя бы книги, написанные до 1600 года. Даже на арамейском. Или с немыми дигаммами, энклитиками и пролегоменами.

Типология нехорошего

Безусловно, акты защиты или осуждения чего-либо – книги или ТВ – не обходятся без казусов: слишком высок градус полемики. Видимо, потребно выстроить типологию взвешенных упреков и посмотреть, насколько они отражают суть проблемы.

Одно из главных обвинений ТВ заключается в том, что оно являет губительные примеры для подражания.

Избежать излюбленной всеми темы осуждения ТВ не представляется возможным. Слишком она эффектна. 1 июня 1999 года Билл Клинтон привел данные исследований дурного влияния ТВ, проводившихся в течение тридцати лет: к 18 годам средний американец успевает посмотреть 40 тысяч игровых убийств и 200 тысяч ТВ-актов насилия.

Исследования ЮНЕСКО показывают, что к моменту совершеннолетия российский подросток видит по ТВ 22 тысячи сцен насилия. Вывод экспертов очевиден: акты насилия с экрана телевизора переносятся в жизнь, потому что границу между фантазией и реальностью ребенку очень тяжело установить, тем более даже у взрослых она тоже расплывчата.

Критика ТВ, как правило, сводится к пересказу кошмарных историй: насмотревшись фильмов, некий подросток перестрелял товарищей или прохожих. Безусловно, это трагедия, но списывать ее можно в равной степени и на ТВ, и на общество, и на семью, и на дурной климат в школе, и на неуравновешенную психику самого исполнителя. Однако, оказывается, легче всего найти виноватого, если он всегда рядом. Им, как правило, оказывается ТВ. Здесь срабатывает хронологический принцип: виновато то, за чем последовало преступление. Заблуждение очевидно: порядковый номер просмотренного фильма в череде причин, побудивших юношу совершить насилие, не является причиной насилия. ТВ следует рассматривать как один из элементов более широкой социальной системы, но не как повод к жестокости.

В этой связи не лишне вспомнить судебный казус, типологически и тематически связанный с обвинениями ТВ. Американскому правосудию известен случай, когда в 1979 году в ходе суда над неким Д. Уайтом адвокат утверждал, что его подзащитного – убийцу – вывело из равновесия высококалорийное печенье «Хостес туинкиз», которое он ел в большом количестве. Упрек в адрес ТВ сродни переадресации обвинения к печенью с жирной кремовой начинкой.

ТВ и печенье осуждаются потому, что современное общество в попытках защитить себя может назначить на роль виновного самый произвольный факт, хронологически предшествующий злодеянию. Обнаруживается очевидное: ответственность ТВ перед миром недостаточно изучена и более нуждается в научных исследованиях, нежели в эмоциональных обвинениях.

Крэйг Хани и Джон Манцолэти, сетуя, что жалобы учителей и родителей направлены не на отсутствие «реализма», а на общее количество сцен насилия в телевизионных криминальных фильмах, озвучивают мысль, с которой трудно не согласиться: «Негодование направлено по неверному адресу. Хотя и существуют доказательства того, что насилие на телеэкране может спровоцировать агрессивное поведение, особенно у подростков, основное влияние телевидения проявляется не в этом. В некотором смысле телевидение превратило всех нас в общество пассивных наблюдателей происходящего, создало культуру людей, предпочитающих наблюдать, а не действовать, которым больше нравится следить за игрой актеров на телеэкране, чем самим пытаться изменить что-либо в реальном мире. В отношении же преступности и уголовного судопроизводства телевидение оказывается тем самым эффективным транквилизатором. Мы наблюдаем, как на экране телевизора детектив расследует за нас запутанное преступление, в то время как мы сидим, удобно устроившись в кресле, ни о чем не думая и ничего не предпринимая для понимания причин, толкающих людей на совершение преступлений в реальном мире».

Негодование учительско-родительского сообщества, которое усматривает причинную связь между количеством сцен насилия на телеэкране и ростом уровня преступности, – рассуждают К. Хани и Д. Манцолэти, – является лишь отчасти обоснованным: «Телевизионные криминальные фильмы, несомненно, способствуют росту уровня преступности и насилия в нашем обществе. Но роль телевидения заключается, главным образом, в нашей дезориентации относительно всего, что связано с преступностью в реальном мире, а не в прямом подстрекательстве к совершению преступлений. Оно вводит нас в заблуждение относительно причин, толкающих людей на совершение преступлений, и таким образом заставляет делать „выводы“, которые основаны на неверных предпосылках. Телевидение снабжает нас неверной информацией о наших правах в отношениях с полицией и таким образом дает ей возможность нарушать и закон, и Конституцию. Телевизионные криминальные фильмы вселяют необоснованную уверенность в справедливость и беспристрастность системы уголовного судопроизводства, делая нас менее способными к объективной оценке как достоинств, так и недостатков этой системы. Таким образом, телевизионные криминальные фильмы оказывают двойное негативное влияние: посредством рекламы пробуждают в нас низменные инстинкты, а также вводят нас в заблуждение относительно всего, что связано с преступностью в реальном мире».

Пока человек завтракает…

Телевизор приковывает человека к дивану независимо от вида программы. Такова реальность. Экзотика происходящего всячески подчеркивается, преувеличивается, гипертрофируется, раздувается. Уже сам факт переведения некоей реальности на язык экрана гипертрофирует эту реальность. Размышляет героиня М. Барберри: мало кому придет на ум заикнуться о способности телекамеры говорить правду, это подобно болеутоляющему, чтобы притупить сознание вселенского абсурда, преграде перед знанием, что впереди конец и пустота: «Телевидение отвлекает от изнурительной необходимости строить какие-то планы на зыбкой основе нашего ничтожного опыта; оно морочит нас яркими картинками и тем самым позволяет увильнуть от мыслительной работы. Ну а Бог усыпляет животный страх перед неотвратимостью того, что когда-нибудь всем нашим удовольствиям придет конец».

Мир меняется, только ТВ остается верным самому себе. Писатель Дэмиан Лэниган иронично отметил: «Кто смотрел плохие телепередачи в семидесятые годы, потом выросли и двадцать лет спустя тоже стали делать плохие телепередачи».

Телевидение играет важнейшую роль в формировании нашего восприятия мира. Данное средство коммуникации, несомненно, оказывает свое воздействие, и картина мира, которую оно преподносит зрителям, как правило, запечатлевается в их умах.

Джордж Гербнер и его коллеги Гросс Л., Морган М., Сигнориелли Н. провели широкомасштабный анализ американского телевещания. С конца 1960-х годов эти исследователи записали и тщательно проанализировали тысячи телевизионных передач и персонажей, показываемых в основное эфирное время. Полученные результаты в совокупности свидетельствуют о том, что телевидение зачастую преподносит искаженный образ реальности.

Безусловно, предлагаемые ниже данные устарели. По-это му-то они обладают исключительной ценностью, указывая на динамику метаморфоз самого ТВ, которое спешно приноравливается к диктату социального заказа.

Гербнер и его коллеги сравнили также установки «тяжелых» телезрителей (которые смотрят телевизор более четырех часов в день) и «легких» (которые предаются этому менее двух часов в день). Они обнаружили, что «тяжелые» телезрители:

выражают взгляды, содержащие больше расовых предрассудков;

переоценивают долю среди населения врачей, юристов и спортсменов;

полагают, что женщины по сравнению с мужчинами, обладают более ограниченными способностями и интересами;

считают, что стариков в наши дни меньше, чем 20 лет назад, и здоровье у них гораздо хуже, хотя в действительности дела обстоят как раз наоборот.

Более того, «тяжелые» телезрители склонны воспринимать мир в более мрачных тонах, чем «легкие»; они чаще соглашаются с тем, что большинство людей заботятся лишь о себе и готовы при случае нажиться за чужой счет.

Гербнер приходит к выводу, что эти установки и убеждения отражают не соответствующий действительности образ жизни, который предлагает нам телевидение».

Пока человек завтракает или ужинает, новостные программы громоздят перед ним горы свежих трупов.

Преступность на телеэкране в 10 раз превосходит ее размеры в реальной жизни. Более половины телевизионных персонажей еженедельно изображают в виде участников агрессивных конфронтаций, в то время как в реальности, согласно статистике ФБР, лишь менее 1 % американцев ежегодно становятся жертвами насильственных преступлений. Статистика показывает, что даже если масштабы преступности снижаются, это не влияет на ТВ, на котором число насильственных преступлений возрастает.

Хани С., Манцолэти Дж., Оливер М. Б. утверждают, что телевидение культивирует среди зрителей иллюзию уверенности в эффективности борьбы с преступностью, подчеркивает личную ответственность преступников за свои действия и по большей части игнорирует давление обстоятельств (бедности и безработицы), толкающих людей на путь криминала. Такая подача образа преступника имеет значительные социальные последствия: «Люди, которые много смотрят телевизор, усваивают систему убеждений, влияющую на их ожидания и заставляющую в качестве присяжных занимать позицию, непримиримую по отношению к обвиняемым. „Тяжелые“ телезрители склонны занимать позицию, противоположную презумпции невиновности, полагая, что подозреваемый должен быть хоть в чем-то, но виновен, ведь в противном случае его не привлекли бы к суду».

Было также доказано, что после того как объектом телевидения стали случаи воровства и грабежей, частота соответствующих преступлений увеличилась (Хенниган К., Хес. Л., Вартон Дж. Д., Кук Т., Колдер Б.). Чем объясняется подобная взаимосвязь? Разумнее всего предположить, что «телевидение, посредством рекламы пропагандируя потребление товаров, выставляет в качестве нормы уровень жизни представителей среднего и высшего класса. Эта иллюзия может вызвать фрустрацию и гнев у необеспеченных слоев населения, сравнивающих стиль собственной жизни с изображаемым на телеэкране, что и мотивирует их „иметь свою долю в американской мечте“, используя любые доступные способы».

Насилие и велосипеды

Производители электронных игр утверждают, что дети в состоянии отличить реальность от вымысла, и на них не влияет насилие, в котором они участвуют во время игры. Эти производители носятся с мыслью о том, что подобные игры обеспечивают очищающий выход эмоций, нейтрализуя склонность к насилию, которая есть у некоторых детей.

Американская педиатрическая академия сообщает, что почти тысяча исследований подтверждают корреляцию между агрессивным поведением у детей и количеством насилия в медийных средствах. Подавляющее большинство этих исследований позволяет заключить, что существуют причинно-следственные связи между насилием в средствах массовой информации и насилием в реальной жизни.

Многочисленные исследования указывают на то, что экранное зло стимулирует агрессивное поведение. «Если мы действительно думаем, что наблюдение насилия оказывает очищающее действие, то надо быть последовательным и считать, что все дети должны перед выходом в школу смотреть сцены насилия, чтобы стать более мирными и управляемыми, – считает профессор психологии Роджер Н. Джонсон, автор книги «Агрессия у человека и животных». Это утверждение не противоречит логике и показывает, насколько шатки его основания.

Довольно приводить разные мнения, пора озвучить точку зрения, с которой солидарны авторы книги. В интервью журнала «Секрет фирмы» с геймером Томом Чатфилдом на вопрос, влияют ли игры на асоциальное поведение, парень ответил: «Нужно учить людей, имеющих психологические проблемы, управлять своим вниманием и временем. Не надо думать, что игры – причина этих проблем. Если бы 95 % населения Земли занималось велосипедным спортом, то некоторые люди сходили бы с ума от велосипедов».

Иногда может возникнуть впечатление, что спор между защитниками ТВ и апологетами книги – оживленная дискуссия концептуально несхожих точек зрения. На самом деле это демонстрация расхождения в частных взглядах относительно толкования давно установленных правил, которые самой цивилизацией не ставятся под сомнение.

Человек и его зависимости

Один из героев Джона Твелв Хоукса вскрывает природу зависимости людей от ТВ: «Люди сами хотят оказаться в нашем виртуальном паноптикуме. Мы будем присматривать за ними, как заботливые пастухи. За людьми будут наблюдать, управлять ими и оберегать от всего неизвестного. Кроме того, они не заметят никакой тюрьмы. Всегда найдется событие, которое их отвлечет. Война на Ближнем Востоке. Скандал с участием знаменитостей. Суперкубок. Употребление наркотиков. Реклама. Изменение модных тенденций. Страх заставит людей войти в паноптикум, а уж мы постараемся, чтобы выйти обратно им не захотелось.

Страх привлечет людей в наш виртуальный паноптикум, а потом нам останется только развлекать их. Людям позволят принимать антидепрессанты, залезать в долги, попадать в аварии, чересчур много есть, а потом садиться на диеты, глядя при этом телевизор. Их жизнь будет казаться стихийной, а на самом деле станет стабильна».

Проблема телевизионной зависимости уже мало кого впечатляет в качестве объекта обсуждения. Осуждения ТВ звучат со всех сторон, но в большей степени, как уже было сказано, СМИ достается от самих СМИ. Это своего рода основное правило игры в поддавки, смысл которой состоит в том, чтобы первым озвучить ассортимент банальных обвинений в свой адрес, выдернув из-под противника право на инициативу.

Современный человек отличается от человека XIX века вовлеченностью в широкий репертуар зависимостей. У обывателя XXI века зависимостей в 4–5 раз больше, чем 100 лет назад: просмотр электронной почты с побочным эффектом восприятия спамовой рекламы, использование мобильного телефона, обслуживание кухонной техники, обращение к услугам пластической хирургии, брендовая зависимость (элитные косметика, алкоголь и т. д.) Некоторые зависимости были и сто лет назад, но XXI век переформатировал их, сделал демократическими: практически каждый человек имеет возможность кастомизировать ту или иную, на первый взгляд, бесполезную потребность, которая если и наличествовала ранее, то была доступной единицам.

В этом смысле упрекать ТВ в том, что оно порождает зависимость так же разумно, как обрушиваться на любой иной тип зависимости, рожденный XX веком. Цивилизация рождает у человека новые привычки. ТВ лишь озвучивает их.

Распространенный упрек ТВ в том, что оно демонстрирует низкий образовательный и культурный уровень, часто объясняется самыми произвольными дипломами ТВ-ведущих, которые имеют косвенное отношение к журналистике. Подобное обвинение можно дезавуировать хотя бы тем фактом, что профессиональные писатели XIX века тоже не учились на писателей, то есть с точки зрения образовательного ценза они так же не могут претендовать на статус дипломированных специалистов.

С другой стороны, привычные комплименты писателям, «не понаслышке» знающим проблемы народной жизни, с полным правом могут быть адресованы и ТВ-ведущим: кто-то из них отягощен лесотехническим образованием, иные – педагогическим, третьи – физико-математическим. Критики ТВ при таком веере отличий обнаруживают у всех ведущих общее желание взять реванш: «Если телеведущий на передаче говорит что-нибудь вроде „крайне интересно“, на самом деле он имеет в виду „Нельзя ли убрать из эфира этого тупорылого идиота прежде, чем мы все тут умрем со скуки?“ Главное правило любого ток-шоу: поскольку это состязание в глупости, во что бы то ни стало нужно уступить победу ведущему».

Очевидны издержки упреков. Очень часто ТВ-специализация ведущих не имеет ничего общего с полученными дипломами. Выпускники лесотехнических институтов ведут политические передачи, педагоги увлеченно обсуждают проблемы банковской системы, физики-математики вдохновенно рассуждают о моде.

Конечно, можно укорить ТВ в общем низком художественном уровне, противопоставить гениям классической литературы. Упрек часто не вызывает сомнений, при этом нужно учитывать, что и на ТВ работают талантливые люди и их количество в валовом соотношении, можно допустить, примерно такое же, как плеяда великих русских писателей на фоне сотен и тысяч графоманов-беллетристов XIX века.

Чем воспринимаем?

Механизмы восприятия книги и ТВ отчасти близки, так как отмечены предельной интимностью: человек по собственной воле остается наедине с книжкой или телевизором. Замечание, что в одно и то же время ТВ смотрят миллионы, а книгу одновременно читают только сотни-тысячи человек, наивно. Когда кто-то смотрит ТВ, он не думает о миллионах, так же как и читательница, увлекшаяся литературными обманами, не желает знать, что в это время где-то далеко или недалеко другая читательница тоже успела влюбиться в Печорина. Чтение книги такое же одинокое занятие, как и просмотр ТВ.

Иной аспект процедуры восприятия – хаотичности и раздробленность материала, предлагаемого ТВ, – может быть соотнесен с полифонией мнений и смыслов в романах наших любимых классиков.

К кардинальным отличиям книги от ТВ принято относить ритм восприятия. В качестве иллюстрации предлагается читатель – частный индивид, ориентированный на получение медленного наслаждения от чтения. Читатель сам определял ритм восприятия, имел возможность прерывать акт общения с книгой, возвращаться к полюбившимся фрагментам, растягивать удовольствие и т. д.

Все же следует быть объективным. Ритм восприятия задавался стилем писателя. Возможности читателя сводились к прекращению, возврату, растягиванию чтения. К слову заметим, сегодня с этой задачей успешно справляется CD-плеер.

Что же касается ТВ, то в процедуре его восприятия подобная тактика невозможна. ТВ навязывает зрителю свой ритм. Более того, меняет характер потребления: зрителю не дается времени на рефлексию. При всей кажущейся интимности общения зрителя с телевизором каждому человеку предлагается императивная мысль о том, что все происходящее, его темпоритм не зависит от воли человека.

Литературные герои и совокупный персонаж ТВ

Литература создает галерею образов, с которыми читатель так или иначе соотносит себя. Читательские типы многообразны, но если взять устоявшуюся в литературоведении типологию литературного героя любимой нами словесности XIX века, то она поразит скудостью. Читательницам предлагается тип «русской девушки-женщины» в пушкинской, тургеневско-толстовской версиях. Не следует обольщаться, что каждая из версий отмечена богатством неожиданных акцентов. На самом деле эти акценты диктуются собственно не столько оригинальностью женского психотипа, сколько авторской идеей, которая является базовой для раскрытия женского характера. Подобная ситуация затрудняет акт идентификации читательницы и героини: слишком велик труд уподобиться той или иной героине, для этого необходимо проникнуться писательскими взглядами на мироздание.

Типология мужских образов привлекательна, но подражание им требует не меньшего мастерства, граничащего с ригоризмом. Сколько читателей пытались быть похожими на «лишнего человека» Печорина, а на поверку выходил всего лишь портрет Грушницкого. Слишком высока планка романтического социального злодея.

На долю читателей-мужчин оставался весьма скупой диапазон типов, предлагаемых культурой даже не для подражания, а для рефлексии (тип маленького человека). Главная проблема русской словесности в аспекте создания доброкачественного мужского образа заключалась в отсутствии четко артикулированной социально-философской позиции, которую можно было бы сопроводить выразительной иллюстрацией. Не случайно Гоголю так и не удалось дописать историю Чичикова. И напротив, иная издержка отечественной словесности заключалась в жестком формулировании идеи, под которую подбиралась соответствующая иллюстрация. Биографии толстовских героев доказывают торжество морализаторского и пресекают любую попытку читателя своей жизнью доказать возможность интеграции в реальность образцового художественного образа.

В этом смысле совокупный персонаж ТВ равен системе образов книги, с той лишь разницей, что на ТВ каждый без исключения, даже самый ничтожный, персонаж обрел значимость, заявил свои права на существование.

Безусловно, нет возможности рассмотреть всю галерею предлагаемых ТВ персонажей, да в этом нет и необходимости: при всем богатстве палитры выделяются несколько ведущих тенденций.

Чрезвычайно важен эффект привыкания телеаудитории к ТВ, который осуществляется за счет повторяемости. Одни и те же персонажи бродят с канала на канал, размышляют о мироздании, поют, танцуют, готовят пищу, выступают экспертами сложных жизненных коллизий.

Аналитические программы без устали устраивают псевдофилософский раешник. Участникам передач как-то неловко показаться на людях без знания некоего секрета, воплощение которого приведет к всеобщему благоденствию, и они появляются, вооруженные красивыми идеями. ТВ может отдать зрителя под духовный надзор политика с красноречивым прошлым или модного пастыря с темным будущим. Одному зрителю нужна тотальная эпическая идея, другой предпочитает лирические рельсы путей выхода из кризиса. Всем, похоже, не по пути, все кубарем несутся вперед поверх кутерьмы онтологических идей, минуя философскую отстраненность, но все несутся в одном направлении – к финалу передачи, за которой последует новая программа со своими персонажами.

Популярны передачи о советском прошлом, активно эксплуатирующие ностальгию зрительниц старшего поколения по юности, некогда обещавшей так много.

Золушкино счастье

В противовес тому, что обещало, но обмануло, настойчиво проповедуется идея золушкиного случайного, но непременно заслуженного возблагодарения судьбы. Это во все времена любимая аудиторией история метаморфоз. Жил-был человек, но ничего у него не было. Далее по адаптированной к современности схеме античного романа: ощущение, что рожден под счастливой звездой, важная жизненная встреча, попытка, неудача, попытка – успех. История насыщена философскими акварелями, яркими цветовыми пятнами событий, которые и составляют штрихи к портрету славной биографии. Детали-подсказки авторов сюжета раскрывают тему дерзкого преодоления недружественных обстоятельств.

Организаторы образа Золушки убеждают зрителя в возможности реализовать сюжет на собственном опыте.

Популярен на ТВ тип Властителя Дум. Герой всегда в поиске. Успешно постигнув восточные религиозные учения, он удачно практикует единоборства, пробует себя в литературе , при этом успешен в бизнесе. У него свой рецепт приготовления жизненного блюда. Фундаментальные размышления игнорируют былое, более сосредотачиваясь на думах об универсальной природе человека. Последнее слово обязательно произносится с большой буквы, но не в социально горьковском, а в метафизическом смысле.

Самостоятельный аналитический сегмент ТВ-рынка – Разоблачители. Здесь солируют культурологи, политологи, конфликтологи. Аудиторию ожидает блистательный мастер-класс по рецептуре выхода из социально кризиса и разоблачению уловок и фокусов, на которые столь падки идеологические конкуренты. В минимальном временном формате передачи каждому участнику надо успеть приготовить и сервировать правильную и эффектную концепцию жизни, перечислить главные приоритеты, стать адвокатом той или иной идеи и прокурором какого-либо ненавистного предмета. В стиле конфликтологии решительно развеять распространенные заблуждения. Желателен радикальный взгляд: либо великолепно, либо – отвратительно.

Смелая Журналистка нарочито красива. Порыв, стремительность осуждений, контрастирующая с акварельностью намеков. Штриховая прозрачность политических упреков, остроумие в характеристике противника – «олигархов».

Персонаж на контрасте – Гость Из Андеграунда. Его мысли не причесаны…

Звучит тревожное тремоло. Но тревога отменяется. На очереди кулинарная передача, затем встреча с деятелем культуры. Модный Писатель по инерции идеи литературоцентризма популярен на ТВ. Логоцентрический гламур прекрасен красотой не вульгарной, а рефлексивно сдержанной. Писатель поразительно ярко духовен, его соображения по поводу всех жизненных проблем универсальны и легко транспортабельны, потому что не пускают корни в какой-нибудь одной области. Чувствуется, что писатель не очень любит ту страну, на территории которой он проживает, но понимается безысходное: ему, столь духовному, где-то жить надо. Идеи писателя – легкоусвояемый продукт, расфасованный в тару мессианства, а когда необходимо, в одноразовую упаковку псевдофилософских рекомендаций.

Цены на идеи классики остаются исторически высокими. Это касается передач о деятелях культуры и концертов классической музыки.

На фоне полифонии и разнообразия ТВ такой комплимент книге, будто она – «энциклопедия жизни», в XXI веке воспринимается по меньшей мере иронично.

Осанна ТВ

Можно найти немало оправданий ТВ. Даже не оправданий, но качественных характеристик и свойств, положительно аттестующих ТВ в сравнении с книгой.

Главное из главных. Как тут не сказать о пользе ТВ. Вот что в России больше, чем оно должно быть, так это ТВ. Хотя бы потому, что ТВ в России обеспечивает информационную целостность страны.

ТВ демократично. В отличие от элитарной книги ТВ отмечено демократическим характером. Озвучим распространенный миф: принято эффектно рассуждать о благотворном воздействии книги на читателя. Набор истерзанных долгим употреблением доказательств всегда под рукой: «Творчество Пушкина будило чувства добрые в народе…», «вся мыслящая Россия читала Толстого…» и т. д. Подобные заявления стали настолько привычными, что с каждым повтором из них уходит изначальная бессмысленность. Бравурные реляции, безусловно, хороши в качестве доказательств мыслительного резонанса идей гениев, но при этом необходимо уточнить, что этот резонанс был возможен среди очень скромной целевой аудитории. Как правило, игнорируется поражающий очевидностью факт: в России XIX века грамотной была лишь небольшая часть населения. Для прочих имена отечественных гениев значили не больше, чем имена нобелевских лауреатов в области химии или литературы для современного обывателя.

В этом смысле телевидение, наследуя функцию радио («книга для безграмотных»), успешно справляется с культурным обслуживанием той части населения, которая не читает книг, не ходит в театр, мало интересуется искусством, политикой и т. д.

Пусть совокупные громадные тиражи книг, так же как и количество театров, не завораживают мыслью о том, как культура смело борется с ТВ. Современный «безграмотный» может быть талантливым компьютерщиком, младшим менеджером и т. д. О мире, о культуре и о себе они узнают из ТВ и Интернета – источников, которые способны составить конкуренцию всем искусствам вместе взятым. Главное, информация этих источников их удовлетворяет.

Пенсионеры и культура

Очевидно, что ТВ ориентируется на молодых и сильных. В искусстве XX века самой большой инвестиционной ценностью стали молодость и внешние данные. Традиционные же ценности, такие как возраст, зрелость, солидность и надежность, некогда главные в патриархальном мире, все больше и больше утрачивали свое значение. СМИ XX века, утверждает герой Р. Гари, сделали все, чтобы вызвать «у стареющих мужчин и женщин сначала в Соединенных Штатах, а затем, с обычной десятилетней задержкой, и в Европе чувства обесценивания собственной личности, приниженности и ущербности из-за потери былого веса и положения в обществе».

Среднестатистический пенсионер – это не седой маршал, не мудрый профессор, не вдова академика, задумчивая старушка с аристократическими жестами… это бабушка и дедушка, чья молодость прошла в эпоху развитого социализма, образовательный ценз не велик, а тяга к книгам не большая, чем к музеям. К тому же эти пенсионеры отчуждены от книги, музея, театра и книжного магазина ничтожной пенсией, страхом выходить на улицу, длительными расстояниями до очагов культуры. Старые люди не очень сильны в спорах относительно эстетики и философии ТВ, они эмпирически (утраченное здоровье, социальные обманы и моральные разочарования) вычисляет алгоритм оптимального выбора между книгой и ТВ и делают его.

Пенсионерам нравятся сплетни, передачи о здоровье, хроника происшествий, сериалы, кулинарные сюжеты. Благодаря пенсионерам ТВ-профсоюз массовиков-затейников, остается самым сильным. За день, проведенный у телевизора, пенсионеры успели наобщаться с миром чуть ли не на полное собрание сочинений Бальзака. Кто имеет право обвинять старых людей в недостаточном вкусе? Они заслужили право смотреть то, что отвергается защитниками книги.

Упрекать пенсионеров в пристрастии к ТВ может только библиофил, любующийся редким томиком, или юноша, мечтающий умереть молодым и красивым, прочитавшим все книжки о смертоносной любви, какие были в районной библиотеке.

ТВ: ориентация на молодежь

Другая, безусловно, позитивная функция телевидения – развитие коммуникаций между индивидами и сближение различных социальных систем. При всей кажущейся фиктивности подобных заслуг они очевидны. Художественная литература, рассчитанная на индивидуальное эгоистическое восприятие, подобную задачу не ставила, и оттого в эпоху массмедиа была реально притеснена и отчасти вытеснена ТВ.

Книга долгое время ориентировалась на взрослую солидную и социально основательную аудиторию. Эпоха романтизма мобилизовала внимание юных читателей, однако, изображая бунт и несогласие с патриархальным миром, литература трагическими развязками произведений сдержанно убеждала свою аудиторию в вынужденной потребности умерить юношеский пыл и призывала к необходимому смирению.

ТВ рассчитано на молодежь, провокацию и дозированный протест, оно предлагает молодежи широчайшую палитру социальных типов, предпочтений, возможных общественных связей. Подача материала самая разнообразная. Кому интересна аналитика, предлагаются обзоры и проблемные передачи, кому попроще, предлагается что-нибудь в духе варьете, неряшливое и безграмотное по мысли, но родное, социально узнаваемое.

Не следует преувеличивать место бунтарского озорства, так и пессимизма на ТВ. Молодому зрителю нужно знание о самом себе, но что он собой представляет, не знает ни один зритель. Поэтому ему необходимо предложить всю палитру возможных ролей, портретов, сюжетов, декораций, которые, с одной стороны, дадут ожидаемый слепок вероятностей, с другой – размоют зрительскую реальность в бесконечности импровизационных вариаций.

Круто! Ты во что-то попал…

Дорогой читатель, если ты хочешь попасть на телепередачу «Листик лавра» и у тебя нет материала для выступления, тогда знай: в конце этой главки в качестве бонуса тебя ждет текст, с которым ты можешь попытать счастье на ТВ.

Говорил народ: что посеешь, то и пожнешь.

При этом не забыть бы, что посеял.

Как писал Фридрих Ницше, самая частая форма человеческой глупости – это привычка забывать, что именно ты пытаешься сделать.

Данная болезнь едва ли не самая распространенная в нашей стране. Спрашивается, как тут не забыть, когда ежеминутно ТВ потчует тебя новостными сплетнями.

Каждый из нас притворяется, что у него тонна целей в жизни. И он достоин восхищения.

ТВ притворяется, будто у него нет цели в жизни. Только новости. Только сплетни.

ТВ-сплетни – самые обычные про самых обычных людей с идиотским взглядом и протухшими мозгами. ТВ любит про поп-элиту: какой-нибудь Тасков куда-то собрался, какой-нибудь Талкин вместе с Тугачевой куда-то не собрался. Про олигархов и политиков: кто-то затеял пьяную оргию, кто-то развелся, женился, купил яхту и теперь греется на солнышке, наблюдая, как у него отрастают ногти. Самые обычные сплетни. Самые востребованные народом. Сплетни про то, что кого-то пригласили на ленч, а кто-то отправился на гонки землероек, кто-то ест баранину, а кто-то поет в стиле йодль. И все эти кто-то – великие. Потому что попали на ТВ.

Многие пока самые обыкновенные люди тоже хотят попасть на ТВ и стать необыкновенными.

На вопрос «Как попасть на ТВ?» есть два ответа. Официальный: «Я родился под счастливой звездой. Я много старался. Я встретил замечательного человека, он открыл тайны профессии. Я много старался. Меня заметили. И вот он я – на ТВ. Теперь я развелся, женился, купил яхту, греюсь на солнышке, наблюдая, как у меня…»

В этом рассказе есть одно темное место – «меня заметили». Если бы не оно, биография ТВ-звезды мало чем отличалась бы от истории шахтера или хранителя ключа от уличного туалета. Сотни тысяч искателей ТВ-приключений мечтают, чтобы их заметили. Но как это сделать?!

На этот вопрос есть неофициальный ответ, оскорбительный и обидный, редактирующий традиционное представление о таланте, творчестве, труде.

ТВ изменило философию и метрику карьерного роста. Лет десять – пятнадцать назад едва ли не самой популярной репризой на ТВ было сообщение о том, что самые древние профессии – это журналистика и проституция. Подразумевалась, наверное, сервильность ремесел. Подразумевалась с акцентированной гордостью. Но не только. Многим свойственно прочитывать мысли вне метафорических и аллегорических смыслов. Так или иначе, само ТВ отредактировало народную мудрость «Девушка, хватит на заводе околачиваться, проституция и приятней, и лучше оплачивается». В новой редакции слово «проституция» было заменено на «телевидение» без ущерба для поэтического ритма и социального смысла.

По этому поводу размышляет героиня нашего любимого Тибора Фишера. Девушка, мечтает о… Словом, о многом мечтает девушка, к тому же хорошенькая девушка, которая никогда не хотела «околачиваться на заводе». Она знает, что карьера на ТВ мало зависит от собственной одаренности, просто необходимо познакомиться с кем-то-кем-нужно: «Это могут быть четверо телепродюсеров. Или четверо человек, которые спят с телепродюсерами. Или четверо человек, которые поставляют наркотики телепродюсерам. Или четверо человек, которые учились в одном классе с телепродюсерами. Или четверо человек, которые спят с человеками, которые поставляют наркотики человекам, которые учились в одном классе с телепродюсерами. Случайная встреча в нужное время и в нужном месте может перевернуть все».

А потом наступают новые серии случайного карьерного роста.

Грубо? Очень грубо! Но такова жизнь ТВ.

Кстати, круто ты попал.

Кстати, чтобы стать строителем, нужно неслучайно изучать какой-нибудь сопромат и учиться пять лет.

Кстати, чтобы стать хорошим врачом… Ужас, сколько нужно неслучайно учиться, чтобы стать хорошим врачом.

Чтобы круто попасть, нужно обладать волей. Волей сумасшедшего. Бесчеловечной волей. Волей попасть на ТВ.

Довольно об этом, пора выполнять обещание.

Вот он, бонус. Песенка, с которой тебя возьмут на ТВ. Хотя бы на детский утренник.

Слова Кристины Грэн, музыка произвольная. Сценический образ: всклокоченные волосы, халат с длинными рукавами. Текст исполняется с печальным воодушевлением и сентиментальным безразличием.

Я хотел бы обратить внимание администрации

На то, что напитки разбавлены водой,

А гардеробщица больна сифилисом,

Оркестр состоит из бывших эсэсовцев,

Но сейчас новогодний вечер,

И, хотя у меня рак,

Я все же надену высокий колпак

На свою контуженую голову

И пущусь в пляс.

Тебя заметят.

Ты попадешь, во что хочешь.

О сомнительности родственных связей книги и ТВ

Сама по себе проблема противопоставления книги и ТВ при чуть более серьезном взгляде демонстрирует свою сомнительность. Истоки конкуренции уходят в первые опыты киноискусства, которое обратилось к визуализации литературного материала. Затем ТВ приняло эстафету и стало переводить в картинку слово писателя. Поначалу экспансия кино и ТВ прощалась гуманитарной общественностью, но когда масштаб влияния на массы визуальными искусствами стал слишком велик, зазвучал громкий хор обвинений ТВ (отчасти и кинематографа) в покушении на сакральную чистоту молчаливого слова. Пылкие обвинения утопили в праведных эмоциях крупицы здравого смысла.

Питер Гринуэй обронил мысль, объясняющую сомнительность конкуренции разных видов искусств, на примере между кино и книгой. Режиссер утверждает, что кино возникло не в 1895 году с выходом первой картины братьев Люмьер: «Кино было изобретено в 1640-х годах, когда Рембрандт, Караваджо и прочие столпы эпохи барокко впервые начали употреблять в своих картинах искусственный свет, отраженный свет. Кино родилось из живописи, хотя мы постоянно пытаемся забыть об этом».

В качестве доказательства прозвучавшего положения режиссер приводит собственный проект «Оживление картин»: «Снимается оригинальный холст, одновременно огромным количеством самых современных камер. Потом возможно как-то менять фон – добавлять дождь, делать утро, день, чтобы эта вот собачка, например, которая там лежит, вдруг встала и побежала, чтобы кто-то вдруг ушел, кто-то остался».

Проект «Оживление картин» доказывает генетическую связь между кино и живописью. Конфликт книги и ТВ носит более философско-идеологический характер, нежели философско-эстетический: конкуренты оспаривают право тотально влиять на аудиторию.

Полемика между книгой и ТВ приносит словесности весьма эффектные дивиденды. Расколдование обаяния ТВ, дискредитация эфира не учитывает одного, очень важного обстоятельства: генетически книги и ТВ принадлежат разным сферам существования человека. Позволим не лишенную провокационности мысль: базовый источник книги – письменность, родитель ТВ и СМИ – фольклорные анекдотические жанры – фаблио, шванки, новеллино, карнавал, скоморошьи игрища, а потом уже газета. Поэтому любой из названных носителей информации может высказывать упрек в адрес ТВ. В этом списке книга вовсе не должна быть названа. Она прописана в графе жертв телевидения.

А теперь следует сделать очень аккуратные выводы, чтобы избежать эмоционального пафоса и избежать категоричного резюме. Оговоримся, сама тема настолько болезненная, что не представляется возможным поставить однозначный диагноз и тем более сформулировать знаменатель, удовлетворительный в качестве намека на разъяснение проблемы.

Итак. Полемика книги и ТВ представляет дискуссию консервативного и либерального сознаний. Первое характеризуется склонностью сохранять сложившиеся представления о чем-либо, второе обращено к прогрессу и приветствует любые новации. Книга в этом смысле – идеальный объект для поклонения консерваторов. Книга демонстрирует стойкую убежденность автора в непогрешимости собственного мнения, пусть даже этот автор сомневается, кается, приглашает к дискуссии и т. д. – так или иначе книга как завершенный проект отмечена категоричной однобокостью и радикальной предвзятостью восприятия мира. Книга предельно спекулятивна хотя бы по подаче материала. Как тут не процитировать А. А. Бармака в книге «Достоевский Today», размышляющего о специфике литературного отбора материала: «Если бы Раскольников был крив, кос, лохмат, горбат и косноязычен и, забыли добавить, прыщав по всему лицу? Но обладал вопреки всем этим оригинальным приметам еще и прекрасной человеколюбивой душой, как, например, Квазимодо, и душа эта прямо-таки требовала от него во имя великой идеи уханькать какую-нибудь зловредную старуху процентщицу. Стал бы он героем романа? Нет, конечно, темно-русый и с прекрасными темными глазами красавец… А если бы вместо жидковолосой старухи процентщицы Алены Ивановны была бы тоже процентщица, но молодая, красивая, пышноволосая обольстительная Аграфена Александровна, как бы повел себя темно-русый красавец? Уханькал бы он ее? Не сломалась бы его идея, а?»

Ответ очевиден: сломалась бы!

В этом, видимо, и заключается одна из обаятельнейших сторон книги – в ее императивности: случилось так, и никак иначе. Роль читателя-консерватора – дописывать, упокаиваясь в завершенных пределах текста.

Либерал, исповедующий новацию, более предрасположен к ТВ, предлагающему жизнь как нагромождение случайностей, наваливающихся с разных сторон, как обилие новых людей, импровизирующих в нагромождении случайностей. А результаты всех этих импровизаций могут быть трагическими в исконном античном смысле слова, комическими в самом приблизительном карнавальном смысле или вовсе бессмысленными.

Конечно же речь идет об ответственных консервативном и либеральном мышлениях и принципах, а не экстремистских выходках с какой-либо из сторон.

ТВ как генератор новой реальности

ТВ как либеральный проект изолирует «человека аудитории» от консервативного уклада патриархального существования, делит общество на локальные сегменты, прозрачно дифференцируемые и идентифицируемые группы, основанные на политических, идеологических и прочих консервативно-либеральных интересах. При этом консервативная часть зрителей с интересом подглядывает за жизнью либералов и наоборот.

Сегодня говорить о потере доверия телеаудитории к массмедиа не очень справедливо. Подобные рассуждения набили оскомину, но главное, они бесперспективны, как и упреки к писателю в том, что он выражает изощренные концепции, не очень симпатичные читателю.

Дело в том, что сама природа ТВ не очень-то расположена к отражению того, что есть. Стоит прислушаться к писателю Т. Бенаквиста, знающему ТВ не понаслышке: «В современном мире, который они нам подсовывают, никогда не бывало ни Фрейда, ни Маркса. Его не расшатывал сюрреализм, и уж во всяком случае, он не повергает нас в этот великий бардак на исходе века». Просто потому, что ТВ работает в соответствии с буквой Бодрийяра: образы реальности, воспроизводимые ТВ, генерируют новую реальность, соответствующую этим образам.

Книга как консервативный документ, открывая перед человеком возможности общаться с буквами и воздействовать на себя, обеспечивала коммуникацию при малых скоростях событийной жизни, в контексте которой ТВ видится защитникам книги этически и эстетически малопригодным типом коммуникации.

ТВ для апологетов книги – неестественная среда, в которой традиционная психика отказывается работать: слишком велики скорости виртуальной жизни, отсюда сбивчивость самопонимания, та-самая-ненавистная-всеми-клиповость сознания, объем немотивированных действий. Изменяется функция речи, она овнешняется, вытесняется визуальными образами, которые и воздействуют на человека.

Важно подчеркнуть различие между умозрительными образами, рожденными книгой, и виртуальными. Книжные образы связаны с перцепцией наличного существования – читатель проецировал, дописывал слово, соотносил с наблюдаемым миром, расширял поле фантазии и мыслил. ТВ сужает поле мысли, визуальный образ не вовлекает зрителя в процессуальные связи с наличным. Он констатирует клиповые фрагменты мира в виде быстрой смены образов. В этом его специфика. Клип – это форма и способ существования ТВ-образа, эстетическая категория, к которой не должно относиться оценочно. В противном случае адепты ТВ имеют полное право ерничать над мимесисом.

Традиционный читатель пытался понять текст, отыскать в его содержании собственную травму. Книга выступала в качестве аналитика, энциклопедии травм, которые читатель соотносит со своим личным опытом, подбирая себе то или иное более доказанное психологическое заболевание. Писатель предлагает больше идей, чем сам в состоянии осмыслить и отрефлектировать, что приводит к тому, что книгу рекомендуется прочитать не единожды, чтобы отыскать в ней все больше и больше потаенных смыслов.

ТВ, как правило, не подразумевает «медленного» просмотра. Что же касается повторных просмотров, они, во-первых, навязываются зрителю по причинам финансово-экономической необходимости заполнять сетку вещания, но, во-вторых, что более важно, повторы обусловлены ориентированностью ТВ поддержать зрителя в режиме досугового времяпрепровождения. ТВ ориентировано на показ несметного богатства культуры досуга, предлагая образцы примеров и товаров для приобретения и копирования. Как тут не вспомнить сетования героя Э. Кэмерона: «ТВ каждый день держит меня в очередях и крутит мне, запертому в этих очередях, рекламные ролики, в которых уверяет меня в том, что оно и его щедрость сделают из меня молодую пару с идеальными зубами и полными задницами в туго обтягивающих джинсах, несущую невесомые ящики с пожитками в наше первое любовное гнездышко из кирпича и деревянных щитов, где нас ждут вечная любовь и аккуратно постриженный газон». Данный упрек традиционен, однако, рекламное предложение мало чем отличается от образа желаемого почти всем человечеством: идеальные зубы здоровых людей, удобное и красивое место обитания плюс любовь. О газоне позже.

Рекламная пауза

Если уж необходимо изучать вопрос о влиянии телевидения, размышляют К. Хани и Д. Манцолэти, «то мы поступим правильнее, если будем обращать внимание на рекламу, благодаря финансовой поддержке которой только и возможен их показ. Главная же цель рекламы заключается в намеренном разжигании у людей духа наживы и соперничества. Она постоянно внушает нам мысль, что ценность человека определяется тем количеством материальных благ, которыми он обладает».

Безусловно, реклама направлена на обслуживание здорового социального тела. При этом как-то забывается спорт – одна из главных идеологических констант любого государства, основанная на языческом постулате «в здоровом теле – здоровый дух». Приоритет телесного, спортивного, как это ни странно, в практике жизни не вступает в противоречие с духовным. Достаточно вспомнить патриаршее благословление отечественных спортсменов, отправляющихся на языческие Олимпийские игры.

Реклама ориентирует зрителя на пакет иллюзорных ценностей: ты сможешь стать абсолютно здоровым, сверхсильным, невероятно умным и красивым, благородным и патриархально счастливым, если пьешь сок в окружении отца-матери-тещи-тестя-сына-дочери-кошки-собаки-ромашек-плодовых деревьев.

Бенаквиста, размышляя о пасторальной рекламе на ТВ и культе агрессии, справедливо указывает, что реклама играет роль предостережения: «Атомизация – это изоляция людей друг от друга. Заказ еды на дом, болтовня с подружкой по Интернету, восхваление телевидения. Тихая семейная жизнь возводится в культ, становится главной добродетелью, а любой выход из дому подается как потенциальная опасность».

Литература, может показаться, занималась обслуживанием духа. На самом деле это некорректное утверждение. Книга делала человека стеной, в которую писатель посылал мячи радикальных философских идей. Литература обслуживала эксперименты на духовную выживаемость и предлагает обильные примеры по извлечению не только высокодуховного чувства, но и чувственности.

В пространстве ТВ уживаются кардинально противоположные, но в то же время столь неразделимые в пространстве человеческих потребностей сферы существования потребителя – философия, аналитика, реклама зубных щеток. Трудно представить, чтобы после изысканнейшего описания первого бала Наташи Ростовой читатель столкнулся с рекламой стирального порошка. Литература запрещает рекламу пошлой обыденности, именно поэтому читатель так мало узнает о том, как жили люди, подобные ему, двести, пятьсот, тысячу лет тому назад.

На ТВ реклама – явление очевидное, она стала частью массовой культуры, а не просто инструментом продажи товаров и услуг. Реклама выполняет воспитательную функцию, насаждая в сознании зрителей группу традиционалистских ценностей. Минуя проповедь гигиены и гастрономических фальшивок, следует озвучить список безошибочных рекламных решений ТВ: дети, животные, любовь, сексуальная привлекательность, здоровье. А в последнее время вирусный маркетинг увеличил указанный набор еще на один ингредиент – патриотизм, скрывающийся в рекламе наших пенных напитков , наших пейзажей, наших продуктов.

На этом фоне традиционный список рекламных побуждений книги поражает своей надчеловечностью и бесчеловечностью: под эгидой вечных ценностей книга рекламирует любовь и идеи, в угоду которым можно отвергнуть любовь и жизнь. Вовсе не потому, что писатели ориентированы на любование энтропией. Ответ уже не раз озвученный – диктат эстетической моды, ориентированность на занимательность и провокационность и т. д.

Классический роман был построен на эмоциональном шантаже читателя амбициями, страданиями и рефлексиями автора, он рассказывал о маргиналах жизни и мысли, которые действовали нагло, нахально либо глубоко философски. И те и другие предлагались авторами в качестве образцов для подражания либо отрицания.

ТВ исповедует нарциссический образ существования, здесь главным становится аттракцион подачи материала, даже если речь идет о тех же самых маргиналах.

С книгой связана цепь ассоциаций: пророческий пафос, духовное наставничество, мученичество и т. д. В этом смысле книга претендует на статус весьма патетического явления, связанного с мифологизированной либералами в эпоху перестройки лицемерной историей. На вопрос, как создать элегантный английский газон, садовник эдак ханжески отвечает на чистом оксфордском диалекте, что надо, дескать, подстригать траву регулярно пару веков.

Благородный возраст книги не позволяет ей смириться с юным конкурентом.

ТВ не может и не должно выполнять задачи, которыми обросла философия книги. ТВ – это качественно самостоятельный источник образов, соответствующий специфическим жанрам, не знакомым книге, и адекватный расцвету потребительских ценностей и образов системы их интеллектуальной поддержки – рекламе, видеоклипам и т. д., предполагающим досуговое, безболезненное времяпрепровождение потребителей. Но более ориентированный на молодое поколение, которое в силу того, что родилось уже в эпоху Интернета и цифрового ТВ, отмечено либеральным сознанием. Как тут не вспомнить фразу Черчилля, сводящую полемику между книгой и ТВ к дискуссии между поколениями: «Кто в юности не был либералом, не имеет сердца, а кто в зрелости не становится консерватором, не имеет разума».

ТВ как конкурент книги, в силу своей молодости, редко высказывает особые претензии в адрес книги. Хотя бы потому, что это идеологически не модно. При этом роль ТВ очевидно актуальна. Книга создавалась гениями эпохи цехового мастерства, принадлежала консервативным формам традиционного мышления. Сегодня в эпоху постиндустриализма, повсеместного насаждения либерального сознания, мультикорпораций и конвейерного производства востребованы соответствующие современной реальности форматы медийной подачи культуры.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

КАКАЯ-ТО БУКВА КАКОГО-ТО БОДРИЙЯРА

На рынке полемических идей пучок новых мнений.

ТВ – очевидное зло. Оно работает в соответствии с буквой Бодрийяра: образы реальности, воспроизводимые ТВ, генерируют новую реальность, соответствующую этим образам.

Кто-то очень хорошо сказал: «Телевидение – первая действительно демократическая культура, доступная каждому и полностью управляемая тем, что люди хотят. Наиболее ужасающая вещь – что именно хотят люди».

ТВ – очевидное добро. В бескрайней России ТВ обеспечивает информационную целостность страны.

Здесь не очень понятно, какой аргумент перевешивает другие. Хотя понятно все.

Если однажды зимней ночью путник с Обменными курсами…

Лучше всего известно, как был написан Коран. Между вселенскостью и книгой было по меньшей мере два посредника: Мухаммед внимал слову Аллаха и в свою очередь диктовал его переписчикам. Однажды, как говорится в житиях Пророка, Мухаммед диктовал заветные слова писцу по имени Абдалла. Внезапно он прервался на полуфразе. Писец непроизвольно докончил ее. В рассеянности Пророк согласился. Получилось, что слово Божье было сказано Абдаллой. Возмущенный писец покинул Пророка и разуверился. И совершил ошибку. В конечном счете построением фразы занимался именно он. Именно ему полагалось выверять слог, следить за связностью письменной речи, чтобы привести в нее текучесть мысли, наполняющей любой язык, прежде чем отлиться в слово; и текучесть слова, особенно такого, как слово Пророка. С той минуты как Аллах решил явить себя в письменном тексте, ему понадобилась помощь писца. Мухаммед это знал и предоставил писцу почетное право заканчивать фразы. Но Абдалла так и не уяснил, какой властью его наделили. Он потерял веру в Аллаха, потому что не верил в силу писания, не верил в самого себя, как сотворца писания.

И. Кальвино, Если однажды зимней ночью путник

Писаное слово имеет в разных культурах не только разное значение , что связано со сменой контекста, но и разный вес или статус . В некоторых культурах слова циркулируют свободно, охотно произносятся и довольно легко публикуются, поэтому их рыночный вес низок . В других культурах слова дозируются строже, поэтому, в соответствии с известным экономическим принципом, котируются высоко . В таких культурах текст – опасен, книги – маленькие бомбы. Более того, можно повысить стоимость слов, если перенести их в другую обстановку – скажем, положить в портфель и доставить куда-нибудь на самолете. Значит, ценность слов определяет среда, как видно из того, что происходит сейчас…

М. Бредбери, Обменные курсы

Поставщики реальности

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ТРЕУГОЛЬНЫЕ КРУГИ…

Людям хочется во что-то верить, поколение агностиков устало от агностицизма. А людям очень хочется хоть во что-то верить. Хороший писатель как-то сказал: «Люди не верят в то, во что им предлагают верить, и верят в то, во что им предлагают не верить». Отсутствие веры подменяется мифами. Каждый день мы узнаем из телевизора о том, что очередная ненормальная родила на борту НЛО, что фермер с утречка обнаружил на своем поле треугольные круги, что наконец-то вчера вечером разгадана тайна пирамид, а до обеда выяснилось, кто на самом деле написал «Гамлета», а в Ватутинках давеча отрыли Святой Грааль…

Наши дома благодаря ТВ забиты такого рода информацией.

Почему нам нужны ТВ и мифы? Да хотя бы потому, что мы утратили веру. Живую веру.

Ученые смотрят на всю эту возню с поиском смыслов, наморщив нос. А зря! В глубине души мы все верим в то, что хоть откуда-нибудь вдруг снизойдет на нас правда… Некая невероятная правда.

Из книжки ли. Из телевизора. Всем очень хочется правды…

Кстати, а зачем нам нужна правда?

Об эффекте объективности книги и ТВ

Рамки любого исследования (книги, многотомника, статьи) слишком ограничены, чтобы можно было ринуться в основательные рассуждения о феномене объективности культуры, то есть ее способности дать человеку некий удовлетворительный образ реальности. Обращение за справкой по вопросу, что есть «удовлетворительный образ мира, предлагаемый культурой», к философии от Платона до Фуко и Дерриды, со всей очевидностью доказывает, что слово объективность следует не единожды закавычить по причине его приблизительного и максимально метафорического характера.

Поэтому удачнее было бы затронуть совсем не феномен объективности, а эффект объективности или иллюзию объективности, представляемые книгой и ТВ.

Любые торжественные отчеты об объективности книги во многом являются результатом как идеологического лукавства, так и искреннего восторженного отношения к классике историков литературы и верных им читателей. Под объективностью (расширим смысловое поле распространенным, но очень неудачным вариантом: «правдивостью») книги принято подразумевать факт ее «убедительности», соответствия ожиданиям читателя, его условным представлениям о мире. Именно здесь и возникает чрезвычайно важная проблема, связанная с предельно искусственными художественными средствами, посредством которых создается иллюзия правдивости.

Обвинение СМИ в манипуляции общественным мнением сегодня повсеместны. Разоблачение СМИ – едва ли не самая популярная тема самих СМИ. Казус заключается в том, что манипуляция сознанием и есть единственное назначение СМИ, которые сегодня являются безусловным владельцами и медиаторами информации. Маршаллу Маклюэну принадлежит афоризм: «The medium is the message» – «Медиум – это послание». Разовьем мысль: массмедиа и владелец информации, и медиум, проводник информации, осуществляющий посредничество, своеобразный спиритический сеанс между аудиторией и эфиром – чем-то метафизическим, но отмеченным предельно плотной субстанциальной реальностью. Массмедиа является обособленной действительностью современного общества, изолированной и открытой системой со своей философией и правилами функционирования.

ТВ – одна из действенных составляющих массмедиа, оно автономно контролирует саму информацию, но и, что более важно, механизмы и принципы ее отбора. ТВ самостоятельно назначает тот или иной факт на роль информации, а другой освобождает от какой-либо значимой вестнической нагрузки. Сегодня мало кто представляет и может объяснить, что такое информация, в каких дозах ее предлагать, если вообще предлагать? Сколь она мне необходима? Какое отношение события на севере Африки имеют к жителю Костромской области? Насколько актуальна для канадца проблема темпов рождаемости в Австралии? Так или иначе, все новостные темы на ТВ принимают гипертрофированно актуальный характер, информация отмечена правом держаться в воздухе и сознании, и зрителю приходится принимать на веру ее несомненную значимость.

Концентрация информационного вещества на ТВ столь высока, временной формат настолько ограничен, что зрителю предлагается много больше материала, нежели он способен осмыслить.

Задача создания рефлексивного пространства не входит в полномочия ТВ, осмысление произошедшего не является его задачей. ТВ-событийность аналитически разговорчива и обладает видимостью. Роль ТВ – навязывать миру визуальную и информационную зависимость под эгидой идеи: «События происходят – мы их только фиксируем».

Об идее «объективности»

Безусловно, идея «объективности» на ТВ списана с литературы и газетной журналистики. Установка ТВ на дарование зрителю всего спектра «информации и ничего более» (известный казуистический лозунг «Без комментариев») имеет неоднозначный философский подтекст.

Грэм Грин в романе «Тихий американец» изложил эволюцию профессиональной репортерский позиции. Поначалу герой занимает нейтралитет по отношению к происходящему: «Я в этом деле не замешан. Не замешан. Меня оно не касается. Если жизнь так устроена, пусть дерутся, пусть любят, пусть убивают – меня это не касается. Моим собратьям по перу нравится называть себя корреспондентами – слово, которое может означать „соответчик“, – я же предпочитаю титул репортера. Я описываю то, что вижу, и ни в чем не принимаю участия. Даже своя точка зрения – это тоже своего рода соучастие».

Еще некоторое время герой сопротивляется реальности, отстаивает право сохранить статус объективного свидетеля, противоречащее его профессиональным обязанностям: «Я не хочу становиться на чью-нибудь сторону. Кто бы ни победил, я буду только свидетелем, репортером. Всегда есть обходной путь, да я, впрочем, не заметил, чтобы наши газеты так уж почитали истину».

Постепенно на своем печальном опыте герой постигает истину: профессия репортера не признает наблюдателей, заставляет человека присягнуть в верности той или иной идеологической позиции: «Рано или поздно человеку приходится встать на чью-нибудь сторону. Если он хочет остаться человеком».

Усилим и чуть отредактируем тему Грина: если человек хочет сохранить работу на том или ином канале ТВ.

Этический элемент профессии репортера активно обсуждается ТВ. Вопросы, приглашающие к дискуссии, как правило, касаются частных коллизий, не затрагивающих самой философии ТВ, но, главное, идеологии ТВ, например: объемы допустимой информации, качество, принципы («любая информация лучше, чем ее отсутствие»), пределы провокационности, ангажированность, соотношение радикализм/компромисс предлагаемой информации и т. д.

Подобных вопросов применительно к книге, автору и читателю никогда не возникало. Если даже кто был уличен в ангажированности, резонанс дискуссий в дотелевизионную эру был весьма скромным.

Телевизионная игра в объективную подачу новостей или объективную аналитику – это что-то вроде присутствия при заключении пари об исходах пари, заключаемых кем-то другим. То есть акт присутствия при полной иллюзии зрительской значимости зависит от игр, происходящих где-то очень далеко. В другом, виртуальном мире. Зрительские инвестиции в пари – соучастие, заинтересованное отношение, даже интерактивное голосование – никак не влияет на политические либо идеологические стратегии тех, кто определяет эти стратегии. Но иллюзия соучастия остается и настойчиво пропагандируется ТВ.

ТВ определяет условный индекс потребительской уверенности, который если на что и влияет, так это на саму потребительскую уверенность, снижающую процент депрессивных настроений. В результате, любая новость или прогноз – от политических до экономических, как правило, выглядят весьма оптимистично, независимо от прозвучавших в передаче устрашающих цифр или умозаключений. ТВ – это оптимизм, которого так не хватает обывателю, и который редко когда проникал в художественную словесность.

ТВ понимает, что инвестиционный фонд настроений не может и не должен находиться в бравурном настроении. В дозированном объеме зрителю предлагается невеселые сведения о его жизни. Поводов для страхов множество – слухи, сообщения о курсе валюты, катастрофах, землетрясениях и т. д. Они пугают обывателя, но проходят короткой строкой новостной информации. Человеку навязывается жизнь в мире без судьбы: катастрофы – катастрофами, но не следует забывать, что независимо от курса доллара поп-звезды поют и пляшут, пусть это и называется судьбой, только чтобы не стало судьбой то, что стучится в дверь, как в первой части Пятой симфонии Бетховена.

Эффект объективности книги

Сопоставление книги и ТВ связано с опасностью поспешного обобщения. Когда говорят о ТВ, обычно подразумевают всю совокупность эфирного продукта, исходящего от экрана. Относительно книги, здесь возникает проблема: что подразумевать под книгой? Классическую литературу? Классику плюс массовую культуру? Как дифференцировать «качественное» (термин Г. Миллера) чтение и модный люмпен-гламурный ширпотреб, шедевры, не пользующиеся популярностью, и литературу эконом-класса, независимо от того, когда она создавалась, и т. д. В задачи данной статьи не входит иерархизация книжного рынка. Под книгой (для удобства выстраивания ориентиров), как институцией, оппонирующей ТВ, мы понимаем свод классических произведений, принадлежащих XIX веку – самому почитаемому в России ХХ века.

Книгу привычно воспринимать личностным отчетом писателя, который из бесконечного обилия информации скрупулезно отбирает факты, необходимые для создания произведения. Именно благодаря чуткому отбору материала либо «энциклопедической» насыщенности фактами книга обретает статус континуального текста, претендующего на целостное и достоверное воспроизведение мира.

Чтобы создать «убедительную» картину предлагаемого читателю художественного мира писатели используют широчайший ассортимент приемов, обусловленных личными пристрастиями и эстетической модой. Рецептура самая обширная: повествование от первого/второго/третьего лица, роман в письмах, жанр автобиографии, отказ от авторского присутствия; интимность или масштабность предлагаемого материала, «энциклопедичность», насыщение текста деталями, натуралистическими подробностями; идеологическая спекуляциями, философская полифония мнений; фактографическое, глагольное, ассоциативное письмо плюс жанры и эстетика журнализма и т. д. В итоге накопилась широчайшая палитра инструментов, которые в должной степени в определенной историко-культурной эпохе обеспечивают искомый эффект достоверности. При этом антагонистические эстетики могут сосуществовать в рамках единой литературной традиции: полифония в романах Достоевского не менее успешно работает на создание эффекта объективности, что и императивное письмо Толстого. И так далее.

Не менее важная проблема – личностная рецепция художественного текста, которая включает в себя множество исходящих: индивидуальный опыт читателя, определенные мировоззренческие и идеологические взгляды, возраст, профессиональный статус, культурная квалификация, принадлежность к тому или иному психотипу и т. д.

Эффект объективности на ТВ

Безграничный и хаотичный объем событий, совокупный персонаж ТВ, составленный из тысяч и тысяч героев-сюжетов, – все это вместе создают образ масштабной энциклопедической представленности мира на экране телевизора.

Писатель художественно обобщал, апеллировал к отдельному человеку, делясь с ним знаниями о социальных проблемах, философских идеях, идеологических пристрастиях. Эффект достоверности достигается ТВ широчайшим ассортиментом средств, оно завоевывает рынок внимания оптовой экстенсивностью, поставляя в каждый дом информацию о частных событиях, социальных коллизиях, типах мышления. В этом смысле ТВ может претендовать на роль всезнающего писателя XIX века. Не будет комплиментарным утверждением, что ТВ в ХХ веке сродни жанру, задачам и структуре некоего обобщенного жанра, включающего роман-эпопею, равно как лирическую исповедь.

Здесь можно было бы без тени иронии заметить, что ТВ – успешный синтез эстетик Байрона, Достоевского и Толстого: веер программ создает эффект полифонии, но в качестве автора-источника выступает даже не гендиректор канала, а метафизический императив, имя которому Эфир. Подобное заявление отдает душком мистики, но оно справедливо хотя бы по той причине, что мало кто из телезрителей понимает техническую сторону передачи картинки и в состоянии объяснить, каким образом по воздуху, который некогда тот или иной писатель вдыхал полной грудью, сейчас передаются картинки, фильмы, улыбки и дискуссии.

Общий философский характер рецепции печатных средств информации книги, газеты, журнала практически одинаков. ТВ изменяет объем и интенсивность вовлечения обывателя в виртуальные миры.

Человек во все времена пребывает между реальностью, неартикулированной в слово, стиль, жанр, и ее метафорическим образом. Самой реальности – объективной, лабораторной и честной – в книге, как и в любом другом поставщике условной информации, при этом претендующей на истинность, никогда не было. Хвалебные заверения исследователей литературы в том, что писателю имярек (методу, литературному направлению) «с исключительным мастерством удалось» что-то перенести на бумагу, «затронуть лучшие чувства читателей», «побудить» их к действию, с «гениальной проницательностью передать своеобразие эпохи» и т. д., не имеют малейшего отношения к истинному положению вещей. Так или иначе, художник воссоздает свое частное видение реальности, мало совпадающее с точкой зрения современников. Следует прислушаться к верному заявлению героя Э. Круми: «Любой человек моего поколения знает, что в „развеселые шестидесятые“ веселье на самом деле происходило там, где нас не было, что веселилась более фешенебельная публика, тогда как наши собственные похождения отличались подражательством, и у нас все время было ощущение, что мы опоздали. Точно так же мы считаем, что в „Опасных связях“ воплощена циничная мораль того времени; однако Лагарп был современником Лакло, знал мир, который тот якобы описал в своем романе, и называл этот роман „историей десятка дураков и потаскух“. Этот мир был так же далек от жизни Лагарпа, как „Бесшабашный всадник“ – от той, что живу я».

Писатель не может быть объективным в силу целого ряда причин. Он, как и любой другой человек, не в состоянии осмыслить широкий пласт реальности, освидетельствовать жизнь, которой не принадлежит. Любая попытка передать жизнь «в формах самой жизни» (просто у этой жизни формы не соответствуют эстетическим формам ее интерпретации) сталкивается с целым рядом условностей: писатель испытывает на себе влияние философско-эстетической моды, жанра, стиля, принципов словоупотребления и т. д. Освободиться от условно-формальных требований словесности письменнику не представляется возможным. В противном случае он не будет понят читателем.

Обыватель привык равно доверять или не доверять информации. В этом смысле в его задачу не входит дифференцировать источники этой информации, до ХХ века он черпал ее из книги, с последней трети прошлого столетия – в основном из ТВ.

В этом смысле по многообразию, «энциклопедичности» и «объективности» репрезентации реальности любой телевечер перекрывает «объективный» информационно-аналитический потенциал всей словесности за последние пару веков.

Книга, при всех ее хрестоматийных достоинствах, была далека от задачи предложить потребителю образ гипермасштабного мира.

К примеру, о вещах, которые находились вне индивидуального контроля, патриархальный человек попросту не думал. Газета, а затем ТВ стали настойчиво навязывать ему информацию об этих вещах. Окончательное разрушение патриархальной семьи произошло с помощью массированной политики ТВ-вовлечения человека в макромир. ТВ расширило вовлеченность в мир, который для человека всегда оставался невнятным и который, собственно, не нужен и опасен, ввиду того что его трудно вписать в структуру обывательской жизни.

ТВ позиционирует себя в качестве объективного источника информации, как место, где торжествует плюрализм идей и мнений, оно предоставляет слово всем: сектантам, клирикам, рокерам, генетикам, историкам. Каждый персонаж несет свою истину и активно ее отстаивает. Полифония взглядов очевидна и похвальна, Кэмерон Э. осматривает проблему: «Это они, конечно, для того, чтобы хоть немного развлечь слушателей. Этнические группы, живущие во взаимной ненависти и скованные разной исторической правдой, исключающие друг друга верования, отрасли промышленности и движения, каждый день сводящие на нет работу других, а также развлекательные программы, косо смотрящие друг на друга, – все это собрано бок о бок и награждено одним скопом, причем каждая награда ставит под сомнение правомерность другой. Ну, например, ремесло лесоруба объявляется достойным награды, но и дело защиты деревьев – тоже. Но разве правомерность одного не отменяет автоматически правомерность другого?»

Близкого, не несравненно меньшего по масштабам эффекта некогда добивалась и литература. Жизненный и, что более важно, культурный опыт писателя и верного ему обывателя, воспитанного культурой, был гарантом убедительности книги. При этом доверие художественной литературе граничило с парадоксом. Прочитал обыватель Пушкина – прав Пушкин, Чехова – Чехов. Но достаточно было мнению Пушкина, Чехова столкнуться с жизнью, тотчас обнаруживалось, что в реальности красивые ценностные идеи писателей не получают явных привилегий, даже, напротив, уничтожаются полифонией куда более значимых идей, которые в литературе напрочь отсутствуют или же существуют в пределах неких традиционных формул. Этот парадокс решался наивным испытанным способом. Ценностные ориентиры Пушкина или Чехова, материализованные в виде звонких цитат, прописывались в сборничках «В мире мудрых мыслей» и предлагались жизни в качестве идеального образца и воления.

Апологеты книги скоропалительно обзывают телевидение рынком вторичных ценных бумаг, идей и слов. Обидчивая поспешность оценки очевидна. ТВ-слово информационно, всегда готово к употреблению, в нем тотально явлены смыслы и значения, в которых отсутствует замешательство, свойственное книге.

Танцуют все: А. Роб-Грийе, А. Рене, неистовый Виссарион

Содержание ТВ-информации и ТВ-картинки, рекламные заставки, перебивки планов, многожанровость и многотемье создают новый тип хронотопа, вносят коррективы в привычное обывательское представление о времени и о себе во времени.

А. Роб-Грийе размышляя о феномене времени в фильме Алена Рене «Прошлым летом в Мариенбаде», предпринимает литературоведческий анализ текста, тождественный опыту прочтения книги: «…мир, в котором разворачивается действие всего фильма, характерным образом принадлежит вечному настоящему, которое делает невозможным любое обращение к памяти. Это мир без прошлого, который в каждый момент является самодостаточным и постепенно исчезает. Этот мужчина и эта женщина начинают существовать, только когда они первый раз появляются на экране; до этого их просто нет; и когда сеанс завершается, они вновь перестают существовать. Их существование длится столько же, сколько длится фильм. Помимо тех образов, которые мы видим, слов, которые мы слышим, никакой реальности здесь быть не может».

Размышления писателя о фильме могут быть успешно перенесены на процедуру восприятия книги. Как бы ни хотелось отечественному читателю, воспитанному в одном из обихоженных гнезд классического литературоведения, восходящего к Белинскому, хвалебно утверждать по известной модели, что каждое произведение великого писателя есть своего рода «энциклопедия русской жизни», подобное заявление чудовищно некорректно. Онегин и Татьяна, Каренина и Вронский начинают существовать в тот момент, когда о них заходит речь в книге. Сколько бы писатель не убеждал нас в наличии некоего глобального контекста, даже эскизно явленного в книге, внимание читателя сосредоточено на подглядывании за частным человеческим опытом. Именно он, а не прочая реальность, делает книгу интересной читателю-обывателю.

В этом смысле ТВ рождает бесконечное множество контекстов, оно подобно библиотеке сюжетов, которая с настойчивостью заявляет принадлежность к современности зрителя. Эта современность понимаема и принимаема почти всей ТВ-аудиторией.

Телевизионная картинка предлагает образы мира без обязательства зрительского присутствия на месте событий, но с обязательством стать свидетелем этих событий. В этом заключается несомненный демократизм ТВ.

А вот книга элитарна. Чтобы хоть чуть вникнуть в фабулу воспитания Онегина, читателю недостаточно банально зафиксировать информацию, ему нужно в детстве гулять с гувернером по Летнему саду или досконально изучить пушкинскую эпоху. Конечно же речь идет об истинном любителе и поклоннике словесности. Относительно ТВ процедура восприятия предельно упрощена: визуальный ряд дает точное представление о контексте происходящего и не требует от зрителя отменной культурной квалификации.

Книга всегда соотнесена с определенным уникальным социальным и мыслительным контекстом. Потребность в этом контексте у ТВ ослаблена или сведена к минимуму. Зрителю, безусловно, приятно увидеть на экране некое место, которое он когда-то посещал, но сотни и тысячи иных мест, предлагаемых его вниманию за один только вечер, не подразумевают воспоминания, рефлексии либо срочного обретения новых знаний. Книга же апеллирует исключительно к субъективному опыту и связана с требованием хоть отчасти быть равным автору в той или иной своей психологической ипостаси или жизненной квалификации.

Это касается не только общения с психологическим миром героев классики, но и «производственными» темами. Война, сбор урожая, строительство и прочее, описанное в книге, предлагается читателю в качестве популярно-философских этюдов, которые создают эффект объективности и расширяют общие представления человека, не вовлеченного в сам процесс названных деятельностей, о многообразном мире.

Книга предлагала художественный компендиум писательского знания о мире. ТВ поставляет информацию о многообразии людской деятельности, но информация лишь часть услуги, активно приправленная аналитикой, художественностью, эмоциональностью. В этом смысле масштаб интереса к реальности у ТВ не меньше, а даже больше, чем у книги.

На единицу зрительского внимания ТВ предлагает более концентрированный, в сравнении с книгой, образ реальности, убеждая в жизненной важности того или иного события для каждого зрителя.

Скирдовщик Константин Левин – философский образ, несущий идеологическую, моральную и прочие нагрузки, смысл которых грандиознее самой высокой бытийной компетенции читателя. А вот телесюжет силосования в Костромской области предлагается телезрителю в качестве частного события, от осуществления которого зависит некая добротная – или не очень – составляющая жизни этого самого телезрителя: заготовка кормов, цены на молоко и мясо, скромность пенсии.

При этом следует обратить внимание на оборотную сторону тождества читательского-зрительского опыта тем или иным носителям культурной информации. Книга – это костюмированное историческое где-то и философско-идеологическое когда-то , но речь в ней идет только о субъективно авторском и воображаемо читательском содержании мира.

Реальность, предлагаемая ТВ, является как внешней, так и сугубо интимной. Эта реальность дискретна (быстрая смена лаконичных по объему сюжетов), ее пространственные параметры нарушены («а теперь к катастрофе в Африке…»), не соблюдается календарный порядок («…от событий сегодняшнего дня перейдем к истории. Сто лет назад…»), но совокупный сюжет ТВ создает в сознании телезрителя иллюзию целостности. Что очевидно абсурдно.

К. Хани и Дж. Манцолэти отмечают, что ТВ как средство массовой коммуникации использует в основном зрительные образы и словесные описания, поэтому влияние ТВ «больше сказывается на нашем познании, а не на поведении. Оно овладевает нашим вниманием, заставляя фокусировать свой взгляд на потоке постоянно меняющихся образов. Телевидение заставляет людей усваивать важную информацию, хотя они об этом даже не подозревают. Являясь пассивными наблюдателями происходящего на телеэкране, мы приглушаем свои критические и оценочные способности, и именно в этом состоянии относительной пассивности мы наиболее подвержены влиянию телевидения. Телевидение дает нам информацию о таких сферах человеческой жизни, о которых до этого у нас не было почти никакого представления. Но сведения, полученные с телеэкрана, зачастую оказываются неверными. То, что телевидение показывает нам в качестве „действительности“, очень часто не имеет ничего общего с реальным положением вещей, и все усвоенные таким образом знания оказываются ложными».

Для ТВ идеи, слова не есть первичная реальность, они являются производными от самой природы ТВ (визуальный характер, демократизм, ориентация на репортерскую «объективность» подачи, а потом уже – формат передачи, идеология канала, вкус и квалификация редакторов, темперамент, активность ведущего и т. д.).

Пока включен телевизор…

Столкновение мнений на ТВ безгранично, оно почти не знает ограничений и запретов и, главное, в отличие от книги, не руководствуется пышной фразеологией моралистического толка. В этом ключе жизненная квалификация зрителя не вступает в конфликт с общим настроением ТВ рождать иллюзию, которая реальнее любой действительности, но главное, более приятна. Реальность отдельного человека никогда не бывает столь интересной, чтобы в ней хотелось пребывать или наблюдать не отрываясь. Человек нуждается в своей реальности, но что это такое, не знает практически никто. Действительность, состоящая из исполнения насущных потребностей, усиленная почти несбыточными или отсроченными в реализации мечтательными проектами, утомительна сюжетной повторяемостью и обидной неспешностью движения к осуществлению намеченного.

Медиареальность и жизнь не имеют ничего общего, они никогда не совпадали. При этом медиареальность намного убедительнее, чем хаотическая жизненная событийность или логика воплощения идеала, прописанная в книге.

Пока включен телевизор, ТВ предлагает нескончаемый процессуальный праздник, претендуя тем самым на статус даже не альтернативной, а единственной реальности, в которой осуществился мечтательный проект. Зритель приглашается в карнавализованный мир, превращающий самые скучные элементы действительности в эффектные страсти, робкие ноты ожиданий – в торжество звуков, красок и бодрых идей. Зритель приглашается в чудесную и отталкивающую страну, в которой, как писал недурной художник традиционного печатного слова, «свинья, подмигивающая тебе и улыбающаяся от уха до уха по поводу своей беконной судьбы, всегда будет стоять между тобой и тем, что происходит на самом деле. Светские фотографии и телевизионные объявления всегда будут стоять на пути того, что происходит. Всегда найдется какая-нибудь яркая диорама, которая не даст человеку посмотреть на драку и услышать истину».

Ресурс достоверности жизненного факта или сюжета ограничен возможностями и квалификацией человека. Медиапродукт, предлагаемый зрителю, общедоступен, удобен и универсален, соответственно, при всех своих издержках, более доказателен. Весомость и убедительность медиапродукта проявляется на всех уровнях ТВ. Взять хотя бы новостные программы. Частным оценкам обывателей невозможно конкурировать с толкователями-экспертами. Главная задача создателей новостей – суметь подать событие, откалибровать соответственно компромиссу между идеологией и ожиданиями потребителей, вписать в ряд фактов, сопроводить идеей системности, вызвав тем самым волновой резонанс аудитории. В результате горизонты политического, социального пейзажа сужаются до концепции, излагаемой декламатором-исполнителем того или иного текста.

Дикторы, композиция подачи информации, аналитики-пропагандисты становятся кордоном между событием и потребителем информации о событии.

Задача ТВ-экспертизы выявить наиболее предпочтительное событие, повысить рейтинг не столько факта, сколько припрятанной в нем идеологической = товарной составляющей: ТВ «взвинчивает эмоциональный накал, что заставляет каждого думать, что ему делать и как вести себя в более значительных жизненных ситуациях». «Эти торговцы, эти чтецы новостей, продавцы политики и Бога, – негодует герой Э. Кэмерона, – эти люди, которые каждый день прислушиваются к настроениям и желаниям своих клиентов, куда им идти, когда разразится беда? Эти непризнанные актеры, каждый день изливающие перед нами свои эмоции, чтобы лучше продать нам мир…»

Пышно поверхностный либо скрупулезный уровень аналитической презентации факта или его идеологической составляющей нацелен на изменение их значимости (от гротескной оценки до редуцирования), но, что более важно, повышает зависимость потребителя от информации. ТВ-аудитории предлагается концепция новой религиозности: телевизор из проводника информации превращается в ее демиурга, который является источником мира, отражает его, переосмысливает, курирует и затем прикрывает реальность слоем иллюзий, настолько убедительных и безальтернативных по характеру подачи и по источнику, что связь человека со своей действительностью прерывается.

Роб-Грийе задал не случайный для философии и эстетики ХХ века вопрос об источнике повествования: «Кто описывает мир в романах Бальзака? Что это за всеведущий, вездесущий рассказчик, который находится одновременно повсюду, который видит одновременно и лицевую, и изнаночную сторону вещей, который одновременно следит и за изменением выражения лица, и за ходом мысли, который сразу знает и настоящее, и прошлое, и будущее любого приключения? Это может быть только Бог.

Только Бог может претендовать на объективность. Тогда как в наших книгах, напротив, именно человек видит, чувствует, воображает – человек, находящийся в пространстве и во времени, обусловленный своими страстями, такой же, как вы или я. И книга рассказывает только о его опыте – ограниченном, ненадежном».

Роб-Грийе произнес очень важное слово, характеризующее источник книжной информации, – Бог. В ХХ веке ТВ неотступно демонстрирует свою надчеловеческую природу, оно претендует на роль демиургического сакрального начала и относится к сфере священного, в сознании потребителя ТВ питается сверхъестественными загадочными силами и лежит в табуированной области мышления.

Творимый ТВ мир подается как событие откровения. ТВ-Бог всезнающ и всепримиряющ. У ТВ-Бога нет конца и начала. Оно ежедневно творит и пересотворяет мир по законам, ведомым и неведомым только ему самому. Это, своего рода, книга Бытия, в которой есть все. Все ответы, проблемы, подсказки и решения. Всё – до тайны, до неприличия откровенности, до искомой полноты.

ТВ-Бог дозволяет все – и безумство ернического разума, и мыслительное вегетарианство, и репризный бисер эстрадной пошлости. Здесь пародия граничит с философским кабаре, скепсис – с провидческой силой вечного слова. Часто тревожное тремоло настроений становится аккомпанементом к аккордам сюжета об апокалипсисе, который, нет сомнения, сменится любовной историей об отечественных гангстерах, перестрелками на фоне буколических пейзажей в стиле Тургенева.

В мире, в котором не имеет никакой ценности все, что не обладает рыночной стоимостью, ТВ-Бог для эскапистов продумывает маршруты отступления, балансируя между молитвой и суесловием, от бунтарей требует нечеловеческих сил сопротивляемости, иных склоняет к философскому диссидентству. Для тех, кто свирепо повздорил со своим вторым «я», ТВ-Бог требует прекратить депрессию. Он остроумно вписывает архетипы в реальность, играет с диалектикой и метафизикой, работает со стереотипами массового сознания, иронизирует над заблуждениями.

Книга основывалась на феномене избранности читателя. Чтобы быть достойным великого слова писателя, человеку для начала необходимо было выучиться грамоте, воспитать вкус, принять эстетические правила игры. Книгу нужно было уважать, любить, доверять Автору-Демиургу, устрашаться его упреков, каяться, исправлять себя. Данные правила игры, рожденные рецепцией Библии, были перенесены и на профаническое авторское слово. Именно отсюда вырастает весьма спорное утверждение о поэте, который в России больше самого себя.

ТВ не унижает человека, оно не склонно к нравоучениям, диктаторским замашкам, насилию, оно ограничивается задачей сделать жизнь обывателя чуть более сносной. ТВ-мир основан на фигуре баланса, столь необходимой чаяниям человека, ощущающего свою социальную, философскую, бытийную неполноценность. ТВ предлагает бесконечный набор услуг, удовлетворяющий запросы широчайшей клиентуры. Не нравятся, к примеру, зрителю новостные передачи, переключай на зверушек или на спорт.

ТВ-Бог созидает идею единостепенного равенства всех. Перед ТВ-Богом не может быть избранных и парий. Если у тебя есть телевизор, ты погружаешься в мир, который предстанет перед тобой во всех деталях и многоцветии событий, от тебя ничего не утаят: «Для Бога не существует человеческой уникальности: перед ним все равны. – Убежден Д. Коупленд. – Сами же мы замечаем друг в друге несметное множество особенностей. Я слагаю стихи о лошадях; ты мастеришь вешалки в форме совы; у него стрижка, как у того парня с экрана; она знает столицу каждой страны».

В отличие от писателя, который, получив слово, пускался обвинять современников в небрежении моральными принципами, ТВ толерантно, оно показывает, показывает, показывает без перерыва на сон или обед. За это обыватель прощает телевидению многое. После очередной инвективы в адрес бессодержательности и неморальности ТВ, обыватель со всей искренностью готов тотчас озвучить мысль Ф. Ницше: «Необходимо очень много моральности, чтобы быть безнравственным в утонченной форме».

ТВ понимает свою ответственность перед миром – трудно представить, куда могут зайти миллионы людей, если их направить не туда . Зрителя нельзя предоставить самому себе, просто так даровать свободу мнения, его следует привести к вдохновляющему идеалу или к конкретному мнению по тому или иному вопросу, не зависимо от вероисповедания, социального статуса или возраста.

Аполлон и Микки Маус: тезис и антитезис

ТВ совершает этическую экспансию в область реального, в сферу повседневного выбора, когда это необходимо, драматизирует его. Стремление классической культуры в ее моралистической и тенденциозной версиях радикально разрешить вечные конфликты в пользу некоей истины на фоне красочной палитры ТВ-мнений смотрятся не столь эффектно. Когда это необходимо, ТВ дистанцируется от радикальных оценок, от категоричной гаммы предпочтений между черным и белым, оно уподобляется терапевту-диагносту, передоверяя зрителю право самому судить и выносить приговор. Даже когда тот или иной аналитик подвергает реальность хирургическому насилию, позиция ТВ (если взять не отдельную передачу, а всю сетку вещания, по которой зритель может свободно бродить) – хранить нейтралитет, упорядочивать мнение революционера суждениями консерватора, приглушая панк-рок мелодией «старых песен о главном».

ТВ-Бог имеет множество личин: это убедительная, ненасильственная и всех устраивающая величина, что-то среднее между сказуемым, которое заявляет себя даже в назывных предложениях, цитатой из «Рождественских встреч» и манерой футболистов христосоваться после каждого удачного матча.

Мир ТВ балансирует между дионисийским, оргиастическим и аполлоническим, как бы ни сопротивлялись идеи, концепции и действительность, суммарный итог выглядит убедительно – правда обретет фигуру Аполлона или Микки Мауса, ухоженный Дионис мирно бродит с идеями Толстого, изложенными в виде комикса. Тезис и антитезис могут вступать в самые свирепые ссоры, но что касается синтеза – он неизменно среднеарифметический, удовлетворяющий представлениям зрительской массы о себе – массовой. Как бы гротескно ни смотрелся итог, он будет по возможности более толерантен, нежели радикальная позиция писателя.

Книга ставила перед человеком неразрешимые вопросы: стоит ли жизнь того, чтобы посвятить ее идеалу, стоит ли идеал того, чтобы ради него жить, нужно ли смириться, или броситься пинать кумиров, должно ли злобствовать, или сделаться философом? Сколько бы книг читатель ни прочел, судьба желания так и оставалась неясной.

В этом смысле позиция ТВ отмечена оптимизмом. На классический книжный вопрос всегда находится ответ. «Что делать?» – включить телевизор, посмотреть на мир, отчаяться, смириться с судьбой, выпить кофе и выбрать желание по вкусу.

Подведем итоги. Противники ТВ активны в отстаивании прав книги, на которые столь немилосердно покушается телевизор. В качестве ведущего довода звучит мысль о том, что телевидение является главным губителем чтения. При всем похвальном пафосе подобных утверждений, нужно признать их уязвимость. Некогда Платон увидел в письменности могильщицу устной речи и памяти. Обвинение постепенно забылось. Пергамент и папирус вытеснили устное творчество. Сейчас Интернет и ТВ вытесняют книгу, и попытки сохранить галактику Гуттенберга сродни призыву в наше время переписывать от руки «Горе от ума».

Сегодня, актуальная еще десять лет назад тема защиты книги от ТВ, пожалуй, ушла в прошлое. Следует признать, что реальность, воплощенная в книге, не отвечает информационным параметрам человеческого существования и многообразным способам извлечения знаний о мире.

Чтение всегда было очень одиноким занятием, связанным не только с рефлексией и катарсисом, но со страхом столкновения с реальным миром. ТВ вместо страха дарует соблазн свободы. Человек не успевает осмыслить многообразие мира, предлагаемое ТВ. Зритель вынужден листать каналы, чтобы отвлечься, как от своих проблем, так и от конфликтов мира.

Книга удовлетворяла потребности патриархального человека, сквозь нее он смотрел на мир, упорядочивая почти неизменную картинку жизни идеями писателя. В XXI веке сознание заполняется информзависимостью и ТВ становится экраном, защищающим человека от окружающего хаоса.

Качество культурных товаров и услуг (книги, идеи, представляющие реальность) в XIX веке было пропорционально их убедительности. В XXI веке рейтинг культурных услуг и товаров зависит лишь от масштаба их презентации.

Традиционное сознание было связано с Богом. ТВ покрыло реальность слоем иллюзий, отчуждающим человека от его творца. Но в то же время ТВ само претендует на демиургическую роль и создает заменитель действительности, покрывая реальность человека слоем непроницаемых иллюзий. ТВ претендует на статус Бога. В данном аспекте конкурентом телевидению становится совсем не книга, а идеи демократии и либерализма.

В современной ситуации надо развенчивать традиционный миф о книге, с тем чтобы вернуть книгу мифу. Осуждение ТВ вряд ли возвратит книге читателя. Телезритель или пользователь Интернета находятся в насыщенном потоке информации и интерактива, которая для них стала единственной реальностью.

Убежденность, что книга или ТВ стоят на службе у человека – величайшее заблуждение, притом опасное. Человеку всегда отводилась второстепенная роль потребителя культурных продуктов. В этом смысле реальность, предлагаемая ТВ и Интернетом, более убедительна, потому что она служит связующим механизмом различных социальных систем, способствует коммуникации между индивидами и развивает фоновое знание, столь необходимое для общения индивидов в изменяющейся теле – и интернет-цивилизационной модели.

Эффект объективности создавался книгой на основе добротно-наивного принципа описательности, подразумевающего гипотетико-дедуктивный метод восприятия: человек сталкивался с миром слов, мечтал, задавался вопросами, осознавал свое одиночество или вовлеченность в некую, порожденную книгой, реальность.

Сегодня ГОСТы объективности принадлежат ТВ, которое приносит на дом картинки коллективного бессознательного. Эти картинки приходятся по вкусу позитивистскому и агностическому массовому сознанию, воспринимающему реальность как реквизит грандиозного шоу, включающий в себя книгу, телевизор, но только не реальность самого человека. В данном замечании нет ничего трагического. ТВ не может объективно отразить реальность человека, потому что человек уже не имеет ни малейшего представления об этой реальности.

За последние четверть века произошла существенная переинтерпретация языка и мышления, соответственно изменилась и реальность, которую некогда описывали традиционные язык и мышление.

Эпоха книжных мыслителей прошла. Сегодня следует различать мыслящее и разумное, потому что наступило время торжества ТВ-языка. Это означает, что многие вещи стали событием во многом благодаря ТВ, эти вещи не успели стать событиями сознания или мышления: только родившись и заявив о себе, они вытесняются новыми и т. д.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

ЕСЛИ ЧЕСТНО, БАНАЛЬНЫЕ МЫСЛИ

Пока ТВ – стыдливо замаскированная книга для масс. Но это актуальная книга. В ней нет вялости, императивности, робкой вымученности классической книжки. Книга утратила ресурс доверия, теперь ТВ ангажирует человека жить на непонятном языке, который со временем становится внятным. ТВ вырабатывает зависимость, делает человека принадлежащим жизни и, если пользоваться языком современных романов, излечивает или хотя бы отвлекает от состояния vitaless.

Свирепые калеки в Вавилонской библиотеке

Известно, что на одну осмысленную строчку или истинное сообщение приходятся тысячи бессмыслиц, груды словесного хлама и абракадабры.

Х. Л. Борхес, Вавилонская библиотека

Я так подозреваю, за всем этим стоит все та же борьба за власть: кто захватит право выдумывать новые имена и названия – тот и «на коне». В языковой реальности те, кто дает вещам имена, психологически обретают на них право собственности. Супружеские пары дают имена домашним питомцам и детям, Мэдисон-авеню дает названия товарам, что подчиняет себе наши желания, теологи дают имена божествам, подчиняющим наши души.

Т. Роббинс, Свирепые калеки

Эти примеры позволили одному гениальному библиотекарю открыть основной закон библиотеки. Этот мыслитель заметил, что все книги, как бы различны они ни были, состоят из одних и тех же элементов: расстояния между строками и буквами, точки, запятой, двадцати двух букв алфавита.

Х. Л. Борхес, Вавилонская библиотека

В определенном смысле мы – что лингвистические волки, задираем лапу над участком культуры и помечаем его словесной мочой как территорию, которую контролируем единовластно. А может, и нет.

Т. Роббинс, Свирепые калеки

Мне известен дикий край, где библиотекари отказались от суеверной и напрасной привычки искать в книгах смысл, считая, что это все равно что искать его в снах или в беспорядочных линиях руки…

Х. Л. Борхес, Вавилонская библиотека

Культуру всегда до известной степени двигал рынок. Всегда. Просто сегодня рынок настолько наводнил все укромные уголки и закоулки нашей личной жизни, что целиком и полностью культуру вытесняет; рынок уже стал нашей культурой. И тем не менее…

Т. Роббинс, Свирепые калеки

Я утверждаю, что Библиотека беспредельна.

Х. Л. Борхес, Вавилонская библиотека

ТВ-карнавал и подвиг книжного труженика

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ВСЕ, КРОМЕ ТРУДА

Ну-ка, проверим, насколько мы сильны в математике? Умеем делить столбиком? Знаем таблицу умножения?

А таблицу вычитания? Именно она нам и понадобится.

Мы ведем себя, как унылые маленькие человечки, которых в детстве никто не любил. И постоянно роняли головой об пол.

На вопрос о нашем хобби, любимых занятиях в свободное время, мы обычно не отвечаем и задумываемся, можно ли считать бессонницу любимым занятием, или ТВ, или обжираловку, или шопинг? Особенно ТВ.

Боль унижения уже не чувствуется, но такое ощущение, будто самозванцы мы, словно выиграли какой-то конкурс и теперь попали в «Книгу рекордов остолопов».

Каждая новость на ТВ всего лишь еще один слой на пироге из дерьма. Кстати, количество слоев все нарастает и нарастает. Каждый день. Сегодня еще одни, завтра – еще. Послезавтра еще десяток, еще сотня-другая уже не будет иметь очень большого значения.

Наконец-то мы поняли, на что годится томик Пушкина – бить комаров. Хотя, признаться, не очень удобно.

Один авторитетный эксперт в области ТВ мудро отметил, обращаясь к дочери: «Ты страдаешь наивностью, если веришь, что по-настоящему успешные дельцы движимы гормонами. Твоя проблема в том, что ты испорчена так называемым „развлекательным“ телевидением. Если там не проповедают способы, как подольше оставаться молодыми, то все разговоры только о сексе. Там тебе нарасскажут баек про то, как короли и королевы бизнеса напропалую предаются плотским радостям. Может, они им и предаются, это их дело, но только можешь не сомневаться: сначала они приводят в порядок свои финансовые дела».

На ТВ есть все, кроме труда. Там люди жрут, скандалят, развлекаются.

Но не работают. Вообще!

Понаслаждаемся!? Или потрудимся??

Недавний опрос, проводимый ВЦИОМ, показал, что телевидение занимает верхнюю позицию в строчке предпочтения россиян. Смотрят телевизор 60 % россиян. Занимаются домашним хозяйством, детьми, дачей – 46 %. Читают газеты – 42 %. Встречаются с друзьями – 33 %. Читают книги – 27 %. Слушают музыку – 24 %. Просто отдыхают, расслабляются – 24 %. Интернет (вместе с компьютерными играми) оказался только на 10-й строчке, рестораны и кафе – на 16-й.

Конечно, можно укорить ТВ в торговле хаосом, обвинить в общем низком художественном уровне, противопоставить признанным гениям классической литературы. Можно еще во многом и многом упрекать ТВ… Очень легко занять удобную архаическую позицию, родственную противникам паровоза в XIX веке, взять и опоэтизировать лошадку. Но эта позиция не только старомодна, но и принципиально ошибочна.

Один из самых традиционных упреков ТВ – его призыв к наслаждению. Действительно, телевидение реабилитирует бездействие, не давая телу работать, позволяя нежиться, сливаться с комфортом квартиры. ТВ поднимает тело только для того, чтобы оно налило чаю, поужинало, а потом с вожделением или негодованием внимало скоморошьему действу. Да, безусловно, декларируемая буквенной культурой самобытность зрителя ампутируется, усредненный некритический подход размывает основы индивидуальности, снижение объема частной рефлексии приводит к всеобщему экстазу. Все это так, но тотчас возникает несколько совсем не праздных вопросов. Почему потребление культуры должно сопровождаться напряжением души и тела? Почему обыватель XX века не имеет права на отдых? Отчего праздник должен восприниматься как что-то дурное в сравнении с трудом? Насколько современному человеку необходима самобытная эмансипированность, проповедуемая книгой? Не является ли сплоченность ТВ-аудитории новой редакцией хрестоматийной народности? Применимы ли патриархальные нормы общежития к культуре, повседневности и бытию современного человека?

Во многом источником отождествления творчества с трудом стал процесс профессионализации писательского творчества. Идея писательства как ремесленного труда возникает в XIX веке. В книгоцентричном мире действие, совершаемое с приложением труда – отмечено безусловной самостоятельной ценностью. Литераторы, доказывая ценность собственного творчества, в письмах, дневниковых заметках принимаются размышлять о сложностях процесса писательства. Восторженные современники и потомки скрупулезно собирают черновики, чтобы не дай бог у кого-то не возникло сомнения в исключительной трудозатратности занятий стихотворца и романиста.

По модели писатель-трудящийся рождается идея «чтение – труд», которая отчасти приближает «трудящегося» читателя к «трудящемуся» писателю, удостоверяет изменившийся статус самой процедуры чтения. Теперь человек, взявший в руки книгу с целью приникнуть к животворящему писательскому слову, превращается в апологета чтения-труда. В общефилософском виде идея чтения выглядит как занятие, требующее особой квалификации, старания, сосредоточенности на интерпретации книги и извлечении разного рода смыслов. Возблагодарение за этот труд равноценно затратам – он приносит эмоциональные, образовательные, философские дивиденды.

Издержки идеи «чтение равно труду» обнаруживаются к концу XX века, когда конкурент книги – ТВ – переформатирует отношения человека с источником культурного знания и информации. Теперь со всей очевидностью осознается, что человек устал нести ношу ответственности перед книгой, нельзя требовать от обывателя верности культурно-идеологическим идеям и повествовательной эстетике, рожденным тысячелетия и столетия назад.

В ХХ веке книга если и назначается на роль властителя дум, то только за неимением альтернативных источников информации и культурных знаний. Расширение удельной массы потребителей культуры породило проблему неготовности нового демократического читателя воспринимать изысканное литературное слово. Сначала радио, а потом ТВ разрушили царственное правление книги.

К концу ХХ века становится бесспорной еще одна ипостась отношений человека с книгой как носителем ценной информации – силы и внимание потребителей конечны и являются невозобновляемым ресурсом. Человек постиндустриального общества не желает трудиться над книгой в свободное от работы время, он не хочет брать на себя культурные обязательства предков.

Отношение к культуре, способ ее восприятия в ХХ веке качественно изменились. ТВ пересматривает сложившиеся отношения между человеком и печатным словом. Вместо ремесленно-партнерских отношений, возникших на основе идеи чтение равно труду, ТВ предлагает праздничное действо, отменяющее какие-либо обязательства зрителя перед источником информации.

Рецепция ТВ подразумевает включение человека в новую концепцию времени. При общении с книгой читатель проникал в сферу, в которой господствует объективно-ресурсное отношение ко времени, характеризующее любой вид труда. ТВ отмеряет нетрудовое карнавальное время и не требует от зрителя каких бы то ни было обязательств.

ТВ-каникулярность

Нескончаемая ТВ-каникулярность приучает зрителя к праздности, как итог – неминуемое пресыщение. Будь телезритель чуть проницательнее, он, блуждая с канала на канал, непременно произнес бы: «Да здравствует тавтология!» Вместо этого звучит сетование: «Смотреть нечего». Привычная обида телезрителя имеет эстетические основания: само ТВ сформировало у обывателя завышенные ожидания, но не имеет возможности постоянно поднимать планку напряженности интриги.

Стремясь сделать сюжеты и картинку разнообразнее, ТВ следует экстенсивной модели, предлагая известные вариации в рамках не единожды апробированных моделей. Телеэпос сетки вещания складывается из классического набора: новости, кино, сериалы, аналитика, развлечение. Внимание зрителя быстро адаптируется, обыватель ощущает усталость, становится очевидна недостаточность предлагаемой ТВ-реальности.

На помощь приходит карнавал. История и культура ни разу не обмолвились, что карнавал утомил. Карнавалу традиционно отводилась скромная доля в общей картине человеческого существования. ТВ предлагает тотальный карнавал. Карнавал без перерыва как праздничное торжество ювенильности. Молодеческим задором пронизаны практически все сюжеты. Страстные политические дискуссии и реклама отмечают условные границы праздничных торжеств: жизнь мчится от выборов до выборов, от покупок к покупкам. Призыв к непоседливости делается едва ли не ведущим. Передачи о путешествиях проходят под знаком требования: пока можешь ходить, надо ездить. А когда не ездишь – участвуй в шествиях, успевай на распродажи, покупай, веселись – реализуй свое право на движение, обладание и радость.

Карнавал не обходится без обильного застолья. Массовые аппетиты удовлетворяются многочисленными гастрономическими передачами. Они успешно борются с могучей кулинарной инерцией аудитории.

Один из сюжетов карнавала – шутовская потасовка. Противники обмениваются балаганными ударами. В современной ТВ-полемике особо ценится искусство ставить в неудобное положение, сбивать с мерного ритма мысли и оставлять в растерянности. Технология отработана до мелочей: вот, к примеру, задан неудобный и нагловатый вопрос. Неожиданная смелость выпада завораживает обывателя. Сквозь молчание оппонента слышится громкое дыхание зрителя. Кто же победит? Независимо от качества ответа победит карнавал. Фигуранты поединка мало чем отличаются, их роли расписаны жанром праздника: ехидный клоун-умник, интеллигентствующий зануда, неврастеник-эрудит, немногословный правдолюб, скрупулезный трагик-аналитик, страстный защитник чего-либо со вселенской мукой в глазах и т. д.

Фиктивность жанров острых социальных дискуссий и бескомпромиссных политических драк состоит в том, что нельзя убивать противника: в этом случае нарушается логика праздничного сценария, в котором ораторы старательно произносят свои тексты, определенные законом игрового действа. Праздник подразумевает длительность пародийного диалога, шоу должно продолжаться – противники обязаны как можно дольше держать друг друга в спарринг-объятиях. Как тут не вспомнить реплику героя романа Р. Музиля «Человек без свойств»: «Драка – поспешная форма интимности».

Выборы – кульминация карнавального действа. Политики не собираются перевалить решение проблем на плечи специалистов, в размышлениях обо-всем-насущном они обретают некое недоуменное, чуть пожилое достоинство. Кандидаты наперегонки рисуют апокалиптический ландшафт текущего момента, рост масштабов проектов пропорционален нарастанию кризиса идей.

В эпоху предвыборных дискуссий зритель перестает быть социальным младенцем, с дедовской солидностью и с подростковой горячностью он принимается иронизировать, выносить приговоры, разочаровывается, чтобы в конце концов сделать единственно правильный выбор.

Когда фанфары выборов оттрубят, наступает временное затишье на дискуссионных фронтах. Политики, уставшие от исступленных препирательств, покидают голубой экран. Фрагменты предвыборных обещаний висят забытой паутиной, ожидая следующего шквала дискуссий. Идеи, лишенные интеллектуального отцовства, бродят с канала на канал, присваиваются кем-то, затем вновь сиротеют.

Тема судеб русской классики на ТВ вызывает неизменную полемику. Слово классиков удобно, безропотно, универсально применимо, оно не противится эксперименту. В жанре провокационной компиляции книжные идеи смешиваются с реалиями современности. Классика всегда готова давать дивиденды и именно в том формате, который удобен цитирующему. ТВ освежает классику по не раз испытанной рецептуре сериалов: оно берет пыльный томик, адаптирует его к ТВ-формату, накладывает на слово лица популярных артистов, подбирает щемящий звуковой аккомпанемент, вечное осовременивается глубокомысленными намеками. Неугомонная карнавальная эстетика представляет мастеров русского слова не в стилистике пугающей паспортной фотографии, а обновленными, неизменно живыми и действенными.

ТВ: книга бессмертна. Ха. Ха. Ха

Именно ТВ лоббирует привычные триумфальные реляции о бессмертии книги. Классическому сериалу «от Пушкина до Чехова» обычно предоставляется прайм-тайм. ТВ ассимилирует глобальные ценности в современность, позиционирует классику в качестве product placement, ненавязчиво включает ее в реальность обывателя. И при этом классика на ТВ – единственный продукт, реклама которого приветствуется всеми без исключения.

Одна из задач ТВ – цементировать текстом классики хаос реальности, скреплять безбрежность современных концепций очевидно красивой декларацией верности всему моральному. В результате получается вполне сносный и убедительный комикс на тему проекта нового имперского мышления.

Популярны на российском ТВ многочисленные культурно-просветительские дискуссии. В историю словесности, в эту пушкинско-чеховскую вотчину пробираются все, кому не лень цитировать и пародировать. Здесь простительно обильное выкусывание мыслей из произведения и их самое неожиданное толкование. Классика одна (при всем своем видимом многообразии имен), цитирующих – тысячи, но каждый претендует на правообладание Пушкиным-Чеховым. В пылу борьбы за роль правопреемника каждый цитирующий потребляет классику в том формате, который ему удобен. Кто-то позволяет себе театрально усомниться в ее истинности, другие усердно покрывают ее позолотой. При этом авторские права классики не учитываются. Главное – соблюдение собственных прав.

В обсуждении культуры эксплуатируются провокационные приемы, рожденные неугомонным карнавальным мышлением. Классика подвергается симулякрированию, интеллектуальному травестированию. Предлагаются самые неожиданные вариации прочтения, иногда до такой степени несуразные, что возникает подозрение: у телезрителя дислексия, он не способен научиться читать и никогда не слышал об обсуждаемых произведениях. Когда ревизия классического наследия заходит слишком далеко, по сценарию слово предоставляется строгому смотрителю – чиновнику социологического литературоведения, чьи идеи привычно купаются в водах Стикса. Хрестоматийные истины в очередной раз будут хрестоматийно озвучены.

Проблема отношений книги и ТВ, входящие в нее ингредиенты многообразны. Нет возможности обсудить весь их ассортимент, поэтому приходится ограничиваться лишь некоторыми аспектами. Иногда может возникнуть впечатление, что спор между защитниками ТВ и апологетами книги – оживленная дискуссия концептуально несхожих точек зрения. На самом деле – это демонстрация расхождения в частных взглядах относительно толкования давно установленных правил, которые самой цивилизацией не ставятся под сомнение.

Нелепы сами выпады против ТВ, как и безудержная защита книги. ТВ – детище цивилизации и коммуникации ХХ века, каким в дотелевизионную эру была книга.

Следует произвести инвентаризацию свойств, интенций и качеств носителей информации, сравнить их воздействие на человека. Литература – проект очень медленного и серьезного проживания-переживания. Читатель погружался в тихий омут хороших и трагических слов о печальностях любви и смыслах жизни, книга воспринималась посредником между воспоминаниями, настоящим и провидческими порывами, учила быть требовательными к себе, взыскательными в любви и трудолюбивыми в развитии души.

Мир карнавального ТВ более разнообразен. Когда нужно, он не желает знать рефлексии, когда возникает иная надобность, бесстыже заразительное веселье сменяется старческой глубокомысленностью. Затем пафос серьезности в аналитических и культурно-просветительских передачах непременно сменится гепатитным сиянием безудержного хохота ситкомов. Общий характер сетки ТВ-вещания совмещает балаган, вкрапления серьезности, ориентированность на философский анализ.

Безусловно, в любом разговоре о ТВ всегда самое время процитировать прокурорское заявление М. Брэдбери: «Оргия постепенно вытесняет мессу, становится первым причастием». Подобных цитат можно наскрести сотни. При этом не следует забывать, что критических высказываний в адрес книги наберется не меньше.

Книга не задавалась целью утешать религиозными смыслами и предлагать безусловные высшие этические императивы. Она навязывала волю художника, как правило, далекую от патриархальной нормы и непременно в провокационном виде. У защитников книги на вооружении найдется немало доказательств тлетворного влияния ТВ. При этом забываются многочисленные факты дурного влияния книги на читателя.

Как показывает история взаимоотношений читателя с книгой, можно сделать не поспешный вывод, что зло, исходящее от литературы было не менее очевидным, чем опасность, идущая от ТВ. Ограничимся хрестоматийными примерами: многочисленные самоубийства поклонников Вертера после публикации гётевских «Страданий», или вызвавшая не единичные подражания гибель Есенина, певца берез и печали.

Можно обратиться к иному типу примеров, вспомнить высочайшую оценку В. Лениным романа «Что делать?» и повести «Палата № 6». Если экстраполировать логику критиков ТВ на этот сюжет, можно заявить, что в революции и последующих бедствиях виноваты Чернышевский и Чехов. Абсурд подобных умозаключений очевиден.

Если у людей отбирают надежду, вместо нее остается пустота. У некоторых ее заполняет злоба и ненависть. И тогда возникает угроза насилия. Так было и в дотелевизионную эру. Обвинять во всем ТВ принципиально неправильно. Не следует допускать опасных преувеличений.

Книга относится к пессимистическим проектам культуры. Даже утверждая ту или иную идею, она представляет ее в драматических коллизиях; персонажи обнадеживаются, разочаровываются, печалятся, расстаются, умирают.

Книга приучает человека прибегать к эстетике страдания чаще, чем обеспокоенный здоровьем обыватель обращается к услугам дантиста. ТВ приглашает зрителя в мир, который создан на основе более сбалансированной расфасовки идей и образов. ТВ вносит в жизнь обаяние веселой картинки и энергию оптимизма, которых так не хватало письменной культуре. Однако нет ничего наивнее утверждения, будто ТВ – это исключительно веселье. Отстаивать мысль об исключительной степенности книги столь же сомнительно, книга по своей природе не менее карнавальна. Поиски правильных идей книжными героями – это своего рода идеологический карнавал. Полифония в романах Достоевского играет ту же роль, что и потасовка на ТВ. Крамольные мысли героев ТВ и уголовные идеи книжных персонажей указывают на общую направленность столь различных источников знаний и информации – они ищут вселенский ответ на каждый ничтожный вопрос, задаются целью обнаружить в микроскопическом грандиозный бытийный масштаб.

Мир, представленный в книге, непременно отмечен драматизмом существования и идеей непреложности одиночества. Писательские мироконцепции основывались на трагической рефлексии, на преодолении границ между традиционным мнением и революционной идеей. Книга учила умирать, и лишь в редких случаях действовать. В этом смысле книга редко когда была помощником читателю в акте приятия действительности. Писатель передавал экстремистский опыт некоего условного социально-психологического бытия, отметим, опыт, имеющий весьма косвенное отношение к банальной обывательской реальности.

Социологическое литературоведение сделало все, чтобы доказать распространенность в действительности разного рода экзотических типов, таких как Чайльд Гарольд, Печорин и т. д. На самом деле пресловутая «типичность» литературно-экспериментальной разочарованности очевидно преувеличена.

Гипертрофированная тоска, предлагаемая книгой читателю в качестве эталонного поведения, имеет мало общего с действительностью. Литературная распространенность указанных типов объясняется печальной биографией самих писателей, верностью традиции драматизировать реальность, литературной модой, интересом к жанру психологического повествования и еще многими и многими обстоятельствами, не имеющими касательства к реальной жизни. Уравнивание книги с действительностью при всей своей привычности относится к разряду традиционных социокритических заблуждений. Никому, к примеру, не придет на ум делать историю Робинзона Крузо инструкцией к социальному применению, доказывать, что эпоха Дефо изобиловала подобными персонажами. Относительно Гарольдов и Печориных – здесь для социологов от литературоведения вопрос решен: эпоха была такой бездуховной и такой безнравственной, что молодые люди бросились печалиться во все тяжкие.

Телевизионный карнавал стремится хоть отчасти компенсировать зрителю тяготы реальности. Каждый человек соскучился по радости, но проблемы не отпускают. С озвучиванием обширнейшего каталога хлопот, у книги дело всегда обстояло великолепно – полный не иссякающий комплект, и вселенских вопросов хоть отбавляй, а вот с ответами того же вселенского масштаба у книги как-то редко выходило. Проблем набиралось несметное множество, но как их разрешить, писатель, как правило, не знал. И поэтому ему приходилось прибегать к радикальным мерам: смерти Печорина, Базарова отмечены авторским незнанием бытийных перспектив главных персонажей и неведением путей их разрешения.

ТВ тоже не знает, как решить эти проблемы, но оно отчасти справляется с помощью экстенсивной подачи самого разнокачественного материала. ТВ объявляет войну социальной ипохондрии, удовлетворяя потребность человека в сенсациях, выдавая банальное событие за открытие Архимеда, как математическое озарение Пуанкаре, как невыразимые страдания Селина. ТВ добивается необходимого врачующего эффекта, растворяя сиюминутное в глобальном, соотнося надвременное с каждодневным.

Буква печатной истины подразумевала эстетику медленного восприятия, диктовала обязательное осмысление и переживание прочитанного. ТВ отмечено иной направленностью воздействия. Синкопический стиль ТВ ориентируется на динамичный темп подачи материала. При этом ТВ не смущает факт несовпадения миниатюрного временного формата передачи с грандиозностью вскользь высказываемых идей – формат диктует свои законы. И не только формат ТВ, но самая клиповая эстетика современной культуры. Можно как угодно иронизировать над ней, критиковать ее, но это данность цивилизации, с которой пора смириться.

Восприятие книги допускало возможность отложить ее в сторону, осмыслить прочитанное, отдохнуть от диктата авторской воли, признать правоту писателя или поспорить с ним. Кажется, что ТВ не дает ни малейшей возможности для подобной инициативы. Богатое многообразие предлагаемого материала заставляет зрителя бродить по каналам в поисках еще более многообразного богатства. Это только кажется, потому что постмодерн сопровождает акт восприятия голубого экрана памяткой.

Книга воспринималась в качестве очень обстоятельного и нешуточного источника знаний. Книга ориентировалась на воспитание читателя. Дидактический пафос и капитальное изложение истин подразумевали ученическую позицию читателя по отношению к идеям, проповедуемым писателем. Даже юмористические или сатирические произведения предлагали мир в осмысленных глубоких аллегориях мира.

О народности ТВ

В этом смысле ТВ демократично. Оно привечает всех без каких-либо ограничений, условий и обязательств. Литература настаивала на своей значимости в качестве алгебры духовной дисциплины. Мнения-афоризмы писателей собирали, хранили, как гербарии, изучали, как изящно разыгранные шахматные партии, припрятывали до удобного случая. Репризы юмористов общедоступны и сразу же проникают в народ.

Информационное многообразие ХХ века делает человека слишком пресыщенным, чтобы можно было ограничиться привычной едой культуры XIX века. Человек не желает вкушать печальную классику, приправленную специями психологизма, усиленного безрадостной подливой социологической критики. ТВ делает обывателя чрезмерно разборчивым, чтобы ограничить свой рацион тем, что предлагалось классической культурой. Обыватель слишком пресыщен обещаниями словесности и избалован обилием гастрономических предложений ТВ.

В телевизоре жизненный мир открывается не как серьезная трансцендентальная реальность или горизонт перспективы, а как картинка, где все говорят, обсуждают, поют и пляшут. Скомканная цивилизацией до невнятности самобытность зрителя нуждается в развлечении. ТВ изобильно предлагает картинки, приводящие к всеобщему дионисийскому экстазу, к заразительному взрыву желаний и новых потребностей. ТВ не столько формирует зрителя, сколько потворствует ожиданиям сформулированной цивилизацией новой конфигурации Я, чья активность стимулируется оргиастической природой социальной мифологии.

ТВ – детище цивилизации. Его аудитория – кажущаяся анонимной сумма людей с архитектурой восприятия, устремленной к общему базовому уровню мечты, компетентности, потребности. Человеку предлагается проект не-его жизни, выдаваемый под видом безальтернативной реальности каждого. Личная надобность в чем-либо вытесняется потребностями чего-то несравнимо большего, чем отдельный человек; уникальность восприятия заменяется слепой доверчивостью жить не-своими проблемами, отмеченными ощущением присутствия на нескончаемом карнавале.

Реклама – высший тип поддразнивания обещаниями, мечтой, возможностью неутолимого движения к вещам, ввергающим каждого в бездны желаний и потребительских перспектив. В этом смысле реклама – наивысшая точка презентации надежды, о которой индивидуальной фантазии не хватает мечтательного ресурса. Прислушаемся к исповеди рекламистов из романа Дж. К. Фауста: «У нас, представителей западной цивилизации, сложилась благородная великая традиция. Мы называем ее „потребление“. А наша с вами профессия сыграла громаднейшую роль в ее формировании. Ибо без нас потребление никогда бы не достигло своих нынешних масштабов. Мы привлекаем внимание людей к товарам, мы заставляем их потреблять. Мы давно умеем потреблять. За прошедшие годы мы научили остальной человеческий зоопарк потреблять, потреблять и потреблять».

ТВ отмечено установкой на интерактивное общение с аудиторией – качеством, которого книга была лишена. Реалити-шоу становится медийным трансформером, из которого могут получиться фантастика, мистика, детектив, любовный роман – самые неожиданные жанровые конфигурации. Любая история отмечена трансмедийной способностью распадаться на десятки сюжетов, рассказанных в разных форматах. Истории переходят из жанра в жанр, но это не книжный пересказ одной истории под разными углами зрения, но превращение каждой в формат самостоятельного сообщения.

Читателю над страницами книги приходилось предаваться скромным и осторожным фантазиям, чувствовать свою ущербность: он не умеет чувствовать так, как герой, его идеи карликовы, побуждения ничтожны и т. д. В итоге всегда получалось, что человек оказывался в роли неумного, необучаемого, ощущал себя довеском, принятым из милости сиротой высочайших истин.

Книга отчуждала человека от жизни, предлагая праздную мечту, неисполнимую надежду в качестве некоей гарантированно несбыточной перспективы. Реальное знание зрителя о чем-либо тоже исчезает. На его место заступает информация, редуцирующая представление эго о самом себе.

Книга столь же далека от реального знания человека о себе и мире. Книга унижала человека образцовыми страданиями литературных героев, невозможностью приблизить частный читательский проект жизни к патетическому самоосуществлению персонификаций авторских идей.

Книга преодолевала патриархальные страхи читателя перед неведомым, вытесняла реальность соблазном все узнать об этом неведомом, ТВ охотно и обильно поставляет на дом зрителя страхи, соблазны и самою реальность.

Безусловно, ТВ приводит к атомизированной разобщенности зрителя, которая вливается в новую общность – аудиторию – доверчивую к любым информационным провокациям и пропагандистским вбросам. При этом ТВ отмечено фактом электоральности.

Каждый человек, за которым наблюдают писатели или камеры ТВ, создающие этому человеку условную судьбу (в буквах или на экране), волен или имеет право увидеть себя не только запечатленным в состоянии капитуляции или ситуации паники. Человеку нужен скромный и, главное, хотя бы отчасти удовлетворительный проект его жизни. Но из книги, назидательной, требовательной, устрашающей, он его не извлекает. В этом смысле ТВ несравненно мобильный жанр. Даже после самого печального сюжета оно всегда может призвать: рассаживаемся обратно и начинаем обсуждать проблему в оптимистическом регистре.

Не всё в современном мире можно мерить эталоном классической культуры. Человек имеет право на автономию духа, на самый произвольный культурный выбор. Когда он остается один на один со своей судьбой и повседневностью, статуарное в своей незыблемости классическое искусство уже не в силах помочь ему прояснить отношения с резко изменяющимся миром. Человек вправе избирать самые противоречивые пути осмысления реальности, и подчас те из них, подсказанные классикой, кажутся банальными, отчаянно очевидными, и совсем не предпочтительными для выживания в конкретной жизненной ситуации.

Каждодневный опыт человечества и человека подсказывает, что помимо верности классической культуре обязано быть внимание к новым источникам информации о мире, которые сами по себе придают реальности самостоятельный и многоценный смысл, определяют искусство выживания в этом мире. ТВ является одним из таких источников.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

У(Ю)РОДСТВО ГИПНОТИЗИРУЕТ

«Для того чтобы извлечь мой разум, понадобится сила здорового грузчика». Это Кафка написал. В дневниках.

Для того чтобы извлечь разум современного обывателя (наш с вами разум), понадобится телепульт. И тогда мы окунемся в свою жизнь, жизнь родственников и соседей. Деми Мур красит губы. О чем она сейчас думает?

Джулия Робертс болтает с мужем. Какие у нее творческие планы? Бритни Спирс подстригает ногти. Что ее волнует? Брюс Уиллис подыскивает няню. Как он относится к Чехову?

Возникает вопрос: а почему всё о голливудских дивах? А наши где?

А вот где: обычно в Красной армии, но чаще лежат в шезлонгах у съемного бассейна и читают новый сценарий. Про духовность, написанный самыми духовными буквами.

А потом дают интервью о том, что очень любят духовность. Жить без нее не могут. И в рекламе не хотят сниматься, потому что она какая-то бездуховная. Но деньги очень важны.

Щелкнем пультом. Ба! Опять он. Кумир самого себя Расхлябыстин. Сегодня он не попик, он сёдни светский доктринер.

Юродство гипнотизирует. Благодаря всяким шутам, слово «православный» ассоциируется со злобным и легко манипулируемым существом, которое с готовностью жрет что ни попадя.

Уродство гипнотизирует. Мы любим этот мир, потому что этот мир сделал нас неудачниками, с утра до вечера наблюдающими самих себя – этих одиночек в пустом мире, а рядом с нами еще один неудачник или неудачница, который (-ая) любит нас только потому, что жизнь с ним обошлась точно так же.

Бытие и Ничто Под сетью

Бытие есть само по себе . Это означает, что оно – не пассивность и не активность.

Ж.-П. Сартр, Бытие и Ничто

Там я просидел долго. Сначала я упорно думал о тех деньгах. Я рассматривал их со всех точек зрения. Менял их на франки. На доллары. Переводил из одной европейской столицы в другую. Как скряга, помещал их под высокие проценты. Бесшабашно тратил на самые дорогие вина и самых дорогих женщин. Я купил «Астон Мартин» последней марки. Снял квартиру окнами на Хайд-парк и увешал ее стены картинами «маленьких голландцев». Я возлежал на полосатой тахте возле бледно-зеленого телефона, а магнаты кино слали мне по проводам лесть, мольбы и восхваления. Очаровательная кинозвезда, кумир трех континентов, лежавшая у моих ног, как пантера, наливала мне второй бокал шампанского… Наскучив этой игрой, я стал думать о Мэдж…

А. Мердок, Под сетью

Наконец, и это будет наш третий признак, бытие-в-себе есть .

Ж.-П. Сартр, Бытие и Ничто

– Я очень стыдился этой книги, – сказал я.

– Того, что пишешь, потом, наверное, всегда стыдишься.

А. Мердок, Под сетью

Бытие есть. Бытие есть в себе. Бытие есть то, что оно есть.

Ж.-П. Сартр, Бытие и Ничто

Это письмо привело меня в полный восторг. Не знаю, что в нем восхитило меня больше – доброта или хитрость.

А. Мердок, Под сетью

Тятя, тятя, наши сети притащили… новую вселенную

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ИНТЕРНЕТ КАК КАРТОФЕЛЬ

ТВ не долгое время грелось в лучах своего ослепительного счастья. Пришла эра Интернета.

Диккенс когда-то писал своему другу примерно следующее: «Великое утешение для нас, что о Шекспире так мало известно. Он – загадка, и я каждый день трепещу, боясь, как бы чего не обнаружилось».

Вот и был создан Интернет. Ужас, не снившийся Диккенсу.

В течение двух последних десятков лет весь мир с замиранием следит за стремительным и победоносным распространением Всемирной паутины. Еще совсем недавно казалось, что это удовольствие, доступное лишь немногим, ибо подразумевает приобретение дорогостоящего компьютера. Однако как телевидение проникло в самую что ни на есть отдаленную от столиц глушь, так и компьютеры уже стали продуктом массового потребления. Купить подержанную электронную машину можно даже на скромную пенсию, и только природный консерватизм, отрицание модных технических новшеств способно помешать кому-либо сделать это.

В России, как известно, все нововведения – популяризация картофеля или идеи межнациональной толерантности – преодолевают немалое сопротивление. Сегодня тех, кто отрицает Интернет по идеологическим, религиозным и другим причинам, осталось не так уж много. Даже православная церковь, подозрительная к любым исходящим от техники духовным опасностям, создала множество собственных сайтов.

За первые пять лет своего существования Интернет завоевал 50-миллионную аудиторию в мире. Для сравнения: радио достигло такой популярности за 38 лет, телевидение – за 13 лет. По данным на конец 2009 года, 39,7 млн человек в России (34 % жителей нашей страны) являются пользователями сети Интернет.

Основатель и глава Facebook Марк Цукерберг в конце 2010 года заявил, что уже сейчас 350 млн человек в день пользуются существующей внутри Сети системой сообщений. Ежедневно они пишут друг другу 4 млрд сообщений.

С 2008 года компьютерами с доступом в Интернет оснащены все российские школы. Даже те, в которых нет электричества.

Через запятую. О преимуществах…

Перечислим лишь некоторые, наиболее очевидные аспекты преимуществ (нередко спорных) Всемирной паутины в сравнении с другими средствами коммуникации:

Если чтение и просмотр передач ТВ – одинокое занятие, то Интернет – средство коммуникации, открывающее почти безграничные возможности для общения. В этом смысле он подобен телефону, но намного более экономичен. Человек может переписываться в режиме реального времени с людьми из разных стран мира, и дальность расстояния не увеличит размера оплаты за Интернет.

Общаясь по Интернету, легко оставаться анонимным, да и собеседник может скрываться под маской. Не секрет, что Всемирная паутина стала для многих «свахой», породила множество виртуальных дружб и романов, большинство из которых, правда, исчезают при соприкосновении с реальностью.

Сколько можно спорить с тем, что стало очевидным, доколе мы будем сокрушаться, что виртуальные связи подменили живое человеческое общение и якобы мы скоро вовсе разучимся друг с другом разговаривать, ходить в гости и т. п.?

Цивилизационные преимущества Интернета очевидны. Хотя бы потому, что это безличное ненапряженное общение. Люди, красивые и некрасивые, закомплексованные и разговорчивые общаются на равных, обучаются и осваивают коммуникацию в том виде, в каком она грозится стать в будущем. Люди обмениваются информацией, и чем больше они готовы рассказать о себе друг другу, тем больше выигрывают от общения.

В Интернете при желании легко найти людей, которые близки по взглядам и духу, а также разыскать прошлых знакомых, даже если жизнь разбросала их по всей поверхности Земли. При этом, разумеется, общение в Сети начать психологически намного проще, чем при личной встрече.

Интернет создает сайты, на которых можно найти родственную душу. К примеру, специализированные сайты знакомств – один из самых больших по величине сегментов платного контента в Сети. Они сверхпопулярны: только граждане США за 2010 год потратили 500 млн долларов на размещение на них платной информации о себе.

Вопрос к критикам интернет-знакомств: а как в сегодняшнем мире человек может познакомиться? В метро («Девушка, а как вас зовут?»)? В трамвае («Женщина, меня зовут Николай Степанович, а можно просто – Петя»)? В дорожных пробках («А вы давно масло меняли, кстати, меня зовут Николай Степанович, а можно…»), на постыдных митингах под оскорбительными названиями «Для тех, кому нечего ловить!» Не-где!

Модной тенденцией стал дейтинг – назначение на сайтах свиданий, имеющих привязку к конкретным времени и месту. Это позволяет сразу переводить виртуальные надежды в русло реальных взаимоотношений.

На многих сайтах применяется автоматический подбор партнера. После того как посетитель ответит на вопросы анкеты, программа определит его тип и подберет ему дуалов – гармонирующих с его личностью пользователей.

Иная разновидность сайтов – социальные сети, созданные для общения людей, уже знакомых в реале.

Интернет стимулирует более активное общение с друзьями и родственниками (по телефону – дорого, вживую – хлопотно, по Интернету – в самый раз).

Благодаря этим причинам созданы и активно развиваются веб-сообщества и социальные сети – группы людей, связанные общими интересами и общающиеся преимущественно через Интернет. Подобные компании постепенно начинают играть ощутимую роль в нашей жизни. Другое дело, что благодаря социальным сетям человек всегда остается на виду, в центре внимания, даже если он этого не хочет. Регистрация в той или иной сети предполагает публикацию ряда биографических данных о себе. Только зарегистрируйся – и тебя может разыскать кто угодно. Цепкие заинтересованные взгляды ловят тебя повсюду. Но, видимо, это цена, которую готовы платить многие. Как писал Александр Генис: «Подразумевается, что раз ищут, значит, нужны. Чтобы убедиться в своей необходимости, мы готовы ходить на короткой привязи».

Интернет меняет психологию человека, порождая особую реальность, в которой он может стать другим или иметь тысячу лиц. В Интернете вы можете ощущать свободу от собственного «Я», придумывая новые. Вы освобождаетесь от своей персоны, являющейся вашим неотъемлемым атрибутом в реальности.

Интернет стал возможностью излить душу незнакомым людям, интимного послания, анонимной исповеди.

Польза социальных сетей измеряется не только числом одиноких (и не очень), закомплексованных или разговорчивых участников. Есть социальные сети, в которых человек, страдающий редкой и плохо поддающейся излечению болезнью, может рассказать о своем состоянии, фиксируя методику и средства лечения.

Многие люди, зараженные ВИЧ, страдающие болезнью Лу-Герига или перенесшие трансплантацию органов, объединяются в комьюнити в зависимости от заболевания, вывешивают свои фотографии и историю болезни на всеобщее обозрение. Эпоха Интернета и социальные сети придали институту сарафанного радио статус рекомендательного сервиса.

Интернет не является чьей-либо собственностью и, соответственно, неподконтролен цензуре. В результате, создается иллюзия свободы слова, возможной только на собственной кухне. В Китае, правда, пытаются фильтровать доступ к определенным сайтам – действует так называемый проект «Золотой щит». Но при этом ни одно государство в мире так и не решилось отключить внутренние сети от внешних. Да, кстати, полностью выключить весь Интернет просто-напросто невозможно.

Многие сферы профессиональной деятельности для вас полностью закрыты, если вы не пользуетесь Интернетом. Другой аспект. В США, к примеру, становится все более популярным домашнее обучение с помощью Интернета. В кризис 2008–2009 годов многие американцы отказались от дорогостоящего обучения в недешевых частных школах и стали получать образование у персональных компьютеров.

Компьютер меняет психологию и технологию творчества. Исчезают черновики, процесс исправлений более не фиксируется. Сама рукопись в электронном виде более эфемерна и уязвима, нежели в отпечатанном. Рукописи не горят, но стираются одним нажатием кнопки.

Интернет породил новый жанр научной фантастики под названием «киберпанк», описывающий увлекательные приключения в виртуальном мире. Герои киберпанка – отважные бунтари-хакеры, в одиночку борющиеся против могущественных корпораций. Подобные герои проникли уже и в триллеры, и в популярные детективы.

Распространение Всемирной паутины породило также новый всплеск фольклора. По Сети гуляет множество анонимных произведений – анекдотов, афоризмов и так далее.

Интернет абсолютно демократичен. Он позволяет сделать достоянием гласности любое частное мнение. Он служит для работы и развлечений, он потворствует как самым грубым, так и самым взыскательным вкусам. Он идеологически нейтрален, ибо дает слово каждому. По уверению Бунина, народ говорил о себе: «Из нас, как из древа – и дубина, и икона». То же самое можно сказать об Интернете.

Не каждый из нас – творческий человек, но если вы таковым являетесь, Интернет – идеальное место для показа ваших работ и поиска вашей аудитории. Не каждый – продавец, но Интернет – именно то место, где можно найти покупателя на любой, даже самый экзотический, товар.

Если вы хотели бы считаться квалифицированным экспертом, специалистом в какой-либо области, то велика вероятность того, что интернет-сообщество поддержит ваш статус. Смело назначайте себя великим гуру, раздавайте оценки, оставляйте иронично-презрительные комментарии – и найдутся те, кто поверят в весомость вашего мнения.

Интернет мобилен, он создает новые форматы, отказывается от старых. Зачастую старые форматы умирают просто в силу развития рынка. Большие сегменты рынка услуг, которые еще совсем недавно казались незыблемыми, оказываются на периферии. Сегодня редко кто посещает интернет-кафе или бронирует авиабилеты на год вперед.

На рынок приходят новые носители информации, например, благодаря развитию банковских карт почти все платежи, связанные с путешествиями, стремительно перемещаются в онлайн.

Теперь о совсем впечатляющих достижениях человеческого прогресса: мобильные телефоны и коммуникаторы, снабженные камерой и GPS, породили так называемые локационные технологии расширенной реальности. «Умный» телефон, к примеру, уже сегодня разбирается, где находится его владелец и в какую сторону он смотрит, этот телефон может демонстрировать хозяину цифровое содержание, дополняющее мир вокруг него.

Что дальше? А дальше… Очень скоро… Уже сейчас монитор, клавиатура, мышка начинают восприниматься как эволюционный тупик, препятствующий развитию форм-фактора компьютера. Очень скоро от компьютера в привычном понимании останутся буквально рожки да ножки.

Подобно всякому популярному явлению, Интернет имеет и когорту противников. Вот их наиболее распространенные аргументы:

Посредством Интернета вы можете манипулировать другими людьми, самыми различными способами: от спама, всплывающих окон и других невинных рекламных трюков до провокаций и намеренного распространения ложной информации, при этом обезвредить вас – задача непростая. Для любителей провокаций в Интернете есть даже специальное наименование – тролли, а их занятие, соответственно, троллинг.

Прислушаемся к Эрику Шмидту – гендиректору, президенту Google: «Интернет – это первая вещь, созданная человечеством, которую человечество не понимает; величайший эксперимент в анархии». Ага-а, анархия, значит…

Пользование Интернетом, подобно употреблению алкоголя и наркотиков, может привести к психологической зависимости. В нашей стране по этому поводу еще пока никто не бьет тревогу, а вот на Западе всерьез обеспокоились. Безусловно, чтение книг или пристрастие к телевидению также могут вызывать сходные состояния, однако им никто не придавал статуса болезни.

Любая информация, отправляемая по Интернету, может быть перехвачена, даже если это конфиденциальная переписка. Таким образом, Всемирная паутина представляет уникальные возможности для шантажа и шпионажа.

О том, как Интернет может погубить человека, стать средством тотального контроля над его психикой, рассказывают многие научно-фантастические романы и фильмы-предупреждения.

«Подде́ржите?» – «Всегда!»

Чарли Ли и Джош Бернофф в книге «Взрывная Web_Волна, Как добиться успеха в мире, преображенном интернет-технологиями» справедливо утверждают, что Интернет отмечен исключительно сильным потенциалом формировать новые виды отношений: «Если технология делает отношения более разнообразными и интересными… Более того, такие технологии заразны, поскольку существующие пользователи привлекают новых».

У участников интернет-сообщества разные роли. Кто-то создает, кто-то комментирует, а кто-то читает. Их взаимодействие и придает сообществу повышенную динамику и заставляет сообщества развиваться с невиданной скоростью.

Создатели ведут блог, поддерживают сайт, выкладывают в Интернете собственное видео, аудиофайлы или музыку, пишут статьи или рассказы и публикуют их в Сети.

Критики участвуют в создании рейтингов и пишут отзывы на товары или услуги, оставляют комментарии в блогах и на форумах, являются авторами/редакторами интернет-энциклопедий.

Сборщики добавляют теги к сайтам или фотографиям, участвуют в онлайн-голосованиях.

Присоединяющиеся поддерживают профайлы в социальных сетях, посещают социальные сети.

Зрители читают блоги, смотрят видеосюжеты, созданные другими пользователями, слушают подкасты, изучают темы на форумах, рейтинги/обзоры.

Силы, мотивирующие участников, различные. Количество причин равняется количеству участников.

Прежде всего, это эмоциональная мотивация, потребность в общении, желание почувствовать себя частью социума сейчас или в будущем. Типология общения многообразна.

Новые знакомства. Многочисленны разделы для одиноких людей, кому до 11 лет, кому 20–30 и за 50, и они весьма популярны.

Приглашение со стороны существующих друзей, родственников, членов клуба разведения карликовых карликов и т. д.

Вклад на перспективу. Самую разнообразную перспективу, если человек ощущает полезность сайта.

Донорский альтруизм. Людей объединяет желание помогать другим.

Любопытство. А ну-ка, посмотрю я на этих всех, кто сексуальнее, умнее, интереснее меня. Ха! Я самый сексуальный, умный, интересный. Или нет…

Каждый сам себе творец – умеет писать стихи, кулинарить, фотографировать. Интернет – идеальное место для показа своих дарований.

Стремление к самоутверждению: «Я – такое, каким себя хочу видеть. Люди, поддержите мой мечтательный статус?» – «Всегда!»

Кто кого…

Альберт Эйнштейн предупреждал: «Будем осторожны и не сотворим себе из разума Бога».

Чтобы не дать себе пуститься в глубокомысленный комментарий хрестоматийной мысли о кумиротворчестве, процитируем коан дзена: «Все вещи возвращаются к Одному. Но к чему возвращается Одно?»

Паритет цитат восстановлен.

Хотя нет, хочется услышать еще что-нибудь достойное: «Человек есть орган, посредством которого Вселенная осознает саму себя».

Чтобы увидеть предмет в полной темноте, нужно чтобы он был темнее темноты. Или ослеплять. Таковы окрасы Интернета. Грег Айлс писал: «Мы живем в царстве фактов, а не в вымышленном мире философов. Философы подвергают сомнению реальное существование Вселенной – и делают круглые глаза, когда им наподдают коленом в зад и спрашивают: ну как, ощущаете реальность или по-прежнему в ней сомневаетесь».

Прислушаемся к герою Грега Айлса: «Знаменитый „Дип Блю“ одержал победу над Каспаровым за счет того, что сами компьютерщики называют „грубой силой“. В память „Дип Блю“ загнали все когда-либо сыгранные шахматные партии, и перед каждым ходом он мгновенно просчитывал миллионы вариантов вперед. Компьютер блестяще играет в шахматы – и при этом совершенно не понимает, что он делает, чем он занят. А Гарри Каспаров, благо он человек и природа дала ему мозг, никогда не должен просчитывать миллионы и миллиарды возможностей перед любым, даже самым бесхитростным ходом, без чего компьютер просто не может обойтись. Знания и опыт позволяют Каспарову интуитивно, минуя последовательное размышление, перепрыгивать к правильному решению; к тому же во время каждой партии он научается чему-то новому. Человек в отличие от машины играет инстинктивно. А что значит „инстинктивно“, на самом деле не знает никто.

Мы на самом деле понятия не имеем, как работает мозг человека! В последнее время объем информации о деталях работы мозга растет стремительно, но любой специалист скажет, что до сих пор мы имеем только гору фактов, а не разгадку».

Вперед, к Гуттенбергу

Появление Интернета, как и появление любого другого нового носителя информации, вызвало самые печальные предположения о том, какая судьба ожидает его предшественников – книгу и ТВ. Однако, как известно, ни кино, ни телевидение не явились орудием уничтожения книги или театра. Так же преждевременно представлять в роли могильщика книги Интернет. Напротив, его распространение способно натолкнуть на оптимистические размышления, считает писатель Умберто Эко: «С Интернетом мы вновь вернулись в эпоху алфавита. Если раньше мы считали, что цивилизация вступила в эпоху образов, то компьютер вернул нас в галактику Гуттенберга и теперь нам всем поголовно приходится читать». К тому же Интернет – это еще одна среда обитания книги, в том числе и классики. Существует миф, что молодежь перестала интересоваться чтением, это не так, молодежь читает, но прекращает покупать книги. Книги скачивают из Интернета. В последнее время в России наблюдался бум на рынке электронной книги. Оказалось, что ридер выгоднее книги. На фоне книги в твердом переплете в 300–500 рублей цены на ридеры не кажутся страшными.

Какая разница, выцарапаны ли буквы на глиняной дощечке или бересте, напечатаны слова на бумаге или компьютерном экране? Все равно книга остается книгой. Да и бумагу еще рано оплакивать. По меткому замечанию Эко, «если вы два часа почитаете роман с экрана, у вас глаза станут, как два теннисных мяча».

По мнению Джона Алена Паулоса, американского писателя и математика, «Интернет – самая большая библиотека мира. Только книги в ней разбросаны по полу». Не преминем заметить, что отдельные полочки все же аккуратно собраны. Распространение Всемирной паутины привело к тому, что посещение читального зала с целью сделать выписки становится все более экзотическим времяпрепровождением.

Вот интересные данные, появившиеся недавно в прессе: «Средний американский студент-техник в год читает 8 книг и при этом просматривает около 2 300 различных интернет-сайтов, образовательных среди которых – единицы, а также 1281 страничку знакомых на „Фэйсбуке“. За тот же период он пишет 42 страницы учебных работ и более 500 страниц, общаясь с друзьями». Итоги подобного времяпрепровождения неутешительны, утверждают эксперты: «Уровень учащихся упал настолько, что старшекурсники зачастую не могут решить простую задачку по арифметике».

Но у проблемы есть и другой аспект. В виртуальном мире все зыбко и эфемерно. Сегодня ты можешь не найти любимый сайт там, где он был вчера. Автор способен легко стереть свое произведение или внести в текст изменения. Слова, опубликованные в Интернете, зачастую подобны тем творениям, которые буддисты возводят из песка. Бумажная книга в этом смысле обладает неоспоримым преимуществом – как известно, «что написано пером, не вырубишь топором». Кроме того, техника нередко отлучает нас от живительного слова – мы говорим даже не о тех ужасных случаях, когда отсутствует подключение к Сети, но о том, что современные носители информации устаревают с невероятной скоростью. Предоставим слово Умберто Эко: «Мы все еще можем прочитать текст, напечатанный пять веков назад. Однако мы не можем просмотреть видеокассету и CD-ROM, которым всего несколько лет. Если только мы не держим в подвале старые компьютеры».

Карнавал? Маскарад?? Ярмарка???

Интернет – это среда обитания слова и образов, это инструмент, делающей доступной практически всю информацию, известную человечеству… Сегодня замены или аналогов ему не существует. Это Гайд-парк, это трибуна, на которую может залезть любой, преследующий самые высокие или самые низкие цели. Это забор, на котором всякий может написать все что угодно, и никто не оштрафует. Больше не существует старой проблемы: как в условиях дефицита связи сообщить о себе аудитории? Зато есть новая: как в условиях изобилия связи зафиксировать на себе гиперподвижное внимание публики? И здесь не гнушаются никакими средствами.

Безусловно, правы те, кто отмечает, что в Интернете действуют две силы – «софтвер» и «ветвер». Софтвер – это все, что зависит от машины, ветвер – все, что зависит от человека. Без человеческого фактора не обойтись. Соответственно, Интернет – это мы с вами, вся наша разноголосица. Если, к примеру, набрать слово «классика», то поисковая система «Яндекс» покажет Пушкина, турфирму, радиостанцию, печенье и еще много чего. Интернет предлагает абсолютно новый принцип информации с нечетким результатом, ассортимент различных идей, мыслей, ассоциаций – как в реальной жизни. И выбор нужного значения зависит от каждого из нас.

В Интернете существует огромное количество сайтов, которые обучают, наставляют, дают советы. Здесь выкладываются откровенные крики души, полезные советы, коллекция афоризмов. Здесь кипят страсти по поводу неудачной любви. Существуют сайты, где психологи и священники утешают любовных страдальцев. Классическая литература традиционно проходила под знаком высокого морального градуса расставаний «Как дай Вам Бог любимой быть другим» и т. д. Интернет повествует об ужасах брака и прелестях разрыва, устраивает обсуждения преимуществ и недостатков совместной жизни и одиночества, торгует гробиками для обручальных колец, предлагает сценарии мести, содержит рекомендации, как познакомиться, соблазнить, изменить, уличить в измене, справиться с гневом, если есть желание, художественно пострадать, а если нет – купить открытку с оскорблениями. Почти миллион сайтов фиксируют пульс индивидуально-любовной жизни. Рядом с агитационными мультиками присутствует литературная пропаганда, и все на равных правах без озлобленности. Стихи Тютчева и Пастернака соседствуют с рифмованными излияниями душ современных пользователей Сети и воспринимаются в едином контексте. И не знает юная посетительница сайта, что Тютчев давно уж покинул сей мир, и пишет, смахнув слезу: «Дорогой Федя Тютчев! Ты сочинил очень хороший стишок про любовь! Не переживай так сильно, эта девушка тебя недостойна». Невежество? Безусловно. Однако, если бы не Интернет, может, и вовсе не прочла бы наша ценительница поэзии этого стишка.

В Интернете можно познакомиться с жизненным творчеством орнитологов-любителей, последователей эзотерических учений, получить консультации по открытию православных кафе, совершить сделку по купле-продаже, заказать товары или еду себе на дом, получить индивидуальный гороскоп, погадать, узнать свежие сплетни и анекдоты, поиграть в маджонг или выбрать спутника жизни. По сравнению с интернет-карнавалом, где соседствуют все полюса жизни, ТВ-карнавал выглядит официозом, неубедительным в своем натужном веселье.

Любая серьезная деятельность в Интернете может быть прервана всплывающими окнами, скандальными новостями и слухами, рассчитанными на самые низменные инстинкты. Интернет провоцирует каждого делового человека на озорство и хулиганство, одним нажатием кнопки превращаясь из Хранилища Очень Важных Бумаг в Волшебный Фонарь с Неприличными Картинками. Общаясь с Интернетом, каждый из нас рискует ненадолго превратиться в школьника, украдкой читающего или разглядывающего нечто неподобающее. Компьютер – это Карлсон, делающий из пай-мальчика Малыша чудовище непослушания.

Интернет более контрастен, чем ТВ, и абсолютно непочтителен к любым авторитетам. Здесь не существует табуированных тем. К Интернету с полным правом можно применить красивое слово «полифония».

Искушение выбором

Книга и ТВ кладут готовую информацию тебе в рот. Литература авторитарна, а ТВ, отражая интересы власть имущих, предлагает небогатый спектр мнений. В определенной политической ситуации популярное развлечение (щелканье кнопками телевизионного пульта) теряет свой нехитрый смысл, ибо на каждом канале мы видим примерно одно и то же. Интернет вынуждает тебя сделать выбор, какую кнопку нажать и какого джинна вызвать к жизни. Интернет искушает вас богатством выбора. Любой информации найдется альтернатива. Телевидение – комплексный обед, Интернет – шведский стол.

«Некоторые социологи середины прошлого века, – размышляет Умберто Эко, – предрекали, что будущее за культурой изображений, антигуттенберговской культурой. Но персональные компьютеры и Интернет восстановили первичность письменности: человек эпохи Интернета является гуттенберговским человеком».

Если чтение книги ассоциируется с душевным и интеллектуальным трудом, а просмотр телевизионных программ – с пассивным отдыхом, то Интернет делает из нас соучастников и игроков. Всемирная паутина взывает к ребенку в каждом из нас. А большинству детей гораздо больше нравится участвовать в игровом процессе, нежели наблюдать за ним со стороны. Только загляни в Интернет – тебе немедленно предложат поиграть с виртуальным котенком, обзавестись невсамделишной рыбной фермой, узнать имя будущего мужа или жены. Взрослые дяди и тети увлеченно погружаются в игру, а свои электронные письма снабжают глумливыми рожицами – смайликами. Пространство игры в Интернете гораздо шире, чем на телевидении.

Книга и телевидение могут себя навязать, но Интернет-сайт – только соблазнить. Как это происходит? На книжном рынке и в телевизионном эфире можно создать ситуацию отсутствия конкуренции. Это с успехом практиковалось в Советском Союзе. Человек заранее знал, с информацией какого рода он столкнется, если включит телевизор, купит газету или зайдет в книжный магазин.

В Интернете конкуренция всегда неограниченна. Государство и другие социальные институты имеют рычаги воздействия на писателей и руководителей телевизионных каналов. Но в Интернет легко проникает любое независимое мнение, и с этим ничего не поделаешь. К счастью для СССР, распространение Интернета началось уже после распада империи. Советская цензура сошла бы с ума, пытаясь оградить граждан от нежелательной информации. Зато с появлением Интернета у власти появились новые возможности – чутко улавливать изменения общественного мнения.

В советское время телевизор упрочил свое реноме «глупого ящика для идиота» (В. Высоцкий, «Жертва телевидения»), угнетая своей предсказуемостью, книга же прельщала возможностью новых смыслов, индивидуальным взглядом на жизнь. Во время перестройки книга и ТВ стали соревноваться в независимости и свободомыслии, завоевывая таким образом внимание аудитории. В постперестроечное время стало очевидно: свободолюбие книги ограничивается коммерциализацией книжного рынка. Независимые мнения на ТВ также оказались мифом, ибо все регулируется власть имущими и рекламодателями. Но именно в этот момент появилась новая трибуна, новое пристанище слова – Интернет, который предоставляет неограниченные возможности для распространения любой информации и доступа к ней.

Богатые возможности Интернета стали причиной придания ему в триллерах некоего мистического статуса. Будучи подчинен некоей злой воле, он наделяется демоническими чертами и магической силой. Подобным образом нередко, особенно в фольклорных произведениях, изображается и книга в руках мага-чернокнижника, причем волшебными свойствами обладают отдельные слова и даже буквы. Интересно, что телевидение никогда не вызывало подобного суеверного страха. В антиутопии Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту» торжество ТВ страшно только своей пошлостью.

Комп и я

Интернет – сваха, но он же и разрушитель семей. Молодежь замыкается в виртуальном мире. Ограждать подростка от дурного влияния становится непосильной задачей, если не стоять у него за спиной всякий раз, когда он подходит к компьютеру. В Интернете можно встретить любое влияние. Всемирная паутина также предоставляет супругам возможности завести роман на стороне, да еще какой! Совсем недавно согрешивший супруг (супруга) оправдывались тем, что измена была физической, а не духовной. Интернет-общение дает множество возможностей для «духовной измены». Многие ли мужья в трудную минуту устоят от искушения поискать в Сети женщин, понимающих их тонкие душевные запросы куда лучше, чем законные жены?

Увлечение Интернетом считают принадлежностью молодого поколения. Сегодня все больше людей среднего и старшего возраста знакомятся с новыми технологиями, однако многие отмечают, что у детей и подростков освоение Интернета происходит с куда большей легкостью. Они непринужденно ориентируются в виртуальном пространстве. Компьютерные технологии стали одним из инструментов психологического разрыва между поколениями. Но этот разрыв неизбежен. Значительная часть старшего поколения еще далека от Всемирной паутины в силу инерционности мышления. Однако те из них, кто занят квалифицированной профессиональной деятельностью, учат азы компьютерной грамотности и не останавливаются на этом. Старушка-хакер из романа А. Переса-Реверте «Севильское причастие» – персонаж не столь уж фантастический. В то же время пожилые люди, привыкшие к четкой структурированности мира, с трудом осознают все богатство возможностей, предоставляемых Интернетом.

Наши предварительные итоги могут быть выражены в нескольких словах: образованная часть общества выбирает Интернет, молодежь и подрастающее поколение также выбирают Интернет. Сохранится ли эта тенденция и будет ли она набирать обороты – вопрос, на который ни у кого нет ответа. Трудно поспорить с утверждением Умберто Эко: «Великое свойство будущего – постоянно удивлять. Меня всегда поражал тот факт, что в золотой век фантастики ни один автор не предугадал появления пластмассы, которая заняла такое значительное место в нашей жизни. Мы все время проецируем себя в воображаемый мир или в будущее, исходя из того, что нам известно. Но будущее не берет начало в том, что нам известно».

Игры разума и грани реальности

Интернет, меняя многое в человеческой психологии, может также оказать влияние на функции человеческой памяти. Как известно, в дописьменное время память человека была развита гораздо лучше – многое приходилось запоминать наизусть. Затем надобность в таких способностях отпала.

Сегодня в маленьком ноутбуке могут храниться библиотеки. Цитату, справочную информацию по любым отраслям знания найти легко. Не нужен ни читальный зал, ни выписки, ни ксерокопии. К чему хранить сведения в голове, когда можно слабым манием руки извлечь их из волшебного ящичка? Это наводит на мысль, что со временем может измениться само значение знаний, эрудиции. Впрочем, возможно, в ней и содержится некоторое преувеличение. Ведь для того, чтобы грамотно навести справки, сопоставить факты, суметь воспользоваться информацией, необходимо обладать изначальным багажом знаний.

Создавая параллельную, альтернативную действительность, Интернет делает все более сомнительным тезис о приоритете материи над духом (мыслью). Информация в компьютере не только фиксирует реальность, но и подменяет ее. Собственно, на этом и построены все страшные истории о всесилии Сети.

Компьютер стирает грани между реальностью и вымыслом. Фотографии, записи перестают быть документами, ибо легко поддаются корректировке. Реальность становится все более поливариантной. Пользователь компьютера привыкает к мысли, что существуют два мира – виртуальный и реальный. Далеко не очевидно, какой из них первичен и более важен.

Плюрализм и безответственность

Очевидно, что Интернет меняет мир и наши представления о нем. На сегодняшний день он является наиболее серьезным инструментом противодействия любому единомыслию. Как уже упоминалось, Интернет в полном объеме не подконтролен никому. Книга и телевизионная передача проходят непростой путь к аудитории. Они пропущены через руки нескольких человек – в первую очередь, редакторов. За информацию, опубликованную в печати или на телевидении, всегда отвечают и сами авторы, и те, кто разрешили, одобрили публикацию. За информацию, размещенную в Интернете, можно не нести никакой ответственности. Анонимность располагает к провокациям (мы уже говорили о таком явлении, как троллинг). Однако она же раскрепощает, позволяет легко отделаться от внутреннего цензора. Итак, минусы: непроверенность информации, небрежность изложения; главные плюсы – невозможная до сей поры откровенность в публичном выступлении и непосредственность в буквальном смысле этого слова, то есть информация доходит от автора к аудитории без посредников.

Интернет формирует необратимые изменения в обществе. Страха становится все меньше, безответственности – больше. Публикуются высказывания, которые раньше могли иметь только устное хождение. Между тем, не говоря о величине аудитории, в напечатанном виде любое мнение имеет больший вес и статус. Итак, Интернет – гарант плюрализма. Он может привить новым поколениям внутреннюю свободу и раскрепощенность.

Приверженцы любых взглядов могут не опасаться, что останутся в одиночестве и изоляции, любая оппозиция не станет разобщенной, так как в Сети всегда можно найти единомышленников. Тоталитарное государство заставляет инакомыслящих почувствовать себя изгоями, отщепенцами. Сегодня это невозможно. Объединиться могут все. Приверженцы любых религиозных культов или самых экзотических хобби и конечно же различных политических взглядов. В то же время ситуация довольна опасна: каждый глупец, шарлатан, хулиган и экстремист может заражать своими идеями тысячи людей, и никакая цензура его не остановит! Кто угодно может выдавать себя за ученого, мудреца или пророка, и найдутся наивные души, которые этому поверят. «Любой, у кого есть доступ в Интернет, может претендовать на звание эксперта и вещать для значительной аудитории, распространяя антинаучный бред», – замечает Шерил Киршенбаум.

Сегодня ни одно мнение не может утвердиться в статусе единственно возможного, ни один кумир не избежит опасности быть осмеянным и низвергнутым. Виртуальное пространство – мир без иерархии.

Но, с другой стороны, похоже, Интернет приложил руку к возникновению явления, что писатель Алексей Иванов обозначил аббревиатурой КВ – Кризиса Вербальности. Его суть в том, что Слово утрачивает способность становиться Делом. Оно становится безнаказанным и безопасным. Его никто не боится, потому что оно утратило свою былую мощь. Нам уже трудно представить, какой убойной силой обладало слово несколько десятилетий тому назад. Отрицательная рецензия могла погубить карьеру, сломать жизнь актера или художника. Вспомним критика Латунского в «Мастере и Маргарите». За газетным и телевизионным словом стояла Власть, и слово было Властью. Роман, стихотворение, анекдот, а иногда и разговор могли привести к тюрьме и ссылке. Проводя такую политику, Власть питала мало почтения к человеку, зато серьезно и с уважением относилась к Слову. А сегодня как Власть, так и Художник могут спокойно пропустить мимо ушей все ругательные, равно как и хвалебные слова в свой адрес. И ничего от этого в их жизни не изменится.

Способствовал ли возникновению такой ситуации интернет-плюрализм? В немалой мере, да. В Интернете слишком много различных взаимоуничтожающих мнений, для того чтобы они могли оказывать хоть какое-то влияние на действительность. Интернет способствует инфляции Слова.

С другой стороны, сила воздействия визуального образа также подвергается инфляции. Александр Генис констатирует: «В нашем протеичном мире образы утратили универсальность и долговечность. Они слишком мало значат и слишком быстро мелькают, чтобы сконденсироваться в икону».

Слово, доступное всем

Информационная революция инициирована технологиями, но направляется, прежде всего, социальными и культурными факторами и провоцирует изменения именно в этих сферах. В своей книге «Плоский мир. Краткая история XXI века» один из известных американский публицистов Томас Фридман утверждает, что в настоящий момент мировая экономика вступила в третью стадию глобализации. Первый этап глобализации ознаменовался открытием Америки и окончился в начале XIX века. Главные игроки – страны, боровшиеся за территории и рынки. Второй этап длился XIX–XX века. Здесь главными являются: удешевление передачи информации, эра электронных коммуникационных технологий. Ключевыми участниками игры в третьей стадии глобализации стали уже не государства, а транснациональные корпорации, которые получили возможность конкурировать на мировом рынке. Уникальность ситуации состоит в том, что шансы индивидуумов определяются уже не гражданством или местожительством, а образованием и доступом к мировой коммуникационной системе.

Интересна следующая тенденция: в Сети слово перестало быть делом профессионалов. Оно отдается в руки любителей. Когда-то практически все грамотное население владело эпистолярным жанром, а многие еще и вели дневники. С появлением телефона людские массы перестали сталкиваться с необходимостью писать. Навык письма во взрослой жизни большинству людей требовался лишь для того, чтобы заполнять квитанции и составлять служебные записки, а это делалось по раз навсегда установленным формам. Сегодня слово «письмо» и «почта» вошли в повседневную жизнь образованного человека. Понятно, что речь идет об электронной почте, но, так или иначе, человеку снова нужно оформлять свои мысли в слова и фиксировать их. Эпистолярный жанр снова на гребне успеха. Написание письма стало более простым и удобным делом, чем телефонный разговор. Вести дневник – причем для всех – сегодня снова модно. Интернет и SMS-переписка перемещают нас из устной культуры в письменную, исподволь соблазняя возможностью творчества. Мы делимся с миром своими впечатлениями. Мы стараемся быть остроумными. Мы расширяем свой словарь. Мы преодолеваем свое и чужое одиночество. Можно назвать книгу «Одиночество в Сети», но рассказывает она все равно о том, как две души благодаря Сети становятся близкими.

Есть в жизни ниши, которые может занять только книга. Вам ни к чему компьютер, если вы едете в вагоне метро, лежите в кровати или ванне. Нет, вы, разумеется, и в парк можете принести с собой ноутбук, но, согласитесь, сидя на скамейке, удобнее просто листать страницы. Компьютеры могут быть маленькими, легкими машинками, мы носим их с собой повсюду, даже в поезд и самолет, но все же это машины, и их работа зависит от ряда условий, тогда как книга работает бесперебойно.

Итак, книга доступна везде. Есть и другие причины предпочесть именно ее. Не последние из них – престиж и приверженность традиции. Чтение книги – знак принадлежности к клубу избранных. Это наиболее изысканный и элегантный способ ухода от реальности.

Телевидение предлагает другие радости – отдых, развлечение, возможность полной пассивности, возможность пожить в игрушечном мире сериалов или счастливо-безмятежной реальности рекламных роликов.

Что же новое пришло в нашу жизнь с Интернетом? Если суммировать в нескольких словах – возможность самовыражения, творчества и сотворчества (не только для профессиональных литераторов, а для всех), возможность беспрепятственного общения со знакомыми и незнакомцами, быстрый доступ к любой информации.

Все, что поначалу кажется фантазией, все технологические изменения, порождаемые вначале игрой ума, становятся неотделимыми от социальных сдвигов. Технологические революции меняют хозяйственный уклад стран и делают их более эффективными и экономически состоятельными.

С момента изобретения пружинных заводных (1876) и электрических портативных (1956) часов до Интернета произошел сдвиг – от времени глубокой гуманности к времени высоких технологий.

Незадолго до смерти знаменитый ученый Илья Пригожин, отвечая на вопрос журналиста о XXI веке, сказал, что практически всё зависит от того, как человечество научится использовать Сеть: либо оно превратится в колонию слепых муравьев, ведомых одним зрячим лидером, либо станет свободнее и созидательнее благодаря доступу каждого к знаниям всех. И. Пригожин не зря сказал про Интернет. Интернет – центр произошедшей технологической революции. Он должен стать частью социального уклада, он должен породить новый уклад. Таковы вызовы времени. Никому не отвертеться. Ни человеку. Ни обществу.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

ПОЧИТАЕМ СКЕПТИКА

Итак, на беду или на спасение нам создан Интернет? Споры, пожалуй, не имеют смысла. Быть может, уместнее всего скепсис Умберто Эко: «Возможно, завтра книгами будет интересоваться лишь кучка восторженных поклонников, которые отправятся удовлетворять свое пассеистское любопытство в музеи и библиотеки. Но почему бы тогда не вообразить, что в будущем исчезнет в свою очередь и такое прекрасное изобретение, как Интернет. Как исчезли с наших небосклонов дирижабли».

Так или иначе, на сегодняшний день Интернет – это часть нашей жизни, которой бесполезно сопротивляться. И не стоит гадать, заменит ли компьютер собою книгу или ТВ. Хотя бы потому, что он включает в себя книгу и ТВ. Заходи в Сеть, хочешь – читай «Войну и мир», хочешь – смотри выпуски телевизионных новостей. Вот еще одна функция, с которой успешно справляется Интернет: доказать нам, что мир действительно богат и огромен, и в нем есть место всему. Даже подвигу читать книги.

Игра в бисер Над пропастью во ржи

Если вам на самом деле хочется услышать эту историю, вы, наверно, прежде всего захотите узнать, где я родился, как провел свое дурацкое детство, что делали мои родители до моего рождения, – словом, всю эту давид-копперфилдовскую муть.

Дж. Сэлинджер, Над пропастью во ржи

Начиная от исхода средневековья, духовная жизнь Европы обнаружила две основные тенденции: освобождение мысли и веры от власти любых авторитетов, иначе говоря, борьба осознавшего себя полноправным и суверенным рассудка против господства Римской церкви, и, с другой стороны, тайная, но настоятельная потребность рассудка в узаконении этой его свободы, в новом, исходящем из него самого и адекватном ему авторитете.

Г. Гессе, Игра в бисер

Есть у меня бабушка, она денег не жалеет. У нее, правда, не все дома – ей лет сто, и она посылает мне деньги на день рождения раза четыре в год.

Дж. Сэлинджер, Над пропастью во ржи

И все же встречаются выдающиеся люди, из жизни которых никак не вычеркнешь «счастья», пусть все оно заключается лишь в том, что они и посильная им задача встречаются исторически и биографически, что они родились не слишком рано и не слишком поздно.

Г. Гессе, Игра в бисер

Спектакль был не такой дрянной, как те, что я раньше видел. Но в общем дрянь. Про каких-то старых супругов, которые прожили пятьсот тысяч лет вместе… Все время, на протяжении всей пьесы, люди пили чай или еще что-то. Только откроется занавес, лакей уже подает кому-нибудь чай или жена кому-нибудь наливает.

Дж. Сэлинджер, Над пропастью во ржи

На Бродвее все толкались, шумели. Было воскресенье, всего двенадцать часов, но все равно стоял шум. Все шли в кино – в «Парамаунт» или в «Астор», в «Стрэнд», в «Капитолий» – в общем, в какую-нибудь толкучку.

Дж. Сэлинджер, Над пропастью во ржи

Сквозь симулякр к реальности

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

РЕЦЕПТЫ УСПЕХА

Любой мудрый русский дедушка однажды должен дать примерно такой совет: «Внучок, когда отправляешься в лес по грибы да ягоды, обязательно, на всякий случай возьми с собой чемоданчик с томиком Пушкина и с домашними колбасами сопрессата, чиччола, лардо ди колоната, колтелло дель прете и куллателло. Лучше всего не костромские, а откуда-нибудь из Пармы или Пьяченцы. Кстати, не забудь сосиски луганезе для ризотто. К ним обязателен соус ортолина. Да, еще шафран из Абруццо для ризотто аль денте. Да, без сицилийских лимонов не обойтись. И апулийского горького оливкового масла прихвати. Внучок, не поленись, возьми все это с собой, вдруг встретишь хорошую девушку, а она не завтракала. Вместе позавтракаете. Вместе и Пушкина почитаете».

Какой добрый совет. Какой мудрый совет. Какое проникновенное и тонкое знание леса, гастрономии, девушек и секретов передачи культуры.

Перспективы культурных традиций в зеркале корпоративных мировоззрений

В обсуждении проблемы влияния классической культуры на современность сформировались как минимум две тенденции. К первой относятся признания в беззаветной любви к русской классической культуре и отрицание всего, что ассоциируется с современностью, порожденной привычными бездуховностью, аморализмом и т. д. Иная тенденция – многочисленные доказательства торжества современного искусства над тем, чему учителя настойчиво обучают в школе.

Полемические резоны обеих сторон по-своему убедительны. Защитники Пушкина приводят множество подтверждений того, что скудная на нравственность реальность, которая так усердно обслуживается СМИ, при соприкосновении с кладезем духовности обязана претерпеть удивительное преображение. Защитники идеи самодостаточной современности настаивают, что культура не может спотыкаться о прошлое и стоять, как вкопанная, в былом, которое никогда не возвратится; очевидна необходимость формулирования и проведения в жизнь новых нравственных ценностей и бытийных концепций.

Спор условно можно обозначить как столкновение литературного проекта с практическим. Литературный проект будущего России зиждется на идеалистической утопии уникальности страны, ее непохожести на прочие государства. История самоидентификации работает на идею мессианского статуса России: Третий Рим, империя, державность, общинные ценности, великая русская классическая литература.

Практический проект будущего основан на рецептах, предлагаемых экономически успешными государствами, которые если и демонстрируют свои былые культурные доблести, то исключительно как уважаемые факты, предназначенные исключительно для туристического обозрения.

Полемическая палитра широка, но одним из безусловных центров дискуссии является статус классической культуры (и, соответственно, основных идей, ею проповедуемых: Бог, слово, человек), вероятность/невозможность ее интеграции в современное сознание, ее способность/бессилие определять и формировать качество настоящего, инициировать/тормозить перспективы развития коллективных, частных и практических задач.

Дискуссии развиваются с переменным накалом, обостряются перед выборами, в моменты активного поиска национальной идеи. Тогда полемика доходит до неистовых чувств, эпатажных обвинений в верности пыльным архаическим идеям, обидных оскорблений в создании плюшевого образа безыдейной современности.

В подобной ситуации следует, чуть умерив пафос тревожных настроений, попытаться более дробно наметить грани полемики; выявить философские диспозиции литературного и практического проектов; диагностировать суть разновекторных тенденций, по возможности обобщить теоретические положения и художественную практику, их представляющую; обозначить пути разрешения тех или иных проблем (Бог, культура, человек) в аспекте движения социальной мифологии.

Копия копии нескольких копий симулякра

Размышляя о наиболее распространенных настроениях и понятийном аппарате современной отечественной культуры, не получится игнорировать слово симулякр – самое популярное в последние десятилетия, с успехом прописавшееся в русском постмодернистском тезаурусе. Понятие «симулякр» введено Жаном Бодрийяром и означает «копию без оригинала» – обманку, рекламный имидж, не обеспеченный подлинным содержанием. Соответственно диктату симулякра, размышляет Дж. Барнс, одно из ведущих настроений современной культуры, «интеллектуальный долг» заключается в том, чтобы «подчиниться современности и отринуть как сентиментальные и глубинно-фальшивые все вздохи по тому, что именуется сомнительным термином „подлинник“. Мы должны требовать копий, ибо реальность, истина, аутентичность копии – это то, что мы можем присваивать, колонизировать, реструктурировать, использовать как источник jouissance („наслаждение“), и наконец, когда мы того захотим – если захотим – реальность копии станет реальностью, которую нам суждено встретить на своем пути, оспорить и уничтожить».

Симулякр в нашей реальности – это не столько модное словечко, сколько самая реальность отношений с традиционными категориями действительности и духа: любовь к авторитетной букве классики оформляется через цитирование, косвенное либо прямое, торжественными заверениями в верности высокой традиции. Основное напряжение между классикой и современностью заключается в том, что любая идея Пушкина, Толстого или Достоевского, наложенная на исторический или идеологический контексты конца XX – начала XXI веков, традиционно обнаруживает универсализм применения, но в то же время демонстрирует искусственность и неискренность. В этом смысле русские классики тождественны авторитету Платона: любое слово – в строку, потому что оно звучит неизменно свежо и актуально.

Пушкин-Толстой-Достоевский – наши хрестоматийные «всё», осваиваются или с академической рассудочностью, или с апробированными десятилетиями ведомственными хрестоматийными молитвами, или с многозначительной постмодернистской иронией. Чем больше трут золото на памятнике, тем меньше позолоты не на произведениях Пушкина-Толстого-Достоевского, а на сконструированных мифах Пушкина-Толстого-Достоевского: нага, прозрачна и таинственна поэзия гениев, а позолота – на руках апологетов и на подошвах ниспровергателей. Практика обожествления классиков идет не от практики жизни, ориентирующейся на бесконечное количество культурных моделей, а от стратегии симулякра, который одевается в произвольные формулы (от классических до самых провокационных), рядящиеся под живую действительность.

Данная процедура общения с классикой, быть может, удачна и бесспорна, когда речь идет о принадлежности источника и цитирующего к единому принципиально целостному по мировоззрению периоду культуры и цивилизации. В том же случае, когда эпоха источника и эпоха цитирующего объединяются на принципах, произвольно объединяющих аналогию, символизацию и ассоциацию, ценность источника девальвируется, при этом сам источник не утрачивает заложенный в нем интерпретационный потенциал.

При очередной репродукции номинала (мысль классика), ввержении его в новый контекст, сакральный смысл номинала стирается. В итоге можно говорить о торжестве подделки при полном отсутствии, либо обесценивании, оригинала: классика подвергается симулякрированию, интеллектуальному и художественному травестированию независимо от интенций цитирующего.

Для создания дифференцированного образа современных дискуссий нельзя ограничиться вниманием только лишь к полемическим доминантам. Поиски перспектив многообразны, спектр предложений и инвестигаторских моделей велик по разбросу: философские стратегии, классические концепции, политические идеи, экономические аналогии, идеологические ассоциации, провокационные игры на интеллектуальную ловкость социальных убеждений, исторические ремейки, футуристические головоломки, прогностические игры, правила которых никто не знает, но в которых многие обожают импровизировать.

Для полноты картины следует, по возможности избегая частностей, уделить внимание тем культурно-идеологическим конструктам, которые в эстетической и идеологической полемике XIX века именовались «школами», а в ХХ веке – могут быть названы «корпорациями» в соответствии с репрезентативными категориями нашей эпохи.

Корпоратив традиционалистов

Корпоративно-традиционалистская тенденция верна духу и букве стиля, который списан с классиков, но порастратился в процессе длительной, нещадной эксплуатации. Однако стиль, заданный его пионерами, предлагается читателю-обывателю начала XXI века в качестве образцовой системы координат.

Стиль отцов-основателей велик и безусловен в своей несомненной грандиозности, но, будучи перенесенным в новое время, он оказывается открытым для разного рода спекулятивных целей и задач. Данный стиль уже не существует в реальном мире телевидения и кинематографа, он устал, музеефицирован, устарел по ритмике и образности; его элегический настрой, каноничная патетика умозаключений, изощренный психологический гигантизм принадлежат прошлому. Будучи перенесенным в настоящее, этот стиль уже не может существовать, точнее, конкурировать в сознании реципиента с пестрой эстетикой ХХ столетия. Настойчивая апробация классики приводит к формированию надуманных идеологических, эстетических и духовных координат, которые обретают жизнь только в том случае, если охраняются жесткими идеологическими схемами.

Затраты на содержание классических идей и стиля невелики. Пушкиным, Толстым и Достоевским были выданы платежные поручения. Банковские реквизиты повествовательной техники списаны современными писателями верно, далее следуют перечисления в адрес традиции, усиленные идеологической риторикой. Лозунги подобной культуры известны, позиция достаточно определена: лишь просфоры из нашей печки настоящие, все прочие – ложные.

Писатели, вооруженные добротными лозунгами и авторитетом классиков, сами готовы возглавить контору мер и весов, выдавать сертификаты подлинности веры. Хорошо поставленными голосами пророков скандируются сверхзадачи и рассказываются всем известные ужасы. Серия упреков к современности традиционна: купюра одолела былинный русский характер, напрочь отсутствует национальная сверхзадача и т. д. В этих катастрофических констатациях тонут все нюансы самой культуры и национального характера, но торжествуют обобщение и отсылки к выборочному историческому опыту. Апелляции к Западу немногочисленны. Как правило, избирается трагический пример Франции, вот уже какое десятилетие безуспешно борющейся за сохранение собственных культуры и языка. В итоге выдвигается стандартнейшая программа борьбы со всем, что мешает в XXI веке жить в соответствии с идеями XIX века.

Бог в этой системе отношений – очень правильная и вполне постижимая реальность, исполненная в духе пушкинской простоты, толстовского повествовательного гигантизма и рефлективности поэтики Достоевского. Бог предстает в виде некоей очевидной парадигмы, которую необходимо лишь торжественно озвучить. В адрес безбожной повседневности раздаются уже привычные за последние полтора века досады и укоризны.

В наиболее радикальных версиях редактуре подвергается и самое абсолютное начало. Бог, точнее идея Бога, предельно русифицируется: там, где обозревался демократический овал, появляются острые углы полемики, плавные линии меняются на изломанный некошерный пейзаж, фигура смысла уходит в тень и более предпочтительными делаются угрожающие многоточия намеков и императивные восклицательные знаки обвинений.

О корпоративно-либеральном симулякре

Другое направление – корпоративно-либеральный симулякр – покоится на утверждении, что миссия традиционалистов невыполнима, так как они в расстановке известных ценностных акцентов не учитывают опыт Запада. Здесь царит та же монополия на объективность и та же убежденность, что русская классическая культура – центробанк правильных идей, но с важной поправкой: центробанк, нуждающийся в валюте протестантской этики, в противном случае ренессанс классики неминуемо вступит в тоталитарную или, в лучшем случае, барочно-пародийную фазу.

Коэффициент фертильности новых идей в данном спектре дискуссий тоже крайне низок, но недостаточность оригинальных концепций компенсируется фигурой иронического всепонимания. На известные сетования традиционалистов звучит ответ: только Франция и Россия испытывают паранойю насчет исчезающего национального характера. У Занзибара, к примеру, нет времени на национальную идею и, соответственно, на ламентации по поводу гибели занзибарского национального характера.

Алгоритмом будущего провозглашаются умеренный литературоцентризм плюс культурный практицизм Запада в качестве парадигмы новой цивилизации, торжествующей на развалинах традиционалистских утопий. Либералы оптимистичны во взгляде на современное состояние культуры, утверждая, что духовность и современность всегда находятся в состоянии баланса при условии соблюдения обществом демократических процедур.

Радикальная ветвь корпоративного либерализма – неолиберально-технократический симулякр – с абсолютным категоризмом ратификацирует мысль о невозможности возвращения к традиционному консерватизму и ценностям русской классики. Это направление обеспокоено проблемой воспитания нового читательского поколения в духе технологий XXI века. Старинный спор об Интернете, несущем роковую гибель изящной словесности, решается в стилистике рекомендации перестать демонизировать компьютер.

В полемике между традиционалистами и либералами, как правило, побеждают не аргументы, а тот из спорщиков, кто в момент дебатов пограмотнее расставит ограничительные флажки дискуссии. При всей непохожести позиций спорщикам удается найти идеологический компромисс, о чем, к примеру, свидетельствуют итоги Национальной литературной премии «Большая книга-2007», когда два специальных приза «За вклад в литературу» были присуждены «патриоту» и «либералу».

God как Всевышний Менеджер

Особая тенденция – гламурно-корпоративный симулякр – рекламирует идею God как Всевышний Менеджер.

Новое поколение россиян, успешно интегрированное в рыночные отношения, нуждается в своих вождях и текстах. Сообществу менеджеров нужны книги, фильмы, журналы, из которых можно было бы узнать обо всем на свете – о родном, корпоративном, о вечном, наконец, но не в пугающем формате. Бессрочные темы никогда не устаревают – в гламурных журналах в любое время можно сообщить под кричащими заголовками о последней любовной истории Лукреции Борджиа или поведать о смерти Сократа.

Гламур противопоставлен злу обывательской жизни, которая прорисовывается в опереточной стилистике легких недоразумений, обязанных смениться весельем. Гламур – придумка, мираж, совокупность грез, рекламных рекомендаций и культурных ассоциаций. Его назначение – в меру раздражать формирующееся буржуазное сознание чаемым просперити, будировать интересы и целенаправленно вытравлять ненужные комплексы у посвященных и рождать чувство неполноценности у профанов. Гламур становится универсальным инструментом выхода из моральной депрессии: человек обязан знать, для чего он зарабатывает деньги. Он зарабатывает, чтобы стать гламурным, гламур умножает деньги и т. д. В пелевинской интерпретации, гламур и деньги – вещи почти взаимозаменяемые: «В деньги перерабатывается практически любое восприятие. Гламур здесь вне конкуренции. Именно поэтому вокруг человека всегда столько глянца и рекламы. Это как клевер для коровы».

Культура гламурно-корпоративного симулякра, воспевающая маскулинность стабильного бизнеса и изобильность демократических ценностей, Богу придает качество приватного рукоделия, удобного и совсем не страшного, как в романах О. Робски: «Я всегда относилась к Богу как к помощнику по хозяйству. „Господи, пусть это пятно отстирается с моего любимого белого пальто!“, „Господи, хоть бы у меня не закончился бензин прямо перед заправкой!“, „Господи, пусть новая няня окажется хорошей, я не могу больше сидеть дома!“, ну и так далее. Проблем каждый день хватает. Бытовых».

В соответствии с данной посылкой формируются и новые технологии, с помощью которых осуществляется утопия гламурной культуры: из деталей, уворованных из классики, собрать брендовый текст, изобразить не реальность, а ее гламурный субститут, выпустить не книжку, а издательскую бомбу. Коммерческая смекалка писателей заслуживает почтительного ужаса. Бесконечны серии текстов о трудовых буднях бледного менеджера – жертвы непосильной жажды гламурной жизни, об отчаянии богатой красавицы, томящейся в хорошо обставленном одиночестве. Маркетинговые приемы богаты: серийность, связь с мифологией, эксплуатация страхов, использование рекламных слоганов. Текст превращается во что-то среднее между бизнес-планом, бизнес-ланчем и рекламным проспектом.

«Мы верим в God\'а»

Бог в традиционном патриархальном виде и классическая культура совсем неудобны курьерам гламурно-корпоративных истин, списывающих рецепты рекламных идей с западных демократий. Знакомая новость о гибели национального характера обычно подается под привычным бешамелем: «Ах, эти русские мальчики Достоевского!» Русский Бог видится категоричным, жестоким в качестве куратора реальности, в саму структуру которой заложены допущения и компромиссы. Его имя списывается не со своих банкнот.

Для писателей, трудящихся на ниве концепции God как Всевышний Менеджер, предпочтительным становится создание толерантного и актуального дублера Бога. На роль дублера назначаются институты демократии. Архаичная купеческая «пудовая свечка» отступных помещается в музей курьезов. Образ новой веры основан на мысли об обязательности следования предписаниям рынка = God’а = Всевышнего Менеджера, курирующего корпоративную демократию. Идея подобного страховочного дублера, выступающего в зависимости от необходимости синонимом то рынка, то демократии, несомненно, обогатила философскую и эмоциональную палитру социума.

Герой «Generation П», рекламный креатор Вавилен Татарский, под влиянием психоделиков создает рекламу для Господа Бога. Ролик рассчитан на богатых: «Длинный белый лимузин на фоне храма Христа Спасителя. Его задняя дверца открыта, и из нее бьет свет. Крупные планы: сандалия, почти касающаяся асфальта, и рука, лежащая на ручке двери. Лика не видим. Только свет, машина, рука и нога. Слоган: „Христос Спаситель. Солидный Господь для солидных господ“».

Сведение сакрального материала к рекламно-камерным объемам подразумевает установление добрососедских договорных отношений: человек с удовольствием пользуется банкнотой, утверждающий «In God We Trust», а за это God позволяет человеку импровизировать, манипулировать не только миром, но и Самим Собой.

Языческое гламурно-корпоративное заклинание «Мы верим в God’а» осуществляется в эстетике осмотрительной деловитости: «Вера – не очень удачный бизнес для начала, но хороший бизнес для конца». Среднему менеджеру невыгодно с начала своей карьеры впадать в религиозный экстаз – просто он должен всею душою любить свою корпорацию. Потому что корпорация – это отделение Всевышнего Менеджера.

При этом возникает парадокс. Культура гламурно-корпоративного симулякра – противница «тоталитарного» и традиционалистского – активна в пользовании методологией и стилистикой марксизма. Как модель мироустройства она практически мало отлична от традиционалистской . Как по инструментам (манипулирование обманками), так и по методу: цель настойчиво продолжает оправдывать средства, демонстрируя толерантно мятущегося человека в рамках благопристойности корпоративного мышления. Смысл провокации, по В. Пелевину, не в вызове, а в нейтрализации конфликта между позицией умеренного ниспровергательства и истеблишментом: «…провокация в наше время стала главным принципом организации. Ждать, пока ростки нового сами пробьются сквозь асфальт, сегодня никто не будет, потому что по этому асфальту ездят серьезные люди. Ростки на спецтрассе никому не нужны. Свободолюбивые побеги, которые взломают все на своем пути, в наше время принято сажать в специально отведенных для этого точках. Менеджер этого процесса естественным образом становится провокатором, а провокация – менеджментом».

Ирония в том, что знаменитая ленинская формула, провозглашающая моральным все, что помогает достичь избранной цели, имеет для гламурно-корпоративного симулякра универсальный характер, то есть морально все, что помогает постичь демократию = рынок = God’а. Однако в этой формуле переменной величиной всегда становится God, гуттаперчевый – оттого и рентабельный.

Поболтаем на дискурсе молчания

Концептуалисты и сторонники дискурса молчания также работают со стратегиями симулякра. Дискурс молчания вовсе не означает обета немотствовать. Напротив, концепты Бог и культура как респектабельные темы подразумевают изысканное теоретизирование. С лицами естествоиспытателей, отрывающих у насекомого лапки, концептуалисты вдохновенно препарируют проблемы вечности. Без шпаргалки, скупо-изящные жесты, длинная гирлянда знаков-флагов. Дж. Барнс смеется над тем, как Паскаль выводится «к Соссюру через Лоренса Стерна; Руссо – Бодрийяру с остановками в Эдгаре По, маркизе де Саде, Джерри Льюисе, Декстере Гордоне, Бернаре Иноле и ранней Анн Сильвестр, далее везде; Леви-Строс – к Леви-Стросу».

Для данной разновидности художников-интеллектуалов, имеющих «черный пояс по онтологии», слово «верить» несет недобрый юридический оттенок, а идея Бога проектируется с помощью самых изощренных интеллектуальных технологий. Формулируя идею Бога, они спорят с традицией, экспериментируют, отказываются от привычных риторических фигур, с увлечением ломают язык; почти все релевантные факты истолковываются двояко, затем раскладываются на бинарные оппозиции и подвергаются дихотомическому анализу. Кульминация – торжество перцептивного кризиса. Далее – беседы на десерт о катастрофе концепций и стратегий.

В итоге рождаются философские всходы, не совсем дружные, совсем не ровные, но глаз не оторвать. От ужаса, от ощущения неразрешимости накопившихся к началу XXI века проблем. Сосредоточенность на решении вопроса «Бог – это самостоятельный дискурс или знакомый и исчерпанный философско-эстетический феномен?» приводит, как правило, к цитированию общей концепции кризиса современной культуры: классика умерла, язык истощен, означающие перестают работать; означаемые ускользают; при бесконечном количестве жанров почти все они утрачивают действенность; решить какую-либо проблему не представляется возможным и т. д.

Согласно многим концептуалистам, только неучи верят в Бога, Пушкина, Достоевского, Толстого и пишут ямбом, а умные делают актуальные жесты, литературные проекты, работают со стратегиями. Присутствие Бога в концептуальных произведениях не более чем декорация, прикрывающая другую декорацию, которая в свою очередь прячет симулякр. Но это еще не вся правда.

Правда и то, что декорации формируют пространство игры. В фильме А. Хичкока «Головокружение» есть такой эпизод: герой приходит в гости к своей бывшей подружке. В углу комнаты вертикально висит бюстгальтер. На недоуменный вопрос женщина отвечает, что бюстгальтер спроектирован по принципу консольного моста, и она доводит модель до серийного производства. Аналогия очевидна: Бог и классическая культура заменяются концептуалистским симулякром произвольных идей и вещей, а затем в любой случайный факт под прикрытием терминологического камуфляжа вчитываются первые попавшиеся идеи, намеренно оторванные от контекстов их бывшей прописки.

Интеллектуал-концептуалист активно использует заемный понятийный жаргон, игнорирует философскую фактуру материала, снимает противоречия между ортодоксальным и модным. Герой М. Паж, тот самый, который стал идиотом, признается: «Слово „интеллект“ сплошь и рядом означает способность красиво формулировать и убедительно преподносить полную ахинею, а ум человеческий настолько сбился с курса, что порой лучше быть дебилом, нежели записным интеллектуалом. Ум делает своего обладателя несчастным, одиноким и нищим, тогда как имитация ума приносит бессмертие, растиражированное на газетной бумаге, и восхищение публики, которая верит всему, что читает».

В концептуалистской писательской особи уживаются богослов-тусовщик, сентиментальный интриган-литературовед, герой пропащего века, которые ведут себя по принципу «Человек любопытствует – Бог потакает». Этот совокупный персонаж берет на себя роль брачного маклера между истиной и читателем, пускается в головокружительные сопоставления Пушкина, божественного провидения и физических законов. Результат подобных операций весьма традиционен – побеждает уже знакомый материализм, приправленный мистическими рассуждениями о непознаваемости сущего. Писатель намекает, что правда мира открылась только ему, при этом для него вера в Санта-Клауса куда более искренна, чем в Бога, так как Санта является каждый год.

На карте современной культуры присутствуют разношерстные синтетические явления, объединяющие дух традиционалистского доктринерства с гламурно-корпоративным нормотворчеством. Концепции пестрят смесью масштабности и малобюджетности, мегапроекты по спасению классической культуры и духовности граничат с убеждениями, утилизированными до присяги «Кока-колой клянусь». Вдохновенно озвучиваются философские спекуляции разной степени тяжести. Обыватель с ужасом слушает вести с концептуально-постмодернистских полей: цены на традиционные идеи падают, и не только на традиционные, но и на все скопом. Даже на те, которые концептуалист пытается высказать экспромтом.

В общем виде – при обилии полифонических вкусов и основательной закладке ингредиентов – предлагаемая духовная пища остается совсем несъедобной. При всех очевидных различиях тенденций классическая культура и Бог – что-то среднее между идиллическими Татьяной Лариной и пейзажами с церквушками. Сервировка проблем не обходится без проекта-симулякра будущего. Апокалипсис становится едва ли не главной темой культуры. Апокалипсис для современной литературы – вопрос стилеобразующий, почти идеологический.

Ведущие тенденции проводятся жанрами мистерии и фэнтези: мрачные настроения, экспертиза ведовства, одухотворенные любовью к готике, удачно ложатся на мистические предощущения и чудесно рифмуются со знаками реальности. Туманный и произвольный характер многих посылов не смущает авторов, которые, вооружившись прикладной логикой, выстраивают сумрачные декорации и задорно пророчествуют о беспросветном.

Ожидаемая церемония апокалипсиса, по замыслу разработчиков- традиционалистов, призвана восстановить преемственность пророчеств классической культуры, которая красочно нарисовала грядущее торжество возмездия. Русская культура всегда умело поэтизировала разрушение и симпатизировала символам опустошения. Касаясь причин предстоящего возмездия, писатели стараются избежать двусмысленных комментариев. Да и зачем, ежели заведомо известны все без исключения причины: бездуховность, общество потребления, цивилизация.

Следуя традициям Достоевского и Толстого, доказавшим всему миру, что только Россия имеет эксклюзивное право на обладание загадочной русской душой, способной делать фундаментальные и оригинальные пророчества, традиционалисты неуемно предсказывают близкий апокалипсис, предчувствуют тотальную катастрофу, которая вот-вот постучится в двери. Современные писатели, вослед традиции, активно подготавливают обреченную цивилизацию к новым, еще невиданным катастрофам. Но как показывает исторический опыт России и Запада, все пророки как всегда не готовы не то что бы к апокалипсису, а даже к появлению очередного агитатора с театрально страшными мыслями.

В соответствии с мыслью, что Россия недоступна умопониманию, авторы либерально и гламурно-корпоративных текстов предсказывают ей соответствующий апокалипсис – отменный и безоговорочно оптимальный, безжалостный и бескомпромиссный, о котором приятно рассуждать под глумливые звуки блюза и суровые мелодии буги. Концептуалисты сопровождают тему апокалипсиса подробным инструктажем, оформляя его дизайнерскими метафорами. Для них апокалипсис – мудрость, наивная и популярная, даже домашняя, почти из отрывных календарей, ее следует принимать как данность – как снег, налоги и тотальную безграмотность оппонентов.

А человек застигнут врасплох

Краткий обзор некоторых тенденций современной культуры настраивает на размышления даже не о типах художественного мышления, пропагандирующих то или иное отношение к Богу, культуре, человеку, а о потребителе традиционных ценностей, его способности и желании участвовать в дискуссиях, специфике его сознания в контексте социальной мифологии.

Представители и апологеты разного рода корпоративных симулякров активно дискутируют в СМИ, решают проблемы Бога, культуры и человека, излагают равно убедительные концепции, предлагают уникально верные лекарства. Вопрос истинности остается нерешенным. Обилие выдвигаемых проектов, их очевидный масштаб приводит к искусственному дефициту приемлемых и действенных концепций и, соответственно, к потребительской панике на рынке удовлетворительных идей. Обыватель-человек, о котором так пекутся продюсеры корпоративных концепций, оставлен один на один с ужасающей и родной реальностью, той самой реальностью, которой безразличен Пушкин, Толстой, Достоевский, консерваторы, гламуристы, концептуалисты. Сам человек оставлен, он брошен в неопределенность. На помощь могла бы прийти официальная пропаганда, но ее идеи не стыкуются с реальностью и поэтому расшатывают социальную психику. Разрыв между «картинкой» телевизора и бытом выбивает почву из-под ног людей, ориентированных на культуру, и порождает неосознанное, но перманентное раздражение.

Обнаружилась очевидная истина. Слишком долго классическая культура предлагалась ее проводниками в качестве единственного источника истины, слишком много было ею обещано – третьеримскость, имперскость, державность, общинность – слишком ничтожным оказался результат почти воинской верности устаревшему мифу: человека поставили часовым у врат великой культуры и забыли сменить даже тогда, когда культуру растащили по корпоративным квартирам. Ожидание человека сменяется внутренним раздражением, которое затем неминуемо переходит в апатию. Названный натюрморт – ожидания и раздражения – в обществе не редкость, но лишь в России, чье бытие подпитывается вопиющей недобросовестностью государства к человеку, он приобретает столь жестокие и неосознаваемые формы.

Человек застигнут врасплох, он с ужасом понимает, что когда повсюду хаос, то никто не в силах ни на что влиять. От культуры каждый вправе потребовать доступный пониманию портрет реальности или убедительные инструменты мышления. Но культура, как и обязана, запертая в книгах, безмолвствует. Самой реальности оказывается или слишком мало, или слишком много. В том и другом случае она вытесняется сильнодействующими иллюзиями, нереальностью самого искусства, от которого человек тщетно ожидает ответа. Родиться и жить среди хаоса – значит не иметь возможности укрепиться в чем-то сущем. Оказывается намного легче рассуждать о конце гуманизма, смерти субъекта, закате метаповествований, исчезновении референта и прочих карикатурных по отношению к существованию обывателя вещах, наряженных в постмодернистскую иронию, чем наметить хоть какой-то приемлемый для человека проект жизни. Человек в итоге лишается багажа привычного духовного имущества. И тогда он начинает действовать не по нотам культуры, а по слуху – на свой страх и риск.

Реальность предлагает неожиданную подсказку, проливающую свет на парадоксализм современного отечественного сознания, более того, на эпмирическое преодоление проблем, которые страстно дебатируются в философских книжках. «Икона – да, ремень безопасности – нет» – эта фраза стала популярной летом 2007 года благодаря остроумному эксперименту, устроенному журналом «Esquire», опытным путем была доказана «высокая духовность» водителей. Более двух третей водителей, остановленных журналистами, не были пристегнуты ремнями безопасности, но в салоне каждой машины имелась икона. Возможны самые разнообразные комментарии, но ни один из них не имеет ничего общего со страстной дискуссией о Боге, культуре и человеке.

Достаточно любой букве классики забрести в реальность обывателя, панегирическая любовь к русской классической культуре, проповедуемая государственниками и властями, вступает в противоречие с действительностью. Проект чтения стихов русских поэтов в метро оказался не к месту. Публикации четверостиший поэтов-классиков рядом со схемой метрополитена также не принесли желаемого просветительского эффекта. Об официальных празднованиях юбилеев серьезно говорить не приходится.

Культурная традиция в том виде, в каком она преподносится школой и институтом, утратила эмоциональный и философский ресурс, перестала быть живым творческим процессом. Школьник, два-три часа в неделю изучающий литературу от Пушкина до Ахматовой и чуть дальше, покидая стены среднего учебного заведения, выходит в мир, подверстанный под прагматические культурно-социальные доминанты и рекламируемые приоритеты экономического преуспеяния (социальное махновство, призыв к жадному деланию денег).

Одно из назначений культурной традиции – регенерировать потребительскую эмоцию, повышать ее градус, предлагать высокие образцы. Современный массовый потребитель культуры черпает все, что нужно, из рекламного креатива. Для тех же, кто искренно почитает классику, для кого культура является духовно-интеллектуальным бытийным промыслом, эта любовь – фантомная боль сознания, вынужденного ежеминутно сталкиваться с прямо противоположными социальными идеями и образцами.

Чтобы понять социокультурную обстановку, необходимо, отчасти в соответствии с методиками хрестоматийного социологического литературоведения, настойчиво внушающего школьникам нескольких поколений, в какие дурные эпохи творили наши гении, набросать скромный эскиз современности, отметить, кто сегодня формирует вкусы, инициирует потребности, является не только главным потребителем, но и косвенным заказчиком культуры.

Диагностике ежедневности трудно обойтись без элементов привычного всем социологического экскурса. Невозможен даже набросок проблемы, если не попытаться преодолеть дисциплинарные границы между гуманитарным и социальным. При этом следует постараться, насколько возможно, не впадать в крайность полного растворения границ и контекстов.

Мы находимся в мире, в котором покупка создает иллюзию относительного счастья, то есть близости к неким идеальным социальным и культурным стандартам. Банки настойчиво стимулируют идею жизни в кредит. Система рекламируемых ценностей настолько очевидна, что не следует тратить время на перечисление автомобильных, туристических, ювелирных брендов, символами которых заполнены все без исключения периодические издания. Иными словами, система потребительских ценностей устоялась, кому-то предлагаются мегаценности, а для скромных социальных слоев – более скромные копии и общедоступные клоны копий. Бренды обозначены, потребительские стимулы просчитаны, ряды сомкнулись под популярным лозунгом «Get rich, successful, famous or die» («Стань богатым, успешным, знаменитым или сдохни»).

Данная ситуация привела к тому, что многие виды деятельности утратили свои ценностные значения. Одна из ведущих причин социального и философского раздражения России конца ХХ века заключается в уникальном сочетании высокого образования и самосознания населения с бесправием – политическим, бытовым, – враждебным отношением государства к народу.

Эти обстоятельства актуализируют, к примеру, проблему знания и его конвертируемости (ценность диплома о высшем образовании – отдельная, не менее философская тема). Итак, знание – что это: символический товар, выставляемый на продажу, самостоятельная ценность, знак самоидентификации, форма идентификации государством человека и т. д.? Последнее время со всей очевидностью доказало, что некоторые профессии, во всем мире престижные и ассоциирующиеся с обладанием знаниями, в России находятся на периферии социальной почетности. И наоборот. В решении этой проблемы начисто отсутствует кабинетная составляющая. В ее принципиальной неразрешимости – подспудное ощущение катастрофы, выразительное знамение вероятности этой катастрофы, конкретной и реальной, на фоне которой апокалипсические страхи не более чем средневековые страшилки. И какой бы активной ни была оптимистическая настойчивость властей снять страх перед будущим с помощью казуистических субститутов (восприятие будущего не как приговор , а как вызов ), этот страх остается.

Что же дальше?..

Начало XXI века ознаменовалось сменой потребительских приоритетов. В прошлое ушел вопрос «где достать?», канула в лету фигура директора-управленца. Наступила эпоха, породившая нового героя. На историческую и культурную арену пришла армия менеджеров в возрасте от 25 до 35 лет, которая и спровоцировала потребительский бум практически во всех областях социума и культуры. Менеджеру среднего звена при пятидесятичасовом графике работы необходимо быстро и качественно восстанавливать силы – отсюда расцвет ресторанного бизнеса, клубов, фитнеса, spa. Менеджеру нужно быстро и по мере возможности престижно жить и передвигаться. Результат – рост жилищного строительства, ипотеки, авторынка и автокредита. Необходимость оперативно расплачиваться за услуги – популярность пластиковых карт.

Появление детей принуждает жен менеджеров к оседлому квартирному образу жизни. Следствие – бум продаж бытовой электроники, появление десятков развлекательных передач и сериалов. Минимум два раза в год менеджер нуждается в отдыхе – взлет популярности зарубежного туризма.

Безусловно, нельзя настаивать, что именно менеджеры устанавливают специфическую конфигурацию и философию повседневности современной России. Но не будет ошибки в утверждении, что именно они определяют вектор тотальной потребительской активности населения от приобретения кофемолки до посещения спектакля или покупки книги.

Так или иначе, культурный контекст современности формируется именно потребительской модой, диктуемой поколением менеджеров. Русская литература – произведения Гоголя, Г. Успенского, Салтыкова-Щедрина, Островского – оказывается совсем не приспособленной для описания современной ситуации. Писатели, обвинявшие мир чистогана, противопоставлявшие ему некую абстрактную мораль либо христианскую веру, сегодня смотрятся осколками архаики и не совсем желаемы для менеджера.

Современный человек, ведомый модными мифами, жаждет свободы, пусть ее иллюзии, он не желает кураторства со стороны древних текстов. Он настаивает на своей эмансипированности и не желает находиться под опекой русской классической культуры.

Конечно, свобода – это прекрасно. Но, как говорил герой Достоевского, свобода без миллиона – ничто. Пожалуй, только в этом пункте любой менеджер солидарен с великим писателем.

Менеджеру нужна культура, которая рассказала бы о нем, – и прилавки заставлены сотнями книг о жизни человека корпорации. Классики западной корпоративной культуры – Гришем и Хейли – уже не те авторы, из произведений которых можно почерпнуть профессиональный и человеческий оптимизм. Российский литературный рынок сполна самостоятельно обеспечивает потребность в неоскорбительном, развлекательном и полезном чтении.

И хотел бы человек, сопротивляющийся корпоративной культуре, гордо произнести: «Всему хорошему во мне я обязан книге», но сегодня это заявление звучит слишком самонадеянно. Школа, солдафонски прививая любовь к классике, отучила его причащаться снятым молоком прогорклой мудрости, а книжный рынок толерантно, но настойчиво навязывает корпоративно-культурные симпатии. Классическая формула исчерпала себя, реальность побуждает гордо заявлять: «Всему хорошему во мне я обязан самому себе…». Ну а дальше возможен реверанс в адрес традиции: «…отдельное спасибо Пушкину». Любовь к классике превратилась в один из вариантов эскапизма. Патриархальные идеи оказываются практически неконкурентоспособными в борьбе с мифами современности.

Менеджеру, как и любому человеку, необходимо в чем-либо утвердиться и духовно укорениться. Но у него – продукта корпоративного мышления – не хватает ни времени, ни сил. Бог воспринимается им на эмоциональном уровне, недостаточном для того, чтобы быть полезным в исполнении своих профессиональных обязанностей.

Мо-Цзы и Сунь-Цзы: жить по-русски

Вот здесь на помощь приходит корпоративная культура. Мода на тексты, продвигаемые в сознание человека корпорации, меняется очень быстро, мгновенно реагируя на изменения потребительского рынка. В разгульные 1990-е был популярен Д. Карнеги, поначалу показавшийся панацеей для представителя формирующегося бизнес-общества. Затем возникла проблема: «как оказывать влияние на людей, тоже читавших Карнеги», – и в моду вошли многочисленные «календари счастья», научно-популярные бизнес-планы, «фэн-шуй на каждый день», «искусства выживать среди акул» и т. д.

Корпоративное мышление XXI века активно приобщается к богатству китайской философской мысли. Спрос на древнюю мудрость не обходится без казусов. Менеджеры государственных корпораций предпочитают Мо-Цзы, возведшего в аксиому четкую мотивацию и сильную власть. У управленцев частных компаний в фаворе «Дао Дэ Цзин» и «Искусство войны» Сунь-Цзы, обучающие искусству конкуренции.

Вынужденное обращение к древним китайцам объясняется отсутствием отечественных корпоративных этических кодексов. В российской культурно-исторической традиции отсутствуют какие-либо труды, посвященные проблемам бизнес-этики. Корпоративная мораль пытается найти компромисс, объединить идеи Мо-Цзы и Конфуция, выработать концепции управления и бизнес-выживания, ориентированные на апологию вероятной гармонии экономической выгоды и честного поступка. Конфликт между моделью этической и прагматической – конфуцианской и моистской, если и наличествует в современном российском бизнесе, то пока только в качестве теоретических исканий. Чаще всего этический тип мотивации входит в противоречие с жесткой иерархией и тщательной регламентацией системы материальных стимулов. Простые вещи морального характера, во многом воспитанные классикой, не в состоянии конкурировать с философией хрустящих банковских упаковок.

При этом спокойствие, которое черпается из тренингов и китайских философских идей, отмечено самым тревожным свойством. Человек, даже если он целиком принадлежит корпорации, не хочет сводить себя к прагматической идее, он не желает принимать участие в хаосе, в котором если что и структурировано, то только прагматическая мотивация. Но альтернативы этому хаосу современная социальная мифология не предлагает.

Отрыв демагогической любви к классической культуре от реальной жизни очевиден, он проистекает хотя бы из того обстоятельства, что музеефицированная классика аккуратно разложена на запылившейся витрине, а действительность погружена в хаос.

Сегодня (к печали или к счастью – оценочные категории, не имеющие отношения к философии действительности) с классикой почти все ясно, она проштудирована и прокомментирована, каждый экспонат сопровожден бирочкой. Найдут скрупулезные историки культуры еще одно неизвестное произведение Пушкина или не найдут – общий глянцево-хрестоматийный портрет поэта ни на йоту не изменится. Пушкин удобен своей статичностью и возможностью его спекулятивного использования на все случаи жизни. Но вот сама жизнь не желает соответствовать пушкинской мысли. Реальность – это когда привычные декорации скрывают бесконечное множество неизвестных. Легче всего к этим неизвестным подобрать эпиграф из классика. Но для объяснения современного мира, структурированного по ролевым моделям, ролевая модель «Пушкин – наше все» тупикова, а вот ролевая модель «успешный менеджер» убедительна.

Где себя искать?!

Иным обстоятельством, затрудняющим проникновение классики в демократические глубины и дали общества, является несовпадение стандартов качества. Почти бесспорный тезис: стандарты качества культуры и искусства во многом определяются потребителем. Пушкинская поэзия при всей ее народности была ориентирована на очень узкий круг людей (достаточно вспомнить элитарные тиражи произведений поэта в XIX веке). Сейчас потребителем искусства является почти каждый человек, который независимо от образования и квалификации может высказать свою точку зрения в Интернете, вступить в обсуждение любой проблемы. Современные писатель, режиссер, исполнитель приспосабливаются к потребителю. Для классики подобный шаг затруднителен.

Потребитель-реципиент ожидает от художника, который в свою очередь является потребителем социальной мифологии, текстов, адекватных некоей конструкции мира, питающей ролевыми образами потребителя-реципиента и так далее. Круг постоянно замыкается. Каждый получает по своим духовным и эстетическим потребностям. Кто-то отыскивает себя в блокбастерах и песнях о любовной печали. Иные любят произведения, по которым ходят медведи в обнимку с заливной севрюгой, а в руинах воспоминаний бурно цветут сорняки стереотипов: «баня, водка, гармонь и лосось». Другие следят за спорами постмодернистов, выясняющих, кто из них больший «калоед». К этим процессам нельзя относиться оценочно. Вариантов выбора здесь немного. Можно скрыться за высоким авторитетом Пушкина и с его пьедестала обрушиться на действительность с испепеляющим негодованием или, ужаснувшись, успокоиться, приняв на веру следующую формулу: реальность – она такая, как есть, и если хочешь что-то сделать, надо с этим считаться.

Человек не хочет разделять идеи, сфабрикованные из провокаций, человек боязлив: ему чужды громкие формулы атеистического чекана, ему необходимо хоть в чем-то утвердиться, успеть соотнести свою реальность с высокими смыслами, пока реальность не омертвела. Но он не в состоянии преодолеть общественные обстоятельства и стихийность бытия, одной только силою мечты быть нравственно цельным и духовно чистым. Идеология мира иронии, недоверия и неустойчивости без спросу внедряется в его быт, жизнь, мысль и надежду.

Обращение к культурной традиции, приобщение к Богу, к развитию и увеличению духа оказываются для современного человека зачастую непосильной задачей. Культура от Пушкина до Чехова настойчиво создавала мнимое пространство, формировала модель существования, втискивая человека на выбор – либо в индивидуальную клаустрофобию, либо в социальную агорафобию, а о Боге рассуждала в стиле социальной критики либо как о причудливом течении духа, прихотливом пульсировании мысли.

Для современного менеджера, да и просто обывателя, которого обнимает мир, сконструированный в соответствии с философией потребления, подобные пути преодоления проблем и диктуемые ими перспективы поиска явно неприемлемы.

Будущее – самая молчаливая вещь. Самая чаемая, она пребывает в равновесии и неподвижности, ее составляющие, кажется, настолько равны и одинаковы, что невозможно отгадать, откуда придет послание и по какому наклону покатится завтрашний день. Хочется узнать: что будет завтра? В чем она, это загадка будущего? В сознании с его муками? В свободе? В бегстве от интеллекта в примитив? Какую опасность оно несет, «можно ли выразить его драму в одном-двух словах? Человечеству, – говорил С. Беллоу, – нестерпима безбудущность».

Корректно предсказать будущее не удавалось практически никому. Визитка с надписью «футуролог» вполне справедливо вызывает хохот. Многие разрекламированные образы будущего были мертвы уже в момент их создания. Ландшафт прогностической литературы завален трупами предсказаний. Любое прогнозирование – великое множество ложных посылок, тупиков мысли, шатких постулатов, обрушившихся под тяжестью собственных следствий еще до того, как появились побеги будущего.

Футурологи, фантасты – рабы и жертвы породившей их мыслительной и цивилизационной парадигм. В произведениях фантастов XIX века, разрекламированных в качестве всезнающих пророков, отсутствует намек на компьютер. Эра механики порождает фантазии в соответствии с господствующей парадигмой. С появлением компьютера писатели научились фантазировать о виртуальной реальности, о всех злоключениях, которые она несет, но антиутопический проект компьютерной эры строится по самым традиционным моделям: механическое зло превращается в зло виртуальное.

Тот или иной образ будущего утверждается не тогда, когда создается опытный образец чего-либо. Новая парадигма возникает поначалу как метафора, описывающая появление и последствия рождения чего-то, еще не существующего. Предсказать будущее невозможно, но можно найти десятки метафор для описания вероятных проектов будущего. Поэтому здесь возможны некоторые сценарии перспективы.

Сложившийся репертуар массмедийных вариантов излечения человека в мире и мира в человеке крайне скромен: пропаганда философской ортодоксии с декоративной опорой на традиционные ценности; реклама потребительской модели как безальтернативной; социально-философское прогнозирование с апелляцией к научным методам; усталая проповедь демократических ценностей, приправленная корпоративной идеологией; массмедийный плюралистический проект тотальной правоты всех.

У всех названных рекомендаций обнаруживаются родовые травмы, влекущие за собой цепочки аберраций и намеренных спекуляций. Многие современные стратегии будущего оказываются неуклюжей зацепкой за мертвое прошлое. Иные претендуют на статус эксклюзивных modus operandi. Когда это выгодно, скудный набор лекарственных препаратов компенсируется терминологической экспрессией и околонаучными статистическими жестами. Часто в качестве убедительного ответа звучат мысли о непознаваемости жизни, рассуждения о принципах творческого моцартианства, искренности интуитивизма и культуре как ответной ассиметрии формы и содержания и т. д. Все это звучит экстатически громко, но на самом деле проектируемые авторами монументальные философские здания концепций выглядят ничуть не выше кактуса в горшочке.

Массмедиа и бизнес-прогнозирование предлагают, казалось бы, широчайший диапазон версий-возможностей. От интеллектуальных дискуссий до песен-плясок, от рекламной социологии до редукционизма в духе вульгарной смеси фрейдизма с марксизмом. На поверку, как всегда, выходит печальное: если человек нужен Богу, Бог его найдет. В крайнем случае, подарит фокстерьера.

Получается философски обстоятельно, даже слишком, но совсем не удовлетворительно для понимания настоящего и будущего – с Богом ли, с культурой, или наедине с самим собой.

Версии перспективы, предлагаемые разнообразными социально-философскими прогнозами, противоречивы. Рост масштабов проектов пропорционален нарастанию кризиса идей. Сильна репутация у ветхой красиво-оптимистической кабинетно-буколической теории, утверждающей неотвратимое обращение грядущего поколения к истокам великой культурной традиции. Аргументация общеизвестна – апелляция к потребности человека приобщиться к духовности и благоговейно пасть на колени перед вечными ценностями.

Иной сценарий – грядущее поколение на себе постигнет опыт разочарования в «отеческой» наступательной роли, в вещах и потреблении, предпочтет капитулирующий бунт. Этот путь прошла молодежь США и Западной Европы в 1950—1970-е: просто бунт входит в правила игры. Ведущей направленностью протеста станет отрицание всего, в том числе и традиции любви к традиции.

Иной вариант перспективы, излагаемый К. Рошаком, основан на провокационной теории «перцепционного кризиса». Атрофия способности фиксировать информацию, понижение функции объема внимания являются производными творимой сейчас социальной психологической обработки: «…капиталистическому обществу с каждым последующим поколением все больше присуща тенденция уменьшения объема внимания, а поскольку пролетарская нервная система первой устремляется к умственной дезинтеграции, то растет чувство отчуждения. Эта психическая увечность уже имеет заметные культурные последствия. Новые кинофильмы и музыкальные формы утончают содержание до фрагментов чисто сенсационного порядка. Даже золотая буржуазная молодежь не сможет воспринимать ничего сложнее рекламного объявления. В кино, предназначенном для молодежной аудитории, режиссеры скоро будут ограничивать продолжительность кадра максимум пятью секундами, а потом воспроизводить его еще раз. Стихи для песен на наших глазах становятся неразборчивыми фразами, повторяемыми снова и снова, и ни одна из них не длится более трех-четырех секунд».

Общая мысль такова: при нынешнем темпе нарастания перцепционного кризиса у молодого поколения объем внимания сократится до ничтожного уровня, следовательно, не будет возможности понимать текстовые послания протяженностью больше, чем длина кинокадра, не говоря уже о восприятии гиперриторических конструкций классической культуры. Невосприимчивость к тексту, как следствие перцепционного кризиса, размышляет К. Рошак, неминуемо приведет к перцепционному коллапсу: «…язык, включая в это понятие и семиологическую структуру фильма, потеряет последние признаки грамматической связности, которая была основана на способности человека поддерживать свое внимание на минимальном уровне от начала до конца простого изъявительного предложения – приблизительно три с половиной секунды. Когда наступит этот роковой момент вырождения, ни одно постановление даже самых высоких властей невозможно будет дополнить идеологическим обоснованием».

Все может быть

Позволим себе изложить иной проект перспективы. Возвращение популярности классической литературы следует ждать не от декларативной активности ее профессиональных апологетов, которая чем-то сродни решению провести и отпуск и жизнь на берегах Стикса. Возвращение произойдет по иной причине.

Одна из приемлемых моделей будущего, точнее, способ описания перспективы был разработан физиками и тотчас взят на вооружение бизнес-прогнозистами. В XXI веке, как никогда раньше, открытия и гипотезы в точных и естественных науках практически без промедления задействуются в теории и практике бизнес-коммуникации. Теория такова: мир движется в будущее с разной скоростью, то есть будущее присутствует уже в настоящем, но только оно неравномерно распределено: некоторые участки настоящего движутся с большей скоростью, другие – медленнее. В каких-то точках роста концентрация будущего повышенная (здесь можно диагностировать «завтра, которое уже наступило»), в других – ослабленная.

Вполне осязаемые силы уже активно меняют культурную парадигму и бизнес-ландшафт современности. Привычные формулы экономических отношений трансформируются на наших глазах. Уже в начале XXI века обнаружилась тенденция, когда потребители начинают ценить не статусные вещи, а статусные навыки и возможности. Современная пословица «Назови свой бренд – и я скажу, кто твой френд» вытесняется философией «экономики намерений». Элементы, составляющие схему «продавец-покупатель» меняются местами. Источником сигнала становится потребитель, задающийся вопросами: что это за причины, которые никогда не приводят к следствиям? Что это за масса современности, которая никогда не конвертируется в движение к будущему? Отвечая на эти вопросы, современное общество столкнулось с дефицитом идентичности. Как реакция – «конструирования идентичности» – все больше людей занимаются сознательным конструированием собственного Я, даже если этот шаг продиктован корпоративной этикой.

На наших глазах будущее начинает строиться из знаний, навыков и опыта людей, которые, соотносясь с канонами корпоративной бизнес-этики, живут по аксиоме «зарабатывай, учись, отдавай» ( earn, learn and return ), аксиоме, не противоречащей, с одной стороны, постулатам корпоративной религии, с другой – идее реанимации классической культуры. Создается рынок идентичности, на котором потребитель стремится изменить самого себя с максимальной степенью подлинности.

Достаточно чуть изменить ракурс – и литература, искусство превращаются из пугающего своим масштабом корпуса древних текстов в достойный инвестиционный проект, доходность и рентабельность которого определяется теми же условиями, что и прочие бизнесы на рынке. Практика и стратегия менеджмента приучает современного менеджера (когда он превращается в потребителя) грамотно диверсифицировать риски. Никто не желает быть выброшенным в неопосредованную реальность. В этом смысле Пушкин, хорошие книги плюс здравый смысл – идеальные бренды для защиты от рисков.

Реальность так или иначе перечеркнет и теорию «перцепционного кризиса» и многие прочие чудовищные прогнозы. В действие вступят иные механизмы: на русскую классику, возможно, грядет мода. Не собственно на Пушкина, как выразителя высоких чаяний и дум, а на Пушкина как эмблему добротного образования, как инвестиционный бренд. Сами менеджеры уже поставлены перед проблемой дать детям хорошее воспитание. Для чего оно нужно сегодня – не ответит никто, потому что известная и привычная интеллектуальная парадигма пала под натиском эпохи первоначального накопления капитала, доказавшей, что энергия, знакомства, принадлежность корпорации – куда более убедительные аргументы в борьбе за жизнь, чем школярская зубрежка всех этапов творчества Пушкина.

Когда наступит время разумного потребления, подрастут сегодняшние старшеклассники, для них станет очевидно, что активно рекламируемая модель миксера ничуть не лучше какой-либо другой. Случится понимание, как у героя Бегбедера, что «гламур – это праздник, который всегда с другими – не с тобой. Я приобщаю вас к наркотику под названием „новинка“, а вся прелесть новинок состоит в том, что они очень недолго остаются таковыми».

Кризис показал, что в обществе может наступить временная усталость от потребления. Потребление – один из самых банальных способов избавления от денег, противоречащий одному из самых главных законов бытия денег: они обязаны работать на себя и чуть на что-то большее, чем на себя. Три автомобиля, или две квартиры, или пятьдесят кофточек, безусловно, работают на имидж, но не приносят ожидаемого удовлетворения и не обещают наступления завтрашнего дня, который не испугает своими сюрпризами.

Пройдет пять-десять лет, и осознается, что назначение бренда – подчеркивать индивидуальность человека, а не стоимость товара. При такой диспозиции конфликт решится в пользу личности, которая будет вынуждена отыскивать себя в культуре (потреблять ее пусть из самых прагматических соображений и потребностей!), а не в симулякре.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

О ПЕРЕДАЧЕ КУЛЬТУРЫ

Передача культуры последующим поколениям возможна. Но только посредством приобщения с помощью символов этой самой культуры. Главная ошибка всех нас, желающих наградить молодежь любовью к классике, заключается в любви к крайностям: или в стремлении бубнить прописные истины, или в желании транслировать новое содержание классическому наследию. Во втором случае, думается нам, можно подновить стареющий организм наследия, сделать доступным для принимающей стороны.

Подобная убежденность вызывает к жизни новые истолкования. Вроде бы хорошо, однако необходимо внести горькую ноту. Любое новое истолкование детерминировано самосознанием истолкователя, его возрастом, которые не тождественны квалификации, жизненным ценностям, культурному контексту и потребностям воспринимателей. В итоге возможность наблюдать классику чужими глазами оборачивается невозможностью обнаружить что-то свое.

С другой стороны, как ни посмотри – своими глазами, чужими глазами, – картина так или иначе будет неполной. Целостный образ явления может создаваться только в системе коммуникации различных интерпретаторов-наблюдателей. Только тогда может возникнуть ответ, хотя бы отчасти претендующий на достоверность. Как это сделать? Никто не знает.

Классика не может находиться в чистоте своего неинтерпретированного самосуществования: редкий подросток по собственной воле бросится читать «Бориса Годунова». Об исключениях разговор не идет – слишком звонкий получается разговор. И короткий.

Классику уже давно не чтят как сакральную тайну, не испытывают перед ней душевного тремора. В исполнении выпускников сотен и сотен педагогических университетов и институтов она уже давно стала недоступной, и самим выпускникам, и их слушателям.

Довольно нам утешаться морально-педагогическими иллюзиями относительно того, что классика столь широкоплеча, что сама пробьет дорогу к молодежи. Вздор все это.

Конечно же можно самозабвенно верить в обязательное торжество классики и величественным, академическим загробным голосом заклинать: «Пуууууушкин! Толстоооооой! Нрааааааавственность!»

А в это время классика распродается направо и налево, четкой системы скидок здесь нет. Классика подобна промышленным активам, доставшимся от Советского Союза, они исправно работают, но их ресурс почти исчерпан.

Кстати, под классику традиционно лучше всего идут сопрессата, чиччола, лардо ди колоната, сицилийские лимоны и девушка.

О грамматологии: Палата № 6 в Доме с мезонином

Идея книги заключается в энциклопедической защите теологии и логоцентризма от разрушительного воздействия письма, от его афористической энергии и от… любого разнообразия (отличия) вообще. Если мы будем отличать текст от книги, мы должны будем сказать, что разрушение книги – собственно, процесс, происходящий сейчас во всех сферах, – обнажает поверхность текста. Необходимое насилие становится ответом на насилие, которое, в свою очередь, было в не меньшей степени необходимо.

Ж. Деррида, О грамматологии

Здесь, в городке, он по протекции получил место учителя в уездном училище, но не сошелся с товарищами, не понравился ученикам и скоро бросил место.

А. П. Чехов, Палата № 6

Молодежь должна составить из себя сильную партию, но вы видите, какая у нас молодежь. Стыдно…

А. П. Чехов, Дом с мезонином

О чем, бывало, ни заговоришь с ним, он все сводит к одному: в городе душно и скучно жить, у общества нет высших интересов… подлецы сыты и одеты, а частные питаются крохами; нужны школы, местная газета с честным направлением, театр, публичные чтения, сплоченность интеллигентных сил; нужно, чтоб общество сознало себя и ужаснулось.

А. П. Чехов, Палата № 6

Школа, аптечки, книжки – всё это хорошо, но зачем крайности?

А. П. Чехов, Дом с мезонином

Было страшно.

А. П. Чехов, Палата № 6

О месте писателя в современном мире, об имитации защиты культуры и о невосполнимости классического наследия

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ПУШКИН – СТРОИТЕЛЬ МОСТОВ

Есть старый франко-бельгийский анекдот про Пьера. «Видишь мост? Это я его построил. Но никто, никто не называет меня „Пьер – Строитель Мостов“! Видишь дом? Это я его построил, но никто, никто не называет меня „Пьер – Строитель Домов“! Видишь дорогу? Это я ее построил. Но никто, никто не называет меня „Пьер – Строитель Дорог“! Но стоило мне один раз трахнуть овцу…»

Пушкин написал самые лучшие стихи, а его знают как создателя «энциклопедии русской жизни».

Кто подвел к Пушкину эту овцу?

Это тот самый Белинский скрестил творчество Пушкина с этой паршивой овцой-энциклопедией.

Self-heeeeelp

Каждый русский человек не сомневается, что Бог, сотворяя мир, присмотрелся к тому месту, где должна быть Россия, сквозь бифокальные очки и пророкотал громовым басом: «Что ж, пусть будет здесь», – и расплескал сверху на одну шестую часть земли великую классическую литературу.

Сегодня необходимо отказаться от ложного представления о том, что общество живет высокой культурой. На самом деле основной объем тиражей составляет то, что в малотиражных журналах, претендующих на высоколобость, пренебрежительно именуется «чтивом». Так называемое «чтиво» – это сублимация мечты о красивой приватной и выразительной социальной жизни. В реальности подавляющего числа людей таковые отсутствуют. Поэтому не стоит обвинять многомиллионную армию поклонников массовой культуры в отсутствии вкуса или в дурных околокультурных предпочтениях. Тем более что отечественный книжный рынок по ассортименту предлагаемой продукции отстает от западных стран. В маленькой Германии каждый год выпускается более чем миллион наименований, в России – не более 150 тысяч.

Сегодня есть немало людей, которые сохранили любовь к печатному слову. Но не следует обольщаться. Подавляющее число поклонников словесности предпочитают в основном детективы, фэнтези, доморощенную философию и психологию в облегченном жанре self-help. Тенденция красноречива: ассортимент интеллектуальной литературы вымирает. Книжные магазины мало чем отличаются от сетевых продовольственных. Разнообразие велико, при этом оно отмечено качеством эконом-класса. Оборот литературы self-help, к примеру, только в США сегодня составляет более 13 млрд долларов, и рынок этот постоянно растет. В этом нет ничего удивительного – этот рынок в большей степени отвечает на запросы и потребности читателя, чем абсолютизированная в своем величии классика.

Подобная литература сродни первой помощи для современного атомизированного человека, испытывающего потребность в том, чтобы кто-то дал образчик поведения и поддержал его стремление избавиться от вынужденной экзистенциальной приватности.

Читатели хотят верить в чудо самоизменения, они жаждут обольститься чужим образцовым примером – обрести счастье, сохранить его и упрочить. Литература self-help, минуя беллетристические условности и художественные красоты, призывает: делай как я, вот тебе моя убежденность и конкретные рецепты успеха. Безусловно, не обходится без казусов.

Американские домохозяйки Эллен Файн и Шерри Шнайдер написали книгу «Правила (Проверенные секреты завоевания сердца Правильного мужчины)», которая за последние 15 лет была издана по всему миру миллиардными тиражами. Эта и следующая книга «Правила счастливого брака» сделали писательниц миллионершами, правда, одна из них вскоре развелась.

На фоне self-help-литературы серьезное чтение является трудом, на который у среднестатистического человека не хватает ни времени, ни эмоциональных сил.

Пара слов в защиту легкого чтения. Здесь следует процитировать одну героиню-писательницу, которая рассказывала читательницам, о чем они хотели читать: «Она оборачивала взаимное влечение молодого англичанина, жившего, по ее замыслу, двести лет назад, к такой же выдуманной молодой англичанке таким сгустком загадочного пустословия, что читатель, открыв книгу на первой странице, начисто терял чувство времени, забывал о своих личных проблемах до тех пор, пока он или она в конце романа не возвращались в реальность посвежевшими и отдохнувшими».

Что это, если не слезы над хрестоматийным вымыслом!? Если это не чистейшие слезы читателя над собою, над миром, над тем, что было обещано, но так и не случилось…

Конечно, можно упрекнуть массового читателя в том, что он не читает Пушкина или Толстого. Договорились, можно: упрекнули. Что дальше? Дальше на очереди очередная серия упреков. Например, почему человек не читает современную серьезную литературу, не внимает актуальной мудрости? Вот здесь радетеля культуры подстерегает ловушка.

Многие сетуют, что сегодня утрачена связь между утопией художественной мысли и ее критическим анализом, благодаря чему-де раньше лучшие образцы классического искусства доставлялись читательской публике. Где – задаются вопросом наиболее трепетные поклонники изящной словесности – современные Белинские и Добролюбовы? Все есть. И Белинские, и Добролюбовы, только в эру коммуникационных технологий изменился формат их влияния на вкусы и предпочтения. Следует освободиться от стереотипов и понять, что точно отслеживать конъюнктуру не означает творить культуру.

Не менее важное: у критиков, разбитых на лагеря по симпатиям, нет единого мнения, что порекомендовать читателю. Кто-то назовет писателя имярек новым Толстым, кто-то пророчит надвременную славу другому автору «историко-разоблачительной», «интеллектуальной», «социально-детективной» литературы.

Общего мнения не будет. Однозначное объяснение отсутствует. Здесь обнаруживается несколько концептуальных причин.

О том, что вышло из моды

Любые экспертные оценки популярности классики – это даже не оценки, а желательные ощущения. И даже если они называют высокую статистику и оперируют эффектными цифрами (к примеру, процент населения, активно читающего серьезные книги), в масштабе всей страны эти цифры, как бы красивы они ни были, приближаются к нулю. Печальных доказательств не счесть.

Классика и интеллектуальная литература сегодня не в социальной моде – они отпугивают требовательностью к мысли, назидательностью и философским масштабом.

Напротив, массовая литература удовлетворяет и потребности в индивидуальной мечте, и необходимому ощущению быть принадлежностью чего-то большего, чем ты сам, хотя бы через интеграцию твоего частного желания в общее настроение времени, отражаемое культурой. Пусть массовой.

Можно сколь угодно громко и долго ругать массовое искусство за его примитивность и сервильность, потакание дурным вкусам и разжигание бесперспективных надежд, и все же, чтобы снизить пафос правильных пропагандистских лозунгов радетелей высокой словесности, срочно требуется цитата из культовой книги «Галактика Гуттенберга»: «По мере становления, развития и самоопределения рыночного общества литература стала играть роль потребительского товара. Публика превратилась в хозяина и покровителя. Изменилась и роль искусства: из направлявшего наше восприятие учителя жизни оно превратилось в предмет, способный создать нам хорошее настроение или сделать нашу жизнь комфортнее. Это привело к тому, что для людей искусства, как никогда раньше, стало важным понимать последствия его влияния на публику. Человечество столкнулось с новыми измерениями функций искусства. С одной стороны, художник деспотически подавлялся теми, кто манипулировал рынком товаров массового производства, с другой, находясь в состоянии изоляции, прозорливо постигал решающую роль дизайна и искусства как средств упорядочения человеческой жизни и достижении чувства удовлетворения. В своих глобальных притязаниях искусство не уступает массовому рынку, сформировавшему новую перспективу, с позиций которой несложно увидеть новые возможности и размах упорядочения и украшения повседневности во всех аспектах и проявлениях жизни».

Чтение в XX – XXI веках – не только воспитание души, но и приятное времяпрепровождение, отдохновение от социальных тягот. Мы же, следуя примеру «русских мальчиков» Достоевского, продолжаем уподоблять себя тонким ценителям буквы и категорически требуем от окружающих перед чтением книжки надевать мундир, быть душевно разборчивым, привечать истинное слово и быть негодующе неравнодушным к литературным поделкам.

Люди, к примеру, получают от еды удовольствие и заочно не проклинают гастрономические вкусы соседей. Когда же дело доходит до выбора между культом Пушкина (обобщим славным именем классический корпус культуры) и поп-культурой, ссора разгорается нешуточная. При этом эффективность аргументации, базирующейся на запретах и угрозах, совсем невысока. Спорящие забывают, что оппонента не обязательно карать, иногда полезно услышать и чужое мнение. Глухота к позиции оппонентов, культурный фанатизм, убежденность в непогрешимости собственной точки зрения в одинаковой мере характерны как для консерваторов, так и для либералов.

Консерватор, как правило, является защитником имперского образа Пушкина как печки, от которой начинаются все наши танцы-пляски. Либерал верит в грядущее торжество потребительского общества, выступает за всеобщую приватизацию культуры от Пушкина до Буковски.

Писательство сегодня относится к маргинальным типам деятельности, часто философски ненужным и социально излишним, которые увлекают лишь неудачников.

Один из самых ярких парадоксов заключается в том, что писатель, чаще всего, повторимся, ненужный и излишний, по привычке продолжает вписывать себя в модель, по которой строились образы классиков культуры.

Девятнадцатый век создал галерею писателей-кумиров, основанную на феномене легендирования. Пушкин прославился не только стихами, но и дуэлями, и любовным списком. Лермонтов – неземной печалью и дуэлями. Достоевский – нечеловеческими страстями и страданиями. Толстой – дидактическим образом жизни, установкой на следование высочайшим идеям в собственной жизненной практике. Писатели, хотели они того или нет, становились легендами, в тексте которых объединялись культурное, бытовое, потаенно-человеческое, философское. Такова была модель мифологизации художника, сформированная культурой Запада на протяжении нескольких веков неспешной интеграции книги и ее создателя в легенду.

Наша современность не благоволит мифологизации писателя. На фоне действенных персонажей реальности он смотрится вяло и неубедительно. Просто он вышел из социальной моды. Как и военный. Как и крестьянин. Проникновенные разговоры о таинствах поиска слова, о ратной славе, о скромном трудовом подвиге мало кого интересуют.

Как хочется поморщить лоб… Поморщим!

Мы живем в эпоху рекламирования кумиров, продюсированием которых занимаются средства массовой информации. Раньше писатель мог совершить за всю свою жизнь десяток-другой литературных деяний, пяток раз оскандализироваться (и т. д.), и все это активно обсуждалось современниками на протяжении двух-трех поколений. В современном мире герой массмедиа совершает несравнимо больше саморекламных акций за один только ТВ-вечер. Новые кумиры ссорятся, откровенничают, провоцируют, говорят о себе, о вечном, и все это языком, понятным массе, что их ни в коей мере не уничижает, напротив, приближает к поклонникам.

СМИ изменили формат легендирования. Зрителю по нраву сюжет мгновенного возвышения людей: еще вчера мальчик-неизвестно-откуда становится героем экрана. Темы везения, настойчивости, дерзости, случая вытеснили архаические категории творческого труда и таланта.

На фоне певцов, медийных лиц, шоуменов современный писатель смотрится весьма неказисто, он продолжает морщить лоб, рассуждая о бесконечном, скучно и невнятно говорит о скучном и невнятном, давно ушедшем, приказывает любить это ушедшее. Плачет о гибели великой русской литературы.

Стон этот не может быть популярен в ситуации бесконечного ассортимента выборов и разнообразных предпочтений. Интересы сегодняшнего потребителя ТВ-информации включают в себя политику, экономику, развлечения, светскую жизнь. Все учительские интонации писателя, его разглагольствования о вечном, хмурый вид, грозные взоры не воспринимаются чем-то серьезным. Писатель очень хочет популярности, но при этом не собирается обучаться новым правилам игры, адаптировать свою высокую мысль к нуждам потребителя культуры. Напротив, с высоты самовоздвигнутого пьедестала он продолжает вещать, обличать, настаивать и приказывать. В этой позиции, несомненно, просматривается букет комплексов – от желания себя реабилитировать, вписаться в социальную мифологию до неполноценности.

Телевизор не может вместить всех высоколобых, на них отсутствует широкий социальный спрос, на ТВ только дюжина писателей получает свою долю легендирования. Они могут позволить себе иронично относиться к политике и экономике или демонстрировать предельно доходчивую аргументацию, находящую отклик в сердцах миллионов потребителей.

В позиции писателя – радетеля чистоты культуры и нравственности – наряду с искренностью присутствуют рудименты традиционного мышления. Будучи озвученными на ТВ, чей формат основан на плюрализме мнений, хрестоматийные лозунги приобретают весьма сомнительные коннотации.

Сегодня защищать русскую культуру в ее классических параметрах – совсем не смелость, а конъюнктурная, стократ повторенная легитимизация знакомого и не единожды слышанного, уставшего и давно уже нуждающегося в новых методах встраивания в современность. Утверждать приоритет духовного над прагматическим – вовсе не акт альтернативного мышления, это призыв к нелепой борьбе за мир во всем мире.

Куда востребованнее звучат рискованные посылы о стирании границ между традиционными категориями и актуальными переинтерпретациями, об инфицированности морали трансагрессивными явлениями самой культуры. Уже совсем не провокационны мысли о необходимости апологетических прививок самодостаточного смысла прагматическим сферам существования человека и т. д.

Сегодня от культового художника не требуется предлагать на рынок эксклюзивный проект, и он может быть скромным пролетарием художественного труда или высококвалифицированным исполнителем. Этого достаточно. Важнее другое: он должен тиражировать концепты. Достаточно обратить внимание на высокие рейтинги писателей-концептуалистов. Желаем мы этого или нет, рейтинг остается важнейшим знаком востребованности литературного продукта. При этом авторы настоящей статьи не менее других поклонников культуры осведомлены, что рейтинг – инструмент экономически-коммерческого расчета с рекламодателем, а вовсе не содержательный показатель.

Близкая грустная история произошла с современными писателями-реалистами. Писатель, к примеру, может ввести в свой роман реплики классического литературного контекста, усилив им животрепещущие темы, но это не означает, что они будут социально востребованы по причине традиционности их подачи, стилевой хрестоматийности, банальности концепций, лозунговости, которая вуалируется натужным экспериментом либо провокационными трюизмами.

Многие писатели пытались прибиться к современности, но как-то не результативно. Создавались грандиозные художественно-мыслительные проекты, втягивающие в свои истории классические идеи и образы. При первом приближении они заставляли поверить в амбиционные и качественные планы, а на поверку выходило, что их авторы заняты тем, что предъявляют повышенные претензии к современности и закатывают истерики по поводу утраты гражданами морали.

Задача писателя в современном мире не сводится к конструированию концептов, не к транслированию истин, правильных, звонких, не им добытых, а черпаемых из словаря патриархального цитатника. Она – не в декларативных апелляциях к божественной мудрости, не в писательском самоотчуждении в интеллектуальное графоманство, но в попытке прозрачно и убедительно описать потребное соотношение приватного и социального, процесс перехода человека из одного состояния бытия в другое, способы адаптации человека к принципиально бездуховным категориям, суть социального феномена подмены Бога посредством обращения к необъективированному.

В этом есть что-то неприличное и самозванческое, когда в современности, повергшей почти все мраморные репутации, писатель продолжает считать себя владельцем копирайта на все «русские вопросы», и конечно же на «русскую душу».

«…ангелочек-то мой. Улетел-с!»

Через сто лет после смерти Толстого, через сто лет нещадной эксплуатации идей, художественных приемов русской классической литературы можно подвести некоторые печальные итоги: русская классика забронзовела в своем праздничном величии, хрестоматийно выхолостилась в школьном исполнении, перестала быть модной для читателя, разъялась на идеи-хиты. Сейчас даже начинающему писателю (сценаристу, продюсеру) понятно – для того чтобы написать роман или пьесу, снять сериал по мотивам русских вопросов и русской души, необходим банальный суповой набор: обязательно жалкие герои со вселенской мукой в душе (традиция Достоевского), которые произносят нелепые по возвышенности монологи (традиция Толстого и Горького), при этом они пребывают в поисках Бога или чего-то трансцендентного (вот и вновь Достоевский и Толстой). Фирменным знаком развязки должно стать самоубийство одного из нелепых героев или массовый уход всех персонажей. Достаточно вспомнить пародию Макса Фрая на самые распространенные финалы произведений отечественной классики. Например, «Серые дни (русская классика). „Дни проходят, один за другим, а я все грущу понемножку, потому что нет со мною Настеньки. Не захотел жить с нами ангелочек-то мой. Улетел-с!“; Записки рыбака (русская классика). „Следующим летом я вернулся в Дубраву и узнал, что Степан помер, свалившись с лошади. Месяц промаялся, да потом помер. И Анюта его померла от какой-то неведомой хвори в Великий Пост. И дети их померли. Только младшенький Егорка остался, его взяли к себе сердобольные соседи. Впрочем, на следующий год, перед самой Пасхой помер и Егорка“».

Суицидальные финалы современных художественных опусов на «русскую тему» списаны из произведений Чехова (Треплев в «Чайке», Иванов в «Иванове», дядя Жорж в «Лешем»), Горького (Актер в «На дне», Чепурной в «Детях солнца»), Найденова (Ванюшин в «Детях Ванюшина»). Некогда Вудхаус осмеял эту страсть героев русской литературы к суициду и привычной смертоносной развязке романов. На внутреннем рынке подобные тексты если и пользуются популярностью, то в рамках помпезных провинциальных фестивалей, юбилейных празднований или дюжины литературных конкурсов, имена победителей которых не знает никто.

По ту сторону кладбищенских настроений

Несложно увидеть, что сегодня массовый зритель более тяготеет к развлекательному продукту – философскому, интеллектуальному, познавательному, но так или иначе – развлекательному. И чаще всего отнюдь не отечественного производства, за исключением В. Пелевина. Оптовыми поставщиками мистики и фэнтези на российский рынок стали Кинг и Роулинг, психологической прозы – Мураками, приключенческой – Перес-Реверте, философской – Уэльбек, провокационной – Бегбедер.

Стоит обратить внимание и на оборотную сторону медали: сегодня отсутствуют имена писателей, которые, подобно Достоевскому, Толстому, Набокову, Солженицыну, были бы привечаемы западным читателем. Тиражи Марининой, Сорокина, Улицкой и Пелевина на Западе мало говорят об интеграции современной русской словесности в мировую культуру.

Всех нас со школьной скамьи настойчиво убеждали, что русскую литературу читают везде. Действительно, тиражи А. Пушкина, А. Толстого, М. Шолохова, переведенных на итальянский, финский, хинди и урду, поражали вселенским масштабом. Сегодня пришла пора усомниться в мировой востребованности русской культуры, особенно современной.

Один из героев Н. Демила весьма обстоятельно обобщает знания американцев о нашей русской гордости: «А-а, Пушкин! Русский поэт. Уже умер. Больше никакой информации». О любителях русской классики рассказывает Кристина Грэн. Один американец скрывался от налоговой полиции на островах, «я уверена, что в конце концов он сдастся полиции. В рюкзаке у него лежит томик Достоевского».

Раньше в сознании Запада Россия ассоциировалась с Толстым и Достоевским, и сейчас ассоциируется с Толстым и Достоевским. Подобное явление – выходит за пределы общемировых процессов. Для русских сегодня Франция более Бегбедер и Уэльбек, чем Мюссе и Золя. Англия – родина Роулинг, а потом уже Диккенса. А наши экспортные культурные товары остаются неизменными. Можно назвать не менее трех десятков западных фильмов, в которых герои носят с собой или читают романы Толстого и Достоевского – массмедийные свидетельства серьезного интеллектуального контекста.

Если голливудские персонажи не изменяют своим культурным пристрастиям, то русская культура XX – XXI веков в исполнении современных писателей, настойчиво отчитываясь в верности великой традиции, упрямо создает гигантские образцы провинциализма. В 30-е – 60-е годы XX века советская пропаганда и литература создавали образы круглолицых девушек и задорных юношей, поднимающих село или моральный дух на заводе, мечтающих научиться водить или собирать трактор. Романы 1970—1980-х стали тонуть в рефлексии и социальной депрессии с некоторыми элементами оптимизма. 1990-е и далее годы отечественная культура с изощренным вожделением принялась разрабатывать сюжеты с участием алкоголиков, наркоманов и проституток. Объяснение подобного тяготения к маргиналам было убедительным: это и есть «правда жизни», это своего рода выпад против пропагандистской цензуры и лакировки действительности.

На самом деле и та, и другая позиция упорно демонстрируют фальшь и надуманность. Истина находится даже не где-то посередине, а за пределами пропагандистских лозунгов и живописания бытия маргинальных субъектов. Советская и российская культура ХХ века активно занималась оживлением и имитацией устаревших ГОСТов культуры XIX столетия: интерес к маленькому человеку, исследование конфликта униженных и оскорбленных и т. д.

Ошибочность заклинательной и самогипнотической верности традициям русской культуры заключалась в том, что в XX веке словесность, даже сохранив верность жанрово-стилистическим особенностям Пушкина – Толстого, утратила свой философский и онтологический статус. Культура XIX века была заменителем и альтернативой религии, философии и политики. В XX веке все изменилось.

До 1990-х этим заменителем философии и религии была власть, после – массовая культура, столкнувшись с которой писатель сформулировал для себя одну-две перспективы: или говорить о вечном в пределах нарратива масскульта, или противостоять ему, обратившись к психологизированным, построенным по глубочайшему философскому образцу воспоминаниям о том, как он в босоногом детстве собирал с родном селе шишки-ягоды (варианты: испытывал несправедливость; целовался с девушкой в тихом Замоскворечье), бунинские ароматы (варианты: толстовский морализм; психологизм Достоевского) помогают ему сегодня держаться за мораль в нашем безнравственном мире.

Так или иначе, постепенно выкристаллизовалось несколько формул повествований: исповедальная – «я и 0,5 сантиметра вокруг меня»; социально-обличительная – «я и 100 тысяч страданий вокруг меня»; философская – «я и миллион мыслей вокруг меня», интеллектуальная – «я!»…

Для того чтобы практиковать подобные формулы, необходимо, чтобы литературная традиция, которой следует писатель, обладала неограниченным ресурсом, включающим широкий ассортимент жанров и концепций. Русская классическая литература, как никакая другая, отвечает этим требованиям, но (сейчас прозвучит главное) мифологический портрет русской классической литературы скован хрестоматийным представлением о ней как выразительнице чаяний, страданий, представленных в душераздирающей философско-спекулятивной интерпретации. Так нас выучили в школе. Так в институтах выучили наших учителей.

Про эту самую духовнополезность

Многие историки литературы, а вслед за ними и педагоги, в отборе материала ориентируются преимущественно на документы критики, иллюстрирующие в совокупности приблизительно целостный историко-литературный портрет писателя. Время показало серьезный изъян подобного подхода, более соответствующего задаче очередной мифологизации «школьного» образа классика.

Иная тенденция – фиксация пестрого калейдоскопа исторических событий, вписанных в канву разнообразных писательских размышлений – также ненадежна в качестве портретирования культурного феномена.

Даже синтез упомянутых подходов значительно не проясняет образ писателя, потому что ответы представляют собой умозрительные построения, отталкивающиеся от набора уже известных фактов.

Свою лепту во всеобщее околокультурное безрассудство вносят российские вузы, не меняющие требований к преподаванию гуманитарных дисциплин, продолжающие настойчиво учить духовнополезности классики без обязательств разъяснять эту самую духовнополезность на примере серьезного анализа того, как она художественно создается. Профессиональная уверенность в том, что проникновенные разговоры о нравственности героев писателей и есть сама беспримесная нравственность, стали уже синонимом истинной педагогической миссии. Печально то, что подобную эстетику подачи добротолюбивых идей в суконном обличии практикуют не шахтеры или домохозяйки, а компетентные профессиональные сообщества.

К примеру, мы все, следуя учителям, не приучены в классике видеть юмор – только сатиру, мы не привыкли обнаруживать человека – только персонификацию авторской идеи. Русская классика превратилась для нас в портретную галерею угрюмых людей, которые только и делали, что наставничали, мучались экзистенциальными проблемами, боролись и страдали душой.

«Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам…» – отчитался великий поэт. Наше профессиональное сообщество писателей, историков литературы и преподавателей словесности почему-то думает, что Пушкин именно им объяснился в большой любви. И отвечает поэту дурной взаимностью.

Поверхностное ревю массива душеспасательной информации, обрушивающейся на головы школьников и студентов, показывает, что на первый взгляд проповедь добра звучит убедительно и выглядит доказательно, так как в основном и исключительно опирается на факты, улики, свидетельства, взятые в художественной литературе, на железную логику писателей, которое были действенными апологетами добра в его провокационной репрезентации. При этом забывается, что в современном мире только классика, основанная на вере, предлагает образцы добра. Семья с ее патриархальными научениями ушла в прошлое вместе с Советским Союзом, идеология направлена на обогащение, национальная идея отсутствует. Казалось бы, следует приветствовать пропаганду морали на уроках и лекциях по литературе. Мы и приветствуем, только эффективность и педагогическая результативность подобной рекламы нулевая, если не сказать отрицательная по доходности: слушатели вынуждены воспринимать слово избитых истин в жанре банальности.

Пианист Рудольф Фиркушни, вспоминая о днях своей юности, иронизировал: тогда единственным способом услышать музыку было ее сыграть. А мы – учителя – в век высочайших технологий и коммуникаций, пытаемся проповедовать классику старым средневековым способом – настаивая на правильности собственной интерпретации классики.

Или того хуже: сегодня преподавание литературы в школе и вузе превратилось в цех по изготовлению социологической догматики. Продукт этот производится по апробированной в советские времена рецептуре: отобранные биографические факты нанизываются на исторические очерки и фрагменты социально-исторической панорамы. Упаковка украшена цитатами из архаичных документов истории восприятия, узаконенной критикой XIX века: кто-то назвал роман энциклопедией, второй высоко отозвался, третий вступил в полемику и т. д. Подобные задокументированные цитаты стереотипны, патетически идеологизированы и, как правило, навязывают удобную трактовку текстов в виде некоей художественно преломленной социальной информации, которая, соответственно, должна восприниматься сквозь призму исключительной авторской заинтересованности в ней.

Не менее распространен педагогический опыт увязывания эстетики выразительности с собственным романтическим пафосом. Он обычно применяется для рассуждений о Серебряном веке. О, сколько воспоминаний современников приводится в доказательство экзальтированной мысли, сколько «килограммов» эмоций вываливается на слушателя! В качестве нового свидетельства приводится какой-нибудь новенький опыт надрывных погружений в прошлое.

Как утомила читателя, школьника, студента эта псевдоисповедальная псевдовспоминательность. Елена Скульская лет семь тому назад остроумно заметила, что сегодняшние книги воспоминаний «похожи на откровения старой проститутки, которая рассказывает о знаменитых посетителях публичного дома, где ей довелось служить». Отношения с проституткой интимны, но не доверительны, а потому сказать ей, собственно, нечего. Вот она и говорит: «Да, был тут у нас как-то Тургенев, Иван Сергеевич, зашел, да и остался до утра. Остался он с Люськой, она у нас уже не работает, но я ее хорошо знала, подарила ей даже на прощание свой красный шарф, необыкновенно нравившийся клиентам. Чем запомнился Тургенев? Трудно сказать. Тогда у всех было много работы, друг к другу мы не лезли, но мне кажется, у него была борода».

Данный подход может осуществляться в жанре эмоционального и непременно псевдоаналитического повествования, отождествляющего авторскую индивидуальность с реакциями на конкретные, обязательно драматические эмпирико-житейские сюжеты, что, как и в первом случае, приводит к нивелировке самой идеи творческого процесса. В результате вместо исследования художественного мира предлагается очередной вариант ущербной социологической публицистики с акцентом на гипертрофированных эмоциях.

Джульетта и крыжовник

Школа, вузы, теоретики культуры до сих пор не имеют новой концепции, например реализма. Ее необходимость продиктована хотя бы тем обстоятельством, что учителя, излагая вопрос о периодизации классической культуры, пользуются ленинскими спекуляциями о трех этапах освободительной борьбы, конечно же замалчивая первоисточник.

Еще одна ошибка, перенесенная из советских времен в современный курс преподавания литературы в школе и вузе, заключается в том, что все писатели и их герои подаются как борцы с дурным и гадким режимом. И Пушкин, и Ахматова. По отдельности и коллективно. Сегодня нужно понять, что идея борьбы противоречит общей идеологии российской государственности. А вот школа по своей инерционности и наивности выступает в качестве детонатора настроений, которые обществу не нужны.

Школе необходимо осознать, что литература не сводима к сугубо прикладным задачам (тем более государством не сформулированным), она есть сфера самостоятельной мысли художника о себе, о себе в мире, и прежде всего, о попытках через творчество прийти к миру в себе. А уже потом произведение обретает социально-документальный характер и философско-эстетический резонанс.

Школа должна упрочить человека в мысли, что литература дает образцы для подражания даже в тех ситуациях, которые, кажется, не нуждаются в образцах для подражания. Литература предлагает богатейшие варианты для самоидентификации. Мечтаешь любить – люби, как Джульетта, стань любимой, как Клеопатра, бери от жизни все, как Фальстаф, борись, как Генрих V. Хочешь крыжовника со своего огорода – создай огород. Выбирай. Твори.

Школа должна привить мысль, что читательское усердие себя окупает, книга делает жизнь богаче и разнообразнее той, которую каждый из нас построил бы своим умом. В хороших книжках есть величайший потенциал. Они предлагают нам жанр, композицию, философский синтез. Ежедневность – это только завязка чего-то грандиозного. Там, где большинство людей выдыхается, Сервантес или Пушкин только начинают разогреваться. Марафонскую дистанцию жизни каждый бежит в одиночестве. Сервантес и Пушкин – это всегда действующие тренеры. Они бегут чуть впереди каждого из нас.

Наше время возлагает на молодых учителей миссию первопроходцев, поскольку старшее поколение не обладает опытом существования и выстраивания отношений с классикой в новом мире, в котором еще отсутствует социальное моделирование, программирование поведения, адекватного реальности.

Проблема актуализации классического слова не может инерционно осуществляться за счет стилизации, подражания или взволнованного пересказа заданной темы. Обязательно титанически глубокой и душераздирающей.

В результате создается впечатление, что продвижение классики вроде бы и идет, и почти успешно, и даже совсем так, как хотелось бы. Это очень обманчивая интонация, более характерная для школьного утренника, а не для нашей классики.

Не совсем понятно, для кого нужна подобная реклама классического наследия. Видимо, прав Эпикур, который говорил: «Счастливо прожил жизнь тот человек, который хорошо спрятался». Вот мы и прячемся за культурой, бравурно выступаем на конференциях, вдалбливаем понятие о нравственности на скучных лекциях (что-то среднее между придыхательным комментированным чтением и говорением на языке ризом и симулякров), призывая слушателей медитировать, сконцентрировавшись на томике Пушкина.

Профессор словесности Ирина Мурзак предельно трезво размышляет по вопросу обращения школы и вуза к современности: «Сегодня специальная информация (пусть не историко-литературная, но та, которая изменяет сознание людей и, соответственно, их представления о культурном процессе) в корне меняется каждые 4–8 лет. Дипломы устаревают уже на момент их получения. Почему же в нас так сильна убежденность, что концепция творчества Пушкина, рожденная 50–100 лет назад, до сих пор задорно дышит?

Отчего не применить для анализа системы образов и мифов, окружающих школьника, дополнительные системы фокусировки – рассматривать и изучать масс-медийный контекст существования его самого в социальной системе. Школьники смотрят фильмы, читают книги, чем-то увлекаются, о чем-то мечтают. И так далее. Так вот, все это не находит отражения в школьном и вузовском курсах преподавания литературы и в широком смысле – культуры.

Под героями культуры мы обычно понимаем Чацкого и Печорина, но не Незнайку, но не Шрека, Наташу Ростову, но не Гарри Поттера. Отчего бы нам не попытаться отчасти освободиться от ноши пропагандистов высокой культуры и присмотреться, самим изучить, других научить анализировать тот мир, в котором живем мы и наши дети. Дать им интерпретационные инструменты для понимания и осмысления социокультурных паролей и языков, на которых говорит их современность».

Кто я: Микки Маус или Шварценеггер?! Извини, у меня нет полена…

Бесспорно, очевиден высочайший уровень психологической драматургии русской словесности, он настолько высок, что любая адаптация к реальности оборачивается поражением этой самой реальности. Транскрибирование, адаптации к современности здесь невозможны, они запрещены самими авторитетными текстами, их масштабами. Школьнику непросто понять терзания Раскольникова про дилемму «тварь» или «право имею» – слишком рафинирована психология мысли и концентрирована ее философия. Любая попытка адаптировать текст Достоевского к своей реальности (к примеру, кто я: Микки Маус или Шварценеггер?!) оборачивалась поражением интерпретатора до появления романа В. Пелевина «t». Толстой и Достоевский предстали в немифологическом виде, не в школьно-хрестоматийном исполнении, а в аспекте нового легендирования, совсем не противоречащего реальности Толстого-человека – крепкого мужчины, не то чтобы не чурающегося спортивных занятий, а напротив, относящегося к ним со всей строгостью дидакта-моралиста и радостной дерзостью здорового человека. Как тут не удержаться от обильного цитирования. Сослуживцы Толстого вспоминали гимнастический трюк, который любил показывать будущий писатель: «Опыт заключался в том, что Лев Николаевич ложился на пол на спину и сгибал руки в локтях так, чтобы развернутые ладони приходились около плеч. На ладони становился человек, и затем Л. Н. медленно выпрямлял руки вверх, подымая стоявшего на ладонях человека».

В исполнении Пелевина Толстой – знаток единоборств, философ мироздания и убедительный пример социальной активности.

В. Пелевину удалось передать едва ли не самое ценное для XX века свойство поэтики Толстого – ее сверхкинематографичность. Почитателя словесности, неудовлетворенного бондарчуковской киноверсией, порадовала повествовательная эстетика Пелевина, образцом которой стал Толстой-стилист. Это можно понять только с высоты культуры XX – XXI веков: Толстой пишет сцены с предельно точной раскадровкой – с паузами, сменой ритма, с укрупненными деталями, с изъятием ненужных фраз – готовый режиссерский сценарий, просящийся в добрые руки к остроумной голове. В этом смысле Пелевин предложил новый путь (пусть спорный, для многих неудовлетворительный) провокационного, но действенного включения классики в интерпретационное пространство искусства XX – XXI веков.

Роман Пелевина можно ругать или восхищаться им, следует однако признать, что текст, созданный по принципу «контекстуального мышления» расширяет контекстуальный диапазон наших представлений о культуре. Эллен Ленджер из Гарвардского университета приводит убедительную иллюстрацию понятия «контекстуальное мышление». Представьте, что однажды вечером к вам в дверь постучались. Вы открываете и видите, что на пороге стоит ваш друг. Он говорит: «Я участвую в игре – собираю мусор, и если мне удастся найти деревяшку размером три на семь футов, то смогу выиграть десять тысяч долларов. Я разделю выигрыш с тобой, если у тебя найдется такая деревяшка». Вы задумались на минутку и сказали: «Извини, у меня нет ни полена, ничего такого. Не смогу тебе помочь». И вы закрываете свою деревянную дверь размером три на семь футов.

Резюме. Мы не воспринимаем дверь как кусок дерева. Мы ограничиваемся определениями и убеждениями, мы думаем, что вещь существует, только если мы видим ее, и наоборот. Необходимо и второе резюме. Вот оно: мы привыкли ругать что-то, даже не подозревая о том, что объект поношений расширяет наше мыслительное представление о хрестоматийно известном.

Сегодня также необходимо понять, что классическая культура хоть и является кладезем всего, но она сотворена из шагреневой кожи, она – невосполнимый, принципиально ограниченный ресурс.

Чтобы получить наибольший эффект, любым ограниченным ресурсом необходимо распоряжаться как можно рачительнее. Художественный ресурс русской классики в процедуре имитационной реконструкции ХХ века, будучи адаптированным конкретным социальным ситуациям (советским, постперестроечным), был достаточно быстро исчерпан, далее пошли многочисленные повторы и вариации. Казалось бы, классика предоставляет беспредельный материал, который можно при нулевых затратах бесконечно репродуцировать. Опыт культуры XX века – интеллектуальные романы, саги деревенщиков, производственные драмы – оказался абсолютно предсказуемым по художественной логике, повышенному трагизму выявления «жизненной правды», повествовательным схемам и философским акцентам.

Перестроечная литература на недолгое время изменила ситуацию. Тема дурной истории, жестоких тиранов, сентиментальных проституток, мучающихся душой наркоманов создали иллюзию качественного прорыва культуры. Только иллюзию, потому что эксперимент ограничился испытанной советской литературой рецептурой: в хрестоматийный набор классического романа добавили несколько новых тем, но не озаботились освежить поэтику, убежденные в том, что поэтика XIX века никогда не выработает свой ресурс.

Итоги отчетного периода за 1985–2000 годы общеизвестны. Читательская масса, узнав из пары десятков «разоблачительных» романов, как все у нас плохо было, есть и будет, постепенно охладела к подобным текстам и затосковала по литературе, которая, быть может, и невысокого качества, но зато отмечена знаком надежды и убежденностью в возможности и необходимости индивидуального хеппи-энда.

«…чтобы прекрасное было полезным»

Русское искусство последних десятилетий за редким литературным исключением свидетельствует о неумении и нежелании наших писателей создавать культуру мейнстрима, одинаково интересную поклонникам downmarket (любителям коммерческого продукта) и high-brow (людям, предпочитающим интеллектуальную прозу), сочетание которых, как показывает опыт Запада, делает книжку бестселлером. Кстати, романы Достоевского – идеальный образец синтеза низкого и высокого. Неслучайно по мотивам Достоевского на Западе активно создаются новые версии вечных конфликтов русского писателя.

Сегодня спор о высоком и низком искусстве зависит не от проницательности новорожденного Белинского, а от смены точек зрения на элитарное и массовое искусство.

Отчего нам не прислушаться к мнению Ф. Котлера и Д. Шефф, авторов бестселлера «Все билеты проданы»: «Резкое различие между „благородством“ изящных искусств и „вульгарностью“ искусства развлекательного существует частично благодаря системам, в которых они действуют. Исполнительскими искусствами занимаются в основном некоммерческие организации, управляемые профессиональными артистами; им покровительствуют влиятельные члены учредительных советов, их поддерживают по большей части спонсоры. Популярные развлекательные мероприятия, с другой стороны, поддерживаются ищущими выгоду антрепренерами и продвигаются исключительно рыночными методами через рыночную инфраструктуру. Однако различия между высоким искусством и популярной культурой велики главным образом в умах их поклонников, которые придают значение не столько природе самого искусства, сколько социальному статусу, приобретаемому благодаря участию в том или ином мероприятии».

Как однажды предсказал Алексис де Токвиль, «демократические нации будут по привычке предпочитать полезное прекрасному и будут требовать, чтобы прекрасное было полезным».

Как далека наша российская литературная современность от напророченных Токвилем привычек, далека от прекрасного, равно как и полезного. Журнал «Афиша», подводя итоги 2000-х, провел мотивный анализ наиболее популярных романов десятилетия. Оказалось, семантическое поле 2000-х определяют следующие понятия: страх, пустота, тоска, смерть, бессмысленность, дерьмо, молчание, ненависть, туман.

Эти книжки писались по горячим следам живой реальности, авторы придерживались правды жизни или фантазировали, насыщали тексты важными и ненужными деталями очевидческих свидетельств, постмодернистски цитировали или, как могли, сохраняли самобытность, авторы писали книги, которые если и имели какую-нибудь ценность, то только в качестве документальных фотографий страха, пустоты, тоски…

А классика продолжает работать на современность. Она всегда работала на всех нас. Она до сих пор исправно трудится, только мы сделали его свадебным генералом на юбилеях, угрозой для двоечников, пугалом для обывателя. Главное условие нашего выживания и торжествования – это понимание, что мы должны помочь классике работать.

...

РЕЧЬ НА ЛЕСТНИЦЕ

О МОДУЛЯЦИЯХ ГОЛОСОВ СПЕЦИАЛИСТОВ

Вообще, настоящий специалист – в чем бы он ни специализировался – это не какой-нибудь агитатор и трибун: «Стройте мосты – объединяйте Россию!», «Тушите пожары – спасите леса России!», «Спасите Пушкина – наши сердца в опасности!»

Настоящий специалист, а тем более в гуманитарной области, подобен демиургу, он не трибун, он – мудрый демиург, парящий над пошлым миром с величайшим достоинством и невозмутимостью. Но достаточно чуть затронуть область его профессиональных интересов, он становится капризным Ноем. Стоит он перед ковчегом и брезгливо отбирает пассажиров: эта идея красивенькая – проходи, а эта чумазая – сначала отмойся, а потом в очередь на общих основаниях. Словом, никакой презумпции невиновности у идей и предложений.

Модуляции голосов специалистов свидетельствуют о непременной готовности к самопожертвованию, что подтверждается модуляциями голосов специалистов.

А время, мы и культура с каждым днем идем под уклон. Мы распространяемся о своих геройских подвигах во имя искусства, хвалимся, как классно умеем целоваться с томиком Лермонтова, а в доказательство даем пощупать свои бицепсы. Или похвалимся новой шмоткой. Или вызывающей губной помадой.

Помимо профессиональной должна же быть еще социально прогрессивная, культурно критическая, нонконформистская позиция. Она перформативна – о, кстати, классное слово, нужно как-нибудь его использовать.

Что же, используем.

Она перформативна, но без нее не удастся жить.

Так говорил Заратустра, Путешествуя на край ночи…

Мне также очень нравятся нищие духом: они способствуют сну.

Ф. Ницше, Так говорил Заратустра

Он занимается практическим осуществлением самоновейшей теории профессора Баритона о развитии маленьких дебилов с помощью кино. Крупный вклад в изучение подсознательного. В городе только и разговора что о Баритоне. Его метод в моде.

Л.-Ф. Селин, Путешествие на край ночи

Поистине, трудно доказать всякое бытие и трудно заставить его вещать.

Ф. Ницше, Так говорил Заратустра

Я наконец стал владельцем луны, деревни, беспредельного страха.

Л.-Ф. Селин, Путешествие на край ночи

Орудием твоего тела является также твой маленький разум, брат мой.

Ф. Ницше, Так говорил Заратустра

Первым, кто научил меня в жизни думать, по-настоящему думать о нужных вещах и на собственный лад, был, конечно, майор Укуссон, это рыло, этот палач.

Л.-Ф. Селин, Путешествие на край ночи

Воздух разреженный и чистый, опасность близкая и дух, полный радостной злобы, – все это хорошо идет одно к другому.

Ф. Ницше, Так говорил Заратустра

Однако по большей части наш двор, особенно летом, представлял собой зрелище заурядных пакостей, гудя от разносимых эхом угроз, ударов, падений и невнятной брани.

Л.-Ф. Селин, Путешествие на край ночи

Русский язык в городах с двумя «ы»

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

О ВЕЛИКОМ И МОГУЧЕМ: УЖАС РУСИЧКИ

По подсчетам непонятно каких специалистов, двенадцать метров – такова будет сторона куба, состоящего из чистого золота, если сплавить в один слиток желтый металл, хранящийся во всех центробанках мира.

Для чего эта информация? Пожалуй, ни для чего. Хотя нет… Вот для чего. Для измерения масштабов Пушкина в объемах нашего самосознания.

Поговорим о святом – о русском языке. Сколько благоглупостей говорено о том, что он в опасности. Сколько прозвучало призывов мобилизовать все силы на борьбу с его пренебрегателями.

У нас в стране каждый имеет собственное представление о воспитании детей, футболе, Боге, справедливости, русском языке и правде, причем представления самые незамысловатые. А когда дело касается жизни каждого из нас, раздается истошный крик отчаяния и непонимания. А вот когда речь заходит о виноватых, тотчас обнаруживается тысяча злоумышленников.

Несколько лет назад в Сыктывкаре некий предприниматель-оптимист открыл магазин интеллектуальной литературы. Некоторые горожане долго смеялись: бессмысленно продавать в городе с двумя «ы» умные книжки.

Кстати, эти некоторые оказались правы.

Грустно, что даже в слове Москва ощущается присутствие не одного десятка «ы».

Про okumak and biligsayar

Причин небрежения русским литературным языком наберется с полтысячи. Во-первых, на то он литературный язык, чтобы на нем писать, а не говорить. Набокова как-то спросили: какое влияние оказывает литература на реальную жизнь? Никакого – был ответ.

В-десятых, язык расширяется за счет заимствований, связанных с развитием коммуникационной сферы. Появляются новые слова, которым невозможно подобрать русский аналог. К примеру, почти непереводимый гаджет или кидалт, обозначающий людей, не утративших с возрастом способности играть.

Вряд ли кто-нибудь из радетелей русского языка сможет подобрать отечественный синоним слову «эгосфер». А это не что иное, как поиск информации о себе в сети.

Или хит-фикшн – сверхкраткое литературное произведение, содержащее намек на более обширную историю, жанр эпохи web 2.0., состоящий всего из 25 слов.

Или селетоид – человек, получивший известность на короткое время. Специалисты, ау-у, подберите русские аналоги. Быть может, «выскочка»? Полноте.

Не подбираются русские аналоги.

Заимствование – естественный процесс, и не нужно искать злой умысел или глупость в том, что объясняется воздействием цивилизации.

Конечно же хочется занять самую радикальную позицию, врачующим словом очистить конюшни русского языка, изгнать оттуда иноземцев, чтобы в эру Интернета продолжало торжествовать слово Ломоносова-Тредиаковского-Пушкина-Толстого.

Не получится! Ни у кого не получилось! Ни в одной стране!

Обратимся за справкой к писательнице Барбаре Фришмут: «Более столетия назад из турецкого языка выкинули арабские и персидские слова и взяли вместо них древние, из центрально-азиатского лексикона: старотурецкие слова звучали современнее на европейский лад. Например, коньяк назвали kanyak , что означает ни много ни мало „согрей кровь“. Школу обозвали okul (от глагола okumak – учиться), что слегка напоминает ecole . Потом вдруг часть отринутых слов приняли в язык обратно, ибо мусульмане не желали отступать от традиций, а интеллектуалы начали вновь открывать для себя историю Османской империи.

А теперь принялись сочинять новые слова, компьютер у них стал, например, „собирателем знаний“ ( biligsayar ). Каждую придумку турки регистрируют в комиссии по языку, а та решает, какая новация достойна словаря, какая нет. Но даже те слова, что получают официальное одобрение, порой пропадают втуне, потому что люди отказываются их употреблять. Таким образом, словари становятся все толще, а перевод – все затруднительнее».

А как там, в Англии. О! в Англии – как в Турции. Оксфордский словарь, к примеру, периодически пополняется новыми словами, которые прочно входят в оборот. Среди них: cyberbullying – отсылка электронных сообщений запугивающего или угрожающего характера; denialist – человек, не признающий теорию, подкрепленную научными фактами; jeggings – обтягивающие женские штаны, стилизованные под джинсы; retweet – перепечатать сообщение в Твиттере ; sexing – отсылка сообщений сексуального характера через мобильный телефон. Всего в 2011 году в словарь включено 400 новых слов.

А у нас борьба за чистоту русского языка и культуры с неизменной озлобленностью, без каких-либо идей, с помощью патетических криков развивается во всем своем ужасном герасимоподобном величии. Новенькие словечки – фигушки вам, мы и так отступили от святого, сделав кофе всех родов!

Сегодня общение с классикой и особенно ее защита от неразумного населения, от всеобщей деградации нравов – это упражнения в имитационной политике: бесчисленные конференции, бессмысленные заявления, неприложимы ни к какому благопотребному делу, будь то образование, отношения с традицией, взгляд в перспективу.

Нужно ли есть étuvée из овощей?

Хватит говорить на русском, для разнообразия перейдем на испанский, хотя говорить на испанском в наше время так же обидно, как и на русском. Эдмундо Пас Сольдан сквозь слезы констатирует: «Репутация испанского как языка нового века уже находится под угрозой. Тем не менее не стоит бороться с неизбежным». Хотя этот самый Эдмундо мог бы закричать на всю Рамблу: «Язык Сервантеса, Гонгоры, Лорки, да и великого Толстого, переведенного на испанский, в опасности. Спасайте, кто может!»

Но не кричит испанец.

Видимо, потому что понимает, что двадцать первый не будет веком испанского языка. Да и сам испанский не будет прежним.

И русский язык не будет прежним.

Русский язык не будет таким, как был в девятнадцатом веке.

Хотелось бы как-то оптимистически заявить, что все не так плохо, как может показаться, что народ припадет к живительным истокам слова Пушкина и Достоевского, но… Но понимаешь, что это едва ли не самая большая ложь, которую ты сказал между завтраком и обедом, а еще нужно до ужина дожить, что называется, не по лжи, а в соответствии с правилами русского языка.

Официальные радетели чистоты русского языка кричат о своей любви к русскому языку столь громко и столь высоким голосом, что поднимись он еще на октаву, и вопль о защите чистоты услышали бы только собаки.

А народ продолжает говорить так, как продолжает говорить.

Специалисты по русскому языку с профессиональной и человеческой искренностью печалятся о судьбах языка.

А народ продолжает говорить.

В это время другие специалисты и другие честные люди печалятся о судьбах отечественной биологии, математики, географии, бадминтона, мостостроения. Они тоже убеждены, что без их дисциплин, без их знаний, навыков, предупреждений не сумеет Россия обустроиться.

А еще есть много других специалистов – по экономике, транспорту, социалке, строительству, военному делу, ритейлу и т. д. Каждый из них настаивает на первостепенной важности собственного ремесла и по-своему справедливо убежден, что для обслуживания мира и себя в мире можно обойтись профессиональной лексикой, чуть-чуть обогатив ее культурно озвученными словами.

Кстати, чтобы слыть культурным человеком, у нас, на Руси, нужно знать, как правильно ударять в словах «звонит» и «торты».

Выучили – и теперь можно разговоры о погоде и болячках разбавлять осуждающими ремарками: «Не могу смотреть эти фильмы ихние… Слыхали, вчера диктор на ТВ как скажет… Давеча в магазине продавщица…»

Всякие прочие огрехи – пустяки, главное: правильно произносить «звонит» и «торты».

Защитой языка обеспокоены не только мы или испанцы. Такая же хлопота стоит перед французами, немцами. Не нужно думать, что только у нас над языком издеваются.

В 1960-е годы среди интеллигентного народа ходила такая байка. Большой спец-языковед, научаствовавшись в дискуссиях о необходимости упростить русский язык (как слышится – так и пишется) пригрозил: «Я этого зайца есть перестану, если его через „е“ или „и“ писать будут».

Что тут сказать? Многое можно сказать. Например, были времена – кто-то зайцев мог есть и все равно лингвистически капризничал. Еще можно сказать так: мы тут индивидуализировали, индивидуализировали, да не выиндивидуализировали. Или: капризничали, капризничали, да перекапризничали. На связках орем, язык защищая. Вхолостую. На одной ноте. Кричим, негодуем, шантажируем зайцами, а время отправило русский язык в ссылку, в массовку. Будет заяц писаться через «и» или через «е» – проблема, интересная только дюжине специалистов в России.

А тут еще проблема возникла – засилье иностранщины… Что же, как говорится, делать?!

Довольно празднословия. Пора прислушаться к дельным советам.

На досужий вопрос «а что такое étuvée из овощей?» герой одного американского романа дает совсем не разгильдяйский ответ: «Никогда не ешьте блюда, название которых не можете произнести, и ничего такого, в чьем названии над буквами присутствует аксан».

Может, рекомендациями американца воспользуемся? Английский язык в США вот уже 200 с лишним лет деградирует, деградирует, да чтой-то не выдеградирует. Напротив, ХХ век отмечен акцентом этого-самого американо-английского языка. Языка новых технологий, которые мир прилежно копирует.

Если мы хотим сохранить лицо русского языка в мире, мы должны выпускать современные технические игрушки «Ай, Пушкин».

Мы должны заселить весь мир ресторанами «Щи да каша».

Мы должны сделать так, чтобы нас уважали.

Вместо этого мы опять и опять будем объявлять войну за чистоту языка и шипеть-негодовать: «торты», «звонит», «étuvée из овощей».

Говорят, русский язык великий и могучий…

Говорят, в эскимосском языке есть триста определений снега. Все. Вот и вся информация. Эскимосский язык, очевидно, чрезвычайно богат. Но это богатство никому не нужно. Даже самим эскимосам.

Политкорректность и мат

За чистоту языка борются не только у нас. И в Америке встречаются горячие головы. Недавно в США была выпущена книга профессора-лингвиста Дианы Равич «Полиция языка». В эту книгу включены 500 слов и выражений, изъятых чиновниками из школьных учебников. Непримиримые борцы за политкорректность решили, что слово «красотка» оскорбляет феминисток, «глухой» – инвалидов. Если следовать подобной логике, иронизируют журналисты, так можно запретить и слово «апельсин», так как оно неуместно для людей, у которых аллергия на цитрусовые.

Беда современности: матерное слово стало ежедневной языковой практикой нашей молодежи. Кстати, не только нашей. В Англии или США – подобное тоже стало тенденцией.

Кстати, в 2010 году игнобелевскую премию получила группа английских психологов за доказательство того факта, что ругань увеличивает терпимость к боли. «Разрушители мифов» провели испытание на 32 добровольцах, которые держали руку в баке со льдом, они пришли к выводу: чем жестче ругательство, тем дольше можно продержаться. Крик типа «а-а-а-а!» эффекта не дает.

Можно, конечно, допустить, что мат увеличивает терпимость нашей молодежи к социальной боли. Но не будем допускать этой версии. Рассмотрим другие. Например, можно списать деградацию языка на какую-нибудь дурновоспитанную социальную страту. Как бы не так. Не выходит.

Журнал «Forbes» (ноябрь 2010), рассуждая о российских реалиях, которые определили новый язык общения, отмечает, что язык не только «описывал изменившийся мир, но и сам по себе стал орудием обогащения». Делается парадоксальный вывод, что мир «новых русских» хоть и формировался под влиянием американской гангстерской мифологии, но при обилии заимствований «новый русский» стал «островком патриотизма, почти свободным от иностранщины». Оказывается, слов новорусского достаточно для описания жизни, неважно, в жанре легенды или анекдота: «На „бехах“ или „меринах“ крутые пацаны ездили на стрелки, где терли тёрки; наезжали на коммерцев, чтобы стать им крышей, кидали лохов и ставили их на счетчик; порой, быковали и беспредельничали; фильтровали базар». Есть анекдот про цитату из учебника новорусского языка: «Для образования существительного от глагола с ударными окончаниями – ать, – ить, – ять, – еть необходимо к глаголу в прошедшем времени единственного числа добавить окончание – ово: вязать – вязалово , бубнить – бубнилово , стрелять – стрелялово . Следует запомнить глагол, от которого существительное образуется чисто в виде исключения: гнать – гониво» .

«Новый русский» как защитник русского языка звучит не более дико, чем чиновник как защитник русского языка.

Возможно, это прозвучит спорно, но язык «братков на бехах» куда ближе к гоголевской экспрессии, нежели привычный русский канцелярит, который мы пытаемся выдать за вдохновенное слово.

В-стосемидесятых, в метаморфозах русского языка и сознания можно обвинить современную отечественную литературу. Это тоже будет правдой.

Вспомним еще раз данные, приведенные в журнале «Афиша», который провел мотивный анализ наиболее популярных романов десятилетия. Семантическое поле 2000-х определяют следующие понятия: страх, пустота, тоска, смерть, бессмысленность, дерьмо, молчание, ненависть, туман. К этим опорным символам нашей эпохи мы – радетели чистоты языка – с тупой настойчивостью чучельников пытаемся пришить ключевое слово «Пушкин». Это чудовищно!

О могучем русском. Только о могучем! И очень могуче…

Когда кто-либо пишет о русском языке, он непременно обратится к пухлым цитатникам и воспроизведет что-нибудь броское из Ломоносова, Тредиаковского, Гоголя или Толстого. Общий смысл хрестоматийных высказываний заключается в том, что на немецком можно командовать, на английском изобретать, по-французски изъясняться в любви, на австралийском просить бумеранг, чтобы он возвратился, на танзанийском пересказывать сны слонов и т. д. А потом многозначительно произнести: вот все это, вместе взятое, просто великолепнейше передается русским языком! Кульминация праздника – это высказывание иноземца о «великом и могучем». Фридриха Энгельса, например: «Как красив русский язык! Все преимущества немецкого без его ужасной грубости».

Какая нелепая наивность самообольщения.

Во всем громком всегда присутствует наивность вперемежку с гордостью, отчаянным желанием скрыть неубедительность, уязвленное самолюбие. Подобные сборники цитат, восхваляющие родной язык, издаются везде. И в Германии. И во Франции. И в Танзании.

Защищая русский язык, мы до хрипоты готовы отстаивать мужской род слова кофе, а, к примеру, иронию А. С. Пушкина – «Как уст румяных без улыбки, / Без грамматической ошибки / Я русской речи не люблю» – мы не очень привечаем. Вовсе не потому, что мы ненавидим иронию, причина в нашей убежденности: если жизнь у нас неправильная и скотски-плебейская, то хоть что-то должно быть правильным и имперским.

Язык и подавляет нас своей имперскостью. На нем хорошо о вечном думать, а не общаться.

Для русской культуры характерна нехватка нейтральной лексики для осуществления бытовой коммуникации. Зато с избытком половых и эмоциональных обращений: девушка, женщина, мужчина, шеф, мать.

Традиционалисты предлагают нам воспитывать подрастающее поколение с опорой на добротную лексику ушедшей эпохи, к примеру обращаться к коллегам по коллективу – «господа» (вариант: «господа трактористы», хотя «господа полицейские» звучит как-то уже привычно), попутчице в метро – барышня (вариант: «барышня, уступи место, не видишь, старушка еле стоит!»), в очереди – сударь, сударыня («сударь» – обращение к водопроводчику, да хоть к доценту, хоть к начальнику мехколонны, звучит также нелепо). Многие продолжают хранить верность слову «товарищ».

Спору нет, любое слово хорошо, но только проблема в том, что правильные ключевые слова-обращения должны сопровождать и привязываться к опорным символам коммуникации. Каковы сегодня опорные символы, не знает никто.

Сколько бы мы ни сопротивлялись процессу замусоривания нашего языка, мало что получится. Здесь не годятся запреты, ламентации, призывы: язык обслуживает нашу коммуникацию и соответствует образу жизни и мысли.

Как тут не вспомнить Виктора Черномырдина: «Мы ведь ничего нового не изобретаем. Мы свою страну формулируем». Добавим: и личную жизнь тоже.

Урок растениеводства: тычинка + пестик = содружество светил

Владимир Набоков говорил: русский язык незаменим для описания деликатных оттенков настроения и медленного прошествия времени. Для всего прочего, связанного с технологией, транспортом, спортом, модой, добавим: сексуальной жизнью, он бесполезен.

Сейчас речь не пойдет о русском языке как языке международного общения, советской имперской утопии больше не существует. Речь пойдет об интимном. Нужно срочно кого-то процитировать. Вот, кстати, мысль Людвига Витгенштейна подвернулась: «Границы моего языка – это границы моего мира». Красиво сказано. Но не про русский язык, и тем более не про интимный русский язык. Потому что если перенести мысль Витгенштейна на сферу интимного обитания русского человека в русском языке, то мир получается гаденький, скукоженный.

Хочется поговорить о приватном. Да, русский язык велик и могуч! Отметились. Теперь о не великом и не могучем русском языке. О русском интимном, сексуальном. Вот где раздолье для бранной лексики, псевдодетской, похабной, скабрезной – вот где лексическое изобилие, порожденное низовой культурой. Пара словечек нейтрально-интимных, да и то каких-то гадко двусмысленных, прописались в постельные беседы. Ими все и ограничилась.

Наш интимный русский язык – язык эвфемизмов; когда дело касается чего-то личного, сексуально-медицинского, он становится ханжеским и омерзительно метафорическим. На приеме у уролога-сексолога люди импровизируют, часто весьма очень изобретательно: «Доктор, пропала подъемная сила», «Разучился завершать» или – «Дружок-ровесник отказал».

Для интимной жизни существует отдельный класс тошнотворных слов, которые хуже мата, потому что они активно используют производственные, технические, профессиональные, детские словечки для называния того, без чего не обойтись и чего не учит называть ни семья, ни школа, ни классика. Как это все отвратительно: «жопки», «письки», «втулочки», «болты». Кто в лес, кто по дрова, кто молча влез, кто какую-нибудь классическую азиатчину зашарахал про «нефритовый стержень» и «коралловую пещеру». Тьфу и тьфу.

Вот мы все говорим о мифологических портретах народов. Французы – бабские угодники, итальянцы – страстные ухажеры и т. д. В этой мифологической картине любовно-бытовых одаренностей русскому человеку делать нечего. Поинтересуйтесь, что говорят французы-итальянцы в постели и ужаснетесь сравнению с русскими парнями. Ой, как хочется во время бурной интимной сцены приняться декламировать что-нибудь типа «…в содружестве светил одной звезды я повторяю имя…». Не получается. Потому не получается, что наш общий великий и могучий вместо высоких слов начинает артачиться и подсовывает матерные глаголы со значением насилия, избиения или обмана. Видимо, что бы на дворе ни происходило, мы все равно верны патриархальной традиции подавления женщины.

Маяковский клялся, что, если б стал негром преклонных годов, то по известной причине выучил бы русский язык. Похвально. Но для всех нас причина не очень подходяща. Нам всем нужно срочно учить язык, на котором можно поговорить в постели, к примеру французский. Вот она, свежая правда от Стивена Кинга: «Французский язык и из грязи сделает любовную историю».

Радетели русского языка лучше бы озаботились не запретами, а пустились бы в жизненное творчество и подсказали бы сексуально-действенному населению нашего Отечества что-нибудь посимпатичнее и более приличествующее случаю, чем трехэтажный мат.

Вот где раздолье для творческого поиска соответствующих специалистов: дайте, дайте нам красивые эвфемизмы, пышные аллегории, изящные метафоры.

А то каждую ночь просторы бескрайней Родины оглашаются трехэтажным матом – это, как поется в песне, люди делают людей. Или просто балуются.

Все мы вроде бы хорошие добротные люди, но и жеманные, лицемерные ханжи, когда дело касается полового воспитания нас самих или подрастающего поколения. В 1993—1994-х годах в российских школах решили ввести сексуальное образование. Армию специалистов отрядили на написание программ, о чем, собственно, со школьниками говорить нужно по этому самому вопросу.

Старшим поколениям памятен разгоревшийся в Госдуме скандал. Разработчиков обвинили в развратных действиях по отношению к малолетним, в геноциде русского народа, в стремлении превратить наших детей в проституток и озабоченных. Завели уголовное дело. С тех пор прекращены все разговоры о сексе и о половом воспитании подрастающего поколения. Сами как-нибудь разберутся, что и для чего.

Мы живем в мире высочайших технологий, а интимную сферу, как и словесное ее оформление, пускаем на самотек: кому нужно, сами разберутся! Нужно ли родителям, обществу, школе говорить о сексе с детьми? Предположим, не нужно. И что же тогда получается: сексу обучает подростковая среда, запрещенная, но общедоступная порнопродукция, да, совсем вылетело из головы – искусство, точнее, киноискусство. Вспомним рекомендацию расстриги-учителя из отечественного культового фильма: «Не-же-ни-тесь-н-а-а-а-а-курсистсках-ани-тол-сты-ка-а-а-а-ксосиски…» Спето не очень по-доброму, но кой-какой совет дан.

В результате, вступая в брак, молодой человек имеет весьма богатое представление о том, как это делается. И весьма грубое.

Конечно же можно с либеральной тоскою в глазах посмотреть на Запад, где сексуальное образование в школах и культура неистеричного обсуждения данных проблем введены в социальную практику еще в 1970-е годы, что, по мнению многих, раскрепостило язык и общество. У нас же ничего подобного до сих пор нет! Ах-ах…

Изымем из взгляда сексуально-образовательный либерализм и допустим, что с завтрашнего дня или в следующий четверг в наших школах ввели предмет «Секс – это не только вздохи». Вот когда начнется настоящая печаль-засада. Начнем задавать вопросы: кто будет вести этот курс? Школьные литераторы? Физкультурники? Трудовики? Биологи? Хорошо, пусть даже мы определились. Пусть будут биологи. Тогда дальше необходимо проводить селекцию кандидатур. Незамужних и холостых биологов нельзя подпускать к детям с такими разговорами – сексуальный опыт у них зашкаливает, а вот интеграция баловства в покойную семейную жизнь на нулях.

Ужесточим требования к соискателям: пусть это будут биологи с пятилетним стажем семейной жизни и двумя детьми. Ура! Что еще можно сказать. Только: ура! Нашли.

Только вот в чем проблема: людей с такими показателями в России наберется человек сто. Школе это не поможет, зато найдены кандидатуры на звание гордость нации.

Проблемы пока не могут быть решены школой. А для чего, собственно, их решать? Отцов и дедов никто не учил, и все как-то получилось.

Школа ли, общество ли, массовое подростковое просвещение ли… Да пусть хоть человек сто учителей биологии должны что-то сделать, чтобы помочь избежать сексуальных неврозов нашего населения. Невроз как болезнь отсутствует в диагностических справочниках, но вот депрессии цветут в нашем обществе пышно. Связаны они с отсутствием сексуального воспитания или нет – по этому вопросу специальная статистика отсутствует. Вот так и живет население в сексуальной темноте, освещаемой разговорами подростков и порнофильмами.

Здесь, поверьте, не до высокого языка постельного общения.

Самая большая опасность, если вдруг Президент России вдруг неожиданно озаботится проблемой, а почему нет у нас этого самого воспитания!? Тогда введут это самое за пару дней, и биологи начнут обучать на собственном опыте, который у нас, как сложилось, интуитивен и эмпиричен: «Не-же-ни-тесь-н-а-а-а-а-курсистсках-ани-тол-сты-ка-а-а-аксосиски…»

Эх, ЕГЭ-ГЭ-ГЭ…

Идеалистически настроенные поклонники культуры убеждены, что культурно-образовательная ситуация изменится, и народ припадет к позолоченным стопам Пушкина, только вот нужно отказаться от ЕГЭ, увеличить финансирование культуры и образования, озаботиться подрастающим поколением и т. д.

Во всех этих чаяниях присутствует искренность наряду с инерционностью мышления и отстаиванием ведомственных интересов. При этом урожай новых идей по сохранению классического наследия очень скромен. На наших глазах меняются социальные привычки, формируются новые представления о мире и ценностях, а мы продолжаем настойчиво осуждать реформы, клясть социальных экспериментаторов, расшибать лбы в ханжеских поклонах.

Да, школа сегодня тупо натаскивает учеников на сдачу ЕГЭ. Тут, как минимум, три беды: сама форма экзамена примитивна, хуже того: эта форма требует особых навыков, соответственно, часы, потраченные на овладение формой сдачи ЕГЭ, автоматически вычитаются из времени, отведенного на изучение тех или иных дисциплин.

С примитивными задачами ЕГЭ действительно справляется, но при этом утрачивается содержание образования.

Сколько бы чиновники ни говорили о глубине и всесторонности обучения, реальные инструменты, которыми измеряется уровень полученных знаний, сурово красноречивы: ведь измеряется-то исключительно простейший набор знаний.

Для кого ЕГЭ? Неправильный вопрос.

Правильный вопрос: «Для чего ЕГЭ?»

А вот для чего… Государство давно разочаровалось в функциях гуманитарных дисциплин как воспитателей гражданина. Государству не нужен гражданин. Кстати, эта мысль высказана без душераздирающего пафоса: все давно понятно – при отсутствии идеологии, национальной идеи потребность в гражданах отпадает. А раз так, какой смысл финансировать то, что не несет практической пользы?

Именно отсюда ЕГЭ – как проект создания номинально добротного продукта – человека, достойного звания гражданина России, которая сама не знает, кто она такая.

Как бы кто скептически ли, ниспровергательно ли ни относился к ЕГЭ, нужно понять, что ЕГЭ – это один из скромных элементов реформирования образования соответственно рынку труда. В скором времени грядут серьезнейшие реформы: культура и образование будут интегрированы в рыночные отношения. Как бы это ни звучало печально, Пушкину придется конкурировать с высокотехнологичными персонажами массовой культуры. К этому нужно быть готовыми.

Сейчас следует допустить реальность почти кощунственной мысли: культура стала одним из участников рыночных отношений. То, что наблюдается сегодня – лишь слабенькая прелюдия завтрашней экономической и культурной ситуации, экспликация того, что будет навсегда. Или по крайней мере надолго, на несколько поколений. Попытка же «переждать» или не увидеть тотальную смену социально-экономической и, соответственно, культурно-образовательной парадигмы станет фатальной ошибкой. Поэтому меняться придется всем – учителю, исследователю, чиновнику, хотя бы потому, что на наших глазах вновь переписывается прошлое. Хорошо ли это, дурно ли – тема, не имеющая однозначного решения. Просто она в очередной раз актуализируется.

Ошибочно воспринимать прошлое как иконостас всегда свежих и бессмертных идолов. Прошлое на наших глазах постоянно переписывается, с меньшим энтузиазмом, чем в советское время, но расчетливее.

Современная Россия связана с прошлым. Страна эксплуатирует остатки советского индустриального могущества и мифологии, которые уже почти выработали свой ресурс. Но как бы то ни было, отредактированное прошлое необходимо в качестве репетиции новой мифологии.

История переписывается на наших глазах в зависимости от нужд современного российского государства. Современные СМИ активно популяризируют лица, символизирующие государство: чиновник, менеджер, экономист, олигарх, священник, спортсмен, артист. Все они в совокупности работают на формирующуюся идеологию, которая сегодня не вполне очевидна. Главное, эти типажи вписываются в композицию новой концепции русской истории, соответствуют логике чернового варианта будущей национальной идеи и государственных интересов.

Рейтинг популярности покинули персонажи советской мифологии: хлебороб, писатель, шахтер, ткачиха. Они не очень успешно вписываются в конспекты реальности. В изменившейся ситуации пересмотра прошлого им очень сложно подобрать архетипы. Идея физического труда, которую символизировали хлебороб, шахтер, ткачиха, сегодня не в почете. Писатель в век компьютеров и изменения векторов мысли с литературно-нравственной на экономическую также оказался за бортом корабля социальной востребованности. Совсем недавно, когда разговоры о правовом государстве стихли, из списка лидеров нашего прошлого исчезли юристы.

Соответственно раскладу современных социальных приоритетов изменилась галерея исторических авторитетов. В одном ряду оказались самые неоднозначные фигуры, архетипические по отношению к лидерам современного общества: цари, реформаторы, бомбисты, промышленники.

Сложившаяся ситуация напоминает мысль Кафки: «Наказание само подбирает себе преступление». Наша современность подбирает себе архетипы.

Подобное состояние объясняется тем, что сегодня государство презентует себя обществу в качестве единственно подлинного субъекта истории. Соответственно, оно само вправе подбирать себе достойную историю и выразительные персонажи.

А если взять Пушкина? Чьим архетипом он может стать в современной России? Дюжина популярных актеров, назначаемых на роль рупоров вечной нравственности, вряд ли могут претендовать на звание наследников. Писатели, которые перегрызлись, выясняя имущественные вопросы, вряд ли потянут на статус престолодержателей классики.

Не все персонажи истории могут внести лепту в развитие и благосостояние современной социальной мифологии, а тем более – будущего. Вот почему государству требуется стратегическая координация и тактическое управление прошлым. Культурная политика государства в контексте выбора перспективы старательно дистанцируется от случайностей прошлого – неоднозначных фактов, трудно комментируемых событий, противоречивых имен – и отождествляет себя с масштабными сооружениями: грандиозными фактами, архитектурными памятниками, мемориальными досками, круглыми юбилейными датами.

Мы выпали отовсюду

Высшая школа практически потеряла свою инновационную, исследовательскую составляющую. Нужны доказательства? Вот они. На дворе 2011 год. Итак: только 16 % преподавателей ведут исследования. Менее чем у 10 % вузов есть исследовательский бюджет, превышающий 50 тысяч рублей в год на одного преподавателя.

Уже давно российские университеты выпали из международных рейтингов, их места заняли китайские вузы.

Еще одна важная проблема – отсутствие вертикальной динамики научного сообщества. «Структура кадров антисимметрична оной в США, – говорит Борис Салтыков. – Число ученых в возрасте до 29 лет примерно одинаково. А вот динамика численности сотрудников 31–50 лет (в науке этот возраст считается самым продуктивным) на российском графике показывает яму, а на американском, наоборот, взлет по параболе. И дело не в деньгах: перед кризисом зарплаты у ученых в ряде мест были вполне приличные. Просто многие не видят перспектив научной карьеры: и здесь, как и во всех престижных сферах российской государственности, социальные и профессиональные лифты уже давно не работают».

Серьезные эксперты свидетельствуют: «Сейчас в России осталось совсем немного ученых сколько-нибудь содержательного уровня. В разных, заметим, областях. История прогресса показывает, что нельзя заранее предугадать, какие именно изыскания приведут к созданию технологий, которые затем станут определяющими. Но невозможно создавать новые технологии, не имея общей научной культуры».

Печально и то, что структура высшего образования не соответствует потребностям рынка труда. Вузы, особенно коммерческие, с приглашенными педагогами и закрепленными в штате неэффективными преподавателями, выпускают специалистов очень низкой профессиональной квалификации. Россия стала чемпионом мира по доле заочников в составе студентов – 49 %.

Кому нужно объяснять, что такое заочное обучение?

Со слезами ууу о наболевшем ыыы и привычном лол буэээ смайлик

Уже не поражают воображение сотрудники всяких сервисов, не умеющие общаться без упоминания «блинов», ТВ– и радиоведущие, говорящие с фрикативными «г», велеречиво бодрые и косноязычные. Все они стали привычным явлением нашей обыденности.

В 2008 году вышла книга Марка Бауэрлейна «Бессловесное поколение: как цифровая эра отупляет молодых американцев и подвергает опасности наше будущее (Не доверяй тем, кому меньше тридцати лет)».

О чем Марк говорит? Да о том же, о чем мы все. Об эпидемии дефицита навыков коммуникации: каждый шестой ребенок не разговаривает в три года, у 50 % первоклассников проблемы в общении, а среднестатистические британские подростки употребляют всего по 800 слов в день.

В США та же проблема: только половине американских детей от трех до пяти лет родители читают книжки, а каждый седьмой взрослый американец не умеет читать и функционально безграмотен.

Одной из распространенных печалей нашего века стала дислексия – неспособность быстро и правильно распознавать слова, овладевать навыками чтения и письма. Раньше она считалась редкой болезнью нейробиологического происхождения, а теперь в силу своей распространенности квалифицируется как «дух времени».

Что же делается в нашем отечестве, совсем недавно (четверть века назад! Вот так недавно!) гордившейся самоприсвоенным статусом самой читающей страны мира? Поначалу наши дети сохраняли инерционную тягу к чтению. Отчасти, следуя традициям, заложенным родителями. Но все же причина в другом: дефицит технологий и неразвитость Интернета.

Позавчера мы догнали цивилизованный мир и теперь по показателям дислексии почти сравнялись с Западом. По разным исследованиям, 48–52 % наших детей не в состоянии составить связный текст и не понимают прочитанное. Свою лепту в подобное состояние внесли все и помногу: государство, не имеющее ни-ка-кой политики, касающейся реального кураторства над подрастающим поколением, школа, компьютерные игры, мобильный телефон.

Наши дети разучились говорить сложными фразами, телефон приучает их к сокращениям и смайликам.

Здравствуй, тотальная дислексия.

Как хочется разразиться гневной филиппикой о падении стандартов общего образования и культуры. Картина уныла и особого впечатления не производит. На государство.

Госпожа Государство, зайди в школу, плз, яви себя миру ыыы, передай что-то нах-нах содержательное лол буэээ. Смайлик.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ ЧУДЕСНЫЕ

Известный американский исследователь мифологии, этнограф и этнолог Джозеф Кэмпбелл писал: «Благословите ваших врагов, так как они создают вашу судьбу».

Не одно поколение отечественных школьников должно благодарить школу. Сколько людей стало добротными специалистами и примерными гражданами только потому, что создавали свою судьбу наперекор всему, чему учили в школе.

Сколько бы мы ни ругали процесс замусоривания нашего языка – ничего не поделать – он отражает зыбкость российского существования. К примеру, безусловным словесным лидером за последние четверть века стало словесное сочетание «как бы», синонимичное отечественным понятиям «видится», «кажется», «авось» и «как-нибудь», – все они в совокупности оформляют особую «сослагательную метафизику» мышления и соответствующую безсубъективную модальность нашей жизни.

Не с языком, как бы, нужно бороться…

Муму: Приглашение на казнь

…простейший рецепт поваренной книги сложнее, пожалуй, этого мира…

В. Набоков, Приглашение на казнь

А Герасим всё греб да греб.

И. С. Тургенев, Муму

Никаких, никаких желаний, кроме желания высказаться – всей мировой немоте назло.

В. Набоков, Приглашение на казнь

«Народ просвещается и в нем много умных…»

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ЯППИ – АП! ШИФТЕРЫ – ДАУН!

Что мы понимаем под словосочетанием «современная российская молодежь»? Достаточно его произнести, тотчас возникают самые приблизительные ассоциации с сыном, студентами, поколением Y? И первое, и второе, и двадцать девятое.

Смена молодежных настроений – процесс общемировой. Безусловно, в отечественной вариации присутствует российский акцент, однако в аспекте проблемы глобализации самобытность отчасти утрачивается.

Несколькими страницами выше мы попытались обобщить современное поколение под литерой Y. Но это не совсем справедливо. Попытаемся взглянуть с другой стороны.

Окунемся в историю. После войны в Европе наблюдался бурный экономический рост, требующий от молодежи трудовой активности. Молодежь активно вошла в социальную жизнь. В середине 1960-х произошло экономическое насыщение, в результате возник молодежный бунт против потребительского общества. В Советском Союзе хиппи не имели социокультурной аргументации, они стали репликами Запада, их доморощенный протест принимал маргинальные формы, выражающиеся в предпочтении профессий фарцовщика, дворника или сторожа.

Далее 1980-е – появление на Западе поколения яппи. Сколько было сказано восторженных слов о «белых воротничках» – об успешном молодом человеке, который мечтает сделать выдающуюся карьеру и стать топ-менеджером… Яппи продержались десятилетие. На исходе 1980-х зародились «дауншифтеры». Английское downshift переводится как «включение пониженной передачи». Словари дают и другую трактовку – «переходить с высокооплачиваемой, но связанной с чрезмерными нагрузками работы на более спокойную, хотя и низкооплачиваемую». Начинается массовый исход из офисов. Клерки и менеджеры подаются в бармены.

В России, повторимся, многие тенденции проявлялись как реплики. Сегодня мы можем говорить о присутствии в общемировом сообществе молодежи нового тренда: молодые люди прямо говорят о том, что большие деньги, как и топовые позиции, их особо не интересуют. Часть западной молодежи настаивает: неприлично задерживаться на работе, гоняться за luxury брендами, намного важнее стабильный доход, стильные товары среднего ценового диапазона, личная жизнь, развлечения, практичный быт, активный отдых и спорт, здоровый образ жизни. Молодые люди социализируются в Интернете, реализуют себя через многочисленные хобби, пытаясь достичь гармонии в социальной и личной жизни.

Смена социально-экономических приоритетов произошла в середине первого десятилетия XXI века. К основным причинам этого явления можно отнести расширение потребительского кредитования, усталость от навязываемых взрослыми брендов и, главное, понимание, что социальные лифты сломаны и в ближайшие десятилетия все топ-позиции уже прочно заняты представителями предшествующего поколения.

Существенно изменился образ студента. Лет десять тому назад молодые люди зарабатывали деньги на втором – третьем курсах институтов, а на последних курсах, несмотря на дневную форму обучения, трудились полный рабочий день. Сейчас молодые люди больше склонны участвовать или рассуждать об участии в бизнес-проектах, но при этом не гнушаются существовать за счет родителей. Исключения, безусловно, есть. Но тенденция очевидно указывает не в сторону молодежного трудоголизма.

Трудно ответить на вопрос, насколько действительно «дауншифтерское» мировоззрение популярно в российской молодежной среде. Однако достаточно посмотреть на героев рекламы и на пропагандируемые рекламой приоритеты, чтобы убедиться в кардинальном изменении молодежных предпочтений. Реклама – модель самоидентификации. На рынке рекламируемых ценностей доминируют темы «Пусть весь мир подождет», «Твое время – твое удовольствие», «Мир создан для тебя», которые позиционируют приоритет отдыха и хобби над второстепенными проблемами – «кем быть» и «будущее зависит от тебя».

Парадокс сложившейся ситуации заключается в том, что подобные, рожденные на благополучном Западе, рекламные идеи предлагаются в России, где основной процент населения занят вопросами, как прокормиться и выжить. При этом большая часть отечественной «золотой» молодежи своим примером доказывает «дауншифтерскую» модель жизненных ценностей, которая весьма удачно ложится на мифологический портрет российского менталитета, не очень предрасположенного к методичному поступательному труду.

В чем же причина? А вот в чем причина: деградация отечественной модели образования.

«Учиться, учиться, учиться…» Чему ни попадя…

Советская система образования проектировалась в 1918 году и с начала 1930-х годов начала работать на полную мощность. Это была система массового образования, средний уровень которого ориентировался на классическую гимназию и был значительно выше, чем в Европе или Америке.

На долю Хрущева в 1957 году выпало собрать максимум похвал советской школе. Запуск искусственного спутника Земли вызвал в мире огромный резонанс. Казалось, что СССР обогнал Запад в научно-технической гонке. Советская пресса упивалась произведенным эффектом. Была придумана легенда, что американцы приняли решение скопировать нашу систему образования, а президент Кеннеди якобы сказал: «Победило советское образование. Ребята, надо учить физику, если мы не хотим учить русский язык». Реальность оказалась немного иной. Точнее, совсем иной.

После 1958 года разошлись навсегда пути советской и западной образовательных систем. На Западе, отмечает М. Артемьев, основное внимание стали уделять социализации учащихся – воспитанию в них коммуникабельности, умения формулировать, обосновывать и отстаивать свое мнение, принимать самостоятельные решения и добиваться их осуществления. Уроки стали проходить в занимательной форме с постоянным разъяснением практической пригодности изучаемого материала.

А у нас курс на «политехничность» свелся к овладению нужными для патриархальной жизни профессиями. Чаемая связь школы с производством ограничилась посещением фабрик и заводов и обучением детей непрестижным специальностям. Школа не заметила, что наступила космическая эра.

Последняя доперестроечная советская реформа образования прошла в 1984 году. Это была очередная многоавральная и чуть модернизированная версия уже отжившей системы массового образования. Школа так и не узнала, чему она должна учить и зачем. Она настойчиво предлагала широчайший ассортимент трудноприменимых на практике знаний, которые, если и были чем хороши, так тем, что давали системное представление о мире.

Основным положением реформы стало обучение детей с 6 лет, специализация в старших классах (гуманитарный, естественнонаучный и физико-математический уклоны), введение новых актуальных предметов. Реформа с самого начала провалилась. На фоне грандиозных перемен перестройки она была задвинута на задворки общественного сознания.

Крайне перегруженные курсы становились еще объемнее. Желающих получше разобраться с русской литературой никто не освобождал от необходимости изучать дифференцирование вместе с органической химией.

Относительно школьных программ. Каждый учитель продолжал настаивать на увеличении часов по своей дисциплине. Перегруженные курсы физики, алгебры, химии постоянно дополнялись. Лучший выпускник советской школы превосходил западного сверстника в систематическом изучении точных наук. Имел немалые абстрактные знания, но плохо представлял себе их практическое применение и не был способен самостоятельно ориентироваться в окружающем мире.

Так или иначе, советская система образования дала возможность обеспечивать высококвалифицированными кадрами гонку вооружений, ядерные и космические программы и стала основным ресурсом конкурентоспособности нашей страны.

В Советском Союзе самая большая родительская угроза для подростка звучала так: «Будешь плохо учиться – станешь грузчиком, шофером, пойдешь в ПТУ» и т. д. И многие подростки учились. Учились. И еще раз учились. Всему. Особенно чтению.

Система советского образования создала самую читающую нацию в мире. Безусловно, есть чем гордиться, при этом не была решена проблема занятости широких высокообразованных масс населения, представители которого утилизировали свой потенциал кто в пьянстве, а кто в диссидентстве. А кто и в том и в другом.

Советская школа готовила множество ненужно умных людей. Видимо, наши начальники не читали Лао-Цзы, который из глубины веков предупреждал: «Причина того, что трудно управлять народом, заключается в том, что народ просвещается и в нем много умных».

Одно из самых главных достижений отечественной школы было то, что советская система образования ориентировалась на бесклассовое общество. Дети крестьян и рабочих становились писателями и врачами, вливались в ряды советской трудовой интеллигенции, которая отчасти стала могильщицей как советской системы, так и самой советской системы образования.

Советская система образования, сколько бы мы ни обвиняли его в конформизме, была направлена, замечает М. Леонтьев, на формирование свободно мыслящих людей в количествах, которые не имели аналогов в истории, что более важно, в которых не было необходимости. Советское образование создавало критически мыслящих людей. Воспитание критицизма, безусловно, не являлось целью школы, при этом сама концепция русской истории и литературы, преподаваемых в школе, базировалась на мысли о противоборстве гуманистически мыслящих единиц и непременно косной монархической власти. Исподволь апология бунтарей против царизма и всякого там самовластья прививалась советскому школьнику в качестве нормы жизненного творчества. В результате, хотел того выпускник или не хотел, советская школа давала образец того, как нужно сопротивляться режиму, или, смягчим мысль, – системе, в том числе, и советской.

Сегодняшняя система школьного образования не совсем понимает, кто герой, а кто злодей, где лидирующие идеи, а где маргинальные. Она излагает историю культуры в качестве набора фактов, избегая радикальных акцентов, потому что не совсем ясно, как писатели от Пушкина до Чехова восприняли бы современную Россию. Любая цитата, осуждающая самовластие, годится в строку оценки реальности России 2000—2100-х годов.

Статистика деградации

Для справки. В России на все образование от дошкольного до высшего выделяется 3 % ВВП. Для сравнения: в США – 11 %, Японии – 15 %, странах Скандинавии – до 20 %, республике Корея – 23 %.

Журнал РБК составил рейтинг дипломов 600 управленцев современной России. Практически нет в бизнес-элите филологов, философов и историков, то есть тех, кто 25 лет тому назад, будучи слишком умными, активно поддерживал и пропагандировал перестроечные настроения. Среди самых богатых людей России практически отсутствуют экономисты, олигархи как на подбор физики, математики, инженеры.

Блез Паскаль некогда сказал: «Если из Франции уедет 80 человек, она превратится в страну идиотов. Согласно официальной статистике (РБК, июнь 2010 года), с 1990 по 2005 год численность ученых в России сократилась с 1 119 000 до 381 000 человек, то есть почти в три раза (помимо внешней эмиграции сказалась эмиграция внутренняя – переход в другие сферы деятельности). Между тем, дело не только в количестве, но и в качестве оставшихся. С 2004 по 2008 год в специализированных журналах вышло 127 000 работ российских ученых – 2,6 % от всех научных публикаций мира. Это примерно равно показателю Нидерландов. Для сравнения: ученые Индии опубликовали 144 000 статей (2,9 % от общего числе в мире), а специалисты Китая – 415 000 (8,4 %).

По индексу цитирования научных статей мы находимся на 15-м месте в мире, а по числу ссылок на один опубликованный труд – на 120-м.

Маленький экскурс в историю. Шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф с горечью писал: «Положение русских профессоров самое жалкое как в отношении жалованья, так и выгод, доставляемых службою, и потому только и существовали они частными уроками по домам и пенсионам. Но истрачивая время на уроки для приобретения пропитания, они не успевали следовать за ходом наук и оставались всегда позади, а потом совершенно отстали. От того в русских университетах и других заведениях науки преподавались по обветшалой методе, и успехи в науках были слабы, а недостаток в хороших преподавателях становился беспрерывно ощутительнее». Это написано в 1839 году.

Ничего не меняется. Ни-че-го!

Современная Россия плодит людей с дипломами в количестве, которое ей не нужно, и в сферах, где в них нет необходимости. Сегодня качество образования снижается, а значение степеней и званий девальвируется. С 1996 по 2006 год, по данным ВАК, число защищенных диссертаций в России выросло в 2,6 раза, причем по Центральному федеральному округу – всего на 70 %. Зато в Южном федеральном округе – в 9,5 раза. (Информация из Института национальной стратегии).

Ощущение деградации культуры образования, не покидавшее Россию после распада СССР, в конце 2000-х вдруг сменилось бодрым оптимизмом. Поводом стало распространение мифа, что в стране вновь поднимается престиж образования, появилось множество желающих получить диплом вуза. Здесь следует указать на подмену понятий: престиж высшего образования не означает престижа знаний. Люди охотно покупают учебники, но не книги, которые выходят за рамки учебной программы. Правительство отчасти это осознает: начатая кампания по сокращению 50 специальностей, дипломы по которым выдаются преимущественно в частных вузах, направлена на борьбу со снижением качества обучения.

Ласточка-блин в новой социальной стратегии

Все, что происходит в отечественном образовании за последние 25 лет – это постепенный отказ от массовости (без отрицательных коннотаций), массовости как синонима общедоступности и бесклассовости. В массовости есть один опасный для государства сюжет: общедоступная школа выпускает огромное количество слишком умных людей, опасных для государства. Современная Россия не хочет повторять ошибки Советского Союза. На высококачественное массовое образование наложен запрет.

Где мы сегодня можем гордиться массовостью, так это в высшем образовании. Вообще, массовым оно считается, когда 50 и более процентов молодых людей в возрастной группе от 18 до 25 лет становятся студентами. В нашей стране этот показатель равен почти 70 %. В советское время всего лишь 50 % выпускников школ становились студентами. Стоит ли сегодня говорить о качестве высшего образования?

Полемика вокруг вступления России в Болонский процесс, скандалы вокруг ЕГЭ – на самом деле дымовая завеса вокруг идеи российского образования отказаться от вне-сословного образования.

Пара слов о ЕГЭ. Кроме тестов, из опыта США и Западной Европы пока не взято ничего. Во всех странах в отбор входит еще и портфолио абитуриента, индивидуальное собеседование, там результаты тестов – отчасти решающие, но не все решающие.

Очевидно, что ЕГЭ – это дурно. Предельно дурно.

Но ЕГЭ – это всего лишь верхушечка айсберга, первая ласточка-блин в новой социальной стратегии нашего государства.

Сегодня отечественная средняя и высшая школа, повторимся – классовая, настойчиво претворяет в жизнь завет 26-го президента США Теодора Рузвельта: «Совершенно необразованный человек может разве что обчистить товарный вагон, тогда как выпускник университета может украсть железную дорогу».

На Западе в периоды катастроф образование выполняло функцию инструмента снятия давления на рынок труда. В 1945 году экономисты со страхом ожидали возвращения с войны миллионов молодых мужчин. Никто не знал, как их трудоустроить. Казалось, социальное напряжение гарантировалось. Но выход был найден. Благодаря специальным программам, в рамках которых демобилизованным было предложены ссуды на открытие малого бизнеса или на поступление в учебные заведения. Результат – рост университетов. До войны в США их насчитывалось около сорока. Сейчас более шестисот университетов. На Западе образование демократизируется. А у нас…

А у нас…

Сегодня государственная школа никак не отвечает за уровень подготовки учащихся. Просто потому, что умные люди не нужны.

Сейчас вновь прозвучит самая печальная мысль: наша страна стала классовой, сословной, и поэтому образование обязано соответствовать данной модели. Поэтому проект образовательной системы должен соответствовать современной средневековой системе российского общества. Поэтому все душераздирающие разговоры о ЕГЭ, падении нравственности, усекновении гуманитарных дисциплин – лишь жалкая и ненужная кляксочка к перспективной политике сословно-классового образования.

Наша школа ест пудинг из крабов

Бразильцы любят говорить: «Когда едят пудинг из крабов, никто не смеет мешать». Создается впечатление, что российская школа включила это блюдо в свой повседневный рацион и старательно дистанцируется от любой отвлекающей помехи.

Иронизировать на тему современного состояния средней и высшей школы легко. Ответить на вопрос – не такой сложный, как, к примеру, «Что делать?» или «Кто виноват?», а хотя бы «Который час?» или «Как писать новые учебники?» – сложнее.

В современной культурной ситуации оставшиеся от советской школы рудименты ГОСТов и технических регламентов гуманитарного знания тормозят как саму школу, так и модель образования.

Французская поговорка гласит: «Архитектор прикрывает свои ошибки фасадом, врач – землей, повар – соусом…» Добавим от себя: а педагог, чиновник и методист по литературе – разговорами о безнравственности молодежи.

Это очень дельная вещь – борьба за все хорошее против всего плохого. При этом – бесперспективная. Но при этом хорошо финансируемая государством.

Кто пишет учебники? В методических кабинетах уютно, даже слишком, только тапочек не хватает. Домашняя атмосфера обычно приводит к тому, что начинают приклеивать на стены фотографии кошечек, Алеши Поповича и Брэда Питта.

В этой галерее Пушкин-для-современности не виден.

Кто всех духовнее?!

О будущем Пушкина ничего толкового неизвестно, кроме, разумеется, рекламно-популистской чепухи про то, что он такой духовный.

Агрессивный маркетинг в стиле «все дураки, а я голосую за духовность», который исповедуют примерные чиновники и ортодоксальные учителя, для нашей современности не годится.

Учителя… Это одна из самых трагических страниц биографии поэта Пушкина. За последние десятилетия сложилась традиция, что в школу идут малоресурсные специалисты, а амбициозные и активные обходят ее стороной.

О нет! Это не тааааак!

Здесь следует сделать абзац и еще раз прокричать: о не-ееееееееееет! Это не таааааааааааааааааак!

В любом деле есть очень и очень достойные люди – в школе тем более! Но общая атмосфера отечественной системы образования губит даже самых сильных людей.

Виновато в этом государство: престиж профессии учителя в обществе предельно ничтожен.

Виновата в этом высшая школа: дряхлые программы, социолого-социалистический подход к обучению гуманитарным дисциплинам, дурные учебники, прерывное, неиндивидуализированное, несвязанное с получением набора компетенций образование и т. д.

Взять хотя бы учебники по литературе.

Чтобы понять ситуацию, сложившуюся на рынке российской литературоведческой мысли и учебников по литературе, следует за справкой обратиться к роману американского писателя Джеймса Хайнса. Почему к американцу? Да потому что наши проблемы мало чем отличаются от заокеанских. Хайнс излагает историю теоретической мысли за последние сорок лет.

В начале семидесятых было модно собирать, обильно комментировать, раскладывать по полочкам все литературное наследие, от древности до современности.

И вдруг времена разом переменились. Семиотика ворвалась в научный мир, и многотомные антологии, которые должны были оставаться последним словом литературоведения до конца века, перекочевали в отдел уцененных книг еще в пору расцвета диско: «Младшие коллеги заговорили кодом, глядя на тех, кто их не понимает, с равнодушной снисходительностью сектантов». Затем научный мир увлекся вульгарными прелестями постмодернизма.

Литературоведы, педагоги, авторы учебников разделились на тех, кто ратовал не за научный прорыв, а «за сохранение культурной традиции любой ценой», и тех, кто не желал участвовать в «гегемоническом дискурсе постколониального культурного империализма».

Кто из них прав? Да никто! Первые приносят в жертву современность. Вторые посредством искрометной теоретической пиротехники так же уничтожают эту современность. Но они родственны в своем метафорическом трансгрессивном акте ненависти к читателю. Все они мертвы, но не хотят в этом признаваться.

В отечественном учебно-воспитательном сюжете ситуация примерно такая же.

Основная наша беда – оторванность книги от человека. Сейчас специальная информация меняется в корне каждые 4–8 лет. Дипломы устаревают уже на момент их получения. Почему же в нас так сильна убежденность, что концепция творчества Пушкина, рожденная век назад, до сих пор задорно дышит высокими персями?

Сегодня никто не знает и не хочет знать, как писать учебники по литературе. И не хочет узнать, как это делать. Русская классическая литература в зависимости от очередного социального заказа перестала быть затвердевшим объектом. Оттого и крайности в ее интерпретации. Кто-то ограничивается набором легоньких сведений по культуре, полезных для поддержания светских бесед, другие предпринимают попытки создания тяжелейших монографий, устаревающих в силу своей тенденциозности и привычности еще до выхода в свет. Третьи – «о гегемоническом дискурсе».

Всем нам нужно понять, однажды понять: учителя завтрашнего дня окажутся первопроходцами, поскольку мы, старшее поколение, не обладаем опытом существования и выстраивания отношений с классикой в новом мире, в котором еще отсутствует социальное моделирование, программирование поведения, адекватного реальности.

Всем нам нужно помочь учителям завтрашнего дня.

«Бритни Спирс – козлина», или сколько «н» в слове «заяц»

Когда-то великий Уитмен произнес громкую фразу: «Только тот докажет, что усвоил правила борьбы, кто положит своего учителя на обе лопатки».

Некогда совсем не великий Апдайк в случайно добротном романе «Кентавр» озвучил учительскую мечту: когда я иду по коридору, пусть все ученики испуганно прячутся с криком: «Это он идет, детоубийца!»

Торжествуй, Уолт, российская действительность последних лет, проигнорировав Апдайка, не только подтвердила твою правоту, но и наградила твои слова русским акцентом. Сегодня в наших школах эта мысль звучит примерно так: «Только тот докажет, что он не лох, кто училке даст в глаз».

Проблема чудовищна. Наша школа постепенно превращается в поле битвы между интересами, амбициями, дурными нравами и истеричными претензиями.

Реальной статистики не существует. Причин много, но доминирует одна: школы не хотят выносить сор из избы. А учителей бьют. И учеников бьют. И учителя с родителями дерутся. Нервы сдают у всех.

Чиновников от образования с недавних пор стал беспокоить, процитируем: «рост агрессивности в школьной среде», «интенсивность конфликтов между преподавательским составом и учениками, педагогами и родителями школьников».

Требование родителей похвально – они хотят, чтобы дети получили достойное образование.

Нежелание детей учиться понятно – они могут оптом торговать излишками гормонов.

Позиция учителей так же очевидна: дайте, пожалуйста, дайте работать в спокойной обстановке.

Не получается. Обычное явление нашей школы: конфликт «учитель-ученик» все чаще перерастает в рукоприкладство. Что касается механизмов его разрешения, то их не существует. Классическая педагогика основывалась на идее полного подчинения ученика. Но когда воспитуемый заехал Марьиванне в глаз, то наша учительница должна рассчитывать только на свой собственный педагогический опыт, душевную проницательность и интуицию.

Проблема совсем не шуточная. Чтобы исправить ситуацию, так сказать, «гармонизировать отношения внутри трудовых коллективов в образовательных учреждениях», мудрые чиновники придумали так называемую медиацию, точнее не придумали, а заимствовали из судебной и школьно-психологической практики США. Что же это такое? А это обучение искусству переговорщиков, то есть умению достигать компромисса ненасильственными способами.

Так вот, Минобрнауки предлагает «при разработке стандартов подготовки учителей, социальных педагогов, школьных психологов и иных работников образовательной сферы включить в качестве необходимой компетенции овладение основами метода школьной медиации». По замыслу разработчиков стандартов, медиаторы должны освоить искусство «задавать вопросы, уточняющие смысл слов ребенка, и половина конфликтов будет исчерпана. Даже если позиция ребенка окажется неадекватной, возникает диалог. А там найдется источник проблемы». Конец маловажной цитаты. Пора заорать «Ура!»

Рановато заорали. Пришла пора главной цитаты. Вот она: основная цель школьной медиации – «защита интересов ребенка». Словом, надо ребенка защищать! Хочется задать гамлетовский вопрос: кто-нибудь, кроме учителей, сталкивался с этим самым совокупным «ребенком», кто-нибудь, кроме школы, знает, что это такое?! Этот ребенок к девятому классу лучше учителей знает, что все покупается – машины, учителя, порнофильмы, хорошие отметки; почти 23 % этих «ребенков» – выходцы из семей, где русский язык не основной и никогда им не будет; 40–50 % представляют семьи, в которых родителям, собственно, без разницы, сколько «н» в слове «заяц». И так далее.

Обеспокоены состоянием школьного образования только 8–9 % родителей.

К счастью, медиация к нам приехала, будем теперь консенсус-компромисс искать. Объясняет, к примеру, Марьиванна про какое-нибудь «н» или два «жы-шы» в причастиях, а на последней парте «ребенок», небритый и пубертатный, тупо визжит: «Училка – козлина». Здесь, очевидно, пригодится искусство медиации. Что же, надо засучить рукава и, как учат чиновники, «гармонизировать» ситуацию. Начать, к примеру, беседу с тропикализированными учениками с наводящих вопросов: «Как ты думаешь, Нурик, к какому склонению относится слово „училка“?»; «Как ты считаешь, Ахмет, можно ли назвать козочку из села твоих родителей „козлиной“?»

А вот не с тропикализированным учеником можно поговорить о серьезном: «Дима, какой глагол-связка пропущен в твоем оскорблении?»

И не дай бог, тебе, Марьиванна, ущемить интересы ребенка. Значит, профессионально непригодна, не умеешь создать творческую атмосферу на уроке.

И случится чудо. Тропикализированные Нурик и Ахмет, нетропикализированный Дима устыдятся, осознают, припадут к стопам медиации и станут величать Марьиванну «козочкой».

У проекта медиации есть еще одна цель. Использование данного метода должно улучшить ситуацию, снизив «учительскую агрессию» и избавив педагогов от «синдрома профессионального выгорания», характерного для представителей многих творческих профессий, включая учительскую.

Вот оно, слово. Найдено. Синдром профессионального выгорания. Как у актера, к примеру, или скрипача какого-нибудь, или певца. Или Бритни Спирс. Или Филиппа Киркорова. Спели Бритни или Киркоров десяток песенок, а им из зала кричат: «Козлины!» Они, значит, концерт заканчивают, просят зрителей, оравших гадости всякие, остаться в зале и принимаются за душеспасительные беседы. Словом, здравствуй, Ионеско.

Сегодня «синдром профессионального выгорания» наших учителей принял патологические формы. Бесправный, забеганный, всем обязанный, обабенный, омужиченный, с рыскающими глазками наш учитель доведен до полного выгорания. Не только профессионального, но и человеческого.

Медиация – не более чем звонкая акция чиновников, которая окончательно запутает и добьет тех, кто должен нести знания, а не отбирать хлеб у армии или полиции, у дипломированных психологов и прочих бихевиористов, за плечами которых пять лет учебы.

А теперь информация из серии «Здравствуй, Беккет»: педагогические институты в 2011 году выпустили около 130 тысяч специалистов. Потребность российских школ – всего 9 тысяч.

Не будем задавать вопрос, а зачем нам, собственно, так много педагогов, если 121 тысяча молодых учителей так и не нашла работу.

Лучше порадуемся за них. Их пока никто не обзовет «козлинами».

ТАТА против TINA

Маргарет Тэтчер любила повторять: «There Is No Alter-native». Аббревиатура TINA стала символом идеи экономического роста по либеральным правилам.

Однажды ей возразила политолог и активистка антиглобалистского движения Сьюзан Джордж. Ее слоган звучал так: ТАТА! («There Are Thousands of Alternatives» – «Существуют тысячи альтернатив»).

Для начала обратимся к результатам опроса, проведенного в 2010 году, на тему: сколько россиян работают по специальности, полученной в вузах? Опрос проводился в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Нижнем Новгороде, Самаре и в итоге показал, что не по специальности работают 52 % граждан. Среди наиболее распространенных причин, по которым люди сменили профессию, значатся: невысокий уровень заработной платы (29 %), небольшой спрос на полученную специальность (15 %), низкая привлекательность ее для самого специалиста (9 %).

Динамика процессов свидетельствует об изменениях к худшему. По утверждению специалистов Росстата, к середине 2012 года система образования в России представляет зрелище совсем плачевное: 55 % россиян работает не по специальности, 67 % населения не пригодилась полученная профессия. Цифры говорят о многом, но не о психологическом состоянии людей, входящих в эти проценты. По статистике середины 2012 года, почти треть населения находится в состоянии стресса. Выводы напрашиваются сами собой: необходимо работать над качеством старых рабочих мест, а не искать новые 25 млн новых рабочих мест, как нам рекомендуют авторы Стратегии – 2020.

Сейчас наиболее востребованные профессии: управленцы, инженеры, программисты. Юристов и гитаристов Россия заготовила впрок, лет на 200 вперед. Учителям повысили зарплату, но перспективная молодежь настойчиво избегает работы в школе.

Быть может, школе еще больше денег дать? Не поможет.

Сводить задачу к поиску дополнительного финансирования неразумно. Речь должна идти о новой модели образования. Можно гордиться советской системой образования, но она была порождением ушедшей в прошлое индустриальной эпохи.

Консервативная любовь чиновников к оценке вузов по показателю «Количество выпускников, работающих по специальности», сегодня абсурдна, потому что потребность в специалистах в современном динамичном мире существенно меняется.

Попытаемся сформулировать проблемы, стоящие перед школой. Высшей и средней.

• Школьные программы не учитывают социально-культурные особенности современности. Если в индустриальном обществе обучение было ориентировано на то, чтобы дать ответы на вопросы «Что?» и «Как?», то в современном актуализировались «Почему?», «В чем смысл?».

• Современные педагоги должны обладать не только знаниями и квалификацией, но и определенными личностными качествами, такими как креативность, эмпатия, критическое мышление.

• Школа не ориентируется на реальные задачи изменяющегося мира. Она продолжает учить тому, что любая проблема предлагается жизнью в готовом виде, и человек должен лишь подогнать ее под параметры решения. Школа не прививает навыки самостоятельной интерпретации природы проблем.

• Упрощенный набор знаний формирует у студентов и учащихся неверное представление о собственных возможностях, порождает завышенную самооценку. В результате они не готовы работать в изменяющейся ситуации.

• Выпускники с большим трудом способны понять цель своей деятельности. Школа воспитывает иллюзию целеполагания. Но не больше, чем иллюзию.

Решение проблем связано с комплексом социальных поступков. Видится необходимым:

• Сформировать мощное внимание авторитетных инновационных СМИ к проблемам школы и культуры, именно в этой связке: «школа=культура».

• Вынести на очередной референдум проблему реформирования образования. Необходимо понять, наконец, перспективы и задачи образования. Реформа системы образования всегда планировалась, а на самом деле происходила сама собой. Время диктовало – вводились новые дисциплины. После войны реформа прошла в пользу физико-технологического образования. В эпоху глобализации очевидным стал спрос на глобалистские навыки и знания: финансы, менеджмент, право, языки, программирование. Сейчас настала пора говорить о новом наборе знаний, навыков, требованиях к человеческому интеллекту. Можно предположить, что это будет новая форма фундаментального образования с двумя направлениями: физико-техническим и философско-гуманитарным. Успех на рынке образовательных услуг немыслим без современных конвейеров, управления и проектирования, дорогих исследований и разработок.

• Отказаться от идеи торжества культуры над человеческими потребностями. Сейчас эскизики национальных культурных и образовательных концепций похожи на мешанину из устремлений к высокому искусству, слову и пристрастий к экономическому благополучию. Последнее привычно проводить в графе «низкое», что в очередной раз заставляет нас совершать ошибку. Стремление к экономическому благополучию – вовсе не позорное клеймо обывателя. Пора осознать, что социологические опросы, доказывающие невовлеченность народа в культуру или в понимание смысла образования, доказывают именно эту невовлеченность или непонимание и не более.

• (Конечно, любому человеку, профессионально вовлеченному в культуру и образование, было бы приятно услышать, что менеджеры по продаже машин, бытовой техники, пирогов и кваса и т. д. готовы молиться на Толстого, как на икону. Наивная порочность подобных мечтаний заключается хотя бы в том, что они абсурдны, неисполнимы. И вина в этом не менеджеров по продаже, а людей, претендующих на статус властителей дум, но так и не ставших менеджерами по продвижению культуры. Армия высокообразованных людей, сетующих на поголовное оскудение человеческого интеллекта и духа, сделали все возможное, чтобы оскудение это случилось. Достаточно рассмотреть основные вехи эволюции культурной и образовательной практики ХХ века, чтобы убедиться, к чему привело бессистемное блуждание продвинутых интеллектуалов в поисках света новых знаний. «Высокоинтеллектуальные» эксперименты с культурой и образованием низвели вершины духа к плоскогорьям синкретизма, так что теперь граница между подлинным искусством, добротной мыслью и подделкой оказалась безнадежно размыта.)

• Преодолеть стереотипы мышления. Многие не приветствуют, а то и вовсе отвергают необходимость перемен, что таит в себе множество опасностей. Действительно сложно расстаться с идеализацией базовых общечеловеческих ценностей и понятий. Да с ними и не нужно расставаться! Необходимо порвать с захитиневшими мифами о них. Будучи возведенными в безусловный и непререкаемый идеал, они заслоняют реальные людские, рациональные категории и интересы. Какие-нибудь абстрактные глупости типа «красоты, которая спасет мир», столь же вредны, что и разговоры об английском газоне, для создания которого необходимы триста лет. От многократного использования на все случаи жизни они стерлись, стали бессмысленными. В нынешних условиях они могут привести к краху самой устойчивой и перспективной идеи.

• Пересмотреть принципы управления культурой и образованием. Сегодня управление культурой и образованием напоминает офис, в котором чиновники упиваются ложными надеждами. Никаким менеджментом здесь, похоже, не пахнет вовсе. И простой отставкой «провинившихся», чиновников, проглядевших непонятно откуда вдруг взявшееся засилье бездуховности, проблемы не решить. Нужно перестраивать весь механизм целиком. Вернее, строить заново. Начиная со школьных учителей, учебников, новых технологий продюсирования культуры и образования.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

НЕНУЖНЫЕ ЦИФРЫ О ЛЮБВИ

В отношении Пушкина на протяжении последнего века активно демонстрируется любовь исследователей, издательств, но, к сожалению, не народа. Пушкин стал разновидностью государственного фетишизма. Традиционный прием: растащить километры высокой поэзии на сотни миллиметров громких цитаток: от любви к столице до призывов к свободе.

Все семантично. Даже квитанция о покупке детской книжки-раскраски. Нередко она говорит о любви к родине и свободе больше, чем все вместе взятые патриотические и революционные манифесты. Когда школа и вуз делают Пушкина обличителем политической подлости и скуки общественного существования России таких-то годов, то обычно получается не столько скуку показать, но саму акцию сделать подлой, и самого обличителя выставить в неприличной позе мускулистого философа.

Массовая культура – вот зеркало реальности, в котором рельефно проявляется динамика мира. С ситкомами и малобюджетными сериалами классике невозможно конкурировать.

Казалось бы, что легче – возьми томик Пушкина, трепетно раскрой и погружайся в сладкие обманы словесности. Нелегко это. Очень нелегко, потому что человек настойчивой ТВ рекламой приучен к другой линейке товаров и услуг, активно конкурирующих с тем же Пушкиным. Чтобы соответствовать требованиям настоящего, потребно пить, есть, душиться, ходить в определенные места, читать соответствующий продукт. И все это за сравнительно небольшие деньги. Человек с воспитанной ТВ вкусовыми пристрастиями и эстетическими нормами, не в состоянии припасть к сладким обманам классики.

Сегодня главным показателем бытования того или иного продукта – гастрономического ли, культурного ли – становится прибыль, а не его социальная значимость. Официальные держатели акций классической культуры – чиновники и специалисты-гуманитарии – не готовы к решению системных проблем, они наивно полагают, что потребитель культуры характеризуется державническим менталитетом, идущим от психологии обитателей славных заштатных городков, истово блюдущих чистоту языка и помыслов.

Как хотелось бы школе и вузу объяснить подрастающему поколению, привить свое трепетное понимание об извечных проблемах – о гамлетах и донкихотах, о Пушкине и о Белинском, о Пьеро и Арлекинах, чтобы четко обозначить, кому что делать и для чего. Однако ошибка современной педагогической метафизики заключается в том, что она сама перестала понимать, для чего она всем этим занимается. Поэтому молодежь убеждена в том, что Белинский тесал камень, Дон Кихот был креативщиком, Гамлет чем-то торговал, а Пьеро лупил окружающих. О, как это обидно, но такова реальность!

Гроздья гнева Осени патриарха

…и вот мы шагнули в минувшую эпоху и чуть не задохнулись в этом огромном, превращенном в руины логове власти, где даже тишина была ветхой, свет зыбким, и все предметы в этом зыбком, призрачном свете различались неясно…

Г. Гарсиа Маркес, Осень патриарха

Уезжать не хочется, – продолжал отец. – Народ тут хороший, уборные и все такое прочее.

Дж. Стейнбек. Гроздья гнева

…розовые кусты так разрослись без присмотра, что заполонили все кругом; воздух был напоен запахом роз, однако к нему примешивалось зловоние, исходящее из глубин сада…

Г. Гарсиа Маркес, Осень патриарха

Она сказала: …Тут раздавали листки. Чего только там не написано – и работы сколько угодно, и плата высокая, и все такое прочее! Потом в газете писали, сколько там народу требуется на сбор винограда, апельсинов, персиков. А ведь это приятная работа – собирать персики… И под деревьями хорошо работать – тень. Очень уж заманчиво, даже страшно становится.

Дж. Стейнбек, Гроздья гнева

Пушкин, государство и читатель

...

ДИА-ДИА-ДИАЛОГ В ЛИФ-ЛИФ-ЛИФТЕ С ЧИ-ЧИ-ЧИНОВНИКОМ-ЗА-ЗА-ЗАИКОЙ

Есть такая секта – «Разбиватели сердец, обосратели надежд», члены которой не улыбаются, а демонстрируют зубы, не говорят, а изрекают, верны не Родине, а циркулярам. Каждый из нас, культура, Пушкин попали в руки секты таких членов, они поглощают, управляют, контролируют, а потом умывают руки.

В нашей жизни есть ситуации, которые происходят, как в книге. Как в «Обменных курсах» Брэдбери, того самого Малколма, а не этого самого Рэя. Надо же такому, что называется, случиться, входишь в лифт и сталкиваешься нос к носу с чиновником-заикой.

Здесь не до молчания – обо всем хочется узнать-выведать, на все вопросы ответ получить.

Господин чиновник, совокупный чиновник, совокупный господин от спорта, образования, социалки, культуры и т. п., чиновник, скажите, почему у нас все так плохо – в спорте, культуре, жилищном строительстве…

Апоху-апоху-апоху, а по художественной гимнастике у нас неплохие показатели…

Социальные и криминальные болезни разъели Россию. Цифры ужасают. Возьмите статистику: 98,7 % граждан считают, что коррупция в российском образовании растет из-за отсутствия эффективного государственного контроля…

Простат-простат-простат – про статистику эту можно не говорить. Есть другая, более корректная.

Канцелярия президента забита до потолка жалобными письмами отчаявшихся людей…

Пись-пись-пись-пись – письма подметные, оскорбительные, ложные иногда, правда, справедливые. Назовите страну, где все хорошо?!.

Да это же не аргумент – мы плохие, а где-то в Кении еще хуже, почему российские чиновники такие слепые и глухие к своему населению…

Нахер-нахер-нахер – на херувимов никто не похож: ни один чиновник, ни в одной стране…

Почему вы, чиновники, являетесь государевыми людьми, а все остальные – врачи, учителя и т. д. – обозваны какими-то бюджетниками, без прав, без социальных гарантий, без этих самых «золотых парашютов» при увольнении…

Парашу-парашу-парашу – парашюты золотые здесь ни при чем. Государство признало нас своими служащими. Значит, так и должно быть…

Посмотрите на культуру. Не на пару десятков звездных исполнителей, а на культуру для миллионов, нет интереса к культуре, никто не читает…

Доста-доста-доста – Достоевского читают во всем мире…

Поговорили…

«Puzaty samovar, red sarafan and e-e-Rasputin… E! And dadya Vanya»

Все отечественные фильмы про духовность (этот интим но-производственный текст, повествующий о моральном становлении человека), кажется, написаны одним среднестатистическим чиновником в свободное от заседаний время.

Первые реплики фильма «Ихнее все!!!»

Девушка. Октябрь уж наступил… Уж роща…

Юноша. Шоу что надо…

Девушка ( огорченно ). Плебей-подонок…

Проникновенный закадровый голос. Жизнь: на эти пять букв посылают тех, кто тебе ненавистен.

Далее 1,5 часа психологической тягомотины: кто-то куда-то идет, в сожженной библиотеке зеркало отражает непристойное гульбище, вода – метафора воды – куда-то течет, космический суп варится…

Финал фильма: раскаленный диск солнца опускается в Волгу. Юноша прижимает к груди девушку. Девушка прижимает к грудям томик Пушкина.

Почитаем? – спрашивает девушка.

А то! – отвечает юноша. – Изумляюсь компактной элегантности этой книги, тяжести набухания соками и ауре мудрого постоянства мысли…

Проникновенный закадровый голос. «Культура… на эти восемь букв посылают тех, кого ты любишь».

В Голливуде чуть иначе. Повеселее будет.

Начитавшись русских романов, Запад готов поверить в самые чудовищные чудачества этих самых русских. Показателен диалог из одного американского текста:

Дама ( взволнованно ). Господи, он занимался сексом, сидя на лошади? Как казак?

Собеседник дамы. Не надо верить афише, надо сходить на само выступление.

Заявление кавалера указывает на взвешенную позицию умудренного жизненным опытом человека, однако, сомнений нет, никто не собирается ходить на само выступление, все с вожделенным ужасом внимают афише. Западу достаточно слухов о русской литературе, о тех самых душераздирающих префрейдистских мальчиках Достоевского, о прустовской тоске героев Чехова и о толстовских казаках, которых хлебом не корми, а дай как-нибудь интимно поозорничать на лошади.

Запад однажды, с помощью Фрейда и Ницше, сочинил легенду о русской литературе. И этой легендой пользуется до сих пор. Гремит рок-н-ролл, звучат речитативы афронегров, лепечет попса, жалуется кантри, одни стили сменяются другими, но образ русской литературы на Западе остается тем же, что и в начале ХХ века.

На Западе русская литература постепенно превратилась в старую деву, которую все хвалят за былую красоту и свежесть, но замуж брать не собираются.

Мы засучив рукава воспеваем преобразующую силу слова, злобно ругаем бездуховность иностранцев, не желающих приобщаться к живительному слову нашей культуры, ведь у самих «америкосов», убеждены отечественные патриоты, своей культурки-то немноговато. И что? А ничего!

При такой нашей политике, дай срок, и станет наша литература геем, а потом откроет свое шоу на телевидении. Прежде всего, на отечественном…

Тогда мы попляшем с нашей великодержавной культурой, дающей фору всяким там культуркам.

Пушкин на пенсии

В осмыслении феномена Пушкина и в его социокультурной презентации наметилось несколько тенденций: спекулятивно-научная, постмодернистская, академически-традиционалистская, вузовская и школьная.

Вязкий постбахтинизм, душные квазилотмановские экспертизы подбирают Пушкину тугодумные и невыразительные идентификации. Постмодернисты в манере эпатажа и шутовства строят образ поэта на стыке страшилки, считалки, семиологии и детектива.

Традиционные научные штудии переполнены трюизмами, неисповедимо скучны и философски бессодержательны: тщательно аргументированные соусом гиперпсихологизма, псевдоакадемичные, аккуратные по безвольной стилистике, рожденные жанром очередной репродукции многажды сказанного, одержимые страстью к собирательству зачастую ничего не значащих фактов, они принципиально дистанцированы от самого поэта и от современности, которая в нем нуждается. Логика бортничества, каталогизаторства и мемориализации образа Пушкина суть опыт эскапистского портрета русского гения, который на самом деле писал слова, создавшие язык русского любовного чувства, слова, разворачивающие масштаб личности человека.

Чиновники и литературоведы работают не покладая рук. Любой историк литературы или ведомственный радетель культуры даст свое толкование места Пушкина в современности, толкование, которое в общем виде совпадет с хрестоматийным. Раньше литературоведы справлялись с поставленными государством задачами. Идеологическая парадигма требовала соответствующих образов и концепций. Из-под пера армии исследователей образ и концепция «Номенклатурного Пушкина» получались соответствующими: «Пушкин родился в 1799 году и по сей день находится с нами».

Продуцировались настолько очевидные вещи, что о температуре брожения новых идей, соответствующих изменяющемуся миру, говорить не приходилось.

Наивно утверждать, что сотни книг, написанных о классике, были отмечены индивидуальным подходом. Бывали исключения, но, когда это относительно общего корпуса изысканий, проблема в том, что индивидуальный подход лишь имитировался, а на самом деле предлагалось стандартное решение, чтобы выдать продукт, толерантный по отношению к идеологической парадигме.

На этих решениях и толкованиях давно поставлен репутационный крест… Пушкина отправили на покой со всеми почестями и регалиями. То, что сейчас именуется Пушкиным, это действительно «наше все»: основатель департамента по перекладыванию бумаг, бюрократически прилежной перетасовке цитат, тщательному перераспределению юбилейных средств, старательному переписыванию отчетов о перекладывании бумаг, перераспределении, переписывании… Начинай сначала.

Профессиональные ценители Пушкина взяли его в компанию для декларации своего утонченного одиночества и интеллектуальной покинутости, для обозначения своей эмансипированности от обывательского существования тех самых пресловутых широких народных масс, именем которых столь долго и по сей день освящали миф Пушкина.

А где покинутость – там недалеко от спекуляций. «Пушкин – наше все» – эта удачная архаичная метафора в умах досужих апологетов превратилась в мифическое пространство, пристанище утомленной духовности, нечто среднее между поводырем для слепых, гастрономом духовной мудрости и андреевской «Розой Мира».

Вклады в классику: отрицательная доходность

Сегодня классическая культура больше похожа на вдову, чем на замужнюю женщину. Эту вдову окружают многочисленные нахлебники, кормящиеся за счет государственного пенсионного вспомоществования, выделяемого несчастной женщине.

Понимая, что на фоне конкурентоспособных потребительских товаров и услуг (здесь возможны самые произвольные сочетания эффективных брендов, от бытовой техники до футбола и т. д.), стоимость бренда «Пушкин» устремилась к нулю, государство настоятельно пытается осуществить экстенсивную рекламную компанию, повысить интерес к классике.

По апробированной десятилетиями модели власть торжественно выражает свой респект классическим брендам культуры: торжества по случаю юбилеев, возложение венков и цветов, экскурсии для школьников, фестивали поэзии, научные конференции, фильмы о поэтах, декламации стихов в метро, четверостишия, напечатанные на карте метрополитена. Безымянным тупичкам и улицам городов присваиваются имена поэтов. Не обходится без казусов. На юге Москвы появились, к примеру, проезд Карамзина, Бунинская аллея. Того ли Карамзина, который «Бедную Лизу» написал, того ли Бунина, автора «Темных аллей», или не того – горожане особо не интересуются, но закономерный вопрос любопытствующих: «Какое отношение русские классики имеют к месту, застроенному многоэтажками?» – остается без ответа. Говорить об эффекте подобных и прочих акций сложно. Что очевидно – так это исчерпанность привычного подхода. Другой пример расточительного использования имени: рядом со станцией метро «Академическая», недалеко от площади Хо Ши Мина, который, к слову сказать, не имеет ни малейшего отношения к этому уголку Москвы, установлен стенд с биографией и кратким очерком творчества Тютчева, что также не связано с этим пространством. При столкновении с подобными фактами навязчиво преследует мысль о матрице и неумелой эксплуатации классических брендов.

Смена социалистического реализма на более актуальный сейчас капиталистический постмодернизм отредактировала способы презентации художественного наследия. Реклама классики спустилась в метрополитен – самое посещаемое место города. К трем фирменным тематическим составам («Красная стрела», «Курская дуга», «Народный ополченец») добавились поезд-галерея с репродукциями картин и поезд, каждый из шести вагонов которого посвящен детской, юношеской и взрослой литературе. Здесь Буратино и Чиполлино соседствуют с высказываниями поэтов и писателей.

Иногда эксперимент с общедоступной рекламой классического слова презентируется в самом неожиданном формате. В марте 2008 года в России стартовал проект «Шедевры мировой живописи на улицах российских городов». Проект проводился в рамках сохранения культурно-исторического наследия страны и был призван привлечь внимание к экспозициям музеев. На 1500 рекламных конструкциях, расположенных в 44 городах (около 400 – в Москве), на три месяца были размещены копии 55 шедевров русской и зарубежной живописи из музейных коллекций.

Безусловно, любые формы патронирования властями бренда «Пушкин» и интеграции классики в современность заслуживают самой доброжелательной оценки и всемерной поддержки. При этом необходимо прислушаться к критикам проекта. Многие музейные работники высказали сомнение в его эффективности, так как, по их мнению, фрагментаризация нарушает композицию картин и их восприятие. Приведение картин к формату рекламных билбордов (6 × 3 м) привело к тому, что конь на картине Петрова-Водкина лишился копыта, а девочка на картине Серебряковой «За завтраком» – ладони. Иными словами, ценная просветительская работа не обошлась без привычного дробления на цитаты. Формальная площадь рекламного щита вновь отразила излюбленную тенденцию расщепления классики на фрагменты.

Проект «Шедевры мировой живописи на улицах российских городов» имеет аналог. В 2007 году подобная акция прошла в Лондоне, где на улицах появились репродукции картин из Национальной галереи. Успех был огромный. А вот в России говорить о том, что население с восторгом восприняло культурную инициативу, не приходится. Следует отметить, что в России не всегда срабатывают проекты, которые на Западе пользуются популярностью. К примеру, в последние десять лет в нашей стране специалисты ожидали бума интернет-торговли, занимающей значительное место на рынке других стран, но за это время он так и не случился. Аналогов Amazon.Com и eBay в России так и не возникло, как и не появилось внятной народной реакции на проект «Шедевры мировой живописи». Немногочисленная общественность праздно гадала: чего же действительно хотели организаторы акции? Реального осуществления просветительского проекта или всего лишь инициации дебатов на тему его возможности благотворно влиять на массы?

Как культура съела Россию, или почему все мы древние греки

Мы гордимся, что весь мир читает Достоевского.

Мы гордимся нашей родиной, как правило, гордимся тем, что произвели или создали не сами. Пользуемся этим. Потребляем. Или не хотим есть.

Так вот, все, чем мы гордимся в России, сделано не нами – Красная площадь, завод «Серп и молот», нефть, реки, гармонь, лосось, стихотворение «Я помню чудное мгновенье». И многое-многое другое.

В этом отношении мы очень похожи на индийцев, которые гордятся индуизмом, Гангом, мумбайскими достопримечательностями, а пользуются тем, что не сами сотворили.

Для справки. В Индии вполне официально считается, что лучший период в жизни страны – это английская «оккупация». Действительно, железные дороги – основу промышленного бума – построили англичане. Созданная британцами канализация Мумбая была рассчитана на 2 миллиона человек, но каким-то чудом исправно обслуживает нынешние 18 миллионов. Президентский дворец, парламент и любое другое красивое историческое здание в Индии на поверку оказывается результатом колонизации. Все, кроме Тадж-Махала, было построено в Индии не коренным населением, а англичанами.

Предмет нашей российской особой гордости – русская литература. Ее, кстати, создали не я, не мой сосед, не коллективное творчество жителей Самары или Сыктывкара. Но все мы гордимся великой русской литературой. И правильно делаем. Она – это железные дороги нашего духа, дворец нашей мечты, канализация для печалей. Словом, она наше почти все. Кстати, сказано как-то свежо.

Правда, возникает небольшая напряженность между тем, чем мы гордимся и тем, как мы гордимся. История эксплуатации нами нашей культуры метафорически изложена в рассказе Н. Тэффи «Даровой конь». Вкратце напомним сюжет. Небогатый чиновник выиграл в лотерею коня. Выигрыш нужно где-то хранить – наш чиновник отказывается от квартиры и снимает жилье с сарайчиком. Выигрыш нужно скрыть от воров – чиновник разоряется на замок. Лошадь кушает много и с аппетитом – из экономии герой бросает курить, потом теряет сон и рассудок. На этом его мучения не заканчиваются: в результате всех страданий у чиновника отнялись левая рука и правая нога. Предсмертная записка, нацарапанная левой рукой, гласила: «Никого не виню, если умру. Лошадь меня съела».

Что за притча за такая? А вот какая притча: в наследство нам всем досталась великая русская культура, а что с ней делать, мы не знаем, точнее, знаем – читать ее, рассматривать, вдохновляться, изучать, оберегать. Вот и слово хорошее прозвучало – оберегать. Но как ее оберегать от влияния современности, которая не щадит ни Пушкина, ни Достоевского?

Что мы обычно делаем: диссертации пишем о морально-нравственных исканиях художников этого вечного русского слова, юбилейные мероприятия проводим, на уроках детям что-то морально-нравственное рассказываем, то есть навешиваем замок на амбар с великой русской культурой, чтобы неповадно современности попортить ее или украсть.

Только возникает одна немаловажная проблема: в амбаре культура или в маленьком сарайчике, без разницы, но ее нужно кормить, чтоб она живая была.

Радетели классики призывают: бросим курить, потеряем сон, парализуемся, но сохраним. Вопрос о цене. И о позиции адресата: нужны ли русской культуре наши бессмысленные жертвы, или ей что-либо другое необходимо, чтобы сохраниться и оставаться действенной?

Как ни крути, все мы, русские, – греки. Все до единого – современные греки. Если кто из читателей был в Греции, то был удивлен: неужели предком всех этих парней был сам Гомер? Ничего общего! Веселости, конечно, хоть отбавляй, но разница пугающе очевидна. Для справки: Гомер не был предком всех этих парней. Но так уж вышло, они являются держателями акций фонда «Древнегреческая Культура».

Так и мы являемся акционерами траста «Великая Русская Литература», имея лишь косвенное отношение к Пушкину.

Данное сравнение при всей оскорбительности справедливо: в контексте мировой культуры мы, русские, оказались в положении греков, потому что боготворим классическую русскую культуру и классическую греческую культуру, и посмеиваемся над современной – русской и греческой.

Проблема в том, что мы не можем обслуживать нашу культуру. Диссертации и юбилейные торжества – это совсем не забота о культуре, это просто диссертации и торжества.

Классическая культура с каждым поколением уходит из России. Речь идет и о языке, и о традициях, и об интересе к наследию.

К испытанной рецептуре сохранения культуры относится требование к государству увеличить госпаек на культуру – выделить еще 3 %, а лучше все 64 %! Во праздник случится! Во когда наступит Золотой век: каждому гражданину выдадут по собранию сочинений Толстого и обеспечат пожизненным абонементом в филармонию.

Через госпаек не наступит Золотой век: 48 %, как мама не горюй, будет разворовано, 13 % пойдут в откаты. В итоге культуре достанется всё те же 3 %.

Когда мы говорим об этих самых 3 % ВВП, идущих на культуру, мы никогда не учитываем: во-первых, деньги отнимаются у социальных программ, и соответственно, меньше средств адресуется старикам, детям-сиротам, многодетным матерям; во-вторых, эти проценты распределяются столь нерачительно, что диву даешься: на поддержку проектов, которые не нуждаются ни в какой поддержке (то есть сами себя кормят), на мегаувлечения наших властей (симпатии к тому или иному исполнительскому коллективу и т. п.).

Что нужно делать?

Русскую Классическую Культуру необходимо приватизировать!

Как это было сделано с советскими промышленными активами.

О необходимости народной приватизации Пушкина

По словам известного знатока Голливуда Марка Аврелия, «перемена – это радость природы». Нужно это понять хотя бы для того, чтобы вырваться из меланхолических размышлений о том, что все у нас хорошо.

Можно сколько угодно внимать мнениям аналитиков и экспертов, которые жонглируют показателями, индикаторами, процентами относительно прошлого, настоящего и будущего нашей культуры, рассуждают о том, что при должном вспомоществовании государства и мудрой политике ее ожидает стабильность и плавный переход в объятия цивилизованных рыночных отношений. Читатель, дорогой, забудь об этом!

В нашей стране слово «цивилизованность» является междометием. Его редко употребляют те, кто должен быть гарантом цивилизованности – государство в лице чиновников, олигархи в лице самих себя.

Через пять-десять лет российская культура вступит из эпохи хаоса и турбулентности в период жесткой, как всегда в России, дикой приватизации и рейдерства.

А почему культура должна быть исключением? Землю давно скупили. Советские активы поделили. Культура пока государственная только потому, что никто не знает, как ее приватизировать и для чего.

Читатель, дай срок, приватизируют, дождутся очередного кризиса – и приватизируют.

Кризисы будут проходить каждый день, каждую минуту. Кризисы будут выдумываться. Культура окажется в безвыходном положении, Пушкина нужно будет срочно спасать. Вот тогда придет добрый дядька и десяток дядек, и мы узнаем, что они пять лет назад приватизировали всю русскую словесность, всех художников-передвижников, скульпторов-стационарников, музеи-усадьбы и т. п.

Для чего? Странный вопрос. В России еще осталось куча активов, которые приобретаются по остаточной цене, впрок, «чтобы было».

Согражданин мой, сотоварищ, сосударь, собарышня, пока мы спорим, как друг к другу обращаться и какого рода слово кофе, в это время пишутся миллионы табличек «Частная собственность», которые очень скоро войдут в повсеместную практику. И на культуре тоже приколотят такую же табличку.

На этот вопрос «Что же делать?..» у нас есть миллион ответов. Стоит только задать его вслух, отдельные здравые голоса потонут в шоу, где солируют всезнающие театральные деятели, отставные генералы, депутаты-ритейлеры, патриотические писатели. Ведь у каждого из них есть своя позиция, достаточно убедительная, единственно верная, пусть относящаяся лишь к полю красивых метафор, но безусловная: культура принадлежит народу…

Добавим от себя: как некогда этому народу принадлежали недра, земля, заводы и пароходы.

И тут на тебе – воскликнут театральные деятели, отставные генералы, депутаты, патриотические писатели: Как?! Коммерциализировать, более того – приватизировать культуру?! Как можно!

Сколько можно об одном и том же. Повторимся: еще недавно недра земли, заводы и пароходы принадлежали народу. Скоренько поменяли идеологию и строй и… Народ, где твои недра? Где твои пароходы? «Булгария» – вот символ того, что было твоим и стало твоей братской могилой.

То же будет с культурой. Милый народ, проснешься однажды – на любимую тобой Красную площадь (или какая у тебя там в городе любимая площадь) не пустят, скажут: «Частная собственность».

Да бог с ней, с площадью. Почти все парки Москвы находятся в частной собственности. И «Парк культуры и отдыха им. Горького», и Филевский. Продолжать?

Был в Нью-Йорке? Тогда знаешь или узнай, что Центральный парк – муниципальный – чтобы народцу было где гулять – отдыхать, что б никто однажды не закрыл на спецобслуживание года эдак на полтора.

Продолжим. Киностудии и кинотеатры приватизированы. Кстати, на очереди театры. Слышал, наверное, о постановлениях 2011 года? Так вот, не вдаваясь в подробности: через пару лет 90 % театров будут приватизированы.

Культуру обязательно отнимут – только вот найдут для чего, придумают, как это сделать, и приватизируют. Милый народ, у тебя всеобщего достояния чуток осталось. Реки не твои, земли не твои, воздух коммунальный остался – поэтому-то и отравленный.

Только Пушкин пока твой. Пока кто-нибудь не навесил на него значочек ТМ.

Милый народ, давай сыграем на опережение. Давай всем обществом приватизируем классическую культуру, поименно назовем всех классиков и запретим использовать славные имена в коммерческих целях. Как когда-то Лужков запретил использовать слово «Москва». Пусть общество само распоряжается собственным достоянием.

Диверсифицируй это

Пушкин или Достоевский, Чехов или Лермонтов, Муму или Каштанка уже давно стали бизнесом. Их доходность и рентабельность определяются теми же условиями, что и у прочих бизнесов на рынке. А мы настойчиво продолжаем говорить о магии великого слова. Полноте. Давно пора заменить пустотелое словосочетание «магия слова» на реальное слово «диверсификация».

Безусловно, в данных предложениях отсутствует привычный торжественный пафос и наличествует какой-то настораживающий позитивизм, однако…

Однако, время подсказывает: уже давно назрела необходимость перехода от командно-хозяйственного руководства Пушкиным к рыночному.

Культура может и обязана приносить моральную и социальную прибыль, если правильно его диверсифицировать.

Одна из главных задач – запустить культуру в экономику. Сегодня культура опустошает кошельки налогоплательщиков. Потому что мы не знаем, что сегодня является культурой. Виртуозы Москвы? Музей-усадьба Толстого в Хамовниках? Безумного дорогая и дебильная социальная реклама?

Миссия любого бизнеса – оказывать. услуги. клиентам. А не навязывать их.

Чтобы оптимизировать бизнес-процесс продвижения икон классической культуры, необходимо проанализировать всю цепочку его доставки клиентам, установить бизнес-философские параметры, просчитать риски и т. д.

Пушкин может стать помощником тех, кто ему помогает.

Включение классической культуры в линейку товаров, в бизнес-практику и корпоративную религию поможет самому бизнесу, который, как бы его ни ругали обыватели, не только «спекулирует», но, что главнее: создает рабочие места и платит безумные налоги, которые идут на социальные программы. Так вот, культура поможет изменить наше устоявшееся представление о самом бизнесе. То отношение, которое сложилось к бизнесу, к бизнесменам, это не вина самого бизнеса. В основе ругательств – исторически сложившееся в России отношение к деньгам: «Быть богатым стыдно», «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царствие небесное»…

Ведь пора однажды взять и объяснить нам всем – народу, для чего производители, тот самый средний класс, о котором в выступлениях пекутся начальники, собственно, по земле ходит. Ведь именно они не тупо качают нефть, а создают товары, оказывают услуги, пополняют бюджет налогами, некоторые помогают детским домам, интернатам.

А их все равно подозревают в воровстве, перепродажности, обмане, рабовладельцами величают, прохиндеями.

Всякие люди есть в любой области хозяйства, но нельзя же всех под одну гребенку.

Стон раздается

Еще совсем недавно российские СМИ широко пропагандировали идею, что «наша страна – кладезь технологий, которые у нас еще в советские времена насоздавали, а применить толком не сумели, вот поэтому СССР и преставился». Поэтому, говорили нам, если взять эти технологии, приложить к ним знания и деньги и коммерциализировать, то все это можно хорошо продать там – в условно «капиталистическом мире».

Потом от этих идей отказались – с компьютерами-телевизорами у нас не вышло, с экспортом программного обеспечения тоже. Удачно выходит только с экспортом девушек и углеводородов.

Конечно же, сейчас должна прозвучать оптимистическая мысль, что мы непременно должны занять хоть в чем-нибудь ведущее место на мировом рынке непременно интеллектуальной продукции. Непременно! Интеллектуальной! Поэтому, должно прозвучать дальше, «естественный выбор России – это не повторять западные решения, а создать свой собственный сильный сектор высоких технологий, чтобы Россия с чем-то своим выходила на мировые рынки. Мы должны уметь делать то, чего не умеют другие».

Здорово сказано. Теперь разобраться бы, чего это такого не умеют делать другие или делают это такое хуже нас.

От прожектов однажды нужно отказаться, оглянуться вокруг и что-то сохранить. Для себя. Хотя бы культуру, которая может стать локомотивом образования и социалки.

Конечно, вопрос в том, готово или нет российское государство к тому, чтобы решиться на что-то. Это не риторический вопрос. Он – из разряда вечных российских проблем. Но сейчас важнее осознать другое: уж очень хорошо становится понятно, что будет с отечественной культурой, если все оставить как есть и никаких действий не предпринимать.

Политика у нас такая и экономика, власть и чиновники – провинциальные, не только по факту рождения (о, сколько талантливых парней и девчонок из отдаленных уголков России я знаю лично!), но интеллектуально провинциальные. Отсюда – причины деформации сознания, стремление встроиться во что-нибудь готовое и боязнь что-нибудь создать.

Можно, конечно, выдвинуть проект госкомпании «Пушкин» типа как «Газпром». О, если бы Пушкин нефть давал! И все же…

Роль государства должна заключаться в кураторстве проекта, в частичной помощи – должно же оно хоть отчасти использовать свой административный ресурс, произвести санацию рынка культуры. Пора начать считать деньги, заняться оптимизацией, закрывая убыточные точки в виде госмероприятий по поддержке народного бодрого духа, перестать устраивать многомиллионные показушные шоу про патриотизм, субсидировать тех, кто и так раскручен за счет государства.

Вопрос: а как ко всему этому отнесутся те, кто первыми должны были озаботиться состоянием культуры? Ответ: очень и очень положительно.

Элита и чиновники сверхвнимательно наблюдают за сигналами власти, пытаясь угадать возможные изменения политического тренда, чтобы вовремя оказаться на стороне победителя.

И все же сама по себе необходимость реформ или модернизации (кому какое слово нравится) и даже признание ее важности на высшем политическом уровне еще не гарантирует решения задачи. Ключевая проблема на пути реализации этого курса – наличие общественного спроса на реформы или модернизацию.

Спрос – это не призывы пасть ниц перед величием Толстого и не наказ до дыр зачитать книжки Чехова. Реальный спрос может появиться только тогда, когда общественность поймет, что Пушкин работает на общество – на социальные программы: на материнский «капитал», стариков, инвалидов, сирот.

Тогда общество проявится не в желании получить что-то в виде куска стихотворения «тучки небе…» или процентов от тиражирования «Маскарада», но прежде всего в готовности инвестировать свои человеческие и финансовые ресурсы в достижение результата.

Но… Здесь не должно быть лицемерной стратегии олигархов, поучающих всех нас буквой ханжеских утверждений, популяризируемых последние четверть века: «Стратегия – это не то, что я хочу получить, а то, от чего я готов отказаться, чтобы получить желаемое».

Стратегия государства, особенно, в аспекте социального развития, должна заключаться в главном: нельзя бояться больших расходов, нужно устрашаться ничтожных доходов населения.

Стратегия – это создание концептуальных подходов к культуре, основанных на глубоком знании и системном понимании процессов современности и будущего.

Стратегия – это не подмена социокультурных реформ лицемерной риторикой, исходящей от поверхностно понятой геополитики, риторики, сдобренной пригоршней цитат из модных западных политологов или публицистов о том, что подобные вещи где-то там не прижились.

Стратегия – это попытка наметить место России и ее культуры во всемирно-историческом контексте, а не сквозь призму текущей внутренней конъюнктуры.

Как избежать ошибок? Никак!

Анализ различных официально проводимых рекламных компаний классики позволяет выявить несколько концептуальных просчетов:

• Реклама классики осуществляется словами и образами самой классики, без учета популярных среди целевой аудитории культурных кодов.

• Отсутствует четкое понимание целевой аудитории, ее возрастного, экономического и т. д. статуса. Литературная цитата ориентируется на широчайший спектр потребителей. Подобная размытость адресности приводит к снижению эффективности проекта.

• Реклама классики традиционно подается как социальная. То есть главенствующим посылом становится ее некоммерческий характер. При этом потребителю несложно подсчитать, что компании по поддержанию имиджа бренда «Пушкин» отмечены многомиллионными бюджетами. Доверие к такой рекламе, обворовывающей социальную сферу, снижается.

• Рекламистами доказано, что у аудитории вызывают рефлекторное отторжение высокие фразы, забота о духовности, манифестации моральных ценностей. Очевиден казус: реклама классики представлена в пространстве коммерческой рекламы (билборды, постеры, телевизионные ролики), которая ассоциируется с намерением тех или иных компаний извлечь прибыль.

• Продвижение классиков, как правило, обходится без юмора и самоиронии. Принято считать, что сама тема подразумевает предельно серьезное и благоговейное отношение к ней. Подобная корпоративная зашоренность вызывает привыкание к монументальному обстоятельному стилю, а затем усталость и отторжение.

• Одна из главных составляющих рекламы – провокационность, неизменно ожидаемая потребителем, – полностью отсутствует в создании имиджа классической культуры. Бренд «Пушкин» подается как априорная величина, обязанная полюбиться всем без исключения. Забывается, что Пушкин для всех – это грандиозный контекст, материал школьного изучения и т. д., а не пушистая кошечка, вызывающая умиление у телезрителей. Политкорректность и стремление избежать даже намека на провокацию официальной рекламы классики воспринимается как признак ханжества и лицемерия.

• Классика как торговая марка, по мысли официальных рекламистов, не нуждается в поиске новой креативной подачи. Раскрутка Великого Национального Бренда осуществляется в эстетических рамках привычного школьно-хрестоматийного представления о писателях.

Тема отдельных размышлений: обсуждение вопроса не может не коснуться конкурсов и грантов. Организаторы конкурсов обрели в определенных кругах непомерно большое влияние, а грантооформительство стало самостоятельной крайне бюрократизированной отраслью народного хозяйства. Грантодатели и грантобратели скованы единой цепью круговой поруки: результат их общей работы всегда обречен на успех. Интересы дела отошли на задний план.

Как показало время, конкурсы применимы лишь к быстрым проектам с ясными проверяемыми результатами. Конкурсы вредны для применения к крупным и длительным национальным проектам, которые не просчитываются и не формализуются в полной мере.

Некоторые надежды некогда возлагались на высшую гуманитарную школу – одну из кузниц кадров, новых идей и концепций. Сегодня высшая гуманитарная школа практически потеряла свою инновационную исследовательскую составляющую и продолжает кормиться древними идеями литературоцентризма. Дефицит новых идей достиг катастрофического уровня. Только 16 % преподавателей ведут исследования. Структура высшего образования не соответствует потребностям рынка труда.

На Западе популярна мысль, что генералы готовятся к прошедшим войнам, а университеты выпускают ненужных специалистов. В настоящее время эта мысль предельно актуальна и для нашей страны.

Утратив привычную идеологическую содержательность, которая приписывалась им и вменялась в обязанность на протяжении почти 70 лет в ХХ веке, гуманитарные дисциплины в вузах так и не смогли перестроиться и понять, для чего они, собственно, сейчас необходимы стране, сделавшей рыночную экономику едва ли не единственной путеводной звездой.

В результате высшее гуманитарное образование, а вслед за ним и школа стали инструментами манипуляций с ценными бумагами классики, начисто оторванными от актуальных социальных и духовных ценностей. Отчасти по этой причине Пушкин в вузовском исполнении более напоминает тематическую азбуку, нежели яркий портрет генезиса и смыслосодержания отечественной культуры.

Сегодня самым слабым критерием в оценке популярности классики выглядят такие показатели как тиражи книг, количество диссертаций и опубликованных статей. Это самые провальные показатели, так как исследования классики меньше всего свидетельствует о ее востребованности, но больше о рачительном самоцитировании исследователей.

Дополнительные материалы

Сколько бы мы ни говорили о бессмертии классики, она остается мертвой хотя бы по причине архаичности интеллектуальной парадигмы ее интерпретации, которая делает мертвыми все школьные программы, какими бы остроумными они ни казались. К сожалению.

В курсе изучения литературы в средней школе Пушкин превращается в мультипликационный персонаж, к которому следует относиться с предельной серьезностью и ученической ответственностью. Каждый школьник располагает милицейским досье на Пушкина. Оно даже хуже, чем карикатура: родился, в школу ходил, писал стихи, свободу любил, жил, писал стихи, очень боролся, погиб в неравной схватке. Набор реалий в духе Ионеско. Биография, созданная по модели букваря, возможно, убедительна, но предельно нелепа.

Хрестоматийная картинка «Пушкин читает свободолюбивые стихи пионерам», на которой изображен великий отец духовности в окружении неофитов-обожателей, давно пожелтела и запылилась.

У классики случился кризис социальной витальности, она стала бутафорски-номенклатурной. Сколько бы ни говорили пленники мысли, возлюбленной советской идеологией, о бессмертии Пушкина, о его надвечности, пора признать очевидное: в современной России Пушкина нет. Есть лишь осколки цитат, диктат школы, юбилейные чествования. Сегодня Пушкин находится вне оси координат культурных потребностей человека.

Обозревая современный рынок социальных приоритетов и классических культурных ценностей, нужно признать, что масштаб дистрибуции классики и ее потребление неумолимо падают.

Классическая культура перестала быть конкурентоспособной отраслью социального хозяйства. Чтобы понять это, достаточно осознать весьма скромное место, которое занимает Пушкин в стране, специализирующейся на продаже автомобилей, добыче углеводородов, предоставлении массажных услуг и повсеместной рекламе татуажа и средств для похудения. Реклама культуры отмечена легковесностью, претенциозностью и тенденциозностью. Основная задача – потрафить массовому вкусу. Что же касается радикалов, романтически влюбленных в литературу, пусть сами выясняют свои отношения с классикой.

Инерционная и интеллектуально узкая инновационная политика современного российского государства в области культуры не подразумевает поиска новых путей продюсирования классики, и поэтому популяризируются методы, сформулированные в СССР. Празднично-бюрократический подход к культуре – не более чем риторическое празднословие, которое используется для галочки и получения сочного финансирования при проведении пышных акций и торжественных юбилеев.

Неугомонное ТВ мобильно реагирует на юбилейные даты. Сюжеты о великом деятеле культуры создаются по стандартной схеме школьного учебника: где родился; семейные тайны и предания; первая инициация; как выглядел; кого пламенно любил; чем отличился по пьяному или бунтарскому делу.

Все эти торжества проходят под знаком всеобщего умиления от способности Пушкина пережить очередной юбилей. Кстати, отметим: любое номенклатурно-юбилейное торжество съедает как минимум пару тысяч зарплат библиотекарей.

Ау, племя, младое?

Нейрохирург Уилдер Пенфилд обнаружил: воздействуя на левое полушарие мозга, можно заставить пациента замолчать. Как воздействовать на мозг, чтобы человек разговорился, – здесь нужны консультации палачей. На вопрос, как научить человека говорить, к сожалению, школа не отвечает. Видимо, общество слишком активно воздействует на ее левое полушарие. Молодое поколение разучилось выражать свои мысли, а школа и вуз настойчивы в ревностной проповеди верности пушкинскому слову.

Молодому потребителю очень сложно эффективно использовать свое мышление для понимания классики в ситуации, провоцирующей совершать ряд конкретных социально-экономических решений.

Чтобы понять напряжение между классикой культуры и социально-экономической мифологией, следует обратиться к классическому тесту – задаче Струпа. Человеку демонстрируют слово, означающее тот или иной цвет, допустим, синий, но написано оно, например, красными буквами. Просят прочесть слово, это достаточно легко, однако первое побуждение – произнести «синий» – сталкивается с затруднением. Современный потребительский рынок позиционирует каждый из товаров как уникальный, или, говоря иначе – на синем товаре красными буквами написано о его ценностном качестве, которое подтверждается или опровергается только опытным путем. На классической культуре неизменно написано красными буквами о ее несомненной ценности, но на практике убедиться в этой ценности молодой человек не может: классика не сертифицирована жизненными потребностями, ее тест-драйв социально затруднителен, она не имеет конкурентов и т. д.

Все это приводит молодое поколение к потере социально-экономической мотивации воспринимать классику как товар первой необходимости. В современной культуре России Пушкин более походит на памятник эпохе, канувшей в Лету, бюстик-напоминание о мощи письменной культуры, о прошлом, когда человек вдохновлялся чтением, о времени, которое стремительно уходит.

Письмо Счастья в День знаний

Накануне 1 сентября 2011 года газеты объявили, что Президент России «намерен предложить миллионерам проводить в школах уроки на тему „История жизненного успеха“».

Конечно же, можно поинтересоваться, а почему предложение сделано не шахтерам, не водолазам, не учителям, не фермерам, не (вставить все 39 999 профессий из списка 40 000 имеющихся), а именно миллионерам? Мы не будем интересоваться, потому что очевидно: в нашей стране есть одна лишь профессия, которая заслуживает социального уважения и права читать лекции в День знаний.

Если бы Президент обратился к шахтерам, водолазам, учителям или фермерам, – вот было бы хохоту…

Все же в День знаний предложение было сделано миллионерам. Интересно, какими знаниями они могут поделиться с подрастающим населением! Вот бы послушать историю про то, как кто-то родился в бедной семье, нашел пыльное яблоко, вымыл его, продал за рубль, на рубль купил два яблока и т. д., а потом стал олигархом.

В этом уроке главное «и т. д.». Оно самое темное в биографии наших миллионеров и миллиардеров, которые не поторопились ответить инициативой на призыв Президента.

Так что все правильно, в День знаний пусть училки-бюджетницы рассказывают про вымытые яблоки. Потому что они не знают и никогда не узнают про то самое главное в истории российского олигархоза – про это самое «и т. д.».

Политолог Дмитрий Орешкин произнес нужные слова, объясняющие, почему олигархи не посещают школьников в День знаний: «В отечественных условиях проблема осложняется тем, что самые высокие доходы все чаще не зарабатываются, а формируются внеэкономическим коррупционным путем».

Вот кого нужно приглашать в школы 1 сентября, так это актеров-чтецов, которые будут озвучивать страницы из книги о Стиве Джобсе.

В октябре 2011 года в американском издательстве «Salmon and Schuster» вышла в свет первая официальная биография Стива Джобса, написанная Уолтером Айзенком.

Чтецкий текст должен быть примерно таким: «Детки, вы мечтаете стать чиновниками, ритейлерами и банкирами. Сейчас мы вам расскажем факты биографии, а не сказочку о Стиве Джобсе – парне, который был одним из суперкоммерческих руководителей нашей эпохи.

Что он сделал? В сравнении с хасисами, потаниными, прохоровыми он сделал не так много, он был руководителем, стимулирующим новаторство мысли. Всего за три десятилетия своего творчества он подарил миру ряд продуктов, изменивших не одну индустрию, а целых семь: персональные компьютеры, анимационное кино, музыку, телефоны, планшетные компьютеры, цифровые технологии в издательских системах, фирменные магазины, которые всем этим товаром торговали.

Кроме того, Джобс открыл двери для рынка цифрового контента, основанного на приложениях, а не только на веб-сайтах. Кстати, он не только создавал революционную продукцию, но и поставил на ноги солидную компанию. Всё, детки сладкие, больше Джобс ничего не сделал…

Милые детки, вот вам пример того, как творчество помогает зарабатывать копеечку.

Единственное, что печалит, – это то, что Джобс родился не в Костроме, и не во Владивостоке, и не в Перми…»

Наш отечественный мир пересматривает все законы миропорядка, включая таблицу Димы Менделеева. У нас в России нефть всегда смешивается с политикой, без осадка. Хотя осадок выпадает на сердца тех, кто слушает истории о том, как человек нашел чумазое яблоко, вымыл его, потом продал, купил два яблока; потом нашел чумазую нефтяную скважину…

Один остроумный человек подметил главную особенность отечественного демократического менталитета: «Бытует мнение, что все „богатые“ люди сосредоточены на Рублевке, а в свободное время они ходят по Арбату в белых штанах».

Информация устарела. Все богатые, точнее, очень богатые люди непонятно где живут, но в свободное время их фотографии появляются в журнале «Forbes», публикующем их фотографии.

Итак, пора обращаться к олигархам – одним предложением – «письмом Счастья»:

«Парни, реабилитируйте себя, ведь никто из нас не верит в ваши честные деньги, на наших глазах вы богатели, мы знаем как, мы читаем интервью с вами, мы хохотали, вы не изобрели Microsoft, ах, ваше Сколково, а пока вы ничего не создали, вы ни секунду не творили, все ваше творчество – это протоптать путь к сердцу естественных монополий, поэтому вас любят только родители и любовницы, а для нас вы некрасивы, ваши яхты интересуют только тех, кто любит читать про чужие яхты, народ вас не уважает, даже в анекдотах про вас не чувствуется благожелательности, и не потому, что вы богаты, а оттого, что люди средние и неинтересные, не созидатели, ощущение не покидает, что вы до сих пор носите любимые кооперативные штаны „Abbibas“, спонсировать акции-междусобойчики – это не культура, а блажь, займите хоть какую-то социальную позицию действенно артикулированную, цивилизованную, главное – цивилизованную, вам есть куда уехать, а народцу-то деваться некуда, где, как говорится, родились, Пушкина не отбирайте, превозмогите себя, сдержитесь от привычки воровать, посоветуйте, чтобы не как с ваучеризацией, помогите национальной объединяющей идее хоть с культурой – этой игрушечкой народа, и счастье вам тогда прибудет, и народ сложится и закажет вам что-нибудь французское с пузырьками, и Рождество наступит раньше срока, настанет для вас социальный рай De Luxe…»

Социальная позиция олигархов должна заключаться хотя бы в том, чтобы запустить реакцию, вложить энергию, продемонстрировать, что миллиарды баксов нажиты трудом, смекалкой и умом, а не тем, чем на самом деле.

Олигархи должны показать народу – или тем, кого они называют населением, – что они умные, энергичные люди, которые могут катализировать столько процессов, что России хватит до охлаждения солнца.

Олигаршечки, вы попытайтесь, исполните желание каждого из вас – надо однажды начать жить осмысленно. Ведь деньги, вы сами в этом убедились, не имеют того смысла, который вкладывается в них нуждающимися, это явно ускорит исполнение ваших желаний, о которых вы даже не подозревали.

Олигархичечки, милые, возьмите хотя бы интеллектуальное шефство над проектом «Пушкин», кому как не вам доверить «наше все», кому как не вам, мудрым людям, рачительным хозяевам, активным финансистам, энергичным деятелям, осторожным аналитикам!? Докажите, что вы и есть такие – мудрые, рачительные, активные, энергичные и еще талантливые, красивые, сильные, мужественные…

Многое, конечно, зависит от тысячи причин. Но и от вас лично.

Потом вы расскажете на Дне знаний, как сделали Пушкина народным достоянием.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

ЕСЛИ БЫ COCA-COLA БЫЛА НЯНЕЙ ПУШКИНА. ПРОСТИ, АРИНА…

О Пушкине привычно говорить – он наша печка, он наше все. Отвлеченные теории, хрестоматийные лозунги подверстываются под почти живую действительность почти живого классического наследия. При этом сама наша действительность – современная хаотичная – игнорируется, но торжествует академическая рассудочность теории и торжественная праздность юбилейных восторгов. Теория и юбилейность с необыкновенной легкостью применяются к Пушкину, к поэту, автору слов нашего любовного чувства – реальности каждого из нас и нашей культуры.

Кризис классики – это не сезонное недомогание, против которого можно бороться домашними средствами, это культурный коллапс идеологии. Пушкин, становясь просветительским, морализаторским, культурно-витаминозным проектом, попадая в особый тип информационного и коммерческого пространства современности, проигрывает консьюмеристским и медийным брендам. Видимо, сегодня нужно смотреть не только на вершины великой культуры. Пора разобраться, что под ногами и вокруг.

Пушкина у нас украли давно и заменили памятником.

Пушкин напоминает циклопическое сооружение, которое в дни круглых дат покрывается юбилейной позолотой, подновляются отпавшие куски, а потом в будни у опекушинского идолища народ ворует цепи, сдает их на металлолом, мэр выписывает деньги, новые цепи занимают свое место. Сплошной официоз, криминал, бытовуха.

При сложившемся отношении к классике, неровен час и очень скоро у бронзового памятника Пушкина обнаружится диарея, бессонница и простатит.

Сомнений нет, когда возникнет вопрос о ремонте нерукотворного памятника, власти пригласят недорогих китайских рабочих…

Все равно, нам есть чем гордиться. Как мы гордимся! А что остается делать… Чем еще гордиться?! В фильме «Реальная любовь» премьер-министр Англии произносит программную речь, в которой перечисляет предметы гордости своей страны: Шекспир, Битлз. Правая нога Бэкхема. Левая нога Бэкхема. Признаться, не густо. Хотя, добавим от себя. Англии есть еще чем гордиться – супербрендами, которые в ХХ веке выглядят похлеще Шекспира – агент 007 и Гарри-тот-самый-Поттер.

У нас будет похуже. Пушкин – да. А о безногих российских футболистах говорить не приходится. Социально и культурно востребованных массовым потребителем литературных героев тоже нет. Ах. Ах. И ах.

И все же… Имперский Пушкин сегодня неактуален. Он был хорош в мире патриархальных ценностей, рядом с советским балетом и цирком, в ситуации явно осознаваемой зависимости человека от семьи, школы, государства.

В наше время Пушкин стал чем-то сверкающим, возвышенным и декоративным. Школьный Пушкин – наследственный грех отечественной ментальности, грех с почтенной родословной, идущий от Белинского. Школа, рассуждая о Пушкине, цитирует прежде всего критика, а не поэта.

Бог с ней, со школой. Несчастная она, недомогающая. Какой с нее спрос: велено делать так, а не иначе – будем делать, как велено. Сегодня в силу государственной близорукости и общественного пофигизма именно школа стала олицетворением нашей общей без-будущности.

Так называемая, культурная общественность? О, эта публика наиболее подвержена обидам непонимания, фантомным болям, обвинениям всех и вся, кроме себя, в безнравственности.

Беда в том, что нам непонятно словосочетание «общественная солидарность», нам неясна мысль, что все мы вместе – это уже хоть какое-то реальное согласие. Мы не умеем договариваться. Мы не хотим слышать друг друга. На каждую проблему у нас найдется сотня более важных. Вот, к примеру, придет человек и скажет: «У меня есть мечта…», а потом ее озвучит – красивую и свежую. Что мы ему хором ответим? А вот что: «Да пошел ты, со своей мечтой, у нас самих этих мечтов хоть задницей ешь, нам бы сначала жилищно-коммунальные проблемы решить, шубку жене на зиму справить, в Турцию съездить».

Зря мы так. Вот в 1950-е годы Мартин Лютер Кинг громко сказал: «У меня есть мечта…» И что? А вот что: через четверть века негров стали называть так, как они этого захотели: афроамериканцами. Захотели бы иначе – назвали бы иначе: мечтами, турциями, шубками. И все это случилось из-за того, что у парня была мечта и все остальные согласились: «Да, согласились, классная какая мечта у парня».

Возвратимся к себе. Очень легко утопить хорошую идею в скептических репликах экспертов, аналитиков и профессионалов. А кто, кстати, в предлагаемом нами проекте может претендовать на звание экспертов, аналитиков и профессионалов? Филологи? Чиновники? Учителя? Члены президентского совета по культуре? Экономисты? Политологи? Скрипачи-виртуозы? Хоровики-песенники? Продюсеры? Академики от культуры? Поп-певцы?

Великий филолог Роман Якобсон, говорят, не желал, чтобы великий писатель Владимир Набоков преподавал в Гарвардском университете, и, в ответ на слова о том, что Набоков – большой писатель, говорил, что слон тоже большое животное, но слона никто кафедру зоологии возглавлять не зовет.

Да пусть кто угодно – хоть Набоков, хоть слон, главное, чтобы они воспринимали идею адекватно, как проект настоящего и будущего.

Так или иначе, нужно понимать, любые инновации и уникальные предложения – преходящи. Все быстро заимствуется, новости мгновенно устаревают, нужно всегда искать новые подходы. Главное, нужны идеи. Новые идеи.

Специалисты хороши на своем специальном месте. Когда они сталкиваются с пограничными областями своих профессиональных дисциплин, способны ли они без карикатуры и ненависти формулировать рациональные аргументы, привлекать необходимые контрдоводы или доказательства, предлагать философский анализ проблемы, классифицировать, приходить к оптимальным решениям, минуя или стирая противоречивые нюансы?

Или всегда готовы лишь к ярлыкам и инвективам?…

Хорошая идея плюс здравый смысл плюс патриотизм плюс желание работать на общественное согласие – пусть под эгидой этого объединяются разные люди и приносят свои лучшие профессиональные качества.

Нет необходимости впадать в депрессию от падения нравов, следует занять мужественно оптимистическую позицию и попытаться предложить горсточку провокационных мыслей.

У следующих идей, как и многих прозвучавших, не хватает эдакого инерционного обаяния, но все равно озвучим их.

Сегодня нам всем нужно понять универсальное и повсеместное торжество рыночного: если товар не берут, значит цену пора снижать. Нужно осознать, что с нами происходящее – не кризис, а перестройка уклада в наших головах, офисах, классике. Государство инвестирует в Пушкина очень немалые средства, с 1937 года видя в нем универсальную культурную валюту. Мессианский проект сделать Пушкина всеобщим достоянием провалился.

Культурные прибыли от классики, если они и были, а они реально были – и немалые – уже не вернутся. Нужно подумать о дисконтных картах для одних потребителей, других, возможно, вычеркнуть из списка клиентов, третьим продать маечку с изображением Пушкина по цене шубки.

Пушкин сегодня находится в двух сферах – социальной агорафобии, то есть когда человек ориентируется на свои собственные ценности, и в сфере социальной клаустрофобии, когда масштаб классики как бренда оказывается слишком ничтожным на фоне мегаломании мировых брендов-монстров.

Возможен упрек, очевиден упрек: «Как можно так обращаться с нашим всем!» Согласны, принимаем упрек. Действительно, от этих идей пахнет шампунем для йоркширов. Но этот запах поприятнее будет, чем запах коммуны бомжей, обосновавшейся недалеко от памятника Пушкину.

Вот если бы няней русской классики была Coca-Cola, а отцом – кто-нибудь из «битлов», дела с вопросом, как нам культурно обустроить Россию, пошли бы значительно лучше.

Если бы Coca-Cola была няней Пушкина, а отцом – кто-нибудь из «битлов», самой популярной песенкой в мире была бы «Пушкин – всегда!» и первым бы ее спел Джон Леннон. На русском языке.

И все же, какая это гадкая идея – превратить Пушкина в бизнес-бренд.

Какая отвратительная идея! Такая же, как если бы на роль отца Пушкина назначить квас «Никола», а на роль матери – кого-нибудь из «Мобильных блондинок».

И все же, какая это гадкая идея…

Рождение трагедии из духа музыки и Капитала

Что, если именно безумие, употребляя слово Платона, принесло Элладе наибольшие благословения?

Ф. Ницше, Рождение трагедии из духа музыки

Деньги как деньги и деньги как капитал сначала отличаются друг от друга лишь неодинаковой формой обращения.

К. Маркс, Капитал

Теперь нам становится необходимым смело и с разбега броситься в метафизику искусства.

Ф. Ницше, Рождение трагедии из духа музыки

Если мы теперь сравним авансированный капитал, с одной стороны, и товарную стоимость – с другой, то мы получим…

К. Маркс, Капитал

Шанс на выживание

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ОТПРАЗДНУЕМ ПРАЗДНИК ВЕЧНЫХ ВЕЧНОСТЕЙ?!

Праздник культуры или очередной юбилей для наших чиновников – это повод пустить очередную информационную волну, обновить рекламные ролики, переклеить броские плакаты, в очередной раз погордиться, что наша культурная продукция, наши «вечные ценности» не только не уступают импортным аналогам ни в качестве, ни в разнообразии, более того, производятся по эксклюзивным технологиям трезвого ума и чистого сердца.

Отшумят праздники – и наши «вечные ценности» на поверку оказываются самоварным золотом и вновь отправляются на склады пыльного антиквариата.

Чудесная отечественная культура лежит в коме под аппаратом искусственного дыхания.

Проблема в том, что классическая культура больше не работает: современность стала настолько большой и противоречивой, что Пушкин уже не может тянуть человека за собой. Несмотря на многочисленные попытки школы, вуза, книгоиздателей отдалить неизбежное, исход почти предрешен: дисбаланс между потребностью общества в культуре и классикой не будет снижен, что неминуемо приведет к окончательному снижению спроса на культуру.

Проблемы пришли в страну не со стороны Запада. Как сладко ругать этот самый Запад, обзывать его растлителем нашей молодежи. Эти проблемы являются своими, родными, они рождены внутри страны. Достаточно только понять, что не с кем воевать, отстаивая нашу культуру, кроме нас самих, и тогда не помешает решиться на кое-какие серьезные шаги.

А пока… пока мы научились торговать лицензионными авто, собранными на наших заводах, холодильниками, телевизорами и прочими объектами коллективного желания. Очень скоро китайцы продадут нам завод по сборке русской классики.

Сейчас прозвучат самые наивные слова: в финансовом секторе, социальном или сфере управления культурой давно назрела «дебюрократизация». Она предполагает ревизию и отмену всех устаревших норм, регламентирующих операционную деятельность названных институтов. Вместо них следует ввести современные методы управления операционными рисками. Это позволит снизить регулятивное бремя, избавит те или иные проекты от бессмысленных затрат.

Нам часто снится волшебный сон, как мы, мужественные и мускулистые, тычем нетщедушным пальцем в грудастую грудь совокупного чиновника и орем: «Ты убил мою любовь, ты, ты убил мою религию, ты, ты убил мою культуру, ты – лживый, жирный, самодовольный сукин сын».

Так вот, пока не нужно срочно спасать, призвав на помощь мудрых чиновников, для начала следует оценить ущерб, описать имущество и закрыть лавочку под гордым названием «Классика навсегда» с наименьшими потерями.

Обидно, что оценивать ущерб будут те же самые чиновники, что обычно отвечают за проведение праздников отечественной культуры.

Любое управление – экономикой ли или культурой – доводит опекаемое часто до полного абсурда, разрушаются рациональные отношения между идеями и людьми, меняются правила игры, истребляются стимулы, которые позволили бы наладить самовоспроизводящую систему. Поэтому любые чаемые результаты оказываются недостижимыми.

Нельзя доверять чиновникам, их традиционное занятие – искать виноватых. Сначала они делают гомерические наценки на что-нибудь, а потом принимаются дружно кричать о неурожайном годе. Проблема наших чиновников, точнее, общероссийская проблема всех нас заключается в том, что они регулируют объективные экономические, социальные, культурные процессы и реалии субъективными методами.

Чиновников можно не любить. Их можно ненавидеть. Но списывать на них наши просчеты совсем туповато. Отнесемся к ним сдержанно.

Не отвлекаться! Читать внимательно! А то семь лет хорошего секса не будет.

И Пушкина тоже не будет.

«Поновление» Пушкина

А вот совсем не отвратительная идея превратить Пушкина в бизнес-бренд!

Вперед, в Третьяковку. Вот она, «Троица» Андрея Рублева, кстати, живописи XIV века на ней по разным оценкам специалистом осталось от 7 до 15 %. Все остальное – поновления, производившиеся на протяжении веков. Несмотря на это, произведение почитается в качестве абсолютной ценности, как музейной, так и сакральной.

Спрашивается, а почему Пушкина нельзя «поновить»?

Следует обратиться к своему российскому опыту, довольно эстетски морщить носик, следует фиксировать бренд в сувенирах-меморабилиях, работать с символикой, с метафорическими мифологемами, создавать эмблемы, передать настроение ушедшей эпохи, климат нашей современности.

Человек сегодняшнего дня к подобным формам представления готов, он воспитан на смеси попсы и концептуалистской методологии, он сможет оценить игру с символами. Профиль Пушкина на тарелочке это смешно, потому что это знак почти абсурда. Но это и тепло, потому что когда тарелочка с профилем приходит в декорации нашего мещанского быта, она согревает этот быт и сама согревается.

Пушкин уже давно превратился в иероглиф, знание которого, владение которым доступно нескольким сотням жрецов-специалистов, а всем прочим доверено зачитывать твердые цитаты из каталога выставки, представляющей этот самый иероглиф.

Какой-то Джек Келли (наверное, чем-то он известен) злорадно отметил: «Спортсмен-любитель в наши дни тот, кто принимает только наличные, но не чек». Довольно Пушкину ходить в любителях. Пора вывести его в профессиональные бренды.

Сегодняшний Пушкин запрятан в тайники катакомб, уподоблен святыне – живет в процедуре поклонения, а не общения запросто. Получается, как по Аврелию Августину, который писал, что христианское познание мира устроено в архитектурном смысле как дом, дверь в котором размером с игольное ушко, зато потолки – высотой в бесконечность. Дом, где прописан Пушкин, сегодня вообще не имеет двери, хотя потолки там – ой-ёй-ёй.

Пушкин – великолепный учебник по брендингу, в его творчестве представлены основные супербренды русской ментальности – Нева, Петр, русская душа, потом Достоевский, а через него – Фрейд и Ницше – эти братья-акробаты, творчество которых Голливуд (самый сильный бренд XX – XXI веков) эксплуатирует уже полстолетия, а дна все не видно.

Прислушаемся к ироничной реплике певца Тома Джонса: «Я никогда не говорил: „Да вы знаете, кто я такой?“, – просто рядом со мной всегда был человек, который говорил: „Да вы знаете, кто это такой?!“»

Сказано здорово и, главное, поучительно. Мы привыкли к тому, что Пушкин – такой вечный и мускулистый, должен сам пробивать дорогу в жизни, пиарить себя, добывать корм. В этих занятиях, признаться, мы нашему кумиру не лучшие помощники. Так станем же ими!

Запретить Пушкина!

Вообще, если честно, лучшей рекламой Пушкина был бы полный запрет его творческого наследия и приравнивание его стихотворений к наркотикам. Мы же знаем свою российскую психологию: как только власти начинают с чем-нибудь бороться, то сразу же легитимизируют право на существование того, с чем борются. Занятно было бы наблюдать, как полиция устраивает обыск на предмет изъятия 15 страницы «Евгения Онегина» – сирены, люди в масках, дерзкая преступница в кандалах выкрикивает в телекамеры: «Я другому отдана!» Новости: «Сегодня в выпуске. Хельсинкская группа протестует в мировых СМИ против дискриминации Пушкина… Премьер-министр Великобритании на экстренном заседании кабинета заявил: „Если Россия прекратит экспорт интеллектуальной и духовной продукции, Запад ждет гибель!“… Президент США отказывается встречаться с лидером Уганды, выдвигая условия компромисса: „Пушкин на угандийском!“… Всплеск митингов библиофилов во Франции, книголюбы Германии призвали объявить бойкот потреблению пива, Коэльо и баварской горчицы… Заморозки на почве… Мимо идет коза… Подпольные типографии без перерыва на ланч печатают доллары с изображением А. С. Пушкина». И тэдэ.

Для продвижения отечественных супербрендов можно задействовать самые популярные современные жанры от фэнтези до фильма-катастрофы. Пушкин может стать трансмедийным трансформером, из которого с равной степенью убедительности и занимательности получится фантастика, детектив, любовный роман. Трансмедиа – это способность одной и той же истории распадаться на десятки сюжетов и жанров, рассказанных средствами множества медийных форматов. Трансмедийный Пушкин – это не просто пересказ одной истории в разных форматах (комиксы, календари, кино, сиквелы и т. д.), а превращение каждого формата в самостоятельный тренд, настойчиво и с необходимой степени доступности рекламирующий классику.

Реклама бренда Пушкин должна заниматься просвещением людей, формировать у народа привязанность к вещам, главное – к достойным. Люди сами хотят, чтобы кто-то воздействовал на их сознание и помогал делать выбор.

Иным словами, навсегда актуальна народная мудрость: «Назови свой бренд – и я скажу, кто твой френд».

Удачных примеров множество, хотя и помеченных знаком сомнительности. Картинка с сигарет Marlboro закрепляет в сознании дураков-потребителей образ мужественности, Coca-Cola вызывает в неокрепшем мозгу покупателя со здоровым желудком ассоциацию с молодостью и здоровьем.

Почему бы не сделать образ Толстого, к примеру, рекламным олицетворением силы, мужества, долголетия? Вспомним, какой он был здоровяк-спортсмен. У-ух, какой здоровяк! Э-эх, какой спортсмен…

Здесь все средства хороши, особенно продакт-плейсмент. Пусть икона нашей культуры случайно появляется в киношках, пусть герои целуются под портретом поэта, таскают с собой сборники его лирики, пусть героиня заплачет от умиления, получив маечку с изображением «нашего всего».

Только мода может заставить человека менять одну хорошую вещь на другую такую же. Пушкина нужно сделать модой. Потребностью.

В ситуации продвижения бренда «Пушкин» не следует надувать щеки, морщить лоб и многообещающе чесать затылок, прежде чем огласить какое-нибудь эпохальное открытие. Почему бы не позаимствовать опыт хотя бы Греции. Что для нас Греция? По Чехову, страна, где всё есть. Ан нет, не совсем всё было в те самые чеховские времена. Чего не было в XIX веке – так это национального греческого танца сиртаки.

На самом деле этот танец вовсе не народный, его не плясали гомеровские герои, его зажигательные звуки не вдохновляли Аристофана на критику Сократа. Танец этот появился в 1964 году, когда режиссер Михалис Какоянис снимал фильм «Грек Зорба», а музыкант и политик (!) Микис Теодоракис придумал популярную мелодию. Кстати, изначально танец был более плавным и не совсем энергичным из-за того, что Энтони Куинн (совсем не грек!), исполнявший пляску в роли Зорбы, сломал на съемках ногу.

Выводы, которые, казалось бы, напрашиваются сами собой: попросить Путина сочинить новый народный русский танец; устроить кастинг среди американских актеров, отобрать самого дерзкого, сексуального – пусть пляшет, на радость населению России.

Вывод более скромный: не следует бояться что-нибудь создавать. Приживется новация или нет – вопрос не самый важный. Придумаем еще что-нибудь. Главное – создавать.

Иной пример, не менее показательный. В 2008 году при содействии Турофиса Испании (обратим внимание: Турофис Испании отчасти спонсировал фильм) Вуди Аллен (обратим внимание: не российский режиссер) снимает фильм «Вики Кристина Барселона». Картина получает «Золотой глобус» как лучшая комедия. Результат грандиозный. После этого в течение года Барселону посещает более 5 миллионов туристов.

Мягко и ненавязчиво Вуди Аллен рекламирует Барселону. Режиссер рассказывает о любви двух юных американок к страстному испанцу. Мы видим, как персонажи фильма посещают знаменитый дом Мила, собор Саграда Фамилия, музей Хуана Миро, парк Гуэль, слушают испанскую гитару, вращаются в кругу барселонской богемы. Героини как бы невзначай роняют фразы вроде: «Как хорошо, что все кафе здесь работают допоздна». Одна из сцен происходит во фруктовой лавке, можно заметить ценники, свидетельствующие о том, что фрукты очень дешевы.

Из фильма следует, что Барселона – не только красивый город, но и центр современного искусства, богатый творчеством и любовными приключениями.

Вот она – волшебная сила искусства, а не коммунальные разборки персонажа А. Райкина.

Нужен еще пример? Пожалуйста.

Перенесемся в Англию-Америку. Сегодня Гарри Поттер по популярности превосходит Битлз, агента 007 и мега-хиты Джорджа Лукаса. Последняя часть серии романов вышла тиражом 11 млн экземпляров в США, которые были распроданы за 24 часа.

Фильмы принесли создателям рекордную выручку – $6,4 млрд и это не считая последнего фильма. Для сравнения бондиана – $5,1 млрд, «Звездные войны» – $4,5 млрд.

Треть доходов от Гарри Поттера приходится на сувенирку. Волшебные палочки, шляпы и плащи-невидимки принесли за 10 лет 7 млрд долларов. Иные источники прибыли от франшизы: видеоигры, тематические парки развлечений, телетрансляции, электронные версии книг.

Во как!

Нам нужно понять: речь не о преимуществах или недостатках тех или иных образцах продвижения брендов, речь лишь о том, что испанская, американская или английская практика другая – там у руля промышленных монстров стоят люди, которые одновременно и от науки, и от бизнеса.

Другой – эдакой дурноватый пример про смелое переосмысление наследия – пугающего наследия.

Семейный подряд концептуальных художников братьев Чапменов году в 2007-м отвесил очередную пощечину общественному вкусу. С помощью пейзажных акварелей Гитлера… Некогда Гитлер, начинающий аквалерист, пытался поступить в Венскую академию изящных искусств. Братья приобрели 13 акварелей диктатора. Выставка, открывшаяся в лондонской галерее White Cube, называлась «Если бы Гитлер был хиппи, как бы мы были счастливы» и представляла на суд зрителей эти акварели, которые неутомимые братья расписали радугами, цветочками и прочими атрибутами культуры хиппи. Как говорят сами художники, они их «улучшили ухудшив».

Вывод напрашивается: не нужно бояться экспериментов.

Апелляция к опыту других стран не есть приравнивание. Чужой положительный опыт – это своего рода разблокировка нашего сознания и побуждение к действию. Аналогии нужны, чтобы понять: не мы одни ищем выход из тупика.

Западная реклама

Рекламные компании Запада достойны занять почетное место в хрестоматии.

Примеров, заслуживающих уважения и подражания, не счесть. К сожалению, в отечестве нашем подобных кейсов набирается пока не много. Поэтому мы и трубим о классной рекламной компании какого-то кваса, игнорируя маленький фактик – в жаркое лето пошла бы на ура и вода из копытца.

Мари Саксен-Кобург-Готская говорила: «Мода существует для женщин, которым недостает вкуса, а этикет – для женщин, которым недостает воспитания».

У нас, в России все иначе. Мода существуют, чтобы вещи покупали, потому что дорогие вещи – это пароли вкуса, этикета и воспитания. А то, что должно продвигать товар на общенациональный потребительский рынок, – реклама, – занимается бездарной раскруткой майонезов, пива-квасов и прокладок.

Вульгарные, неприятные и упрощенные формы российских рекламных технологий поражают многообразием.

Рекламщики настойчиво объясняют потребителям, что остроумие в рекламе, оригинальность в рекламе не приветствуются: «Быдлоидный народ воспринимает лишь категорический набор „правильных“ слов и образов, стыкующихся с ничтожным ассортиментом социальных желаний».

Если кто и смотрит рекламу – так это дети неразумные, пенсионеры и специалисты-гуманитарии и то из культурологического любопытства: какие еще глупости, помимо счастливых семей, собачек, детишек, колосьев и пены может предложить телевизор?!

Не случайно, столь печальны последствия, провоцируемые отечественным подходом к продвижению того или иного продукта.

Реклама, настоящая реклама, является поставщиком общественных мифов. Раньше с данной задачей справлялась словесность. Кому не памятна пушкинская рецензия на грибоедовскую комедь о том, что «Горе от ума» непременно растащат на пословицы. Сегодня нет такого текста в кино и литературе, который мог бы восполнить потребность зрителя-читателя в наборе паролей, удачно вписывающихся в пьяное застолье или ничего не значащий русский разговор о гриппе, холоде, жаре и плохих правителях.

А теперь бонус – самая главная тайна российской рекламы: она не нужна. Если какие рекламные проекты в нашем отечестве удаются, то это не потому, что они были максимально эффективными, а скорее в силу имеющихся у населения потребностей. Есть вещи, которые народ купит и так, без рекламы. Секрет наших рекламных компаний – продвижение товара, не нуждающегося в рекламе. Отсюда по паре миллионов долларов бросают на рекламу типа «Хлеб всему голова», «Картошка всему нервы», «Мыло всему руки», «Молоко всему ноги», «Паста всему зубы». Вот он весь секрет успешной рекламы.

Милый Пушкин, пора воскресать!

Пусть вирусная реклама, партизанский, провокационный маркетинг инфицируют классикой масштабную аудиторию обывателей, вызовет креативный энтузиазм потребителей – смех или плач. Эмоции – это наиболее эффективный способ достучаться до аудитории, потерянной школой. Обыватель-потребитель устал от резонерства, ему нужна магия. Его необходимо научить покупать классический бренд, обсуждать нюансы расцветки, дегустировать смыслы, а не приучать делить мир на недосягаемую классику и на все гаденькое прочее, которое куда более привлекательно, чем недосягаемое.

Здесь все продуманные и просчитанные средства хороши. Все они, по сути, ставят одну цель: побудить людей по собственной (ну, почти собственной) инициативе отдать свое предпочтение. В этих тактиках и стратегиях для традиционного Пушкина (повторимся: школьно-хрестоматийного, выхолощенного, исчерпавшего свой дидактико-педагогический ресурс) не останется места. Интерес к бренду зависит от жажды новизны и культа ярких впечатлений, которые порождают интерес человека к самому себе: «Эка, я какой – жажду новизны и ярких впечатлений. Не все потеряно, братишка, кстати, сестренка, „передо мной явилась ты“: „чудное мгновенье“, выходи за меня замуж».

Безусловно, очевидны сомнения в подобном подходе пиара классики. Они типичны для отечественной ментальности. Но так или иначе, следует искать дополнительные ресурсы привлекательности бренда.

Образ Пушкина: перезагрузка

Любые экспертные оценки, а если точнее, не оценки, а желательные ощущения, когда они называют высокую статистику, к примеру, популярности классики, или процент активно читающего населения, в масштабе всей страны, эти цифры (еще раз, как бы красивы они ни были) не говорят ни о чем.

Индекс уверенности российских любителей классики, специалистов (от учителя до чиновника) во врачующих способностях российской классики упал до минимума.

Любая инфляция уничтожает сигналы объективной стоимости, но позволяет задать вопрос: какова цель бытования того, что подверглось инфляции, где искать стандарт, не является ли он имитацией того, что нам необходимо? Есть ли в этом формально нам необходимом ценность творчества и культура созидания? Вопросы совсем не праздные. А ответы тем более.

Всем нам надо однажды понять всю опасность долговой нагрузки на классику.

Общая инерция культурной стратегии такова, что в современных условиях классика перестала быть действенной. Ее вялотекущее состояние сокращает число приверженцев и оптимистично настроенных любителей книги.

Нашей культуре и нашему обществу необходимо сделать серьезный шаг, ребрендинг Пушкина, или кому режет слух это слово, перепозиционирование классики – не менее режущее.

Здесь работает принцип рынка: если товар не берут, значит цену пора снижать. Цену нужно снижать на хрестоматийного Пушкина. Следует обанкротить школьный образ Пушкина, для того чтобы создать бренд «Пушкин».

Классика уже давно стала бизнесом. Его доходность и рентабельность определяется теми же условиями, что и прочие бизнесы на рынке.

Бренд «Пушкин» может приносить моральную и финансовую прибыль, если, конечно, правильно диверсифицировать риски.

Любовь к классике может быть школьно-хрестоматий-ной. Выучил стишок – оценочку получил.

Любовь к классике может быть гиперфинансовозатратной, бюрократической, официальной.

Любовь к классике сегодня может быть дешевая и сердитая. И основываться на широком просторе для проявления новых социально значимых программ, то есть идея Пушкина должна стать или уравняться с идеей народного автомобиля.

Любовь к классике может быть прописана по ведомству духовного МЧС. Каждому из нас и всем нам нужно найти спасение от убожества мира, который мы сами творим. Или который творится вокруг нас.

Проект ДОЧЕПУГОЛЕТТО

Пушкин связан с комплексом потерянного отца, это переживание об утрате способности внутренне переживать. В нашем мире, где концепт преобладает над эмоцией, Пушкин оказался судьбой, не пережитой полностью, травматическим опытом утраты того, что с детства считалось собственностью каждого и нашим всем.

Нет необходимости впадать в депрессию от падения нравов, следует занять мужественно оптимистическую позицию и попытаться предложить набросок проектов.

Начнем историко-литературные размышления с факта, доказанного физиками и ювелирами. Кристаллическая решетка золота очень непрочная, со временем происходит потеря веса ювелирных изделий, сделанных из этого металла. Именно поэтому сегодня ювелиры обращают свое внимание к палладию, который идентичен по своим характеристикам платине, но дешевле ее в 4 раза.

А теперь от факта к метафоре, которая в силу непрочности своей философской структуры подвергается утруске и усушке. Принято говорить о Золотом веке русской поэзии, инерционно приписывая высочайшие ценностные характеристики эпохе Пушкина. Но если сам металл теряет в весе, то и качество эпохи, метафорически им поименованной, со временем тоже несет потери.

Продолжим условный прейскурант метафор. Золотой век русской поэзии почти через сто лет сменился Серебряным. Пессимисты вслед за античными авторами печально провозглашают наступление века Бронзового, затем Железного.

Все же не стоит драматизировать ситуацию, важнее рассмотреть факт потери удельного веса Золотым веком в тексте современности и, минуя спекулятивные рассуждения о смене Золотого века на какой-либо еще, рассмотреть возможность укрепления в нашей жизни статуса классической культуры, ярчайшим представителем и концентрированным обобщением которой является Пушкин.

Сегодня речь должна идти о ребрендинге классики. Пусть рекламная терминология не смущает своим неожиданным соседством с великой эпохой: новые времена диктуют не только свои песни, радости и печали, но и лексику, аналитические механизмы, необходимые для освоения привычного. Имя русского гения давно уже стало обобщающим и почти нарицательным. Достаточно произнести «Пушкин» – в сознании возникает стойкая ассоциация со всей классической культурой от Пушкина до Чехова. Именно это не требующее доказательств обстоятельство дает нам возможность говорить и размышлять о проекте ДОЧЕПУГОЛЕТТО ( ДО стоевский, ЧЕ хов, ПУ шкин, Г оголь, О стровский, ЛЕ рмонтов, Т ургенев, ТО лстой). Нет сомнений, аббревиатура смущает своей неказистостью и явным итальянским акцентом, но в нашей жизни есть куда более чудовищные слова, к которым мы как-то привыкли и перестали обращать внимание на их непрезентабельность. Так вот, пусть бренды «Пушкин» или ДОЧЕПУГОЛЕТТО (кому какое название нравится! Да не в названии, собственно, дело) станут национальными проектами, отмеченными новыми идеями, способами реализации, учитывающими основные просчеты традиционной советской пропаганды, преодолевающими обстоятельства философско-интеллектуального и общественно-культурного свойства, которые затрудняют интеграцию классики в современность.

Современность подрывает престиж классического бренда (будь то Пушкин или любая другая культурно-социальная идея), тем не менее у старых брендов остается ядро лояльных поклонников – в основном, представителей старшего поколения. Молодежь не стремится пополнить ряды почитателей. Бренды устаревают по целому ряду причин, одной из которых является усталость механизмов продвижения торговых и культурных марок на потребительском рынке, потеря интереса потребителя к привычным брендам и вялая рекламная компания. Лоббирование бренда подразумевает необходимость вкладывать в него инвестиции, а также стремление современными средствами и технологиями упрочить его положение на новом этапе развития мира и общества.

Сегодня бренд «Пушкин» нуждается в новых способах продвижения на духовном и социальном рынках. При этом очевидно, что бизнес-стратегии не могут в полной мере удовлетворить процедуру анализа, бытования и укрепления историко-культурного бренда, такого каким является Пушкин. Обществу необходимо понять, что традиционные подходы к музеефикации классики и ее интеграции в духовный и социальный рынок устарели. Настоящее время диктует потребность в переосмыслении и изменении способов продвижения классического бренда в жизнь и сознание современности.

Официальная заявка

Председателю Олимпийского комитета России.

Уважаемый Главный Олимпиец,

все мы, русские, знаем, что вверенный Вашему вниманию и рачению комитет любит ставить перед собой, как и все отечественные институции, предельно недостижимые цели.

И иногда добиваться успеха.

Но обычно перед нашим спортом стоят вершины, покорить которые по силам многим, только почему-то не нашим спортсменам.

Видимо, жизнь – это изобретательная любовница, мужественная, выносливая и жестокая.

Нам, плаксивым, особенно спортсменам, такая и нужна. Но в большей степени нам и особенно спортсменам нужна культура. Нет, вовсе не для того, чтобы читать книжки, но чтобы вдохновляться хотя бы ее эмблемами.

Считается, что поддельный русский – тот, кто не пьет.

Тот, кто занимается спортом, не считается аутентичным русским. Это грустные констатации реалий отечественной мифологии.

В наших силах ее изменить.

Все наши беды от того, что российскому спорту не хватает реальной организующей идеи…

Вот она – проект ДОЧЕПУГОЛЕТТО.

Довольно объявлять дорогостоящие конкурсы на создание очередной улыбчивой тварьки, не имеющей ни смысла, ни корней в нашем сознании, которая к тому же в очередной раз станет символом печального по итогам выступления нашей сборной.

В качестве иконографической эмблемы нужно выбрать кого угодно: Кота Ученого, Белку – Грызунью Орешков, Русалку На Ветвях, Мцыри, Каштанку.

Важнее иное – соответствие иконографии текстовому лозунгу и нашей мифологии культуры.

ДО стоевский придаст российским спортсменам необходимую философскую глубину настроя на рекорд и духовную страстность.

ЧЕ хов – лаконизм траектории движения к цели.

ПУ шкин – радость жизни, раскрепощенность мировоззрения и эротический эстетизм. Чтобы один лишь вздох наших российских спортсменок заставлял лосей в радиусе четырехсот километров думать, что начинается брачный период.

Г оголь – иронический синтаксис в оценке соперников.

О стровский – мысли о немалых поощрениях за победу от нашего олигархического купечества.

ЛЕ рмонтов – индивидуальную рефлексию, чтобы спортсмен ощущал себя не автоматом, а свободным Мцы-рем, дорвавшимся до осознанной свободы поступка.

Т ургенев – ощущение, что на спортсменов восторженно взирают толпы девушек, мечтающих о парнях-что-надо-тех-самых-долгожданных. Чтобы при взгляде на российских спортсменов, все западные балерины бились в истерике: «Горе, горе мне, – моя рука недостаточно прямая».

ТО лстой – обозначение масштаба происходящего.

Культура должна стать частью спорта, и тогда имя Россия будет вызывать во всем мире только одну реакцию:

– Мы должны рукоплескать?

– Думаю, да. И очень громко!

И тогда наши спортсмены перестанут бороться с тем, что является их внутренней потребностью, – не только играть в героев, но и быть героями.

Они поймут, что по-другому просто не могут.

У них наверняка будут поражения, но побед точно будет больше.

Кстати, гонорар за идею обязателен.

Лучшая часть этой незамысловатой «аббревитатуры» пришла на ум одной некогда очень хорошей моей приятельнице. Не думаю, что она будет возражать, если гонорар пойдет на благоустройство домов для сирот и инвалидов.

С уважением, Андрей Ястребов.

Возможно, творческий прорыв

Возможно, это отвечает прагматике настоящего момента, но во всем этом ощущается отсутствие логики, концепции и того, что бывший Президент России назвал модернизацией. Не исключено (во всяком случае, хотелось бы надеяться), что под модернизацией подразумевались творческий прорыв и поиск новых идей в любой сфере общественной жизни, социальной политике и культуре и т. д.

Как это ни печально, можно предположить, в декларируемую президентом РФ идею русская классическая культура если и вписывается, то только на весьма традиционных и уставших от повторения правах: увеличение объема финансирования при полном отсутствии свежих идей, на которое, собственно, должно быть направлено увеличенное по объему финансирование. Деньги привычно назначаются гарантами успеха очередной акции по наведению порядка в сфере образования, культуры и науки.

Очевидно всем: деньги нужны всем. Радует, еще как радует повышение зарплат учителям, исследовательским институтам – люди имеют право на достойную жизнь, но… Но при этом не следует позабывать, что финансировать необходимо еще и Большие Идеи.

И вот здесь подстерегает опасность. Сегодня отсутствуют новые Большие Идеи. Сколь угодно много и громко можно рассуждать о повышении финансирования, об инвестициях в интеллектуальный капитал, но при отсутствии оригинальных идей эти рассуждения несбыточны. В 2009 году во время кризиса инвестиционный гуру Уоррен Баффетт, который, как считается, принимает исключительно правильные решения, наслушавшись разговоров о выходе из кризиса с помощью интеллектуального штурма, вложил свои деньги в железные дороги и угольные шахты – в то, что всегда было и будет востребовано. Аналитики восприняли этот шаг как очень плохой сигнал, свидетельствующий о том, что интеллектуальная сфера, а вместе с нею культура и образование – не лучшие активы для вложения капитала.

В России ситуация при всей близости к западным мыслительным и социально-практическим моделям все же иная. У нас слишком значимо место культуры в качестве идеологической составляющей социального общежития.

Повторимся: культура у нас традиционно воспринималась в качестве духовного советчика, идеологического знамени, заменителя философии и религии. Все же трудно предположить, чтобы российский Баффетт стал инвестировать средства в культуру. Речь идет не о частных акциях эффектного вспомоществования (престижные музеи, оркестры-бренды, галереи), а о масштабном проекте, который может и должен в будущем принести реальную прибыль. Причина здесь в том, что культура в нашей стране всегда воспринималась чем угодно – идеологией, духовностью и т. д., но никогда в качестве инвестиционного актива.

Курс на выживание?

Сегодня классическая культура относится к классу активов, имеющих отрицательную стоимость. С каждым годом на формальную поддержку классики расходуется красивых слов и денег больше, чем для определения ее новых возможностей. Сейчас нельзя втягиваться в глухую футлярную оборону. Пушкина необходимо вывести из-под номенклатурной опеки и искать новые возможности его роста. Проблема кризисной ситуации заключается в том, что государство настроилось на поддержку выживания классики, и ищет решения, направленные только на эту акцию. Видится необходимым обозначить краткосрочные и долгосрочные цели, определить наиболее эффективные инструменты, наметить основные перспективные стратегии.

В советскую эпоху культура идеально соответствовала централизованному плану формирования человека будущего. Сегодня главенствующими стали вопросы экономической прагматики, поэтому классике сложно найти свою нишу в формирующейся идеологии.

В настоящее время большой государственный магазин (это предприятие совсем не культурного обслуживания) предлагает скучный по расцветке товар «узнай и полюби Пушкина побольше», делая ставку на традиционный спрос – «знание, нужное для души» и т. п., и работает почти без посетителей.

Этот магазин почти исправно работал в советское время. Благодаря государственной политике массовых библиотек и массовых тиражей, нация совершала прорыв к родной классике. Читающая пролетарская и крестьянская молодежь получила возможность идентифицировать себя с людьми дворянской культуры, наделенными сложными чувствами и неоднозначными мыслями. Советские школьники воображали себя героями классических произведений, спорили, на кого нужно быть похожими, выбирали литературные ориентиры жизни. Это был весьма опасный подход по интеграции классического слова в советскую современность, но он преследовал очень важную задачу. Система культурного образования утверждала: если высокие идеалы и помыслы доступны каждому, то все равны в высоких устремлениях, поэтому наблюдаемые в жизни социальные издержки и несправедливости должны восприниматься как временные и непременно преодолимые.

Хватит трындеть о духовности

Сегодня разговоры о духовности, о самой читающей стране уступили место новым приоритетам, во многом надиктованным западными экономическими моделями. Отметим, устаревшими.

В свое время Макс Вебер описал идеальный тип экономического человека, мораль которого питалась духовно аскетическими мотивами. Сегодня героический экономизм протестантского образца выродился в стремление к успеху ради успеха. В сфере культурного производства произошла переориентация собственно с произведения (факт искусства, который некогда являлся образцом для подражания) на проект, то есть стратегию продвижения продукта на рынке. Сам продукт виртуализировался. Наиболее отчетливо эта ситуация проявилась в изобразительном искусстве, из которого исчез предмет – картина или скульптура. Его заменили акции и жесты. Та же спекулятивная стратегия успеха наблюдается в музыке, главным творцом которого становится продюсер. Писатель превратился в агента культуры, участника прямых рыночных сделок по продажам.

Мы живем в мире броских образов и брендов. Даже те, кто не выпивает, разбираются в семиотике виски. Водка ассоциируется с теплой плебейской компанией, виски – с высокомерием и снобизмом и т. д. А вот Пушкин сегодня почти ни с чем не ассоциируется. Деградация мифологического образа очевидна. Для подавляющего большинства россиян он вызывает память о школьной программе, но о ней стараются вспоминать значительно реже, чем само собой вспоминается о водке или виски.

Идея спасительного потенциала русской литературы вступила в зону турбулентности уже в восьмидесятые годы ХХ века. «Что помешает человеку, дойдя до границы вселенной, бросить копье дальше?» – задавались вопросом древние римляне. Сейчас сложилась ситуация, когда копье усилий по реанимации классики бросать некуда. Точнее, копье полетит по траектории опустошенных идей.

Сегодня читать Пушкина все равно что осознавать пропажу какой-то дарованной им мысли, которую мы не услышали.

Когда сиюминутность скалится хаосом, даже тихое умное слово – не поза, а манифест. Оно сильно не пафосом, а меткостью попадания скальпеля. Пушкину не о чем говорить с нашей эпохой. Этот спорный и беспощадный тезис легко опровергаем. Пушкинский опыт поэзии – праздничный и праздный, витальный и меланхоличный, равно применимый для тихостной рефлексии, как и для карнавального действа. Пушкину нельзя придать остервенелое социальное содержание. Когда слово Пушкина ставят в красный угол официальных празднеств, оно делается карикатурным. Потому что нельзя служить комментарием к текстам, являющимся социально-пафосными, но лишенными смысла.

Речь все же о Пушкине

Модернизация классики должна быть многоуровневой. Пушкина нужно сделать человеком без идеологической анкеты, заполненной в отделе кадров профессиональных пушкиноведов. Чтобы не было известно, когда он жил и умер, если умер вообще. Да любую биографию можно придумать Пушкину. Чем хуже Гомер, у которого апокрифическая судьба?

Пусть это будет консерватор и авантюрист, человек, живший ради опасностей и славы. Пусть это будет человек с неординарной экзистенцией и самой банальной судьбой. Или наоборот. Живущий в эпоху, беременную самыми пошлыми идеями. Может, следует его прописать во времени героизма и титанов. Пусть поклонник Пушкина прельстится высокой классикой имперского стиля мышления или прослезится. Пушкина необходимо возвратить самому банальному человеку, которого большинство. Человек нуждается в слове, и не желает его брать оттуда, где все опошлено школьным курсом литературы.

Человек немотствует. Ему легко порвать криком рубашку души. Но выразить ее добротным словом не удается – слишком слаба мускулатура воли и слова. Современный человек утратил инстинкт говорения, азарт создания свежей мысли, не испытывает рефлексии по поводу собственной речи. Слово Пушкина – та счастливая идея, редко кому приходящая на ум. Речь Пушкина может вывести человека из-под контроля закона всемирного финансового тяготения. Ох, как это верно! А как же быть с театрами, консерваториями, домами музыки и балета – не со всеми, конечно, а с теми, кто хоть отчасти соответствует высоким стандартам классического искусства? Они для избранных. Или для бескомпромиссных поклонников, изыскивающих средства и возможности.

Основная часть общества очень необеспеченна и неплатежеспособна, ей нужны товары первой необходимости и простые культурные услуги за скромные деньги. Это полемическая реплика к популярной недавно сентенции о том, что мы не такие богатые, чтобы покупать дешевые вещи. Кризисное время показало: мы не такие богатые, чтобы покупать (точка. Конец мысли).

Инерционность свернем в трубочку, затем…

Безусловно, можно говорить о потере школой, вузовским образованием и интеллигенцией социального статуса, об ориентированности СМИ на малообразованную аудиторию. Все это так. Но любое подобное заявление должно заканчиваться ремаркой: «Занавес. Все рассаживаются заново и начинают серьезно обсуждать проблему». Все всё понимают, обвинения в бездуховности нации звучат повсеместно, однако завершаются они всегда традиционно – призывами поднимать духовность.

Нужно превратить классику не в дешевый, а в доступный товар. А классика может быть популярной и успешной ввиду ее высокой романтичности и низкой стоимости.

Очевидно возражение: всё массовое становится с течением времени бросовым. Встречное прекословие: а разве классика не устала от своей вторичности по отношению к потребительским брендам?

Бесспорна необходимость вписать классику в актуальную социальную мифологию, отчасти адаптировать к текущему моменту, включить в систему рыночных отношений, потребительскую корзину социально значимых продуктов, сохранив при этом его надвременную природу и назначение. Не нужно бояться экспериментов. Следует переструктурировать классику, обобщить, атрибутировать именем хедлайнера, который будет совокупно представлять всю русскую классику. Оправданность подобной акции обобщения-переименования иллюстрируется историей осмысленного формирования имиджа сильных потребительских брендов, которые отказались от предоставления широчайших услуг и сосредоточились на обеспечении ограниченного, но целевого ассортимента.

Любые статистические исследования относительно популярности классики обычно дают мечтательные цифры, мало касающиеся реального состояния дел: тиражи книг, количество библиотек и праздничных мероприятий. Все это вместе взятое говорит о похвальном, но устаревшем подходе к судьбе классического наследия и не являются показателем его популярности.

Инерционность нашего мышления создает ложное ощущение, что классика неизменно жива, а вот только подходы ее продвижения недомогают. Нужны качественно новые идеи, воля, рациональная стратегия.

Защитники патриархальной системы культуры и образования с сильными голосами и совсем не ранимой нервной системой разразятся ламентациями, сводимыми к апологетике самых жесточайших санкций по отношению к любой новой концепции модернизации, они не желают понять, что современная Россия больше не будет обслуживать интересы архаических социальных и культурных моделей.

Старая, пропитанная идеологией дисциплина по имени «литературоведение» уже давно не справляется с ростом читательского интереса к насущному, попытками общества найти новую фэшн-модель настоящего. Кабинетный историк культуры, погруженный в восприятие классической музыки слов, не видит и не слышит ничего за ее пределами, а вокруг оглашено являет себя гипертрофированный китч.

Классика в том виде, в каком ее образ создан в последние 70–80 лет, никогда не может заявить свое право на интеграцию в будущее. Наступило время гибрида классической культуры и социального постмодерн-дизайна.

За консультацией обратимся к фармакологии иного сюжета. Есть товары, которые принято характеризовать как В2С (business-to-customer). Это товары широкого потребления, которые находят неизменный спрос. Англичане изобрели концепцию «Алкоголь без жидкости», это когда алкоголь смешивается с кислородом, получая на выходе пар. Пар попадает в кровь, минуя печень. От этого изобретения не бывает похмелья, опьянение наступает почти мгновенно. Следуя данному примеру, необходим проект В2С «Пушкин без логоцентризма», чтобы классика, смешиваясь с кислородом новых идей, сразу попадала в кровь социума.

Мысль спорная, но только в одном: необходима модернизация, не классики, собственно, но современного к ней отношения, чтобы вытащить ее из формалина дряхлых концепций.

Страны, которые поддерживают культуру финансово, политически и инфраструктурно, чаще всего первыми получают доступ к инновациям.

Освободить Пушкина от славословий

Не убоимся обвинений в покушение на святыни, начнем. Вот они.

Все понимают, что надежными становятся инвестиции, создающие стоимость. Часто приобретают активы, стоимость которых вырастает только в силу общего роста стоимости активов на рынке. Мечта любого бизнесмена приобрести недооцененные активы, в скором времени они могут показать эффектную динамику роста. Преимущество бренда «Пушкин» в том, что это не относится к недооцененным активам, стоимость которых может возрасти. Все же самая надежная инвестиция – создание нового бренда. Пушкин как бренд еще не существует, здесь рынок будет расти с нуля, оттого и перспектива для инвестиций идеальная.

Бренд «Пушкин» – так можно обозначить классическую культуру, чтобы она освободилась от хрестоматийных славословий и обрела хоть некоторую осязаемость, вступив в пространство рыночных отношений. Если классику позиционировать как некий образ, то онтологически он останется невнятным и размытым. В том случае, если его переименовать и воспринимать как «бренд», то к нему применимы категории и инструменты бренда: не вызовут недоумения словосочетания «управление репутацией», «построение имиджа», «стратегическая коммуникация», «конкурентоспособность» и т. д.

Все же не будем разбрасываться модными словечками: франчайзинг, роялти, паушальный взнос и т. д. – они станут необходимы, лишь когда в действиях, ими обозначаемых, возникнет практическая необходимость. Так же посторонимся понятий из другого словаря – этика, духовность, мораль и т. д., – они озвучиваются так часто и чаще всего артикулируются столь одиозными людьми, что превратились в случай индивидуального понимания, утратив какой-либо ценностный социальный смысл.

В «маркетинговом треугольнике» «потребитель – культурный продукт – культурный бренд» сегодня складываются очень непростые отношения.

Бренд не может быть «бессмертным» и существовать вечно. Это касается в равной степени и Пушкина, и Булгарина, и воспетого Петронием хиосского вина. В соответствии с жизненным циклом (время, конкуренция, изменение мышления потребителя и т. д.) бренд нередко ослабевает до такой степени, что возникает необходимость кардинально менять принципы его позиционирования.

Более полутора веков бренд «Пушкин» был номинальным эквивалентом культурной стоимости, формой духовного накопления и стержнем системы передачи этических и художественных ценностей. Был чем-то вроде идеальной валюты: его предложение росло пропорционально деградации социальной и национальной идеи. Последнее время отказалось от золотого стандарта классики и перешло к предельно вменяемым и прагматическим валютам – потребительским брендам, которые легко вписываются в мифологию общественной и частной жизни и в совокупности структурируют картину социального и обывательского существования.

Пушкин как глобальный общенациональный бренд

Новое позиционирование классики необходимо, хотя бы потому что классика относится к глобальным общенациональным брендам. Не нужно бояться новых решений в ее позиционировании. Ее можно сопроводить мерным стаканчиком, чтобы «обучить» потребителя правильной дозировке; чуть приблизить к человеку, низвести с горних вершин, отчасти адаптировать под вкусы и привычки потребителя, использовать новые технологии и возможности дистрибуции, которые способны значительно усилить потенциал классики, сделать ее конкурентоспособной и приносящей прибыль – не только эмоциональную. Как это ни грустно, мы живем в мире рыночных отношений, а прибыль – окончательное и абсолютное мерило рыночного успеха.

Нынешний двигатель торговли – это самостоятельное, спланированное заранее решение покупателя, основанное на реальных ценностях бренда. Раньше оставались хоть некоторые надежды на школу, но она предлагает все тот же скучный и элементарный ассортимент культурных товаров, приобретение которых невозможно конвертировать в практику современной социальной мифологии и жизни.

Сейчас культура перестала быть суррогатом депозита. Она превратилась в недвижимость. Поэтому необходимо удачно инвестировать в нее средства, правильно структурировать, ориентироваться в управлении, и тогда повысится ее рентная доходность.

Поколение сегодняшних специалистов должно быть более прагматичным и технологичным. Пусть они создают новые образы, добротные, качественные, главное – соответствующие реальности потребителя культуры.

Должна произойти смена парадигмы потребления культуры. Это сложный процесс, особенно если многие стереотипы национального менталитета в области общения с культурой этому препятствуют. Мы привыкли к тому, что человек должен сам приходить к культуре. История взаимоотношений с культурой настойчиво заявляет: она должна стать лояльной к человеку.

В противном случае человек не разберется, где культура. Сегодня на культурном рынке циркулируют абсурдные по мысли и стоимости идеи, облеченные в форму искусства. Марк Куинн создал скульптурный автопортрет – замороженную голову, отлитую из четырех с половиной литров собственной крови. Ее стоимость – $2,7 млн. Демиен Херст замариновал акулу в формальдегиде и продал ее за $13 млн. Примеров завышенной стоимости текстов, выдающих себя за произведения искусства, наберется несколько тысяч. Классика, упокоенная в банальных интерпретациях, лишенная достойного менеджмента, без современных бизнес-моделей продвижения на рынке не справляется с такой конкуренцией.

Расходы на обслуживание классики не так уж малы, но новое поколение не воспринимает классику как надежный актив. Необходимо спровоцировать спрос.

Наступило время осмысленного и прагматического поиска перспективных моделей преодоления кризиса бренда «Пушкин».

Прежде всего, следует найти компромисс и построить новые привлекательные модели дистрибуции бренда. Очень важно общее позиционирование бренда в дельте между локальностью и глобальностью. Локальность ведет к хаосу и запутанной системе конкурирующих брендов, стоящих в одной линейке продуктов. Глобальность часто игнорирует реальные потребности конкретной группы потребителей.

Не менее важно понимание, что культура в России исподволь вовлечена в агрессивную конкурентную среду. Появились более сильные бренды-конкуренты, предлагающие потребительские товары, используя агрессивную рекламу. В рекламе классики не работает народная мудрость «гречневая каша сама себя хвалит». Реклама культуры, социальная реклама в России слишком молоды, еще сделано недостаточное количество ошибок, чтобы знать, как поступать не надо, на чем можно обжечься и чего не нужно бояться. Но у нас есть возможность учиться на чужих ошибках: находить удачные мировые кейсы, анализировать их, подстраивать под собственную реальность.

Западный опыт не всегда применим в России. Если обратиться к метафоре, Запад позиционирует товар в дюймах, а в России используют метрическую систему, а когда это касается таких глобальных брендов, как, к примеру, отечественная классика, то и подавно мы не скупимся на аршины и сажени.

Идеальной иллюстрацией попытки скрестить разные системы мер и весов является абсурдная реклама, вот уже пять лет украшающая стены московского метро. Изображение разновозрастных матрешек украшено цитатой из Ф. Бэкона: «Любовь к Родине начинается с семьи». Явно лубочный подход деградировал, его массированное навязывание потребителю дискредитирует сам продукт и унижает тех, кому он адресуется.

Пушкин и рынок

Не менее важно понять, что бренд «Пушкин» уже давно вовлечен в рыночные отношения, точнее в номенклатур-но-рыночные. Государство ежегодно ассигнует деньги на благое дело поддержки русской классической культуры, статистика мучительно пытается отразить позитивные результаты их расходования: баснословные тиражи учебников, юбилейных изданий, внешняя реклама, проведение праздничных мероприятий и т. д. На любом экзамене подобная статистика получит двойку. Бюджеты на поддержание классики грандиозны, но воспитательный или, что более важно, социально-консолидирующий эффект сомнителен. Идет конкурентная борьба за бюджетные деньги. Однако побеждают не смысл и цель.

Ежегодно гора с завидным титаническим упорством рожает мышь, до обидного жалкую и тощую. Каждый отчетный период заканчивается бравурными реляциями и полнейшим фиаско. Чиновники признают совершенные ошибки, и… процесс запускается по кругу, в соответствии всё с тем же проверенным методом, выделяя казенные средства на реализацию «мероприятий». Чиновничий подход к популяризации классики уже давно себя дискредитировал недобросовестностью.

Можно, конечно, прикрыться чем-нибудь звонким. К примеру, авторитетом американского бизнесмена Джона Уэйнмейкера, которого считают автором афоризма: «Я точно знаю, что половину денег на рекламу я трачу впустую, но не знаю – какую именно». Однако в политике и практике чиновничьего рекламирования бренда «Пушкин» не сложно догадаться, куда уходят обе половины денег.

Для продвижения на рынке бренда «Пушкин» следует применять рекламные носители повышенного медиавеса, к примеру, ТВ и Интернет.

При этом необходимо понимать, что массированные рекламные кампании с миллионными бюджетами вызывают меньшее уважение, поскольку считается, что рекламисты стараются открыто и примитивно обмануть потребителя (например, «банковские кредиты под 0 %» или «Пушкин – наше все»). Получается нелепо и глупо, подобная реклама вызывает резко негативную (в лучшем случае – нейтральную) реакцию. Неискреннее и утилитарное использование рекламы потребитель справедливо воспринимает как неуклюжую попытку втереться в доверие.

О нестандартном. Лебедь, рак и Пушкин

Необходимо освоить новые рекламные носители, подключить широкий набор каналов общения с целевой аудиторией. Опыт продвижения сильных брендов показывает, что нередко удается добиться максимум результатов при минимуме средств. Например, раскрутка нового национального бренда без телевизионной рекламы. Поэтому следует усилить долю нестандартных приемов.

• Активно использовать пародию. Слишком прямолинейная реклама давно утратила свое воздействие на сетевых пользователей. Их реакция обычно выражается в осмеивании привычных штампов и издевательстве над рекламой как феноменом массовой культуры.

Прямолинейная традиционная реклама неизбежно идет по пути выхолащивания оригинального зерна, превращая бренд в серый, лишенный индивидуальности рекламный продукт. Пародии придают рекламе новые смыслы, выстраивают новые ассоциативные ряды, влекут за собой цепь аллюзий и таким образом оказывают воздействие на бренд в целом.

Негативную реакцию, как правило, вызывает излишняя навязчивость, неискренность, высокомерное отношение к потребителю. Имиджевые пародии оригинальны, хорошо запоминаются и полностью соответствуют ценностям и образу жизни целевой аудитории.

Подобные меры необходимы хотя бы потому, что, как бы мы этому ни противились, сегодня школьному образу Пушкина, хрестоматийно слабому, приходится конкурировать с юненькими молодежными поп-группами.

Проекты реанимации и реабилитации бренда не смогут избежать упреков в кощунственности. При этом не следует забывать, что самую сильную позицию в сознании обывателя и общества, как правило, занимают исторические персонажи, покинувшие учебник истории и прописавшиеся в жанре анекдота. Достаточно назвать Василия Ивановича и Петьку, чтобы убедиться не столько в народной любви к персонажам, сколько в мощной позиции, которую они занимают в сознании рядового потребителя. Этот потребитель ест попкорн, грызет семечки, неделикатно выражается, но именно он составляет основную массу общества. Печальный парадокс: именно этот потребитель изучал Пушкина в школе, и Пушкин в исполнении школьных наставников не отучил обывателя от попкорна, семечек и неделикатных выражений.

У классики в России нет четкой, сильной и самоуверенной позиции бренда. Ничего радикального, громкого, никаких смелых или безрассудных поступков – типичные примеры сдержанной, боязливой рекламы.

В рекламе бренда «Пушкин» обязательно должны присутствовать юмор и ирония. Чересчур серьезное, благоговейное отношение к бренду вызывает оскоминное отторжение аудитории.

• Реклама должна быть провокационной. Тупиково стремление официальной рекламы понравиться всем, чтобы не обидеть и не оттолкнуть часть целевой аудитории. Политкорректность рекламных плакатов и роликов воспринимается как признак ханжества и лицемерия.

Пример нетрадиционного общения с классикой демонстрирует город Тамбов. Общеизвестны строки Лермонтова об этом населенном пункте: «Там есть три улицы прямые, и фонари, и мостовые… / Там зданье лучшее – острог; короче, славный городок». Горожанам не пришло на ум обидеться на поэта, напротив, они увидели в оскорбительном, казалось бы, наблюдении повод для культурной самоидентификации. Стены нескольких зданий украшают лермонтовские строки, которые воспринимаются с трезвой иронией. Название поэмы – «Тамбовская казначейша» – перенесено на фантики местных конфет, сделав «казначейшу» действенным конкурентом некогда популярной поговорке про тамбовского волка.

Издержки

Реклама классики не обходится без издержек, к которым необходимо относиться в аспекте перспективы привыкания. Достаточно вспомнить памятник Сервантесу на территории МГУ или Достоевскому перед Государственной библиотекой, чете Пушкиных на Никитском бульваре, Петру Первому и т. д. Сколько критических копий было сломано по поводу эстетического нездравомыслия подобных произведений искусства, но, как бы то ни было, для нового поколения они не смотрятся чем-то чужеродным, даже воспринимаются оправданным элементом городской среды.

Почему-то в современной России названия (например, «У мельника»), пришедшие из западноевропейской концентрированно-городской цивилизации, воспринимаются чем-то естественным, а вот вывеска гостиницы в Пушкинских горах «Арина Р.» вызывает критику или в лучшем случае недоумение.

Возможно, следует обратиться к опыту Австрии, для которой Моцарт стал брендом, присутствующим почти на всей линейке товаров – от конфет до одежды. Опыт Чехии по раскрутке Швейка и Кафки, Швеции (Пеппи Длинный-чулок), Дании (Русалочка) может пригодиться в качестве некоторых примерных или образцовых решений для ребрендинга отечественной культуры. При этом полезны будут и некоторые опасения наших западных соседей. Чехи предельно осторожны с использованием образа Голема, то же происходит и со шведским Карлсоном. Чехи и шведы не желают, чтобы их идентифицировали с мрачной мистикой и баловником-разрушителем в полном расцвете сил.

Бренду «Пушкин» нужны перезагрузка, новая интересная идея дистрибуции, хорошая дифференциация, четкое позиционирование, выстраивание отличий от конкурентов, расширение представлений потребителей о привычных функциях культуры как продукта.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

ЧТО ПОВЫШАЕТ СЕКСУАЛЬНОСТЬ…

Можно и нужно превратить бренд Пушкина в прибыльную корпорацию национального и международного уровня. Чтобы создать широкую сеть распространения и впечатляющие объемы производства. Это может быть российский фастфуд или одежда, да все что угодно, что мы научимся делать… Но это может быть и отечественный спорт.

Надобен рынок идей, которые могли бы превратить культуру, пусть отчасти, в действенные инструменты социального знания. В неприкладном виде культура не нужна 99 % населения, и никто не вправе обвинять эти проценты в духовной глухоте по отношению к цитате из «Евгения Онегина» или первой редакции «Серой шейки». Модель прикладного характера культуры ценна тем, что делает понятным социальное целеполагание классики как продукта той или иной степени индивидуальной и социальной необходимости.

«Разговоры о сексе повышают вероятность того, что он произойдет», – утверждал американский экономист Дэн Ариели. Пусть эта мысль звучит по меньшей мене гривуазно, однако она означает, что мы, рассуждая о бренде, сами его и создаем.

Главное – чтобы появилась идея, чтобы воспитать людей, способных ее воплотить в реальность, чтобы колеса реализованной идеи всякий раз получались круглыми. Может быть, стоит задуматься о том, что неверно обтесывать людей под стандарт классики. Вероятно, более правильный путь – приблизить классику к людям.

Достаточно кому-либо предложить что-нибудь, способное хоть отчасти исправить ситуацию где-то, хотя бы в отношениях человека с культурой, тотчас говорливые радетели духовности принимаются рассуждать о кощунственном отношении к классике. Далее идет азбучно-арифметический монолог о человеке, направляющемся из пункта А в пункт Б, а затем – разговор о традициях, духовности и обязательно «остаточном» финансировании культуры.

Действительно, возможны искренние и праведные сомнения: как можно превращать олицетворение духовности в потребительский продукт? Современная эпоха со всей очевидностью свидетельствует об изменении самого феномена культуры как кладезя духовности, ее превращение в рыночный продукт или услугу.

Легко быть критиком, куда сложнее высказать несколько мыслей относительно того, что следует делать, чтобы спасти классическую культуру.

Дурная мудрость Последнего самурая

Страшно. Боюсь до усрачки. Всего боюсь. Конец двадцатого века, хоррор-шоу fin-de-siecle развернулось вовсю – размоталось, как вонючий клубок из кишок дохлого пса. СССР развалился и превратился в опасно нестабильное сборище неуступчивых, жестких, криптофашистских, извращенно этнических государств; Восточная Европа мутировала в полоумную и стервозную гидру с очередями за хлебом и вареной капустой, причем эта гидра сама отрывает свои отмершие головы и швыряет их в склепы истории. Красочно-радужно-переливчатая американская мечта обернулась кошмаром цвета детской неожиданности; кибернацисты и техноизвращенцы заполнили Интернет… Надо было немедленно что-то делать.

Б. Драммонд, М. Мэннинг, Дурная мудрость

«Барабаны Африки» написал австралиец по имени Питер Макферсон, который путешествовал по Африке в начале 20-х. С собой он взял граммофон и несколько пластинок с записями произведений Моцарта, а также книгу с забавными историями. Он развлекал дикарей невиданной в тех краях машиной, а ночью читал книгу и караулил, чтобы дикари не украли граммофон.

Х. Девитт, Последний самурай

…Сегодня меня донимают сомнения и дурные предчувствия, которые я маскирую показной самонадеянностью.

…Бабам нравится, когда у мужика есть пузо, потому что тогда они могут не так терзаться насчет своего целлюлита.

Б. Драммонд, М. Мэннинг, Дурная мудрость

…Вообще-то я был не слишком уверен в том, что мне уж так хочется получить Нобелевскую премию. А раз человек не слишком стремится получить Нобелевскую премию, он может заняться каким-то другим стоящим делом – к примеру, отправиться к истокам Амазонки или покорить Анды. Ну а если не получится покорить Анды, всегда найдется какое-нибудь другое стоящее занятие, к примеру, получить Нобелевскую премию. Впрочем, все это довольно глупо.

Ведь мы должны поклоняться не герою, а деньгам.

Если есть деньги, можно отправиться куда угодно. Дайте нам денег – и все мы станем героями.

Х. Девитт, Последний самурай

…Я – Донки-Конг!

…Как говорится, доза адреналина в кровь – и обойдемся без кокса.

Б. Драммонд, М. Мэннинг, Дурная мудрость

…И это были не просто слова.

Конец связи.

Б. Драммонд, М. Мэннинг, Дурная мудрость

…И еще там был раздел под названием «Тысяча и одна вещь, которые не следует произносить, если поблизости эскимос».

Х. Девитт, Последний самурай

Бренд «Пушкин» и Coca-Cola Company

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ДА ВЫ ЗНАЕТЕ, КТО ТАКОЙ ПУШКИН!?

Американский певец Том Джонс как-то признался: «Я никогда не говорил: „Да вы знаете, кто я такой?!“, просто рядом со мной всегда был человек, который говорил: „Да вы знаете, кто это такой?!“».

Так и мы должны говорить: «Да вы знаете, кто это такой Пушкин?!» Мы обязаны дать ему шанс на новую жизнь. Не в исполнении социально затравленной и уже не спасаемой училки, а в хоре радостного праздника.

Кого-то покоробит отсылка к Coca-Cola Company.

Разумеется, апелляции к чужому опыту не всегда корректны, и все же пора отучиться от безрассудной веры в русское чудо, что вдруг культура заколосится и обеспечит беспрецедентную моральную прибыль. Или вдруг русский квас потеснит на рынке напитков такую отвратительную и ненатуральную Coca-Cola.

Нашей культуре нужно обороняться не от внешних врагов, а от происков хозяев.

Довольно злобно пыхтеть и защищать свой рынок от иностранных производителей и иностранных идей. Россия больше нуждается в людях, способных тратить деньги, чем в людях, обманывающих государство и потребителей, прикрываясь заградительными пошлинами.

Давайте на минуточку представим, что Санкт-Петербург был построен отечественными архитекторами. Нужна ли нам Москва-на-Неве?! Или Град-Петров-Кижевск?!

Почему, собственно, мы должны отказываться от чужого эффективного опыта? Напомню, что древний, восходящий к Гомеру, народный греческий танец сиртаки был придуман всего лишь в 1964 году Микисом Теодоракисом, а первым исполнителем стал Энтони Куинн – актер сломал ногу, и поэтому энергичный по замыслу танец стал более плавным.

Англичане торгуют Шекспиром – оптом и в розницу. Испанцы – Сервантесом. Далее – все и везде. Почему мы отказываемся от самого сильного российского бренда?!

Чтобы дать Пушкину жизнь, необходимо запустить реакцию, вложить в бренд новую энергию. Классика может катализировать потребность человека в неожиданном взгляде на мир, на себя, на праздник, только для этого ее нужно сделать неожиданной, освобожденной от обязательности пли праздных разглагольствований о ее надвременной духовной ценности.

Революцию в головах производят как раз самые простые вещи, вполне очевидные, изложенные правдиво и вовремя. Основная заповедь бизнеса звучит так: нельзя бояться больших расходов, надо бояться маленьких доходов.

Классика сегодня: результаты проверки

Если мы попытаемся выяснить, соответствует ли состав купленных культурных продуктов информации, приведенной на их упаковке, то самые простые инструментальные методы анализа со всей очевидностью покажут:

Пушкиным в классическом понимании является только опекушинский памятник. В нем, как и было заявлено производителем, мы не найдем ничего, кроме бронзы.

Школьный Лермонтов, предлагаемый цельным куском печали и отчаяния, представляет собой прессованную об-резь, состоящую из протестующей соли прощания с декабризмом, пикантных пряностей печоринской «лишности» и нитрита натрия неопределенного протеста.

Показательна массовая доля печальной грусти в хрестоматийном Тургеневе.

Больше всего философии обнаружилось в Достоевском – 99,3 %, меньше всего – в Островском – 0,7 %, при этом последнее значение считается нашими школьными ГОСТами вполне приемлемым.

Если кто вознамерится выяснить источник появления незаявленных ингредиентов в том или ином культурном продукте, следует знать – они от лукавства самовластья и писательских заблуждений: Пушкин с Богом не дружил, Толстой с церковью гавкался, Чехов что-то с идеалами подкачал и т. д.

Справедливости ради стоит отметить, что перечисленные отклонения некритичны с точки зрения безопасности продукта для школьного потребления, так как идеологически грубых несоответствий в составе исследованных образцов указанному на этикетке экспертиза не выявляет вот уже почти сто лет.

А то, что выявляет любой читатель, которого судьба заставила хоть с каким-то умом и даже без таланта, родиться в нашем отечестве, объясняется некоторыми незначительными прорехами в российском образовании.

Скоренько проведем экспертизу современной литературы. По результатам проверки можно констатировать: содержание достоевщины, толстовщины и чеховщины в совокупности не должно быть ниже 57 %. Уменьшение доз введения этих ингредиентов не дает рефлексивно-технологического эффекта верности традиции и вызывает брак продукции.

Оценка жизнеспособности бренда «Пушкин»

Продвижение бренда «Пушкин» затруднено по той причине, что он ассоциируется с нелучшей порой жизни обывателя. Человек часто связывает свое отношение к бренду со школьной программой и учительницей, вдохновенно рассказывающей о политических взглядах Пушкина.

В дальнейшем обыватель совершает свой культурный выбор, руководствуясь эмоциями, опираясь на предшествующий опыт и ассоциации. Любое столкновение с классикой в результате оборачивается разочарованием: под красивой оберткой не оказывается вкусной конфеты, но таится фотография школы и уксусный привкус учительского вдохновения.

Мы живем в эпоху, когда революция в сфере коммуникаций приводит к тому, что любая ложь или манипуляция обнаруживается быстрее, чем успеет принести своему инициатору ожидаемую прибыль. Относительно классики можно говорить не столько о лжи, сколько о манипуляции устаревшими мифами, использование которых приносит дивиденды лишь ведомственным проповедникам культуры, лишая прибыли сам бренд.

Льву Троцкому приписывается мысль: «Ищите спор о бифштексах». Иными словами, политическая, социальная или эстетическая ситуация во многом определяется экономическими обстоятельствами. Заручимся еще одной цитатой из Т. Роббинса: «Культуру всегда до известной степени двигал рынок. Всегда. Просто сегодня рынок настолько наводнил все укромные уголки и закоулки нашей личной жизни, что целиком и полностью культуру вытесняет; рынок уже стал нашей культурой».

Традиционную формулу «Пушкин – наше все» следует вписать в новую формулу массовой культуры «товар – деньги – товар». Будущее бренда «Пушкин» – это выполнение обещаний в очень прозрачном мире, где невозможно скрыть спекулятивный умысел, независимо, от кого бы он ни исходил: от добросовестных учителей, недобросовестных чиновников или от ориентированного только на экономику государства. Эпоха яркого рекламного лозунга «Пушкин – наше все», которая создала культурный бизнес общенационального масштаба, завершилась. Теперь наступил период кропотливой работы над долгосрочной публичной репутацией классического бренда. В противном случае «наше все» останется лишь сообщением о невостребованном товаре, пылящемся на складе, или информационной витриной. Необходимо выстроить долгосрочное отношение с человеком, который его потребляет или продает. Стойкость бренда зависит от умения его менеджеров навязывать товар, от их знания потребности клиента.

Специалисты указывают на сложность расчета стоимости бренда. Для того чтобы его оценить, необходима интегрированная оценка объективной и субъективной информации. В частности, для получения точной оценки необходимо перевести в цифры столь многогранный показатель как «здоровье бренда». Сделать это крайне сложно – ввиду отсутствия единой модели измерений, в полной мере удовлетворяющих рынок. Совершенной методики оценки стоимости российских брендов сегодня не существует. А значит, доверять или не доверять рейтингам – личное дело каждого.

Специалистами менеджмента разработан набор инструментов под названием «Оценка жизнеспособности бренда» (Brand Vitality Assessment), который тестирует каждый аспект бренда, включая коммуникационную стратегию, ценообразование, состояние конкурентов, чтобы выявить, насколько он конкурентоспособен. Отметим, оценка жизнеспособности бренда – это не панацея, но она является попыткой уяснить, что мешает успешному функционированию бренда в новых условиях существования.

Общая оценка жизнеспособности бренда складывается из целого ряда составляющих.

• Оценка покупательского поведения. Тестируются все шаги покупателя: от знакомства с маркой до решения купить продукт.

• Оценка востребованности бренда. Задача: выяснить, отвечает ли бренд пожеланиям целевой аудитории. Это может помочь идентифицировать отличительные черты бренда и ту границу, где они начинают размываться или подрываются брендами конкурентов.

• Оценка конкурентной среды. Рассматриваются конкуренты, выясняется, как можно исправить ситуацию.

• Оценка уникальности предложения. Анализ преимуществ бренда в сравнении с конкурирующими брендами.
Соответственно плану «Оценки жизнеспособности бренда» попытаемся рассмотреть проблему судеб классического наследия в современности на примере номинальных возможностей и перспектив бренда «Пушкин».

Оценка покупательского поведения

Минуя метафорические восторги в адрес культуры XIX века, следует констатировать, что классика интегрируется в современность вполне просчитываемыми и десятилетиями испытанными путями: школа, пропаганда, социокультурная реклама и разного рода цитирование. Оставим в стороне школу, классически предлагающую выхолощенного Пушкина, чье творчество разбивается на десяток тем (школа продолжает сознательно и вынужденно отвлекаться от новых подходов в преподавании классики, переключаясь на решение каких-то более глубокомысленных задач: идеологических, психологических, организационных и т. д.). Обратимся к процедуре превращения творчества Пушкина в цитатник. Цитаты-девизы, на которые растаскивается классическая культура, почти на всем протяжении девяноста лет с начала Советской власти, а затем демократической России звучали действенными мантрами, магическим средством прояснения души и управления судьбой. Редкое официальное торжество обходилось и по сей день обходится без озвучивания истины вечной, бодрой и рифмованной. Повсеместное цитирование Пушкина привело к тому, что слово поэта сделалось навязчиво привычным и неразличимым в массе других деклараций и неожиданно стало проигрывать соревнование в актуальности и значимости. Первый дефолт цитирования Пушкина произошел в смутные дни перестройки. В нашем литературоцентричном Отечестве куда большей популярностью стали пользоваться образы китайской мудрости («Трудно жить в эпоху перемен»), банальность английского премьер-министра («Бесплатный сыр бывает только в мышеловке»), выстраданный лагерный опыт («Не верь, не бойся, не проси»), а не вечное слово классика. Оказалось, что мысль Пушкина идеально вписывается в только упорядоченную структуру общества, а для характеристики хаоса из классика можно извлечь лишь фразу про русский бунт, «бессмысленный и беспощадный».

Стал очевидным первый кризис бренда. Затем случилось закономерное: падение идеологии повлекло за собой крушение доверия к столь часто цитируемому кумиру. Рост завышенных ожиданий ответов от классики – «нашего всего», «золотого запаса духовности» и т. д. – вошел в противоречие с реальной динамикой социальных метаморфоз, что спровоцировало негативную реакцию людей ко всему, чему их учили в школе и на торжествах. Казалось бы, лидерский статус Пушкина мог позволить ему возвыситься над голодной и необихоженной действительностью, помочь дистанцироваться от реальных проблем, но его по инерции («Кто виноват? – Пушкин») назначили платить за все авансы, которые раздавала идеология. В результате общество испытало разочарование в поэтическом слове, и пришло отчетливое осознание девальвации ожиданий от классики.

Оценка востребованности бренда

Бренд «Пушкин» связан с хрестоматийным ассортиментом понятий, среди которых наиболее значимыми являются «литературоцентризм», «народность», «психологизм». Это тоже бренды русской литературы, в совокупности создающие приблизительный, обобщенно-мифологический образ культуры. Потому что идеи, образы и концепции, которые некогда считались эксклюзивными достоинствами культуры, утрачивают актуальность, состариваются, теряют смысл и перестают функционировать в новом столетии. О народности. Позитивистская тень демократической критики витает над любой попыткой проанализировать литературный процесс, его истоки, направленность и влияние на читателя. Идея народности приняла мифологизированные формы в лоне советского литературоведения, настойчиво доказывавшего всему миру, что истинный художник – тот, кто близок к народу, приобщается к народному духу и подбирает ему аутентичную букву. Пара цитат из Пушкина, десяток из Белинского – концепция народности всегда смотрелась нарядно и убедительно.

На Западе редкому историку культуры приходило на ум размышлять о народности Байрона, Диккенса или Мелвилла. Всегда отыскиваются более значимые категории, к которым приписывается творчество того или иного художника.

За последнюю четверть века концепция народности озвучивается все реже и реже, и исподволь зарождается подозрение, что все достоинства, которые тем или иным историком культуры приписывались народу, свидетельствовали об исключительно развитом воображении самого историка.

На роль другого доминантного мифа отечественной культуры был назначен психологизм как совокупное обобщение высочайших достижений русской классики, как ее феноменальная способность исключительно верно анализировать духовную жизнь человека. Именно психологизм сделался самой ценной частью наследства, завещанного Пушкиным-Толстым-Достоевским. Психологизм как ингредиент следовало добавлять в любой культурный продукт (кино, эстрадную песню, цирковое представление). Именно он был предложен главным товаром сферы культурных услуг, стал азбукой самосознания, а после Фрейда – ведущим экспортным духовным развлечением.

Сегодня необходимо понять, что психологизм перестал быть ведущим стилем культуры. Психологизм как основа классической русской литературы грандиозен, прекрасен и почти бесспорен, он является одной из продуктивных философско-эстетических практик и утопий, а также выразительной экспортной визиткой уникальной российской ментальности-духовности. Психологизм был козырной картой культуры конца XIX – начала ХХ веков – в эпоху популярности фрейдистских теорий, во многом основанных на идеях и образах Достоевского. Культура ХХ века стала постепенно преодолевать психологизм, вытеснять его новыми философско-эстетическими экспериментами, которые по значимости и эффекту ничуть не уступали кропотливому и многословному изучению мятущейся человеческой души.

В итоге психологизм остался памятником великой литературной эпохе, эстетикой, которой в ХХ веке нашлось немало конкурирующих литературных стилей.

Один из явных недостатков психологического письма – замедление сюжета – принцип, без которого обессмысливается массовая (отметим, самая потребляемая) культура ХХ столетия. Жанры современного кинематографа отказываются от психологизма в пользу динамического действия, словесной лаконичности, риторической брутальности, столь привлекательных для массового потребителя культуры.

Чтобы понять неестественность присутствия психологизма в культуре конца ХХ века, нужно допустить чудовищную операцию – отнять у героя Шварценеггера культовую фразу «I’ll be back» («Я вернусь»), ставшую, по мнению Британского киносовета, самой распространенной киноцитатой в мире, и наградить его душераздирающим монологом в стиле Раскольникова. Фраза из «Терминатора» прописалась в лексиконе американцев в качестве звукового образа сильного бренда самой Америки. Отечественные попытки реанимировать статус психологизма сталкиваются с его невостребованностью на рынке современных культурных услуг.

Оценка конкурентной среды

Современности есть чем гордиться, и она по привычке гордится Пушкиным. Только как-то неуверенно. Слишком много вокруг конкурирующих брендов, куда более мощно позиционирующих себя.

В конкуренцию с Пушкиным входят самые произвольные и разнокачественные культурные марки. Разговоры о засилье массовой культуры, гламурных поделок постмодернизма и т. д. превратились в песни поп-культуры. Куда более значимым видится анализ явлений, которые функционируют в потребительском пространстве бренда «Пушкин».

Стоимость бренда «Пушкин» к концу ХХ века постоянно снижалась, что было обусловлено ухудшением конкурентных позиций классики, ее отставанием от лидеров постмодернисткого массмедийного рынка, которые, безусловно, более симпатичны потребителю и по дерзкому оформлению мысли, и по привлекательности ценовых предложений – провокационных идей, адекватных рыночной реальности.

Традиционно высокие учетные ставки классической культуры, поддерживаемые школой и государственной политикой в области искусства, подстегнули рост потребления товаров и услуг с низкими учетными ставками, не требующими исключительных духовных вложений. Человеку и обществу оказалось легче общаться с деньгами и товарами, чем с творческим наследием Пушкина, дивиденды от которого эфемерны и не приносят ощутимой выгоды.

Идея классической культуры традиционно мыслится как пространство обитания шедевров и гениев, курируемых школой, театрами и Минкультом. Список наиболее оберегаемых властями фигур возглавляется Пушкиным. Казалось бы, это очень хорошо. Со всех сторон, кстати, хорошо, кроме одной. Пушкин стоит на дороге современного искусства, не «актуального», о котором речь пойдет далее, а искусства современности, того, что обязано создавать и обеспечивать функционирование разного рода смыслов, потребных человеку, чтобы себя осознать. Пушкин при всем своем гигантизме (истинном и раздуваемом ведомственными апологетами) не в состоянии справиться с кризисом идей, преодоление которого, собственно, и ожидается современностью от искусства.

Искусство Советской власти до конца «оттепели» справлялось с возложенными на него задачами. Оно создавало и проповедовало ценности, нормы, моральные обычаи, героев, приоритеты и мифы. Пусть с высоты XXI века все перечисленное покажется ничтожным и низвергнутым, но именно оно определяло индивидуальную психологию человека и социальный климат.

Прозвучавшая мысль очень удачна для обвинения в симпатиях к социалистическому, непременно тоталитарному прошлому. Тогда следует адресовать аналогичное обвинение кузнице американской мифологии – Голливуду, который до сих пор успешно выполняет ту же функцию, что и культурный госзаказ в эпоху развитого социализма. Но при этом без заклинательных клятв верности классической традиции.

Опыт Голливуда может оказаться весьма полезным для создания новой культурной стратегии России. Голливуд, создав красивую историю США, неутомимо работает на ведущие американские мифы, аранжирует их, экспериментирует с системой жанров, тем и мотивов. Самый общий взгляд на историю Голливуда позволяет обнаружить гибкость американской киноиндустрии в тиражировании героев. Вестерн рассказал о генезисе страны, роуд-муви – о ее безбрежности, хоррор – об опасности, которую преодолеют хорошие парни и т. д. Шварценеггер стал одновременно мифом, героем и жанром – символом американской мощи. Образ Америки меняется по мере того, как одни символы устаревают и возникает потребность в новых знаках национальной мифологии.

С высоты американского мифотворчества становятся очевидными культурно-пропагандистские просчеты Советского Союза, а потом и России. Не был четко определен тип национального и государственного героя. Копии Павки Корчагина уныло дрейфовали по производственным фильмам и обрастали ненужными подробностями. В результате архетип растворился в однообразных сельхоз-, заводских поделках и подделках. Образ стража порядка, популярнейший во всех странах, столкнулся с непреодолимым препятствием: в СССР не могло быть героя-одиночки, мир обычно изменял коллектив.

Оставалась военная тема, но и она не выстояла под напором куда более эффектных по исполнению голливудских противостояний инопланетным негодяям.

США настойчиво создавали систему звезд. СССР пестовал народных и заслуженных артистов. Когда идеология социализма рухнула, возникло государство иной экономики и социально-политической системы, культура России спохватилась и обнаружила, что народные уже не в тонусе, а новые звезды скороспелые и мишурные.

Возникла необходимость в новой культурной парадигме. На сегодняшний день ситуация такова: традиционные мифы, сотканные на полотне литературоцентризма, народности и психологизма, ушли в прошлое, и на пьедестал заступили отечественные варианты западной массовой культуры. Сколько бы ни ругали массовую культуру, но именно она в России начала XXI века предлагает образ страны, свободной от потрясений, драматических, философских и политических коллизий.

На этом фоне Пушкин продолжает оставаться метафорическим «нашим всем», эманацией света, гуманистическим побуждением, эпохой, идея которой смоделирована духом. Не будем дальше развивать метафору – ее границы очевидны в рамках данной главы. Мысль о «нашем всём» очень странно звучит для молодого поколения, воспитанного на голливудских фильмах, компьютерных играх, гамбургерах, массовой культуре. Количество цитат из Пушкина, которое оно слышало с детства, размах юбилейных чествований русских поэтов не приводит к ожидаемому эффекту. Этому поколению не слишком понятно буквальное значение привычной для нас метафоры, и оно вправе заподозрить старшее поколение в том, что вряд ли в эту метафору сегодня вообще вкладывается хоть какой-то смысл.

Уф, в горле пересохло. Почему-то сейчас хочется выпить анонимного русского кваса и поговорить о Coca-Cola Company.

Да бурундучку и брату его ежику понятно, что сравнивать продукт этой самой Coca-Cola Company с Пушкиным – кощунственное кощунство. И все же. На пути рекламного продвижения бренда «Пушкин» возникает ментальное препятствие, которое заключается в том, что «наше все» сопоставляется с индустриальным образом, который преследуют коммерческую, а не духовную выгоду. Давайте снизим тот самый градус повышенного пафоса и обратимся к эволюции текстовых сопровождений бренда «Coca-Cola», и тогда оценим и поймем мощь задействованных сил для продвижения на рынке изначально «немого» продукта [1] .

Вообще, разговор о Coca-Cola Company совсем не случаен. Кстати, пусть заплатят за рекламу!

Не случайность упоминания компании, производящей коричневый напиток заключается в том, что она стала инициатором многих социальных традиций. Немного истории, а потом про Coca-Cola.

Популярность праздника, любого праздника, начиная с конца XIX века, связана с сезонной активностью деловых людей. Вовсе не праздничное настроение обывателей повышает градус того или иного события, а инициативы предпринимателей.

К примеру, рождественские открытки…

Некий Луис Пранг в 1875 году начал выпускать первые в США рождественские открытки, что положило начало традиции – посылать друзьям и родственникам поздравления с Merry Christmas. Сейчас мы все на Интернет сваливаем. И зря. Люди продолжают быть верными открыткам. Для справки: количество отправленных открыток в декабре последних лет в США до сих пор исчисляется несколькими миллиардами штук.

Традицию наряжать рождественскую елку, консультирует Анна Коппола, привезли иммигранты из Германии. Некоторые увидели в продаже елок коммерческие перспективы, и к 1880 году около 200 000 деревьев поставлялись для реализации только в Нью-Йорк. Сейчас в США продается рекордное количество (от 35 млн до 40 млн штук) специально выращенных для Рождества елок и сосен.

Опять о Coca-Cola Company и не только

По-настоящему популярным Санта-Клауса сделала Coca-Cola Company, в 1931 году заказавшая художнику Хаддону Сандблому новые рекламные постеры. Именно из-за этих иллюстраций впоследствии распространился слух о том, что Санта-Клауса придумала Coca-Cola, а цвета его костюма были подобраны так, чтобы совпадать с ее фирменными цветами.

Пример копирайтера Роберта Мэя: в 1939-м для универмага Montgomery Ward был создан любимейший рождественский персонаж американцев – олененок Рудольф. Компания решила выпустить собственные альбомы для раскрашивания и поручила Мэю придумать к ним историю для детей. Книжка мгновенно стала хитом, разойдясь тиражом в 2,5 млн экземпляров. Впоследствии образ Рудольфа, уже в популярной рождественской песне и мультфильме, приносил деньги вначале Montgomery Ward, а потом и своему создателю Роберту Мэю, получившему права на персонаж.

Jingle Bells, Jingle Bells, ля-ля-ля-ля-ля… Нет: «Двенадцать дней Рождества» и Christmas Price Index

Анна Коппола утверждает: ничто так не поднимает продажи, как рождественские мелодии. Без White Christmas, Jingle Bells, A Holly Jolly Christmas в западных странах не обходится ни одна предпраздничная распродажа. Согласно совместному исследованию английских обществ защиты авторских прав композиторов и музыкантов PPL и PRS for Music каждый четвертый покупатель склонен тратить больше денег на подарки в магазинах, проигрывающих рождественскую музыку, даже если слова песни не продвигают шопинг как таковой.

Один из самых больших рождественских хитов десятилетия – песня Мэрайя Кери All I Want for Christmas Is You. Однако имеется и прямое музыкальное соответствие объемам рождественского потребления. По песне «Двенадцать дней Рождества», впервые записанной еще в 1780 году в Англии, американский банк PNC Financial Services ежегодно вычисляет так называемый индекс рождественских цен (Christmas Price Index). В классической рождественской песне упоминаются подарки нарастающей стоимости, подаренные возлюбленной с Рождества до Крещения: куропатка на грушевом дереве, золотые кольца, танцовщицы, трубачи, барабанщики и так далее.

Складывая стоимость всех подарков, PNC выясняет, во сколько обойдется праздник в разные годы. Так, в 1984-м стоимость, так сказать, расчетной базы в общем-то несерьезного, но показательного Christmas Price Index составляла $12 623,10, а в 2009-м – уже $21 465,56.

Какое это имеет отношение к Пушкину? Не-по-сред-ствен-ное!

Самое непосредственное! С чем или с кем у нас ассоциируется Новый год? Да только с салатами, пьянкой, гороскопическими обещаниями. Никто из бизнесменов не озаботился сделать его частью культуры. Никто. Главное: продать салаты, спиртное, гороскопы. Пошленько все как-то.

В той же самой Америке в последнее время набирает популярность тенденция – подарки в виде пожертвований благотворительным организациям от имени адресата, которым затем приходят уведомления в стиле: «Я думала, что тебе подарить в это Рождество, и решила, что лучшим подарком будет взнос от твоего имени в фонд защиты бездомных животных».

Читатель, прикинь: вместо того чтобы на Новый год получить в подарок очередной ненужный галстук или сотую рубашку, ты получаешь письмо из детского дома: «Дядя Ястребов (вариант: дядя Макаренков; вариант: любой уважающий себя мужчина), спасибо вам, что вы через дядю Пушкина подарили мне на праздник ветровку (варианты: лыжи, велосипед и т. д.)».

Парни, хватит обрастать желтым жиром.

Давайте сделаем хоть что-то для тех, кто не виноват в том, что все мы вместе натворили. Вместе со своей страной.

Hotel Sonya и шампанское «Онегин»

Многие решения, используемые на совсем не диком Западе, уже можно встретить и у нас. В частности, провокационные концепции наименований. Для привлечения клиентов в ход идут даже литературные произведения и их герои. Так мы поступили с Reval Hotel Sonya в Санкт-Петербурге, названным в честь одного из главных персонажей романа Федора Достоевского «Преступление и наказание» Сонечки Мармеладовой.

Другой пример. Завод «Цимлянские вина» выпустил премиальное игристое вино «Онегин», созданное по классическому методу шампенуаз. Красивое слово: на самом деле это вторичное брожение в бутылке. Здесь главное слово не бутылка и даже не шампенуаз, а «Онегин».

Знаменитый психолог Вирджиния Сатир говорила, что «четыре объятия совершенно необходимы каждому просто для выживания, а для хорошего самочувствия нужно не мене восьми объятий в день». Привычные воспитательные или просто коммуникативные формулы, которые машинально слетают с языка, никуда не годятся. Пусть Пушкин станет для нас двумя объятиями в будний день. И всеми восемью в праздники.

Реклама должна не просто учитывать особенности сознания потребителя, а сама изменять его. Сигареты «Мальборо» закрепляют в сознании образ мужественности, Кока-Кола вызывает ассоциацию с молодостью и здоровьем. Ян Хофмайер утверждал: «Люди сами хотят, чтобы кто-то воздействовал на их сознание и помогал делать выбор». А теперь зададимся вопросом: какие ассоциации возникают у нас при упоминании имени Пушкина? Школьная программа, набор хрестоматийных тем, ссылка, юбилей, пожалуй, все. Спрашивается, Пушкин, что же это за притча такая?

Что же все же это за притча такая?

А вот какая притча: нужно перестать пользоваться красивыми метафорами, обнулить счетчик и научиться общаться с новым Пушкиным. А все эти печальные ламентации и утешительные раздумья об идеалах добра и справедливости, заключенных в четырехстопном ямбе… от всего этого нужно постепенно отвыкать. И сделать Пушкина парнем, который дарит на Новый год безродительным детям лыжи, велосипед. Да все что угодно дарит. Потому что он самый классный парень. Потому что он Пушкин.

О налогах потом… о патриотизме

По любому вопросу у нас в стране нет и не может быть единого мнения. Одни полагают, что нам нужны темпы, форсирующие реальную динамику. Другие уверены, что любое дело имеет шанс, если к нему подойти с либеральной неспешностью. Некоторые убеждены, что ставку нужно делать на прорывные технологии. Кто-то считает, что двигателем инноваций может быть добыча и переработка сырья, чтение и перечитывание Пушкина.

В XXI веке невозможно жить понятиями XIX столетия, пора признать, пусть даже отчасти признать… о нет: пора, пора признать, что культура – это товар, а читатель – потребитель.

Сегодня культура – как некий сервис, невнятный по навигации и неуверенный по целям, он работает или на случайного посетителя, либо ориентирован на школьника, для которого он обязателен. Целевая аудитория, выходящая за пределы школы, это абстрактные, выдуманные люди, чьи симпатии, даже если они придут в супермаркет культуры, находятся вне Пушкина. Кстати, Пушкин неудачно выложен на прилавках. Логистикам и менеджерам руки бы за это оторвать.

Спрос проявляется не только в желании получить что-то, но и в готовности инвестировать в это что-то не только то, что я хочу получить, но и то, от чего я готов отказаться, чтобы получить желаемое – приравнять желаемое тебе к социально желаемому. Это не так сложно. Кто-то из умных сказал: «Патриотизм заканчивается там, где начинаются налоги». Не менее умные мы ответственно заявляем: «Патриотизм должен с чего-то начаться, а потом уже поговорим о налогах».

Оценка уникальности предложения

Финал ХХ века сделал все, чтобы абсолютизировать современное искусство, назначить его на роль выразителя чаяний, дум и спроса. Концептуалисты, сторонники наивного искусства исповедовали нонконформизм с его вызовом истеблишменту. Поначалу андеграундное царство бедных форм, жалких средств, эфемерной пластики, развернутого комментария вокруг ничтожного предмета удовлетворяло потребности отыскивать альтернативу имперской помпезности и мифу классики.

Неподцензурность эпохи перестройки обратилась хаосом. Постепенно рынок стал диктовать свои законы, пришло понимание: если арт-предмет пахнет нищим советским бытом, его не повесишь над диваном из крокодиловой кожи. Искусство нулевых годов стремительно мигрировало, отыскивая возможность общественного влияния. Оно следовало за финансовыми потоками и стремилось обнаружить себя в рамках государственной цензуры.

Затем наступило время сверкающего, декоративного, инсталлированного. Андеграунд, распрощавшись с нонконформизмом, вышел из подполья и стал титульным стилем истеблишмента. Виртуозы нонспектакулярного эпатажа и акробаты поп-арт провокаций с напускной усталостью принялись разъезжать по аукционам и книжным ярмаркам. Это искусство – не участие в жизни человека, во всяком случае, не то, что понимала под участием классическая культура. Это – анализирующее, препарирующее любопытство, которое загрязняет духовную атмосферу общества холодной страстью категорий и концептов.

Сегодня главное отличие актуального художника и писателя заключается в отказе от протестного характера творчества. Родное державное лыко покрывается постмодернистской позолотой. Живописный образ стремится вписаться в строку новоофисного лоска, гламурное слово – в формат глянцевых журналов.

В подобной ситуации, казалось бы, нет ничего зазорного, если бы не одно очень важное обстоятельство: «актуальное» искусство противопоставляет себя классике, самоназначается на ее место, узурпирует право быть выразителем истины в современности. Проблема лишь в том, что «актуальный» художник и писатель ликвидируют дистанцию утопии и критики, благодаря которым, собственно, и возникло искусство XIX века. «Актуальный» художник придерживается политической и идеологической корректности, поет здравицы православно-нефтяной сверхдержаве, отчего ему сыто и приятно. Если он что-нибудь и пытается поменять в этом мире, то только ценники на своих картинах (рукописях) или собственную приписанность к той или иной модной галерее (издательству). Он точно отслеживает и выявляет местную конъюнктуру текущего момента.

В этом смысле, как никогда раньше, осознается базовое назначение классики – восстановить статус искусства, его просветительскую, духовно-образовательную роль. Пушкин потребен в качестве образца культурного истеблишмента, вершины оси иерархии культовых имен, исходной главной буквы в рубрикаторе искусства, необходимой хотя бы для того, чтобы выявить, где настоящая культура, а где наряженная в смокинг пестренькая поделка.

Может, это и так на самом деле, однако не учитывается, что за последнюю четверть века трудовая и культурная этика была искалечена, уровень жизни и, соответственно, спрос выросли. Традиционный тип презентации бренда «Пушкин» – самый верный путь к его духовному и культурному разорению. На уровне потребительских ожиданий сам бренд остановился в своем развитии на полдороге от патриархального мышления к имперскому. В этом качестве ему не удается соответствовать основным требованиям современной социокультурной ситуации. Именно поэтому непонятен рынок сбыта продукции, производимой под логотипом бренда «Пушкин». Действительно, измерить воздействие слова «классика» на человека очень сложно. Реальные экономические доказательства данного факта отсутствуют.

При этом, общепризнанно, что существуют значительные эффекты от развития образования, здравоохранения, фундаментальной науки. Как бы то ни было, хотя бы по традиции государство должно поддерживать эти отрасли. Актуальная проблема: в какой именно мере поддерживать, государству не вполне ясно.

Печальный опыт уже имеется. Например, государственные инвестиции в спорт – дело, безусловно, важное, но недостаточное для полнокровного здоровья нации. Ни для кого не секрет, что профессиональный спорт не имеет ни малейшего отношения к здоровью. Он носит представительский характер. Итоги зимней Олимпиады 2010 года показали, что спорт в России является не менее проблемной зоной, чем культура.

Вероятна эскалация протекционизма. Протекционистские барьеры не переведут классику на инновационную модель развития. Здесь требуется не легкая терапия, а комплексная реанимация. Традиционный подход к классике никогда не был инновационным. Он ориентировался на массовое производство (школьная программа и книги, примитивная реклама) по минимальным ценам. Сегодня потребитель товара или услуг принимает решение о покупке под действием рекламы. А безвольные ведомственные формы продвижения классики, как правило, подаются как инновация, а на самом деле представляет собой лишь безвольный маркетинг.

Вид сбоку

Допустим и иной сценарий, при котором классика станет обязательной заботой каждого.

На первый взгляд современный культурный репертуар весьма широк. Может даже возникнуть иллюзия культурной полифонии. На самом деле культура социально стратифицирована. У каждой страты свои песни, объекты и места встреч. Идеология почвенничества вяло конфликтует с эстетикой постмодернистского урбанизма. Культура гламура предпочитает галереи «актуального» искусства и пафосные симфонические события. Литература мидлкласса представляет иронию как уличную правду. Эксперименты андеграунда эксплуатируют ресурс злобы и отчаяния. Остальные почти 99 % населения обслуживаются массовой культурой.

Подобная ситуация, устоявшаяся на Западе, только там и удовлетворительна. В России, традиционно объявлявшей культуру частью государственной идеологии, она смотрится искусственной. Государство вряд ли захочет поделиться культурой с кем бы то ни было еще.

Поэтому самые благостные проекты ребрендинга классики могут столкнуться с очевидными процессами, мало относящимися к культуре.

Рассмотрим радикальный сценарий вызволения России из культурного кризиса. Если страна пойдет по пути авторитаризма, контуры будущего очевидны: строгий культурный порядок будет наводиться любой ценой по ведомственной модели: до последнего грамотного россиянина. «Актуальное» искусство познакомится с заказчиком в лице государства. На Западе цены на очередное «современное» российское искусство взлетят. Играющий в революционность андеграунд окончательно растворится в производстве предметов потребления. И так далее.

Только России с умеренной демократией удастся найти удовлетворительные бизнес-модели для модернизации отношений человека XXI столетия с традицией.

По идеологической модели недавнего прошлого, культ Пушкина основывался на долге каждого обывателя перед государством и культурой. У этого пропагандистского жеста есть и оборотная сторона: культура из некоего эфемерного источника всех истин превратилась в иждивенческую институцию, существующую за счет поощрения государства и обывательской аморфности. У культуры, точнее тех ведомств, которые за нее радеют, не было ни одного экономического стимула, чтобы стать более эффективной и устойчивой. В последнее время культура стала уязвимой для рыночной конъюнктуры, особенно классика отмечена депрессивностью в аспекте порождения ценностных моделей.

Цены классической культуры обрушились, она утратила контроль над обывателем, так и не пожелав вступить с человеком в отношения партнерства. Конечно же это издержки культурной политики государства и инерционное бездумие чиновников. Чиновники продолжают контролировать культуру, но не удовлетворять потребности потребителей. Столкнувшись с вызовом массовой культуры, чиновники от культуры и образования предпочли инновациям ламентации и разного рода оскорбления и тяжбы. Они не собираются выводить на потребительский рынок обновленные классические продукты, которые при надлежащих формах менеджмента могут быть востребованы.

О чиновниках: они отвратительны

Лучше не скажешь!

Не нужно торопиться, ожидая мгновенных результатов, но и нельзя медлить. Перспективы даже самого благостного проекта будут весьма сомнительны, потому что он, чаще всего, случайно забредет на лужайку, где пасутся тучные чиновники.

Главная драма любого отечественного проекта – гипертрофированная роль государства. Госаппарат занимается экономикой, осуществляет текущее управление, берет на себя функцию социально-политического модернизатора. Вот кто наше все, а не какой-нибудь Пушкин.

Абсолютные чиновничьи цифры популярности Пушкина среди народа и в мире завораживают, но куда важнее другое, реальный Пушкин не столь пышен. Пушкин в нашей стране, жирующей на углеводородах, напоминает представителя партии «Вынужденные вегетарианцы-бюджетники».

Свести решение проблемы к использованию административного ресурса – это, по сути, шаг к тому, чтобы сделать реализацию идеи в целом менее эффективной.

Какой с чиновника спрос? На то он и чиновник, чтобы наблюдать за сигналами власти, пытаясь угадать возможные институциональные изменения. Чиновник исполняет то, что было приказано, и никогда не воспринимает вызовы времени как побуждение к творчеству.

Официальная пропаганда культуры – это как крем от целлюлита. Придумали целую индустрию, вбили в головы, что нужно, и начали тратить деньги налогоплательщиков. Тратить и тратить. Это совсем не просвещение, это чиновничья индустрия, клуб по финансовым интересам.

У бюрократических элит, ведающих Пушкиным, нет стимулов к построению институтов его поддержки в современных условиях. Они продолжают получать ресурсную ренту от классики, не заботясь о повышении ее экономической и политической рентабельности.

Что делать…

Культивировать творческую, «поисковую» атмосферу, располагающую к открытому обсуждению возможных угроз проекту и методов противодействия.

Нужно понять, что предлагаемый проект не является панацеей, способной мгновенно излечить нашу культуру от управленческой импотенции.

Сразу скажем: в философии всех известных корпоративных империй нет ничего оригинального: задействованные ими методы управления и векторы развития давно и хорошо известны, поэтому в случае проекта «Бренд „Пушкин“» речь идет исключительно о гармоничном и удачном совмещении известных сильных решений с нашим традиционным наследием.

...

РЕЧЬ НА ЛЕСТНИЦЕ

СРОЧНО ПРОИЗНЕСЕМ МОДНОЕ СЛОВО «ФРУСТРАЦИЯ»

Нужно однажды понять, что потребитель – культуры или йогуртов – эволюционирует, и следует подстраивать под него предложение. Образ продукта должен тоже меняться. Но это не обязательно означает изменение позиционирования или звучания бренда.

Бренд «Пушкин» находится в состоянии фрустрации: в прежнем своем идеолого-эстетическом качестве он перестал существовать, в новом еще не возник.

Само время устроило классике краш-тест, а затем дефолт. Если ситуация не изменится, в недалеком будущем классику ждет неминуемое банкротство.

Период экстенсивного роста бренда «Пушкин» можно давно считать завершенным. Следует начать этап повышения его «рентабельности». Но не нужно надеяться на ошеломляющий успех. Придется начинать с медленного и затратного сценария, чтобы сделать бренд гигантом рынка. Необходимо опознать тенденции рынка, превратить культуру в товары и услуги.

Если кого смущает слова «бренд», «товар», «рентабельность» или «выгода», их можно с легкостью поменять на какое-нибудь громоздкое слово. Даже если выйдет что-нибудь удобопревратное, все же будет ощущаться разница в смысловых ароматах.

В экономике есть такое слово экстерналии, оно означает «воздействие рыночной трансакции на третьих лиц, не опосредованное рынком». Термин был введен в 1920 году Артуром Пигу в книге «Теория благосостояния». Если проще, экстерналии – это отложенные глобальные последствия каких-либо действий или бездействия. Сегодня нужно сделать серьезные выводы, отказаться от идеалистически-благостных прожектов будущего, выстроить действенные механизмы для развития инициатив, которые, позволят моделировать общество, осваивать классику как общественное пространство, скоординированное с идентичностью личности. Классика должна стать книгой и творческой мастерской.

Сегодня просто нужно перевести спасение бренда из категории подвига, из жанра театрального заламывания рук в разряд бизнес-задач. Бренд «Пушкин» не может обитать в диетических восторгах пропаганды, в неопределенности современного культурного контекста, он нуждается в новых формах продвижения на культурном рынке. Пусть он будет упакован в блокбастеры, патриотические идеи, в изысканную эстетическую гастрономию, в искусство аэропортов – сувенирную продукцию, наконец. В новом времени придать классическому бренду новое измерение – намного честнее, чем рассеянно предаваться элементарным и инфантильным рассуждениям о благотворном воздействии книги.

Бешеные деньги за Трудовой хлеб

Лидия. Если все носят такое платье, так я хоть умри, а надевай. Тут некогда думать о законах, а надо ехать в магазин и взять.

Н. А. Островский, Бешеные деньги

Евгения. А когда ж конфеты?

А. Н. Островский, Трудовой хлеб

Корпелов. Ну, бросайся в окно!

Чепурин. Зачем же-с?

Корпелов. У меня силы нет тебя выкинуть, а ты сто́ишь.

А. Н. Островский, Трудовой хлеб

Надежда Антоновна. Он человек с состоянием, к таким людям надо быть снисходительнее.

Н. А. Островский, Бешеные деньги

Евгения. За что же вам такие особенные милости?

Грунцов. За конфеты.

Евгения. Которых нет.

Грунцов. Которые будут.

А. Н. Островский. Трудовой хлеб

Культурохирургия: надежды и опасения

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

ОКАЗАЛОСЬ: НАШИ СЕТИ ПРИТАЩИЛИ ПУШКИНА…

Итак, наш план в защиту Пушкина (если это можно назвать планом) довольно простой. Остановить лифт на третьем этаже. Выхватить из сумки «узи» или «АК-47» и устроить совещание с чиновниками. Приказать всем замереть и молчать. Как это делал Брюс Уиллис.

Не очень хороший план. Пушкин и терроризм… Нехорошо. Хотя… Нет, не хотя…

Тогда следует тупо и уныло порассуждать. О классике. О нас.

Мы устали от разницы во времени между нашей классикой и нашей повседневностью. Самое большее, на что мы сейчас способны, – это, наверное, умножить два на два или запустить в актуальный ернический оборот цитату из классика про Инет: «Тятя, тятя, наши Сети притащили мертвеца…» Во, какие мы умельцы-остроумцы.

Дейл Карнеги остроумно заметил: «Лично я люблю землянику со сливками, но рыба почему-то предпочитает червяков. Вот почему, когда я иду на рыбалку, я думаю не о том, что люблю я, а о том, что любит рыба». Но кому, спрашивается, у нас, в России, придет в голову тратить время на защиту Пушкина, если можно, например, пересадить кактусы?

В этот миг, как сказано в Писании, Иисус прослезился.

Да, мы это проходили… Только плохо!

Да, все было. Все это мы (точнее, не мы, а они, кто-то без нас) проходили. Но тогда почему никто не собирается делать хоть какие-нибудь выводы? Опасности как были, так и продолжают здравствовать, поскальзываемся на том же месте, дюжину раз промахиваемся мимо той же двери, входим трижды по тридцать раз в одну и ту же реку. Как это по-нашему. По-русски…

Сколько бы проектов по реанимированию отечественной классики ни предлагалось, всегда найдется десять армий трезвых голов, оснащенных негодованием и тоннами скепсиса: «Как?», «Как так можно?», «Посягать на святое?», «Руки прочь!» и т. д., непременно прозвучит пошлейшая перестроечная аксиома, пресекающая любую попытку модернизации чего бы то ни было: «Мы это уже проходили…» Может, и проходили, но не поняли, не пытались осознать природу и перспективы явления, не озаботились мыслью: почему в сущности неплохое начинание завершилось не совсем удачно, а может, оно было весьма успешным, да вот только утонуло в тине праздных комментариев?

Итак, о Пушкине, опять о нашем Пушкине, взятом в самые юбилейные дни. В 1899 году Россия попыталась отметить 100-летний юбилей русского поэта. И России это удалось. С издержками, с глупостями, с решениями, многие из которых открывают раздолье для самых безответственных интерпретаций и расширяют горизонты видения классики, что называется, в массовом народном сознании и быту.

Сразу же заметим, что интересующее юбилейное празднество отличалось от недавнего – открытия памятника Пушкину. Главное отличие заключалось в жанре и масштабе.

По порядку. О жанре праздника. Если празднества, сопровождавшие открытие опекушинского памятника представляли собой литературные чтения, писательские встречи с восторженными читателями, то инициатива и программа празднования 100-летия Пушкина исходили от власти. То есть задумывалось и случилось общероссийское торжество, на которое, кстати, ведущих писателей того времени не пригласили. Плохо это или хорошо? Конечно же не хорошо, но не плохо, хотя бы потому, что пушкинский праздник не превратился в выездную сессию союза писателей XIX века со всеми вытекающими отсюда следствиями: бесперспективной руганью власти, наивными призывами к гуманизму, самовосхвалениями, заигрываниями перед разночинной публикой. И т. п.

О масштабах празднования 100-летия Пушкина. За фактами обратимся к содержательной статье историка Л. Г. Березовой. Из казны выделили средства на приобретение Михайловского за 115 000 рублей, увеличили пенсию дочери Пушкина. Была заказана торжественная кантата, устроена пушкинская выставка. Суворин в пику Москве предложил начать сбор денег на сооружение памятника Пушкину в Петербурге.

Либеральные деятели народного просвещения предложили создать благотворительный фонд «Пушкинская копейка» для организации культурно-просветительных учреждений в память о поэте. Было немало эксцентрических проектов. Выпускники императорского Александровского лицея выступили с идеей выпуска собрания сочинений Пушкина ценой в 40 рублей. Немыслимые по тем временам деньги. Предполагалось выпустить настольную игру-викторину «Пушкинское лото», кто-то предложил объявить подписку на сооружение «национальной пушки имени Пушкина», велосипедисты запланировали пробег в честь поэта. Широко распространилась практика присвоения имени Пушкина улицам, библиотекам, школам. Программа адресовалась самым широким слоям российского общества.

Не обошлось без стопроцентного китча. Подсуетились кустари, ремесленники, гастрономы, создавая различные дешевые и не очень товары и услуги для народа. В продажу поступили папиросы «В память Пушкина», спички «Пушкин», почтовая бумага с цитатами из произведений поэта, чернильницы с портретами гения, закладки для книг, открытки с пушкинскими сюжетами. Появились «пушкинские» часы, посуда с картинками из произведений поэта, ситцевые платки с портретом поэта за 20 копеек, «пушкинские» лампы, веера, скатерти, ботинки, мыло, духи…

Не отставала и пищевая промышленность: бифштекс «Пушкин», салат «Евгений Онегин», конфеты «Пушкин», шоколадные медали с профилем поэта, юбилейный ликер и проч. Было сотворено еще много… хочется сказать: глупостей. Нет, вовсе не глупостей, а вещей, которые свидетельствуют об изменении формата подобных мероприятий:

• Властями предержащими был сделан чрезвычайно правильный выбор. Власть сделала верную ставку на Пушкина. Так не отмечались юбилейные даты Лермонтова, Карамзина или Жуковского.

• Власть сделала из Пушкина – этого метафорического «нашего всего» – реальный элемент национальной идеи. Да, многое на торжественно-праздничных чествованиях оказалось смешным и конфузливым, но с национальными идеями всегда так.

• «Широчайшие народные массы» с «широчайшей инициативой» были вовлечены в торжества. Можно, конечно, говорить о глухоте, с которой народ отнесся к празднику, но лучше заметить, что все юбилейные товары были раскуплены!

Не менее важно и другое. Многочисленные юбилейные акции историк Л. Г. Березовая комментирует следующим образом: «Эти анекдотические явления, граничащие с пошлостью, исторически точно отражают систему ценностей ХХ в. При всей вульгарности форм „раскрутка“ Пушкина средствами массовой, индустриальной культуры означала новую, соразмерную ХХ в. „народность“ его творчества. Пресса рубежа веков еще не вполне осознавала наступление новой реальности массового сознания».

Вот, вот она, мысль, которую нужно задействовать для понимания перспективы: праздник совпал с интуитивным ощущением, что все эти литературно-дискуссионные мысли о «народности» и «красном сарафане» и «духе народном» прописаны исключительно в литературных дискуссиях, а повестку дня заняли новые силы – массовое сознание и культура, его обслуживающая.

Конечно же демократизация памяти Пушкина лубочными и промышленными средствами, все эти закладки для книг и салаты, очевидно, профанирует память об отечественном гении, но при этом вульгаризация и использование имени Пушкина в рекламно-рыночных целях принесла немалую пользу той же самой отечественной публике. Она приобщилась к великому наследию.

Схожий по философии сюжет культуры: после выхода рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда» в церковных кругах разгорелась нешуточная дискуссия – можно ли представлять Христа в столь непочтенном жанре? Противников рок-оперы смирил с реальностью тот факт, что церковь приобрела много новых адептов из числа молодежи.

Возвратимся к юбилейному Пушкину. Демократизация образа привлекла к нему внимание широких слоев населения. Параллельно были решены очень серьезные вопросы мемориализации образа русского гения. К примеру: начата работа над словарем пушкинского языка. В пушкинские дни сборы за театральные спектакли передавали голодающим. Назначены премии за перевод сочинений Пушкина на языки малых народов и т. д. Было сделано много чего неуклюжего и смешного, но не менее было сделано правильно. Что-то делалось! И делалось для привлечения масс к чему-то, что идеально совпадает с потребностью сердца и при этом неплохо смотрится на розеточке для варенья. Пушкина на шоколадных коробках и косынках активно раскупали. Россия входила в ХХ век. Юбилей Пушкина стал пробным шаром новой политики брендирования образов, составляющих национальную идею.

Л. Г. Березовая видит опасность не в использовании имени Пушкина культурой китча, а в том, что поэта уже который раз подстерегают удушающие объятия власти. «Официоз» способен дискредитировать любую идею, но жизнь и поэзия Пушкина сопротивляются этому процессу, и образ поэта куда более органично входит в состав «личной идеологии» человека.

И все же: чтобы культура стала частью «личной идеологии» человека, нужно быть окруженным если не книгами Пушкина, то хотя бы эмблемами его присутствия. Кто-то начинает любить культуру и культуру в себе, до слез начитавшись «Бориса Годунова». А кто-то приобщается к культуре или к себе в культуре, прикупив платочек с портретом Татьяны Лариной и откушав шоколадки с названием «Сказки Пушкина». Кстати, автор для чего-то хранит оберточки от этих шоколадок в память о своей первой детской встрече с прекрасным и вкусным.

Под занавес. Когда праздновали 200 лет со дня рождения Пушкина, было почти то же самое, только с иными фигурантами. Тогдашний мэр Москвы Юрий Лужков даже предисловие написал к собранию сочинений Александра Пушкина.

Было смешно…

Бренд «Пушкин» между советской империей и капитализмом

Недочеты и просчеты государственного пиара классики очевидны. Теперь необходимо сделать несколько замечаний, касающихся целей, методик, инструментов и прогнозов креативного лоббирования классического бренда. Хотя бы для того, чтобы не было мучительно больно, не в том поэтико-метафорическом смысле, а в самом прямом, когда мучительная боль при виде утраты классикой своих потенциальных возможностей влиять на сознание социума приводит к атрофии культурной составляющей общества.

Проблема перспективы классического наследия связана с необходимостью социально-философской стратегии ребрендинга самой классики и нашего к ней отношения. Наметим несколько важных аспектов, понимание которых позволит отчасти изменить ситуацию на культурном рынке.

Некоторые ранее успешные бренды в настоящее время не имеют сильного формата. Проблема в том, что их успех ковался в совершенно особой идеологической и социальной ситуации, когда количество цитат из того же Пушкина переходило в качество под прессом массированного идеологического давления. В период стремительного роста рынка бренд «Пушкин» требует серьезных инвестиций, а насыщение рынка делает отдачу совсем не очевидной. Новые правила игры заставляют трезво взглянуть даже не на сам бренд, а на наше умение представить его, выявить резервы повышения эффективности вложений, чтобы бренд классической культуры вновь стал сильным.

Мы упорно злоупотребляем примерами и цитатами из классики и постепенно утрачиваем представление о контексте ее происхождения. Русский язык и русская классическая литература – явления, рожденные имперским сознанием. Можно самозабвенно цитировать Ломоносова, Пушкина, Тургенева, так поэтично высказавшихся о русском языке, но молодому поколению пафос архаической декларации совсем непонятен. Сегодня в нашей стране практически нет промышленного развития. Это не только экономическая проблема, но и лингвистическая, потому что мы не можем предложить миру слова, обогащенные этимологией русского технического и индустриального прогресса, и оттого вынуждены пользоваться не своим словарем. В этой ситуации рекламу бренда «Пушкин» нужно начинать даже не с нуля, а с более низкого уровня.

Каждый культовый бренд, авторитетный и амбициозный, живет воспоминаниями и ожиданиями. Воспоминаниями он прикреплен к остаткам имперского наследства, ее вкусам. Его ожидания во многом вызваны инерцией имперского наследства, ее привкусами и надеждами на создание новой империи.

Любые формы напоминания о классиках хороши. При этом не покидает подозрение, что они демонстрируют возможности властей по части организации дорогих мероприятий имперского масштаба. Классику инерционно представляют в формате соцреалистической пропаганды. Время изменило лицо общества, его философские побуждения, его эстетику, но мы настойчиво храним верность пропагандистским идеям полувековой давности. Необходимо признать, что реклама классики должна отказаться от инструментов социалистического реализма и ориентироваться на методики капиталистического постмодернизма.

Государственная поддержка

Для успеха компании по продвижению бренда «Пушкин» необходимо обеспечить крупномасштабную государственную поддержку культурных приоритетов.

В нашей стране слово «государство» намного больше, чем слово. У нас в этом отношении есть две особенности – национальная и историческая. Государство в лице бюджета, а также госкомпаний и госбанков сосредоточило у себя доминирующий объем ресурсов. И никто другой, кроме государства, сегодня в России не может всерьез повлиять на экономическую стратегию любого проекта.

Без заинтересованности государства вдохнуть новую жизнь в бренд «Пушкин» весьма сложно. Осуществление государственных программ поддержки культуры, включение ее в нацпроект замечательны и заслуживают самых искренних восторгов, если бы не одно концептуальное философско-идеологическое обстоятельство. По сути своей они остаются советскими и слабо реформированными, поскольку доминирующие позиции в них продолжает занимать государство, а точнее, чиновничество. В этом смысле нацпроект «Пушкин» пребывает в том же состоянии, что и пенсионная система, которая скорее выплачивает пособие по старости, нежели трансформирует накопленные в течение всей жизни сбережения граждан в достойное обеспечение. В пенсионной системе, культуре и в отношении к бренду «Пушкин» отсутствуют механизмы сбережения. Пенсию, как и бренд «Пушкин», ежемесячно съедает инфляция.

Государству необходимо изменить качество собственных креативных усилий по поддержанию классической культуры. Есть опасность отдать самые добротные намерения на откуп чиновничеству. Власти должны осознать, что многие привычные формы продвижения классики уже давно отжили. Сегодня требуется мощное социальное, культурное и интеллектуальное усердие, чтобы возвратить бренду его былой статус. Есть потенциал у Пушкинских премий и конкурсов. Следует сказать об инициативе «Российской газеты», которая уже несколько лет проводит Пушкинский конкурс для стран СНГ и Балтии. Сам жанр мероприятия, его структура, финансовая составляющая (оргкомитет получает символическое вознаграждение – весь фонд идет на поощрение победителей), цели и задачи свидетельствуют об очень удачном формате продвижения классического бренда.

Надлежит поощрять новые авторские методики преподавания литературы в школах и вузах, основывать именные стипендии отличившимся в учебе школьникам и студентам. Пусть стипендию имени Достоевского получат победители творческих конкурсов, стипендиями имени Толстого отметят просветительскую деятельность и т. д. Довольно ханжествовать и воздвигать границу между культурой и деньгами, нет ничего зазорного в том, что творческая активность учащейся молодежи будет материально отмечена.

Кстати, о Президенте, точнее: спорят ли о вкусах президентов? Спорят!

В 2009 году самым читаемым во Франции стал роман «Принцесса Клевская». Произведение мадам де Лафайет, опубликованное в 1678 году, сделалось манифестом протеста против антикризисной политики Саркози. Французы читают «Клевскую» и отсылают книгу в Елисейский дворец с пометкой «для Саркози».

История вопроса такова. Во время своей президентской кампании в 2006 году Саркози обмолвился, что в юности он воспылал ненавистью к роману «Принцесса Клевская» и с грехом пополам дочитал его до конца, отметив, что не понимает, почему это произведение включено в обязательную учебную программу для подготовки госчиновников. На этом заявлении президент Франции не успокоился, уже обжив Елисейский дворец, он продолжал публично поругивать эту книгу, которая, по его мнению, не дает никаких практических навыков и не учит самостоятельно мыслить.

В ответ французы преподали президенту урок. Массовые волнения 2009 года, вызванные неэффективностью антикризисной программы Саркози, совпали с проведением международного книжного салона в Париже. Во время выставки-ярмарки организаторы устроили культурную акцию-провокацию в защиту «Клевской»: на стендах продавались значки с надписью «Я читаю „Принцессу Клевскую“». За считаные часы тысячи значков были раскуплены. Роман Лафайет стал бестселлером книжного салона. Продажи книги подскочили до гомерических масштабов.

Вывод: президенту нельзя высказывать свое негативное отношение к артефактам, пусть спорят все кому не лень, но только не глава государства. Всегда найдется повод, чтобы припомнить гаранту конституции страстную любовь к Евтушенко и стойкое непонимание ранней лирики Сапфо, чтобы в любой момент обрушиться на его дурной вкус и факт вопиющего небрежения классической культурой.

Так же не рекомендуется президенту самостоятельно назначать на роль кумира того или иного деятеля культуры. Ошибкой Михаила Горбачева стала популяризация академика Лихачева. Дмитрий Сергеевич, безусловно, был достойным человеком, но, представленный в качестве национального достояния, не смог соответствовать статусу памятника. Народ жаждал услышать от него афоризмов на все случаи жизни, а старый и больной человек уже был не в состоянии поделиться чаемой мудростью.

Итог: и Горбачев не выиграл, и образ ученого Лихачева, который стал медийной фигурой, многое растерял.

Отказаться от ветхих мифов

Возвращение Пушкина как метафоры логоцентрического сознания – прекрасная идея, однако она утопична. Опыт прошлого, и тем более настоящего, доказал ограниченность власти школы и идеологии, как регуляторов продвижения бренда «Пушкин» в широкие массы.

Возможно, наступило время, когда Пушкин должен уйти в офшорную зону, чтобы избежать инфляции и попечительских тисков официальных регулирующих органов.

Новая идентификация Пушкина

Новая идентификация Пушкина возможна при изменении моделей его представленности. Здесь необходимо учитывать социальные, политические условия и психофизиологические способности восприятия. Внешность мира меняется чуть ли не каждый день. Но у бренда «Пушкин» по-прежнему имеются визитки: «Я помню чудное мгновенье», «Я вас любил», «Мой дядя…». Поэт так же умен, добр и гуманен. Проблема лишь в том, что эти качества минимально востребованы современностью.

Постоянство хрестоматийного образа Пушкина не служит для молодежи главным сигналом, что именно этот товар следует потреблять. Для молодого поколения Пушкин сложен хотя бы по известной психофизической причине. Юный потребитель культуры, подсчитано рекламистами, за 30 секунд может запомнить в среднем 60 образов и только семь слов. В процессе перехода от краткосрочной к долгосрочной памяти объем восприятия снижается в геометрической прогрессии.

Эгалитарный Пушкин

Эгалитарный Пушкин: позиционирование Великого бренда в качестве демократически доступной ценности. Поиск нестандартных креативных концепций.

В искусстве, прежде всего визуальном, складывается традиция product placement («случайное» появление в кадре тех или иных брендов). Злые языки называют некоторые фильмы «двухчасовыми рекламными роликами». Реклама классического наследия, включенная в фильмы, традиционно отмечена высокой эффективностью. В качестве убедительного примера product placement достаточно вспомнить фильм Э. Рязанова «Ирония судьбы», после премьеры которого отечественный репертуар массовых культурных предпочтений обогатился произведениями, до этого почитаемыми лишь изысканными поклонниками поэзии.

Иной, не менее выразительный пример. В фильме «Мефисто» предложен остроумный способ использования product placement. Герой приводит домой девушку, открывается дверь в спальню, камера устремляется к кровати, медленно барражирует над простыней, усыпанной лепестками роз, затем поднимается, и зрителю предлагается крупный план – на прикроватной тумбочке портрет Ленина. Эротика и идеология обручаются, каждый элемент привносит в общую концепцию необходимое универсальное качество. Кровать как метафора зачатия объединяется с образом Ленина – аллегорией начала нового мира.

Бренд «Пушкин» следует включать в любые общественно-значимые акции на правах product placement.

Использовать ресурсы Интернета

Действенный инструментальный уровень продвижения бренда связан с Интернетом, с которым многие представители старшего поколения продолжают нелепо и настойчиво бороться. Всем пора понять: для молодежи Интернет существовал всегда, она не застала его отсутствия. Книжка в ее жизни появилась позже. Поэтому сетовать на засилье Интернета – все равно, что уподобиться Платону и броситься ругать книгу за то, что она вытеснила устную культуру. Один из возможных и перспективных компромиссов, синтез книги и Интернета, представляет собой сетевое явление фан-фикшн – сочинительство текстов по мотивам известных книг и фильмов.

В извечный спор о носителях информации современность вносит свои коррективы. Противники электронных версий утверждают: между книгой Шекспира и ее электронной версией такая же разница, как между клятвой, данной в церкви и в обувном магазине. Сторонники информационных технологий признают, что сравнение красивое, но неуместное, так как Шекспир создавал свои тексты для произнесения их со сцены, а издания с примечаниями появились после его смерти. И если в XVII веке Шекспира переформатировали в книгу, почему бы не поменять формат еще раз. Первая медийная революция произошла в XV–XVII веках: устные тексты и рукописи переводили в фолианты. Вторая переупаковка контента совершается на наших глазах.

Сегодня единый медийный стандарт отсутствует. Точнее, он слишком многообразен. Сюжеты непрерывно путешествуют по жанрам, превращаются в комиксы, фильмы, видеоигры, заметки в блогах. Каждая из историй существует во множестве аранжировок. Представив Пушкина в видеоигре, человечество осваивает формат, в котором совсем немного букв. В сравнении с монументальным форматом книги, электронная игровая версия Пушкина отчасти похожа на медийный фастфуд. При этом исключительный коммуникативный потенциал электронной версии заключается в расширении общающейся аудитории, что приводит к глобальному обмену «актами существования». В итоге электронные носители самой разнообразной информации становятся реальными конкурентами библиотеки в ее классическом формате.

Скорости развития электронных отраслей коммуникации в несколько раз выше, чем у большинства прочих. Увеличение плотности информации приводит к преобладанию клипового формата. По мнению некоторых футурологов, будущее – за точечной доставкой детализированных и персонализированных данных в самом быстром режиме. У контента появляется корректное измерение – количество запросов. Если раньше, к примеру, то или иное произведение оценивалось субъективно, то уже сейчас у каждого текста есть свой индекс-маркировка, влияющий на ценность контента: счетчик, с помощью которого можно с уверенностью сказать, сколько человек посмотрели, прочли, прослушали произведение. Сложности измерения бренда и его эффективности отчасти решаются с помощью Интернета. Поэтому не стоит противопоставлять классику современным медианосителям. Это не более чем нелепый спор между содержанием письма и почтальоном.

Расширение пространства эстетического обитания Великого бренда

Не следует ханжески заламывать руки и причитать по поводу профанации художественных достижений прошлого. Они и так, будучи растасканными на цитаты, утратили свою совокупную силу и превратились в идеологические тосты «на случай».

Настало время нового прочтения Великого классического бренда, осозналась потребность его креативного обновления, включения в формат современности с ее специфическими кодами, практикой и ожиданиями. Можно отказаться от повышения медиавеса и имперских бюджетов, академически-аудиторных проповедей в пользу нестандартных креативных концепций и включить бренд в маргинальный поп-культурный «шум».

Не надо бояться частичной маргинализации имиджа классики. Опыт Запада отчасти будет полезен. Когда Шекспира или Сервантеса переводят в сферу массовой культуры и «раскручивают» по наработанным методикам данного сегмента культуры, не возникает особого беспокойства по части неприкосновенности великих имен.

Совсем не обаятельные идеи. Но идеи!

У следующей идеи не хватает обаяния, но все равно для справедливости озвучим ее.

Для начала повторим пример. В Троице Андрея Рублева живописи XIV века по разным оценкам специалистом осталось от 7 до 15 %. Все остальное – поновления, производившиеся на протяжении веков. Несмотря на это произведение почитается в качестве абсолютной ценности, как музейной, так и сакральной.

Пушкин – великолепный учебник по брендингу, в его творчестве представлены супербренды русской ментальности – Нева, Петр, русская душа, страсть, бунт, наша бессмысленность, русская женщина… Эксплуатация этих супербрендов в нашей и будущей реальности может осуществляться в самых популярных и востребованных новыми поколениями жанрах – от фэнтези до фильма-катастрофы.

Пушкин может стать трансмедийным трансформером, из которого с равной степенью убедительности и занимательности получится фантастика, детектив, любовный роман. Трансмедиа – это способность одной и той же истории распадаться на десятки сюжетов и жанров, рассказанных средствами множества медийных форматов. Трансмедиа – это не просто пересказ одной истории в разных форматах (комиксы, календари, кино, сиквелы и т. д.), а превращение каждого формата в самостоятельный тренд.

Вирусная реклама, партизанский, провокационный маркетинг могут инфицировать масштабную аудиторию, вызовут креативный энтузиазм – смех, плач, эмоции – это наиболее эффективный способ достучаться до аудитории потерянной школой. Школьник устал от резонерства, ему нужна магия. Его нужно научить обсуждать нюансы, а не приучать делить мир на классику и все прочее, которое куда более привлекательно, чем прочее. Здесь все средства хороши. Все они, по сути, ставят одну цель: побудить людей по собственной инициативе отдать свое предпочтение. В этих тактиках и стратегиях для традиционного «школьного Пушкина» не остается места. Интерес к бренду зависит от жажды новизны и культа ярких впечатлений.

Сомнения в подобном подходе типичны для отечественной ментальности, но очевидно: так или иначе, следует искать дополнительные ресурсы привлекательности бренда.

Профанация не означает уничижения

Не стоит забывать об одном из испытанных и не единожды доказанных законов искусства: включение Великого бренда в профанное поле массовой культуры и повседневности (близкий пример – русская живопись на конфетных коробках и фантиках), даже его пародирование приводят к постепенному обновлению имиджа классики.

Необходимо мобилизовать креативное остроумие и изложить классику в обновленном формате. Речь идет о способности наших детей, воспитанных на примерах качественно иной эстетики, воспринимать великое не в виде пугающего объема монументальных мыслей и стилей, а как реальность, способную интегрироваться в сознание меняющегося мира, в его духовные и ментальные коды.

Сама официальная культура фиксирует бренд в сувенирах-меморабилиях, она работает с символикой, но не с метафорическими мифологемами, она делает эмблему но не передает настроение, климат. Повторю мысль: современный зритель, воспитанный на концептуалистской методологии, сможет оценить игру с символами. Профиль Пушкина на тарелочке – это смешно, так как это знак абсурда. Хрестоматийный Пушкин превратился в иероглиф, знание которого доступно нескольким жрецам, которые бодро зачитывают твердые цитаты из каталога выставки, представляющей этот самый иероглиф.

Попытки официозной рекламы национального русского достояния напоминают рекламу кваса и полей всяких, зерновых культур немерено, но взгляд топорщится, недоволен этот взгляд. А когда Пушкин попадает в игровое поле, хочется выйти на Красную площадь и восторгнуться: «Ай-да, Пушкин…»

История отечественной культуры знает примеры «одомашнивания» классики. Хармс в стилистике абсурда осуществил операцию десакрализации монументализированного Пушкина. В результате образ великого поэта приручился, сделался похожим на жизнь человека, анекдотическую и нелепую.

Жизнь подсказывает нестандартные решения. К примеру, несколько лет назад первый заместитель главы МВД (отметим, организации серьезной, мало предрасположенной шутить) генерал Суходольский предположил, что в слове «МЕНТ» нет ничего обидного, просто потому что оно на самом деле является аббревиатурой: «Мой Единственный Надежный Товарищ». Лингвистические изыски генерала можно провести по статье «милицейские шутки», но не следует отказываться от самой попытки нейтрализовать стойкие негативные значения слов. Тем более, в нашем логоцентрическом обществе словам по привычке придается повышенный статус.

Рекламная политика ажиотажного спроса

У каждого бренда есть определенный жизненный цикл, после чего он требует обновления. Испытанным средством продвижения бренда на рынке является создание ажиотажного спроса. Ярким примером подобной рекламной акции стали презентация компанией Apple телефона iРhone и издание британским агентством Bloomsbury книг Джоан Роулинг о Гарри Поттере. Модель ажиотажного спроса связана с ограниченностью предложения. Ее аналог успешно апробируется в нашей стране: если ажиотаж, возникший из-за нелепых слухов, позволяет сметать с полок магазинов соль и крупу, то почему бы этому механизму не сработать и на рынке потребления культуры? У культурного бренда даже больше возможностей стать предметом ажиотажного спроса, чем у самой инновационной соли и оригинальной крупы.

Надо заставить рынок ожидать от бренда «Пушкин» чуда, добиться ажиотажного спроса, не боясь, а даже подразумевая, что иные конкурирующие бренды скопируют либо перехватят инициативу. В качестве примера вспомним успешный проект – книгу «Код да Винчи» Д. Брауна, которая вызвала к жизни десятки и сотни подражаний, работающих на повышение продаж изначального продукта. Бренд «Пушкин» в этом смысле требует серьезных интеллектуальных и финансовых инвестиций, так как необходимо постоянно поддерживать новизну культового продукта. Ажиотаж вокруг культурного продукта может возникнуть как следствие высокой лояльности к бренду, над которой нужно работать годами.

Практика введения на рынок культуры бренда-«бойца»

В рекламном бизнесе практикуется прием введения на рынок бренда-«бойца». Он призван в ценовой войне оттягивать на себя внимание конкурентов от основного бренда. Сейчас бренд «Пушкин» представлен в самом верхнем регистре ценовой планки, но он остался без действенной рекламы, и поэтому с ним легко конкурируют бренды с критически низкой ценой. Если выставить против них бренд-«боец», дублирующий основной бренд, но продающийся по более низкой, чем у конкурента, цене, можно или уклониться от ценовой войны, или проводить «боевые действия» в низком ценовом сегменте и выиграть ценовую войну.

В качестве бренда-«бойца» можно использовать скромные имена русской классической культуры. Видимо, следует на время дать отдохнуть цитате Пушкина и к лику святых культуры причислить кого-либо из поэтов чуть меньшей звездной величины. Когда художники слова, не отмеченные звонким медийным имиджем, войдут в тело культуры, когда новые мысли превратятся в самостоятельные философемы и неожиданные формулы мировосприятия, тогда вновь возникнет потребность в Пушкине, как генерализующем центре искусства.

Учитывая ошибки, допущенные советской пропагандой, следует ориентироваться на прагматические подходы. Продукция русских народных промыслов (осуществленная идея «народности») в качестве сниженного аналога Великого бренда уже не котируется. На роль бренда-«бойца» в качестве эксперимента можно попытаться назначить товары с символикой бренда «Пушкин». Нет сомнения, что возможные предложения вызовут усмешку или негодование, поэтому ограничимся лишь направлениями, которые успешно апробированы на Западе: марки фарфора, линии одежды, элитные напитки, кондитерские изделия, архитектурные сооружения и т. д.

Давно пора оставить в прошлом пафос 1960-х годов («Уберите Ленина с денег») и придать деньгам хоть некоторый образ культуры. Может пригодиться опыт США. На одноцентовой монете отчеканен шестнадцатый президент США Авраам Линкольн, который до сих пор остается самым любимым американским президентом. В Советском Союзе выпускались памятные монеты, со временем осевшие в нумизматических коллекциях.

Проект украсить купюры ликами русских поэтов и писателей в начале XXI века был предложен московскими галеристами, но культуре так и не удалось отстоять свое право присутствовать на бренном металле и шелестящих купюрах. В итоге восторжествовали безликие монеты и историко-географический принцип оформления банкнотов.

Элитарный Пушкин

Позиционирование Великого бренда в качестве основы корпоративной культуры. Парадокс бренда «Пушкин»: с одной стороны, из Пушкина нужно делать демократический экспонат для лицезрения и восприятия, инструментализовать классика с художественно-просветительскими целями; с другой – Пушкин может стать элитарным поэтом. При этом цели остаются почти теми же самыми, только с поправкой на статус потребителя.

Сотрудничество современности с брендом должно учитывать стратегию динамичного развития и изменение социального контекста. Необходимо расширить возможности бренда «Пушкин», представить его в новом потребительском качестве, включить его как продукт в новую линейку вероятных и номинальных услуг. К примеру, в индустрию роскоши.

Рынок навязывает культуре новые условия существования. Содержательность культурно-философских девизов должна соотноситься не только с универсальными потребностями понять мир, но и с конкретной системой действий, которая оформляется в уникальное слово. Дух культуры живет не в виде абстракций, а в мелочах повседневности. Дух сообщает личности цельность. Человеку, потребляющему товары super-luxury класса, потребна и культура того же класса. Этому человеку необходимы определенные символы и обряды, соблюдение и понимание которых подчеркивает его респектабельность. Культура – это освещение духом каждодневных ритуалов и привычек, это то, что отмечено императивностью, но не поддается материальному измерению. Но при этом нельзя забывать, что культура – это ритуализованная форма существования определенной общественной страты.

Пушкин обязан стать частью корпоративной культуры роскоши, ее презентабельной визитной карточкой, знаком избранности и super-luxury статуса. Подобное расслоение литературного бренда «Шекспир» уже произошло в Англии.

В последнее время ощущается подъем индустрии роскоши. На вершине пирамиды находится абсолютная роскошь, так называемая super-luxury, к которой относится haute couture, драгоценности, яхты, автомобили и личные самолеты. Средняя часть пирамиды – это просто luxury – одежда prêt-à-porter и т. д. У подножия – доступная роскошь – парфюмерия-косметика, которая позволяет привнести налет изысканности в повседневную жизнь. Сейчас возросло число богатых людей, которым по карману значительные расходы.

Рынок Европы (включая Россию) составляет 37 % от мирового оборота товаров роскоши и растет по 10 % в год. США занимают второе место, Япония – на третьем. К 2008 году на долю России приходится 7 % мировых продаж предметов роскоши. Ожидаемый рост к 2012 году составляет 39 %.

Предметы роскоши – это, как и прежде, главным образом атрибуты власти. Характер этой власти меняется. Она все более начинает ассоциироваться не с силой, а с сознанием, с боязнью прослыть невежественным. На сегодняшний день в этой нише представлены Робски, Минаев, Сорокин, Пелевин и еще десяток «писателей» и писателей.

Когда статусный атрибут превращается в предмет личного удовольствия, это находит отражение в социальной коммуникации. Прежде мир роскоши был строго регламентирован, полон ритуалов. Сегодня luxury приобретает все более личный характер, а значит, позволяет потребителю создавать собственные правила быть экстравагантным. В этом сегменте рынка Пушкин будет убедительно представлен в случае его позиционирования в качестве человека, обессмертившего свое имя.

Иной тренд «ролевая игра»: ты не хочешь просто быть самим собой, а каждый день пишешь новый сценарий своей жизни, становишься героем или триллера, или романтической комедии. Коммуникация здесь построена на мифологии звездной жизни. В этом качестве Пушкин может выглядеть едва ли не эталоном человека, сотворившего себя и культуру.

В настоящее время изысканная и простодушная, застенчивая и богатая поэтическая мудрость Пушкина не пытается даже интегрироваться в реальность жесткой и лаконичной показной роскоши современности. Однако обнаруживаются провокационные эксперименты, которые при вдумчивой рекламной политике могли бы стать тенденциями.

Обратимся к весьма неоднозначному проекту ресторатора Новикова – кафе «Пушкин», входящему в линейку super-luxury. Мало кто знает, что ударение в титуле кафе стоит на последнем слоге. Имя Пушкина пришло в название ресторанной точки из французского шансона, то есть через передаточное звено. Опыт Новикова со всей очевидностью доказывает: чтобы создать бренд, следует освободить его от привычной семантики, воспользоваться не его отечественным номиналом, а образом, пришедшим с Запада, – брендом, насыщенным экзотическими коннотациями.

В мире, который похож на супермаркет, необходимо предлагать не только стройного и безобидного лицензированного школой Пушкина, но и представлять его в качества бренда, который поможет человеку через Пушкина прикоснуться к индустрии роскоши. В мире, где козырная финансовая карта бьет духовную, Пушкина все равно следует включить в новый сильный формат, чтобы его можно было идентифицировать с определенным четким брендом. Следует награждать его именем разнообразные предметы роскоши – от машин до бриллиантов. Необходимо соотнести фрагменты этого бренда в сознании потребителя с героями и символами, которые начнут притягивать все сообщения с похожими сигналами.

Относительно люксовости бренда. Назовите хоть одну звездную фишку, чтобы она являла во всех отношениях идеал и была безупречной. Вряд ли кто назовет. Но примеров того, как что-то совершенно глупенькое становится этой самой звездной фишкой, множество.

Бренд «Пушкин» может стать пафосным. История знает, как что-то не очень значимое неожиданно приобретает повышенную значимость. К примеру, часовой турбийон, который из самодостаточного устройства превратился в нечто само собой разумеющееся пафосное, подобно корпусу часов из драгоценного металла.

В наручных часах это крутая фишка, привлекающая внимание и демонстрирующая статус владельца. Нужен он примерно так же, как сусальное золото для покрытия макушки памятника Пушкину, но коли ценители механических часов обожают это пафосное дополнение, не следует их переубеждать.

Пушкин должен приобрести параметры super-luxury культуры – культуры не для всех, но для тех, чья личностная уникальность нуждается в философии, делающей эту личность самостоятельным брендом. А также для тех богато одаренных деньгами людей, которые смотрят дальше уровня своей алчности, – действенно размышляя, что будет с ними и страной через год, через десять лет. И видят одним из залогов спасения себя, своих детей и страны в Великом национальном бренде «Пушкин».

Со временем, как показывает исторический опыт, привилегии новой аристократии станут общедоступными, и Пушкин возвратится к демократическому потребителю в виде бренда, окутанного очарованием столь чаемой luxury-культуры.

Опасности проекта

Культура относится к той сфере человеческой деятельности, которая таинственна, загадочна, интимна и проч.

Если со слова культура убрать всю эмоциональную шелуху про то, как она вдохновляет, воспитывает и т. д., останется одно из главных ее назначений – через язык быть инструментом личной идентификации человека и общегражданской солидарности.

Речь идет, собственно, не о самой культуре, а о продвижении культуры. Помощи ей. Ее продюсировании.

Сегодняшнее состояние классической культуры свидетельствует: мы напрочь лишены эвристической мысли, способной предложить человеку высокодуховный продукт как насущную потребность. Как товар, который не запрятан в музее с 10 часов утра до двадцати ноль-ноль, а выложен в общедоступных местах – выбирай, примеряй, покупай.

Изготовить комплектующие на уроках в школе, отлить шаблоны чиновничьими мероприятиями, собрать на конвейере книгоиздательского рынка – это пожалуйста, а вот что-нибудь новое придумать – тут пас.

Достаточно взглянуть на современное состояние культуры, чтобы осознать – нужна мысль. Свежая, неожиданная, провокационная. Да какая угодно мысль, которая возвратит классику обществу.

Процесс внедрения проекта – это не не это…

Процесс внедрения проекта – это:

…не очередная мертворожденная акция «по спасению культуры», это проект по редевелопменту циклопического сооружения, называемого отечественной классикой, его превращение в новый многофункциональный общенациональный комплекс с функцией инструмента гражданского согласия.

…не строительство здания «под ключ». Чем крупнее становится проект, тем тщательнее нужно следить за тем, чтобы корпоративная культура не деградировала и не мутировала. Проект обязан жить и развиваться, по мере необходимости должен проводиться реинжиниринг бизнес-процессов, реорганизация, подключение к работе новых специалистов, отказ от услуг участников, доказавших свою бесполезность и т. д.

…не создание громоздких и неповоротливых структур, формально занятых анализом и предупреждением угроз, а на деле – погрязших в бюрократии и бумагомарании.

…не отчет, что проект будет внедрен ко 2 января следующего года. Как обычно у нас принято: отрапортовали, а потом взяли и еще на лет 5–70 успокоились. Смысл любого проекта заключается в постоянной, системной и динамичной работе.

…это не построение системы, которая будет жить своей жизнью. Чтобы стать жизнеспособной, система должна быть полностью «сквозной». Необходима интеграция в проект всего населения. Начиная от первых лиц государства, которые должны полностью разделять философию проекта, и заканчивая рядовыми гражданами, вовлеченными в процесс социальной самоидентификации через участие в проекте.

…это не потворство вздорным и опасным мифам относительно литературоцентристской доминанты, генетически отличающей наше население от прочих населений мира. Общая тенденция этих мифов, какой она стала сегодня: стабильная недооценка опасности, связанной с диспропорциональным смещением культуры на маргиналии общественных потребностей при сохранении к ним интереса исключительно со стороны чиновников, исполняющих госзаказ.

…это не высокодушевные разговоры о недопустимости прагматизации «святого». Чтобы хоть отчасти умерить гнев рьяных в своей искренности или инерционности защитников великой культуры, необходимо переименовать «поклонника русской словесности» в «клиента русской словесности». Ведь понятие «клиент» присутствует в любом бизнесе. В сфере деловых процессов он – получатель и потребитель продуктов – от макарон до «художественного своеобразия раннего творчества А. Фета».

Вот именно здесь и пригодится энергия эгоистичных предпринимателей, которые преследуют свои корыстные интересы, заключающиеся в получении высокой прибыли. Ведь прибыль эту невозможно получить, не удовлетворив той или иной потребности клиента.

Пусть предприниматели создают, адаптируют к потребностям рынка и продвигают продукт, который действительно востребован обществом. Только в этом случае можно рассчитывать на общенациональную прибыль.

…это не бездумное финансирование проекта за счет иных социальных программ, вне интереса к его окупаемости.

…это не наделения тех или иных идей статусом постулатов, однажды и навсегда принятых в качестве безусловных и основополагающих. Это точный и четкий анализ ресурсной базы и возможностей реализации. Необходимо понять, имеется ли возможность опереться исключительно на ресурсы и интересы бизнеса и общества. Этот синтез определит качество системы, ее прозрачность, предотвратит возможность злоупотреблений, позволит сформулировать принципы привлечения участников и т. д.

…это не локализация в узких рамках, а экспансия на рынках, наращивание продуктового портфеля, крайне избирательное поглощение других брендов. Словом, расти там и туда, где есть потенциал.

...

СЛОВА НА ЛЕСТНИЦЕ

ПРО ИНВЕНТ И ДРАЙВЕР: О, КАК!

В современном мире ведущую роль играет рациональный выбор. Радетелям словесности может казаться, что спектр возможных решений интеграции классики в современность необозримо широк, дело специалистов-прагматиков – сузить пространство выбора так, чтобы в социокультурном меню оставались только те меры, которые позволяют эффективно распоряжаться ограниченными ресурсами.

К реализации проекта необходимо привлекать менеджеров, обладающих проектным мышлением и владеющих корпоративными категориями и инструментами их воплощения. Безусловно, они не смогут оценить абстрактную составляющую исторической миссии бренда, но они в состоянии сформулировать стратегию его развития, сделать какую-то часть культуры окупаемой. Сегодня предостерегающая и направляющая функция прагматика особенно важна: в нашем государстве всегда доминировало государство, поэтому цена неправильного выбора, если такая ситуация сохранится, может быть запредельно высока.

Пусть классика начнет ощущать себя добывающим предприятием. Есть надежда, они смогут изменить формат инвентов. В этом смысле бренд «Пушкин» может стать точкой роста, драйвером других социально-культурных начинаний.

Опасные связи Поэта и толпы

Подите прочь – какое дело

Поэту мирному до вас!

А. С. Пушкин, Поэт и толпа

Но не подумайте, что вы прощены: мне просто некогда.

Ш. де Лакло, Опасные связи

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны…

А. С. Пушкин, Поэт и толпа

Если бы Пушкин изобрел мышеловку

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

У нас в России часто ответы опережают вопросы.

Идиотский ответ: «Раскрашивание „Семнадцати мгновений весны“ стоило в среднем $3000 за минуту. Всего раскрасили 620 минут».

Читатель, прикинь…

Вопрос: «Неужели режиссер фильма „Семнадцать мгновений весны“, кстати, снятого на деньги КГБ, Т. Лиознова не могла выпросить цветную пленку, чтобы нам всем было как-то повеселее смотреть на Штирлица, который ходит по фашистским подвалам?»

Пушкин в предлагаемых обстоятельствах

Допустимы самые неочевидные решения по включению бренда в линейку неожиданных товарных категорий. Здесь возможен определенный алгоритм действий, который включает: мониторинг рынка; формирование коммерческого предложения; создание торговой марки; использование коммерческой составляющей товара в качестве локомотива культуры.

Чтобы убедиться в дальнейших возможностях позиционирования классики на линейке потребительских продуктов, необходимо вскрыть контекст справедливых для того времени броских лозунгов и праведных инвектив: «Уберите Ленина с денег!», «Чисто не там, где метут, а где не сорят», «Добро должно быть с кулаками…». Новое время поет новые песни. Пусть придет понимание: то, что вчера казалось абсурдным и кощунственным, сегодня смотрится милым и привычным. Главное, отказаться от перестроечного трюизма – «Мы это проходили». Чушь, мы это не проходили! Попытались было сделать, были высмеяны, раскритикованы, обижены. А потом изменилось время, а мы этого не заметили – постарели, поглупели, озлобились. Есть ситуации, когда надо входить в десятый раз в одну и ту же реку и поражаться новизне воды времени.

Примеров реальной полемики с некогда звучавшими банальностями множество. Ограничимся некоторыми. Модный галерист разработал серию российских дензнаков с изображениями русских писателей, и напрасно власти не воплотили его идею. Достаточно посмотреть на западные монеты и банкноты, чтобы убедиться в эффективности подобного решения. Ф. Искандер, полемизируя с гигиеническими стандартами прошлого, определил новые нормы социального общежития: «Демократия – это когда общество предоставляет урны для окурков и человек имеет возможность беспрепятственно подойти к урне». Ерническая мудрость расставила новые акценты и в отношениях добра и зла: «Добро обязательно победит зло. Поставит на колени и зверски убьет».

В ситуации торжества рыночных отношений шоколадки «Сказки Пушкина», женская серия обуви «Кавалерист-девица», мужские аксессуары «Ионыч», квас «Крыжовенный» не смотрятся чем-то нелепым. Ведь даже эстетов от искусствоведения не смущают кустодиевские купчихи на коробках чая или конфетная серия «Красного Октября» с репродукциями русской живописи. Ведь никого не тревожит изображение Микки-Мауса на детских товарах. Возможное возражение – «Это же мультипликационный персонаж!» – снимается вполне очевидным контраргументом: Пушкин уже давно превратился в мультипликационного героя с очень низким сальдо конкурентоспособности. Его бутафорское положение в качества источника культуры, которое если и теплится где, то только в школе, мешает ему проникнуть в сознание потребителя, сделаться фактом повседневности. При отождествлении культуры с потребительским товаром сам культурный бренд ничего не потеряет. Собьется лишь праздничная позолота уже ничего не значащих славословий, но бренд при удачном менеджменте может стать актуальным и соответствующим сценарию времени.

Нужно научиться торговать не разорванным на цитаты контентом, а сервисами.

Ой, классику мало кто читает… Поплачем?

О спорном, но возможном. Взять хотя бы «донжуанский» список нашего поэта, на фоне Пушкина все остальные – от Гомера до Сорокина – даже в совокупности просто-напросто асексуальны. Почему бы не использовать этот ресурс? Ориентация на сексуальную составляющую может стать неотъемлемой частью бренда «Пушкин». Так и рождаемость повысим.

Бизнес-проект «Пушкин» предполагает получение дохода от лицензирования, создания персонажных брендов. Почему бы прибыль от данного проекта не пустить на поддержание детей и пенсионеров? Суть предложения – передача права не только на использование имени Пушкина, но на продуманную систему ведения бизнеса под именем бренда «Пушкин».

При этом не следует думать, что бренд «Пушкин» одинаково распространим на все сферы бизнеса – начиная от тяжелого машиностроения и не заканчивая выгулом собак.

Классике, так или иначе, придется занять определенную нишу в мире, тенденции развития которого, как бы печально это ни звучало, делают основным божеством потребление товаров и услуг. Ставшая привычной печаль и утратившие дерзость новизны выпады против потребительского общества сегодня, в эпоху глобализации, звучат малоубедительно.

Довольно заламывать руки и кокетливо обижаться: «Ах, классику мало кто читает… Ой, книга перестала быть духовной потребностью» и т. д. Совсем недавно книга – этот патриархальный источник моральных и прочих знаний – была переведена в новый цивилизационный формат: с 2008 года книга получила новый статус «информационного носителя». Точки расставлены временем. Ламентации излишни. Книга уравнена с ТВ, радио, инетом, с изменением ее формата меняется и философия пользования. Став носителем информации, продуктом, книга попала на потребительский рынок. Поэтому, почему не выпускать линию одежду под брендом «Пушкин», как это делают многие американские кинокомпании, активно используя кинообразы? Можно снять популярный молодежный сериал по мотивам произведений Пушкина. Простор для фантазии здесь безграничный.

Эти и многие другие не менее спорные решения могут стать основой новых концепций, позволяющих эффективно использовать классический образ. Допустим, логотип «Пушкин» будет неудачно смотреться на флакончиках с лаком или пенкой для волос. При этом не следует игнорировать смелые идеи, ведь субкультура делает из своего героя божество. Кому-то может показаться, что изображение Пушкина на йогурте или творожном сырке неуместно и приведет к девальвации бренда. Не будем спорить, просто тогда следует определиться с целевой аудиторией бренда; выделить его основные и дополнительные характеристики; провести маркетинговые исследования.

Проект «Государственный Пушкин»

Государство должно лицензировать бренд «Пушкин», превратить его в свой товарный знак, ответственность за который несет лично Президент. Монополизм в области культуры и так уже существует, но его нужно законодательно утвердить для включения авторитетного классического бренда под кураторством, к примеру, Первой Леди в рыночные отношения.

Способы продвижения классики в этом случае традиционные – протекционистские. Подобный проект – прерогатива государства.

У России есть достаточно средств, чтобы поддерживать национальное наследие. Структурный характер кризиса обострил актуальность развития социально-гуманитарного сектора как ключевого направления и фундамента модернизации. Нефть и газ в России заменить нечем, поэтому в среднесрочной перспективе наша роль ресурсной страны – это не точка уязвимости, а наоборот, основание экономической безопасности и возможность субсидировать приоритетные национальные культурные проекты.

Чтобы повысить эффективность государственного бренда, нужно к его обслуживанию привлекать новых людей с новыми идеями. Когда классика станет открытой для новых инвестиций, ставки поднимутся, и бренд обретет новую привлекательность.

Одна из приоритетных задач государства – сосредоточить внимание на резервациях культуры: музеях, историко-культурных комплексах, что может обернуться многомиллионными бюджетами музейных заповедников, интенсифицировать развитие культурного туризма, сделать культуру хотя бы отчасти самоокупаемой.

Американский экономист Джон Кейнс доказал мысль: когда население не тратит, экономике не обойтись без помощи государства. Этот принцип работает и в сфере культуры.

Государству необходимо через конкурс выдавать ограниченное количество лицензий на различные виды бизнес-кураторства культуры. К примеру, у тренда Salvatore Ferragamo по лицензии выпускается только оптика и часы – и то, потому что их производство требует очень специфических навыков. Другие лицензии не выдаются, так как Salvatore Ferragamo должно контролировать качество продукта.

Необходимо дебюрократизировать классику. Бюрократ выполняет свои функции более или менее честно, только когда существуют четкие механизмы проверки. Относительно управления классикой невозможно выяснить, каковы результаты и последствия, положительные ли они или негативные.

Опасные зоны проекта

Первое . При реализации проекта возникают очевидные сложности. Проект «Государственный Пушкин» может привести к торжеству бюрократизации в опеке классики. Возникает закономерный вопрос: кто от лица государства является держателем акций «нашего всего» и кто его будет продвигать? Учительница? Критик? Литературовед? Чиновник?

Сегодня Пушкин находится в руках агентов по недвижимости – чиновников и литературоведов – с узкими профессиональными взглядами и полным отсутствием деловых качеств. Что непременно случится, если передать бренд «Пушкин» в руки соответствующих ведомств, так это новая волна душераздирающих ламентаций по поводу «остаточного» финансирования культуры. Культуре будет всегда недостаточно денег, потому что они традиционно неверно расходуются.

Второе . У государства в наличие нет Больших идей. Кризис 2008—2010-х годов показал отсутствие каких-либо свежих идей. Специалисты из самых разных областей бросились предлагать противоречивые советы, каждый из которых в отдельности в равной степени претендует как на исключительную содержательность, так и на гротескное прожектерство.

Некоторые попытки модернизировать концепцию отношений классики с современностью государством предпринимаются. Еще недавно можно было услышать о том, что культура выгодна с экономической точки зрения: она становится частью воспитания высококвалифицированных специалистов. Сегодня активы этой мысли (что подразумевать под культурой – помпезные празднования круглых дат? Государственная поддержка брендовых виртуозно-симфонических исполнителей?), да и самой культуры (библиотеки, музеи, историко-культурные заповедники и т. д.) резко подешевели. Рынок не в состоянии учесть выгоду от культуры, вписать ее в экономическую модель.

…уже не бывает. О чиновниках

Злые языки называет чиновников людьми с какашкиными лицами.

Надо как-нибудь повнимательнее присмотреться…

Вопрос: Как насчет способностей к лидерству у наших чиновников, как насчет проектов на будущее, как по поводу оказания действенной помощи нашей культуре, нашей Родине?

Ответ одного остроумного писателя: «У меня есть сильное подозрение, что, если бы каждый из них столкнулся со стайкой леммингов, уже успевших сигануть вниз с края скалы, им вряд ли удалось бы уговорить их завершить прыжок».

Проект «Общественное достояние»

Государство должно лицензировать данное словосочетание и ему подобные, указывающие на исключительную социальную значимость того или иного имени, факта или явления культуры. Проблема юридически разрешима. Более важно решить вопрос о менеджерах проекта.

Чтобы выйти из подконтрольной государству министерски-отраслевой системы курирования культуры, следует, объединив усилия крупных корпораций и малого бизнеса, передать бизнес-сообществу большой пакет полномочий по ребрендингу классики. В настоящее время крупный бизнес берет на себя большую экономическую нагрузку, а социальную – лишь опосредованно, через отчисление налогов и благотворительность. Средний и малый бизнес, напротив, несет повышенную социальную нагрузку за счет транслирования социальных стандартов, но при этом занимает крайне скромную экономическую нишу. В результате делегирования обществом бизнесу реализации тех или иных культурных проектов сам бизнес становится социально востребованным, что очень важно для поддержки его престижа. Более того, возникают предпосылки для модернизации – разработки механизмов включения самого бизнеса и культуры в общественные практики.

Проект может изменить отношение к тем людям – представителям среднего бизнеса, которые пытаются сами заработать и пользу стране принести. Один достойный человек призвал «перестать искусственно формировать в подконтрольных СМИ странный образ предпринимателя – тупого лживого животного с перстнями на жирных пальцах, похотливого ловеласа на дорогом черном внедорожнике, необразованного и мстительного, да еще и являющего собой благодаря строению узколобого черепа и комбинации лицевых костей живую иллюстрацию учения тюремно-уголовного теоретика Чезаре Ломброзо».

Обществу необходима солидаризирующая идея, хотя бы потому, что на наших глазах это общество меняется. Пока бизнес в нашей стране ассоциируется со спекуляцией, пока интеллигенцию угнетает катастрофический разрыв между тем, что делать интересно и тем, за что платят, пока звучат досужие размышления об утрате человеком индивидуальности и т. д., мир России меняется. Эти мыслительные недоразумения уже побеждены реальностью, в которой если и есть место для индивидуальности, то только для хорошо обеспеченной. Феномен отсутствия собственного Я – не трагедия, но становящаяся норма. Глобализация и консьюмеризация превращает одиночек в общество, и не нужно думать, что в общество одиночек. Просто в общество. Точнее, новый тип общества, который нужно осмысливать, а не критиковать, в новом формате прививать ему классические ценности, а не печалиться от факта их невостребованности.

Следует провести конкурс «Социальные инноваторы и культура», выявить специалистов, способных создать и реализовать инновационные модели в повседневных практиках.

Необходимо начать движения рекламодателей в социальные сети с собственным фирменным контентом, усиленным брендом классики; организовать дискуссию о перспективах бренда, активно вовлекать в обсуждение проблемы население всей страны; создать определенный уровень знания, который несет сам бренд, и знания о нем; очистить бренд от медийного «шума», усилить высоким медиавесом и нестандартной креативной концепцией. Следует учитывать, что повысить уже имеющийся уровень знания бренда (а в случае с классикой – ее навязчивую привычность) очень сложно: этот процесс будет происходить медленнее, без заметных скачков и резких прорывов.

Необходимо создать экспериментальные бизнес-площадки, отказаться от ведомственной «достоверной статистики», озаботиться планированием. Правильное планирование невозможно без точного прогноза возможных результатов рекламной кампании. Для подобных прогнозов необходимы особые методики и инструменты, выходящие за рамки компетенции ведомственных кабинетов или аналитических отделов медиаагентств.

К обсуждению проектов следует привлекать ТВ и интернет-аудиторию. Пусть народ обсуждает будущее культуры, это вполне оправданно в стране, где почти на протяжении всего ХХ века любая идеологическая акция делалась «во имя» и «от имени» народа. Не следует свысока относиться к народу, даже если его превратили в потребителя продуктов, или печалиться, думать, что потребитель настолько примитивен, что не сможет разобраться в качестве предлагаемых рынком продуктов. Дэвид Огилви справедливо заметил: «Потребитель не идиот. Это ваша жена. Не надо обижать ее, недооценивая ее умственные способности».

Данный проект преследует две очевидные цели.

• Деэлитаризация бренда, отказ от мнимой элитарности классики. Преодоление социальных барьеров через социальные и культурные инновации может стать основой формирования гражданского общества.

• Реабилитация бизнеса в глазах общества. Воспитание бизнеса в рамках реализации социально-культурных инициатив.

Узкие места проекта

Ни в коем случае нельзя приглашать в качестве экспертов специалистов-гуманитариев, этих милых самоназванных родственников Пушкина. Экспертам сложно доверять. Специалисты-гуманитарии неудачны в этом качестве по следующим причинам.

• Они не способны определить эстимейт бренда, поэтому попытаются докучливыми разговорами о духовности, поэтике, словесной пластификации и т. д. и прочими профессиональными понятиями приукрасить отвлеченную составляющую, не имеющими отношения к рынку. Для фильтрации украшений понадобятся другие специалисты-гуманитарии. Серьезная работа как всегда превратится в околонаучную свару.

• Надо признать, что не существует объективных экспертов. Любой специалист привнесет в дело свой случайный личный опыт, свое категоричное понимание – неприятие не своих задач, свой возрастной психологический настрой, редуцировать которые не сможет никто.

• Следует учитывать, что специалисты представляют разные по концепциям гуманитарные школы. В этом пункте вряд ли найдется консенсус. Но единодушие непременно обнаружится в неприятии самого проекта: «Долой рыночные лапы спекулянтов от „нашего всего“» и т. д.

Пусть профессионалы в аспекте традиции приличия входят в очередной совещательный комитет без права решающего голоса.

• Опыт показывает, что специалистов-гуманитариев как потенциальных оппонентов рыночных отношений и спорных идей можно ублажить различными бонусами, как это обычно и происходит.

Классику нужно отдать менеджерам, отлучив ее от «родственников».

Промоутерам бренда «Пушкин» нужно сесть с обществом за стол переговоров, отказаться от абсурдных стандартов восприятия классики, когда в мире консьюмеризации она настойчиво позиционируется в качестве безальтернативного источника «всего».

Проект «Классика как часть Большого бренда»

Одним из способов обновления классики может стать ее интеграция в Большой бренд. Больших брендов в России не счесть: молодежь, семья, старики, здоровье, солдаты… Достаточно взять любую социальную проблему – по весу она будет претендовать на статус Большого бренда.

Пора вписать Пушкина в Большой бренд. В России отсутствует, к примеру, Большой бренд семьи. Никто не знает, как позиционировать фамильные ценности. Особое доверие у потребителей может вызывать реклама традиционных ценностей: обращение к культуре, уважение к старшим, гармония с природой. Не те, лишенные какого бы то ни было смысла праздничные рекламные ролики, а тексты, осмысливающие реальность.

Следует отказаться от образа состоявшегося бизнесмена, не показывать в очередной раз happy family, а сделать героя ролика неудачником или рассказать историю неразделенной любви. И пусть культура включает в эту печаль музыку жизнетворчества.

Весьма полезный опыт

Из истории телевизионной рекламы продукции американской корпорации Apple. В 1984 году, когда на телеэкранах появилась первая короткая реклама компьютеров Macintosh. В то же время Apple начала поставлять свою технику в Голливуд. Уже в 1986 году компьютеры Apple появились в четвертой части знаменитого фильма Star Trek. Работа с кинематографистами продолжается, и Apple появляется во все большем количестве блокбастеров. В 1996 году компьютеры от Стива Джобса попадают в фильмы «Миссия невыполнима» и «День независимости» в качестве полноценных участников сюжета, от которых зависит финал сюжета. В фильме «99 франков» все дизайнеры и рекламщики работают за «макинтошами».

Поклонники компьютеров Macintosh подметили, что во многих фильмах и телешоу (например, шоу «24» или фильм «Остин Пауэрс») продукция Apple – это выбор хороших парней. В то же время отрицательные персонажи используют исключительно Windows PC.

Главная героиня фильма «Вам письмо» (1998) пользуется компьютером «макинтош», в то время как отрицательный герой работает на IBM ThinkPad.

В фильме «Секс в большом городе» «макинтош» можно увидеть и на подоконнике, и в кровати.

Достоевский «после вчерашнего» и с геморроем

У нас, в России много чего вульгарного: официанты и депутаты, вкус и еда, полицейская форма и социальная реклама, памятники и чиновники.

В постперестроечной Калмыкии установили памятник Иисусу Христу. Читатель, ошибки нет: памятник!

Памятник неопознанным летающим объектам открыт в Пермском крае. Статуя стилизованного инопланетянина установлена на въезде в деревню Молебка недалеко от знаменитой Пермской аномальной зоны. «Зеленый человечек» изготовлен из дерева в человеческий рост – 1,8 метра. Ну, просто альфа-самец.

Перечень чудовищных истуканов, заполнивших Москву, может занять десять страниц. Ограничимся малым списком: «Геморроидальный Достоевский после вчерашнего» перед Ленинкой, «Идолище-Жуков на девчачьей лошадке» перед Красной площадью, «Лошади-куры» на Манежке, «Лошади-ампутанты» недалеко от Кропоткинской. На фоне всего этого безобразия Петр Первый Церетели – просто зайка милая.

Социальная реклама тачается по тому же вульгарному проекту. Билборды убеждают нас в несуществующем или ненужном с настойчивым лицемерием, за наши кровные деньги: «Дороги построены», «Старикам – почет», «Молодым перспектива», «Небу – воздух», «Землеройкам – торф», «Женщинам – сексуальных шахтеров».

Как бы нам пригодился опыт Италии.

В Италии власти объявили войну сувенирным вульгарностям. В частности, мужским трусам, на которых представлена падающая Пизанская башня, и кухонным передникам с изображением интимной части тела Давида. Продавцам этих «памятных» вещей грозит штраф в 500 евро.

Штрафовать скульпторов конечно же не выход. Где же выход?! Вот он, выход: нужно этих самых ваятелей приковывать на цепи к бронзовым и бумажным детищам их извращенной фантазии, чтобы все видели, кто народную память за народные же деньги украшает падающими башнями и прочими интимными частями.

Для реализации проекта следует

• Освободить рекламу культуры от тягостной повинности быть частью нелепой социальной рекламы, которой завешан метрополитен, – этих идиотских цитат из Сантаяны про семью, которая есть какое-то там очень хорошее изобретение природы, про город – «это единство непохожих» (Аристотель) и т. д.

Реклама бренда «Пушкин» не должна скрывать своей культурно-коммерческой сущности. Цель любой рекламы – продать товар или услугу, продвинуть марку, сформировать благоприятный имидж. Именно об этом реклама должна четко говорить потребителям. Если же коммерческий смысл прикрывается высокими фразами о прогрессе, духовности, заботе о потребителях, моральных ценностях или просто гранитными абстракциями, это немедленно вызывает чувство отторжения. Российские потребители не верят в то, что компании могут руководствоваться чем-то иным, кроме получения прибыли.

• Точно определить, на какую целевую аудиторию бренд рассчитан, какие ценности должен донести, что влияет на дальнейшую судьбу его имиджа. Следует адаптировать бренд «Пушкин» к нормам молодежной культуры. Реклама бренда «Пушкин» должна использовать популярные в молодежной среде культурные коды, слова и образы. Это, безусловно, провокационный ход. Откровенное игнорирование политкорректности, искаженная грамматика (так называемый язык падонкаф), некорректные выпады – приемы на грани запрета и т. п., но они многократно увеличивают креативный потенциал бренда и делают его более привлекательным для молодежной аудитории.

Безусловно, данный пункт вызовет активный протест: как можно продвигать образ создателя русского языка средствами, коверкающими этот язык? Вероятно можно, хотя бы отчасти и по той причине, что язык, на котором говорит молодежь, не имеет ничего общего с языком, которому учат только в школе и на котором говорит 2–3 % населения современной России.

Сейчас следует обеспокоиться вовсе не сохранением языковой архаики, а культурным здоровьем молодежи, попытаться социализовать ее через культуру.

Молодежь нужно привлекать событиями, социально-интеллектуальными акциями, приглашениями стать участниками проектов, создавать медийный продукт. Следует активно использовать Интернет, цифровые медиа и вирусный маркетинг для более тесного и интерактивного общения с потребителями. Целевая аудитория молодых образованных, читающих людей в наибольшей степени коррелирует с интернет-аудиторией.

Нет необходимости доказывать, что молодежь сегодня может реально влиять на имидж брендов – этот факт уже никем не оспаривается.

Размеры молодежной блогосферы в сочетании с огромным креативным потенциалом этой среды не единожды подрывали монополию брендинговых и рекламных агентств. Массированная рекламная компания с миллионным бюджетом может остаться совершенно незамеченной, если молодые блогеры не увидят в ней хоть что-либо, заслуживающее внимания. Таким образом, помимо бюджетов, необходима еще и известная доля оригинальности. Внимание: бюджеты тоже очень важны. Еще как важны!

Необходимо организовать ТВ и интернет-конкурсы для молодежи «Пушкин. Новояз», «Пушкин. Молодежь» (да как угодно назвать! Да провести сколь угодно конкурсов!) по поиску лучших инновационных проектов ребрендинга классики. Призовой фонд не должен быть скупым. Пусть победители, чьи проекты будут одобрены бизнесменами и всероссийской ТВ– и интернет-аудиторией, получат не грамотку, не бюстик великого поэта, а дорогой автомобиль – создание отечественного автопрома с гордым именем Пушкин (пишется без кавычек) или квартиру, наконец. Такое представить невозможно: интеллектуальное напряжение по воскрешению относительно, казалось бы, школьно-мертвой классики приносит средство передвижения или решает квартирный вопрос! С подобной акцией вряд ли какая-либо другая сможет сравниться по воспитательному значению и социально-педагогическому эффекту.

Узкие места проекта

Инерционность мышления. Нежелание отказаться от стереотипов.

Проект «Пушкин как легенда класса люкс»

Мысль перевести бренд «Пушкин» в разряд luxury-product, может показаться звучит напыщенно-вульгарно, но среди гибельного карнавала некачественного общения с классической культурой хочется, чтобы наступило трезвое утро и готовность людей платить немалые деньги за эксклюзивный товар. Это вовсе не означает, что томики поэта следует печатать, как становится модным, на пергаменте, с раскрашенными вручную картинками, или одевать книжку в кожу полинезийского тушканчика.

Да, грядет понимание явного: классическая культура перестала быть смыслом. Она превратилась во времяпрепровождение. Сотрудничество с классикой стало элементом светского досуга. Классическая музыка и литература звучат на всех государственных, гламурных приятных мероприятиях.

Когда на социальном лице отражается тотальное усреднение вкусов, начинают работать правила арифметики: любой продукт, который нравится 10 людям, отмечен нулевыми, точнее, что более важно, – универсальными характеристиками. В этом смысле классика не отмечена универсальными характеристиками. Это и дает основания для ее брендинга в качестве эксклюзивного продукта для очень состоятельных людей.

Пусть обеспеченные люди, которые обеспокоены своим кислотно-щелочным балансом, внешним видом – эти эффектные женщины с новыми классическими носами и перетянутой кожей на лицах, эти мужчины с мягкими и розовыми от пилинга щеками: богатые, успешные, совершенные, идеальные и т. д., которые идут на шаг впереди природы и на два шага впереди остальных смертных, – пусть они сделают Пушкина «всем своим», назначат на роль эксклюзивного и модного.

Опыт по переведению Пушкина в luxury-product уже есть. Фирма Брегет сопровождает рекламу своей продукции изображением поэта и тематической цитатой. При всей традиционности подобного решения, его можно приветствовать хотя бы за то, что классик русской культуры соотнесен с сильным мировым брендом – элегантными дорогими часами, которые чуть-чуть старше самого Пушкина.

Из бренда «Пушкин» можно сделать luxury-product, можно, напротив, создать продукт, иронично отрицающий свою собственную показную сущность. Недавно одна из компаний вывела на рынок ювелирную линию с ироничным названием: «Долой бриллианты». Помимо украшений со спрятанными внутрь драгоценными камнями в коллекции есть изделия с забавными надписями и вставками. Например, с бриллиантом, перечеркнутым золотым крестом. Или внешне схожими бриллиантом и цирконом, между которыми стоит сделанный из золота знак неравенства. Производители данного продукта на самом деле не отвергают бриллианты как ценность. Эпатажная линия – скорее насмешка над фетишизацией драгоценностей. Данный коммерческий «протестный» проект актуален для ребрендинга классики.

Допустима мысль, что эпатаж может девальвировать идею антидрагоценного протеста в глазах состоятельных покупателей. Следует отметить, что бриллиант, спрятанный внутрь украшения, все же учитывает реалии рыночного спроса и вкуса: ценность вещи остается понятной лишь владельцу, который не желает соответствовать стандарту показной буржуазной культуры.

Следующая, на первый взгляд, сомнительная рекомендация вовсе не аннулирует предыдущую, напротив, дополняет и развивает: будучи представленным в линейке luxury-product, бренд «Пушкин» станет лакомым для нелицензионного копирования – это серьезный шаг к его демократизации и популяризации.

Одна из проблем современной культуры заключается в копировании. Сегодня практически нет различия между копией и оригиналом. Копирование – это презентация с минимальным вкладыванием индивидуальности. Но для промышленного производства того или иного товара – это положительное качество. К примеру, китайцы делают американские и европейские товары лучше, чем сами американцы и европейцы. К счастью или сожалению, в искусстве это не ценится. Делать Леонардо или Пушкина еще лучше, означает делать еще хуже.

Не надо делать лучше Леонардо или Пушкина, нужно предложить миру копию классики по небольшой цене, чтобы кто-нибудь заинтересовался оригиналом, чтобы на него возникла мода и, соответственно, спрос. И не следует обольщаться, что оригинал обладает настолько ценными качествами, что самостоятельно способен заинтересовать любую аудиторию.

…уже не бывает. О чиновниках

Тема, к которой автор обычно равнодушен, но на сей раз разразится мнением. Шутка.

Теперь маленький тест. Отгадайте, в каком из предлагаемых диалогов представлен идеал общения начальника с подчиненным.

Первый вариант:

– Привет.
– Сам такой!
Второй вариант:

– Привет.
– Да пошел ты!
Третий вариант:

– Привет.
– О! лучше не скажешь!
Ответ почти очевиден. Ну, если честно, не совсем очевиден.

Сколько раз президенты России поручали правительству подготовить предложения о сокращении числа чиновников, подчеркивая при этом, что оптимизация численности госслужащих не должна быть «механической».

Ответ не требуется. Все равно хочется ответить: много раз поручали.

Спрашивается: «И как!? И что?!»

Никак! И! Ничто!

Механическим ли, органическим, искусствоведческим или китобойным сокращениям числа госслужащих задачу не решить. Поскольку основная проблема заключается не в количестве чиновников, а в повышении качества их работы – в эффективности и мотивации.

Чиновник – это человек, который любит кресло. Что, поверьте, не мало. Кресло нужно обожать больше, чем женщину. Женщина – фыркнет и обманет. Кресло не фыркает. Оно кормит, доказывает, что жизнь удалась. Поэтому кресло нужно ежедневно протирать, целовать, ухаживать за ним. Кресло не создает рабочих мест, но если нужно, создаст сколь угодно много. Оно не оказывает услуг и не производит товаров – оно нужно для того, чтобы мы все помнили свое место.

Можно приводить самые страшные цифры, сравнивать среднемесячные номинальные зарплаты граждан России (2010 год – 20 899 рублей) и среднюю зарплату госслужащего федерального органа власти (50–70 тысяч рублей), можно округлять глаза и делать страшные выводы о том, что добросовестные налогоплательщики обеспечивают зарплату чиновникам, условно говоря, из своего кармана.
Можно. Приводить. Сравнивать. Округлять. Но. Надоело.

Проект «Классика как масс-маркет»

Мы инерционно приписываем Пушкина сфере ушедшей в прошлое классической культуры и не желаем допустить мысль о необходимости превращения наиболее эффектных элементов классики в часть продукта, который можно продавать, тем самым рекламируя классику. Одно из главных препятствий на пути к инновации – наша психологическая неподготовленность и идеологическая инерция.

Сегодня у классики очень высокий эстимейт, то есть заявленная стоимость. По этой причине классике невозможно пробиться к реальному потребителю. Любая ориентация исключительно на эксклюзивно-номенклатурный спрос сегодня гибельна.

При современном сокращении спроса со стороны населения на классику, не следует гнушаться радикальных идей: ставку можно сделать на перевод бренда «Пушкин» в разряд массового товара. Примеров подобного подхода можно назвать немало, взять хотя бы сериалы по мотивам классических произведений, исторические спекуляции Б. Акунина.

Специалистами было отмечено, что даже если люди начинают выпускать качественный, а значит, недешевый продукт, на рынке его не ждут. Трагедия бренда «Пушкин» заключается в том, что этот недешевый продукт продолжают некачественно выпускать.

Одной из форм инновационной модернизации бренда «Пушкин» может стать его переведение в линейку продуктов эконом-класса. Иными словами (сейчас прозвучит что-то чудовищное для эстетского уха), перенести логотип классики на бутылочку йогурта, сделать его общедоступным, более того, связанным со здоровьем. Пусть Пушкин ассоциируется со здоровым питанием.

Иной путь – придумать для бренда дополнительную ценность, хотя, на первый взгляд, классика в каких-либо дополнениях вроде бы не нуждается. И все же, классику нужно вывести из-под эгиды бренда для профессионалов (чиновники, учителя, писатели) в широчайший демократический сегмент потребительского рынка. Недавнее прошлое имеет опыт подобного использования бренда: достаточно вспомнить шоколад «Сказки Пушкина» или шоколад «Вдохновение» с изображением Большого театра. Сколько испепеляющей иронии прозвучало в адрес подобного позиционирования. И кажется, подобный опыт показал свою тупиковость. Напротив. Привыкли, не замечаем. Теперь со сладким продуктом ассоциируется Пушкин и российский балет.

Всеобщая тропикализация. Подстрахуемся?

Привычное слуху словосочетание «Звуки музыки» звучит также дико как «Буквы литературы».

Признаться, следующая мысль звучит совсем не ободряюще. Быть может, часть классики следует перевести в разряд «убыточного лидера».

Убыточный лидер – товар, предлагаемый в убыток, который продается ниже себестоимости в расчете на привлечение большего количества покупателей.

Еще один важный момент… Очень важный.

Это необходимо сделать сейчас, потому что в недалеком будущем, кстати, весьма обозримом, нас ожидает тропикализация социума.

Многочисленные выходцы из южных районов бывшего Советского Союза вряд ли проникнутся нашей врожденностью по поводу Пушкина, поэтому на Пушкина нужно срочно вводить моду. Пока мы все не тропикализировались и не ориентализировались.

Опасные зоны проекта

Сильная коммерциализация может повредить бренду «Пушкин», потому что он обладает достаточно редкими характеристиками. При этом важно понять, что именно образ Пушкина удачен для ребрендинга всей классики. Его ироническая мудрость и плюралистическое приятие мира контрастируют с номенклатурной торжественностью, но идеально вписываются в ситуацию постмодерна, который даже в серьезном высказывании допускает иронический плюрализм.

Для реализации предложенных проектов необходим набор рыночных моделей, решений и инструментов, способствующих продвижению бренда на потребительском рынке.

Диверсификация бренда

Потерь при реализации любого проекта, а тем более такого масштабного, как бренд «Пушкин», не избежать, поэтому следует диверсифицировать риски, двигаться по разным направлениям, стоит инвестировать в 10–15 родственных проектов, чтобы посмотреть, какой из них показывает наиболее выразительные результаты.

Сегодня нет возможности опереться на инструменты культурной политики, которые были эффективны в советском прошлом. Поэтому необходимо прибегнуть к новым кардинальным средствам. Классику нужно диверсифицировать хотя бы для того, чтобы убедиться, что она не упокоенная на страницах учебников малопонятная информация о страстотерпцах, но возобновляемый духовный и интеллектуальный ресурс.

Не следует обольщаться мыслью, что спрос на российскую культуру всегда был на подъеме и неизменно ажиотажным. Тиражи книг Пушкина на хинди и урду не говорят ничего. Русская классика держалась в культурных лидерах за счет имперской мощи и глобального экономического спонсорства. После распада СССР русская культура на мировом рынке культур впала в период глубокой рецессии.

«Если ты сделаешь лучшую в мире мышеловку, мир проложит тропинку к твоему дому», – якобы сказал американский классик Ральф Уолдо Эмерсон. Пушкин тоже размышлял о народной тропе, но не изобрел мышеловку. Современность диктует потребность сделать из Пушкина потребительский продукт, духовный потенциал которого уловит новое поколение людей, нуждающихся в бренде, имеющем не фиктивную, а эффективную историю.

Русскую классику следует диверсифицировать, то есть отказаться от комплексного пакета услуг, традиционно предоставляемого советской империей: цирк, балет, ложки-матрешки, юбилейные выставки. К этому продукту Запад, не говоря уже о внутреннем потребителе, уже привык.

Диверсификация классической культуры в том виде, в каком она сформировалась в СССР и являлась предметом экспорта и хождения на внутреннем рынке, назрела давно.

Диверсификацию можно провести, передав некоторые права на бренд «Пушкин» отечественным производителям товаров и услуг, которым близка культурно-национальная идея, готовых инвестировать в нее средства с учетом долгосрочного воздействия на имидж компании.

Власти сами придумали гибрид культурного ведомства с инвестиционным фондом, они сами распределяют деньги и получают их. Инновации в области культуры требуют создания среды, существующей по иным, отличным от вертикальных иерархий правилам.

Диверсификация ударит по бюджетам ведомств, являющихся официальными правообладателями культуры, которые преследуют свои корыстные цели (отметим, несомненно, вполне законные). Диверсификация им невыгодна, так как лишает средств к существованию. Однако именно эти средства можно направить на поддержание приоритетных направлений поддержки культуры.

Не нужно бояться отдать один из сегментов культурного рынка специалистам-ритейлерам. Ведь по сути, как бы это чудовищно ни звучало для нежного уха, нет особой разницы в способах продвижения на рынке алкоголя, культуры или кофточек. Везде одни принципы построения бизнеса, одни операционные, производственные и маркетинговые модели.

В современном бытовании бренда необходимо найти неразумным государственным тратам на его поддержку в том виде, в каком он сложился в советском имперском сознании, альтернативу. Потребитель не желает инвестировать в классику свои деньги или свободное время.

Модернизация

Для обновления, возрождения и, что важнее, возвращения бренда необходимо осознать неэффективность вызволения его из кризисного состояния традиционными методами. Необходимо сформировать общественный спрос на новый продукт, который поступит на потребительский рынок под логотипом бренда «Пушкин».

Требуется модернизация, частичная продажа прав на классику компаниям, способным на смелые идеи и инвестиционные риски. Государство должно освободить себя от мелочной опеки классической культуры, этих маловразумительных торжеств, юбилейных празднеств, трансляций стихов в шумном метро, билбордов с набором из дюжины звонких цитат.

Особенно показателен в плане модернизации опыт «гибридизации» артистов и спортсменов – разные ТВ-версии танцев на льду, танцев со звездами и многочисленных вокальных конкурсов. Кстати, именно эстетика гибридизации принесла России победу на Евровидении.

Очевидны и недостатки: гибридизация приводит к полной потере критериев спортивного и художественного качества. Если спорт опирается на абсолютные количественные показатели, то творчество всегда было им чуждо. И все же синтез спорта и искусства предлагает, несомненно, спорный опыт, который, ввиду его неожиданной популярности среди зрительской аудитории, можно распространить на другие виды художественно-практической деятельности.

Классика – это институция, открытая для обостренных дискуссий, смелых экспериментов, а не для рамочек мертвых схем.

Которые, как снег, любовь, как сон на утренней заре, как хлеб и цветы благоуханные: о чиновниках или вынужденная песнь торжествующей любви

По-итальянски аукционист называется banditore – почти что bandito. Слово «bandito» хочется перевести на русский как «чиновник». Оно, кстати, так и переводится. Нашей ежедневностью.

Цель предлагаемого проекта – выстроить систему из бизнес-процессов, которая могла бы стать продуктивной и работала бы без вмешательства управленцев. Сложность задачи – в ее интеллектуальной непривычности для нашей страны. Мы более сроднились с привычкой кричать на вышедший из строя болтик, чем с традицией бережного к нему отношения.

И все же…

И все же хочется сказать пару слов в защиту чиновников, хотя, очевидно для всех, – они апологетики не заслуживают. И все же…

Нет более распространенной русской песенки, чем ругань чиновников. Они-де тормозят инициативы, берут взятки, не радеют о пользе народной. В общих чертах, упреки очевидны и справедливы. Действительно, достаточно столкнуться с любым чиновником, чтобы понять – твоя жизнь не задалась и вряд ли когда задастся.

В русской литературе, начиная с Гоголя, установилась стойкая традиция ругать бюрократию. Делать это после Гоголя очень легко. Достаточно предложить читателю образ очередного героя ветерана-калеки капитана Копейкина. Критический пафос читательского негодования очевиден как реакция на бюрократическое зло. Налицо столкновение патриархальных представлений о правде, социального патернализма, который призван опекать человечков с реальностью, всегда жестокой и отвратительной. Но случаются сбои, о которых вдохновенно пишет художник-реалист. Вплоть до Маяковского отечественная литература критиковала бюрократию, затем пафос чуть снизился, не только из-за цензуры, но и от неформулированного ощущения, что советский бюрократизм порождение советской военизированной экономики. Это означало: критикуешь бюрократа – недоволен властью.

Не будем ругать чиновников. Поумерим негодование: «Ах, негодяи, краник классики лень закрыть, видно, „после нас хоть потоп“»…

Лучше предположить, что в чиновничьем отношении к классической культуре преобладает банальная скупость – как бы не продешевить, – которая при этом, не обеспечивая тактический выигрыш, идет в ущерб стратегической устойчивости. Ну, не по разумению они все делают, а не из дурных соображений.

Чиновники большие оптимисты. Они верят в благотворность свежих идей, но как только выясняется, что настоящие идеи стоят больших денег, их оптимизм и энтузиазм пропадает.

Просто эстеты они, нравятся им красивые графики, бодрые цифры, аккуратно сброшюрованные рекомендации и ежегодные отчеты, написанные как под копирку. С реальной деятельностью вся эта внешняя, показная активность имеет мало общего.

Ой, как не хочется портить подозрениями и наветами расцветисто-букетистый праздник благодушия!

Не следует однако забывать, что «красивые» итоги очередного финансового года знаменуются финансовыми же поощрениями. Чиновники подсчитывают сэкономленные средства, получают заслуженные премии, готовят задорные пресс-релизы…

О каком-нибудь риск-менеджменте речь не идет.

А теперь об очевидном. О том, чему нет альтернативы.

Отбросим личностное, обратимся к исторической аналитике. Чиновничество – это не только бич общества, но и одна из его главных несущих конструкций. Массовость бюрократических институций свидетельствует о стремлениях государства расширить свои полномочия. Если взглянуть на мир до XIX века, то не сложно обнаружить детский характер бюрократии. Во Франции или Англии было не более трех основных министерств. Одно ведало войной, другое финансами и налогами, третье следило за содержанием королевского двора. Капитализм потребовал качественно другой структуры государства. С XIX века появляются десятки министерств (вспомним, романы «секретаря общества» Бальзака), которые ведают тюрьмами, транспортом, связью, войной, подготовкой к войне, печатью и, конечно же, что нас интересует больше всего, образованием. Уходящая в Средневековье система церковно-приходских школ перестает обеспечивать новые потребности государства. Образование – это не только грамоте научить. Это внедрение патриотического сознания. Гёте изобретает словосочетание «европейская литература», а в это время в каждой стране идет настойчивая разработка концепции национальных литератур. Все классицистические споры о древних и новых мгновенно меняют конфигурацию: довольно учить по греческой древности, пора обращаться к национальному наследию. Нужно любить Шекспира, Пушкина, Гёте, чтобы через них воспитать патриотическую гордость, научиться любить страну, платить ей налоги и умирать за ее славу.

Отчасти функцию методичного обучения населения любить страну, платить ей налоги и умирать за ее славу выполняют чиновники.

Современное общество, если может регулироваться, то только бюрократической машиной. Любая сфера современной жизни организована бюрократически. Конечно же хочется помечтать, что демократия победит бюрократию. Это одна из утопий. Как и сама демократия.

В современном обществе отсутствуют механизмы саморегуляции, какие были на народном вече или в древнегреческом полисе. Все надежды на свободный рынок, который поможет избавиться от бюрократии и жиреющего госаппарата, тоже утопичны. Любая хозяйственная деятельность, любое перераспределение политической власти или экономических благ связано с чиновниками. В этом смысле они бессмертны.

При этом чиновники все равно гадкие, потому что они, за редким исключением, конвертируют в ренту свой административный капитал.

Это отвратительно.

Но это реальность нашей цивилизации.

По большей мере, отечественной цивилизации.

Ах, какая боль. Три-четыре – подпеваем: «Какая бооооль».

Создание конкурентной среды

Для успеха любого проекта важно устойчивое конкурентное преимущество. Его может обеспечить или государство, или сильный менеджмент. Следует активно включать бренд в модернизированные конкурентные рыночные отношения.

Боязнь модернизации и инерционность мешают реструктуризации совсем не классики, а отношениям человека с классикой. Нужна конкуренция, необходимо, чтобы классика вступила в борьбу с потребительскими брендами. Это может изменить мотивацию деятельности тех, кто отвечает за продвижение классики. Приоритетным должно стать создание условий для развития конкуренции, поддержки инноваций.

Сейчас классика остается вне конкуренции, в маркетинговой стратегии ее продвижения доминирует классический подход «trust me» – «Мы, русские писатели, очень хорошие и качественные, примите это на веру». При отсутствии конкуренции нельзя подтвердить эту рекламу, но она легко опровергается жизнью.

Отживающий свое советский маркетинг классики, продвигая культурный продукт, делал акцент на мечте каждого человека стать такими же, как полюбившийся литературный герой. Сегодня этот подход перестал быть эффективным. Вместо того чтобы влюбляться в письменного Печорина или строить свою жизнь с буквенных деклараций Толстого, молодой потребитель склонен больше верить Голливуду и вскормленному углеводородами отечественному гламуру.

Как показывает социальная практика, сегодня на смену маркетингу мечты и желаний приходит концепция ценностей, вокруг которой создаются сообщества. Преимущество классики в том, что ее ценности не нужно создавать, они уже существуют. Нужно лишь выбрать маркетинговые подходы ее продвижения, что приведет к росту ее котировок. Рынки с невысокой конкуренцией не требуют сложных концепций. Бренд «Пушкин» нужно вывести на рынок потребительских товаров со сверхинтенсивной конкуренцией.

Необходима либерализация бренда. Речь идет о смене матрицы сознания. Советский ресурс себя исчерпал, заставить уважать традиционные символы культуры уже не удается, нужны новые решения, обращенные в будущее, а не на консервацию архаики.

Места для сомнений скептиков в целесообразности нового подхода не останется, стоит лишь вспомнить, какова цена вопроса.

Изменение философии иконографии классики

Мы привыкли к оперной эстетике при подаче классики. Уже не смешно, когда тучные пожилые примы поют Татьяну Ларину. Привыкли.

Точечные проекты по инновации бренда «Пушкин» уже есть, но они, как правило, вызывают агрессивное неприятие традиционалистов. В «Артеке» в рамках фестиваля детских и юношеских фильмов прошел показ кинокартины режиссера А. Пуустусмаа «18—14» (2008 год). Основой сюжета стала криминальная история, случившаяся в Царскосельском лицее. Кровожадная фабула была усилена богатым историко-биографическим материалом, дающим юным зрителям представление о жизни и эпохе Пушкина. Культурно-информационное поле фильма оказалось похвально широким. Не являясь поклонниками фильма, все же заметим, что молодежная аудитория с интересом приняла фильм.

Не менее показательное событие – памятник Чехову в городе Томске (скульптор Леонтий Усов). До сих пор не смолкают обвинения в покушении скульптора на отечественные святыни. Чехов изваян в образе путешествующего Беликова. Чтобы хоть как-то компенсировать неожиданность подобного имиджа русского писателя, на постаменте выгравировано: «Антон Чехов глазами пьяницы, лежащего в канаве и не читавшего „Каштанку“». Памятник стал самым популярным местом в городе и кульминацией маршрута путешествия брачующихся.

Не нужно думать, что в результате предложенных решений неминуемо торжество культуры и как следствие – рождение ренессансного человека. Любая провокационная мысль, мечтательная гипотеза или наивное предложение должны выдержать испытание здравым смыслом, скепсисом и практикой.

Исполнение изложенных рекомендаций вовсе не означает, что ребрендинг классики даст в скором времени убедительные и успешные результаты.

Справедлив вопрос: является ли бренд «Пушкин» хорошей инвестицией в перспективе трех-пяти лет? Скорее всего, нет. Очевидно, что цена бренда упала слишком низко. Но это не означает невозможности его нового рождения. Революции на рынке культурных потребностей происходят часто неожиданно, тем более, когда их не ждут.

Все же основания полагать, что бренд классики возродится, имеются. Людям надоело постоянно метаться между анорексией и булимией. И они начинают строить свою жизнь на более скромных и почти примитивных началах: добрососедские отношения, локальный бартер общения, желание крепко врасти в эту жизнь. Остается найти способы, с помощью которых набор предлагаемых социумом ролевых моделей может реализоваться или даже расшириться. А почему бы не заимствовать эти модели из почти забытой и не востребованной современностью классики культуры?

В ситуации мелкого ТВ-мистицизма, бытового хаоса Пушкин должен стать терапией от отчаяния.

Пушкин – это не только легенда, не только человек, идущий навстречу публике, но еще и продуктивный товарный знак общества. Бренд «Пушкин» должен практиковать далекую от деликатности тактику – являться без предупреждения в самое неудобное время, заставать врасплох, чтобы человек начинал чувствовать так, будто его застукали за нюханьем кокаина или изготовлением взрывчатки. Не важно, где и когда – за завтраком, объяснением в любви, молитвой – с букетом цветов, призом из студии, ордером на арест лени. Он должен стать частью жизни человека, как обезжиренный кефирчик, коричневый прохладительный напиток или теперешнее «наше все» – футбол.

Неужели нам в очередной раз придется воспользоваться расхожей интернет-истиной «все, что ни делается, делается в Китае» и ученически заимствовать опыт стран, которые сами не справляются с деградацией культуры, страшась признаться в том, что она уже давно стала частью рыночных отношений?

И под занавес… Пусть консервативные защитники классики, с выдохом горькой иронии, красиво и эффектно негодуя, направляются из азбучно-арифметического пункта А (духовность, традиции) в тупиковый пункт («остаточное» финансирование) и т. д. – русской классики там уже давно нет, она затерялась по пути к современности, запуталась в праздных славословиях и инерционных пошлостях.

При традиционных подходах к продвижению культуры в общественное сознание наивно надеяться, что грядет возрождение ренессансного человека – мастера монтировать видео, сочинять стихи, выращивать скот и экологические овощи. Пока над долиной перспективы торжествует зловещий туман безразличия, когда он рассеется, мы увидим, взирает ли на нас портрет из хрестоматии или нам улыбается Пушкин. Мы должны подготовить улыбку Пушкина, даже если он иронично улыбнется с бутылочки йогурта.

В нашем мире, где все переменчиво, пререфразируем А. Мердок: не каждый рождается «дитем любви», но каждый может стать «дитем слова», «дитем культуры», хотя бы для того только, чтобы понять грандиозное изящество очевидного, сопрягаемое и спрягаемое с каждым из нас и миром: amo, amas, amat – люблю, любишь, любит. Ах, вот она – правда. Вот оно – главное слово.

Главное слово о человеке.

О. Его. Отношении. К. Литературе.

И об отношении литературы к человеку.

Что для нас Пушкин? А вот что: как по Аврелию Августину, который писал, что христианское познание мира устроено в архитектурном смысле как дом, дверь в котором размером с игольное ушко, зато потолки – высотой в бесконечность.

Таков для нас Пушкин.

Естественный выбор России – извлечь Пушкина из «точки невозврата», сделать его активным интеллектуальным продуктом, создать свой собственный рынок или сектор гуманитарных технологий.

Предлагаемые идеи должны быть встроены в систему длинных целей. Чтобы получить сколько-нибудь значимые результаты, дело должно отразить стратегию развития не только интересующего вопроса, но и всего общества.

Кто это будет делать? Это принципиальный вопрос. Мы!

Мы. Все. Кто думает. Кто работает.

Для кого Россия – Родина.

Опять о специалистах, общественном мнении и прочих страхах

Специалист – это тот, кто знает что-то наизусть. И горе тому, кто осмеливается транспонировать ноту или вставить каденцию там, где ее не должно быть…

…Еще один очень важный аспект: знания узких специалистов очень сложно коммерциализировать, придать воодушевленным призывам к нравственности какой-либо культурно-социальный и более того, прагматический эффект. Каждый из специалистов принесет в самый оригинальный проект драгоценную котомочку наработок. Итог предсказуем. В очередной раз будет воспроизведен традиционный для России сценарий: лоббирование своих концепций, внимание к частностям при игнорировании общих задач.

В разработке и осуществлении любого проекта есть еще один очень опасный момент. Мы гордимся тем, что впервые изобрели какую-либо идею или продукт, но не желаем создать дружественную среду для его обитания, выживания и продвижения. Вместо компромисса и договоренностей узкий специалист, как правило, требует директивного взращивания своей профессиональной идеи, игнорируя контексты, среду или адаптируемость этой-своей-уникальной идеи к общей композиции проекта.

Специалисты должны переформатировать свои отношения с классикой. Сложно убедить их перестать ссориться по пустякам в академических журналах и прочих малопопулярных изданиях, пусть хотя бы попытаются отойти от стандартных решений защитить культуру во чтобы то ни стало, даже ценой самой культуры. Для этого мало гордиться уровнем своего персонального профессионализма, пора взять калькулятор и подсчитать масштаб ущерба, прибыли, необходимые инвестиционные вложения в классику, мотивацию потребителя. Хотя бы для того, чтобы оставить следующим поколениям образ классической культуры, который будет защищен от инфляции.

Сейчас в жанре обращения к коллегам специалистам прозвучит цитата из К. Леви-Стросса. Она покажется комичной, потому что списана с практики взаимоотношений внутри первобытного общества, между тем характер отношений среди членов сообщества заслуживает подражания: «Насколько глубоко могут быть укоренены в сознании установки, совершенно отличные от установок западного мира, показывают недавние наблюдения в Новой Гвинее. Эти аборигены научились у миссионеров играть в футбол, но вместо того, чтобы добиваться победы одной из команд, они продолжают играть до того момента, пока число поражений и побед не сравняется. Игра не кончается, как у нас, когда определяется победитель, а кончается, когда с полной уверенностью показано, что нет проигравшего».

После такой глубоко философской картинки первобытных нравов прозвучит не менее наивная мысль: русская классика может стать источником снижения напряжения и неприятия конкуренции среди многочисленных членов профессионального сообщества, ныне грызущихся по пустяковым цеховым вопросам: к какому жанру (периоду, теме и т. д.) отнести то или иное стихотворение поэта; чью философскую мысли писатель вложил в монолог героя, какой стиль на дворе, есть ли у симулякра соседи и т. д.

И пусть общественное мнение останется со своим общественным мнением. Нельзя поддаваться коварству и капризам этого самого общественного мнения. Оно очень часто, почти всегда, настроено критикански. Будучи односторонним, оно инициирует насмешки и неконструктивную критику в адрес любого начинания. Общественное мнение – очень важный инструмент, когда оно работает на определенный бренд. Отчего бы еще раз не процитировать К. Леви-Стросса: «Важно отметить, что почти во всех абсолютно обществах, называемых примитивными, немыслима сама идея принятия решения большинством голосов, поскольку социальная консолидация и доброе взаимопонимание между членами группы считаются более важными, чем любая новация. Поэтому принимаются лишь единодушные решения».

Сегодня ковавшиеся десятилетиями бюрократические иерархии вроде союзов писателей, академических институтов практически потеряли значение. Параллельно вербуются новые члены художественного истеблишмента – герои сопротивления и андеграунда. Выстраивается новая вертикаль, но не она определит перспективы бренда Пушкин.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

УЖАСНО ИСТОРИЧЕСКАЯ, УЖАСНО КРАСИВАЯ И УЖАСНО ЗНАМЕНИТАЯ КЛАССИКА…

Как хочется русскому человеку, взглянув на свою фотографию, обнаружить, что вся красота художественного мира Левитана послужила для него основным источником генного материала, который классическая русская словесность основательно и похвально отредактировала. Все, больше у русского человека действенных желаний нет.

Для описания нашей любви к нашей культуре мы можем, конечно, потерять чувство вкуса и стиля в ребяческой страсти к рабоче-крестьянским кричалкам («Всему хорошему во мне я обязан книгам»), к величественным сопелкам («Книга – великая сила»), к лихачески-бахвальным заявлениям: «Как дай вам бог, как 40 тысяч братьев».

При этом отсутствия в нашей жизни русской литературы никто не замечает, как не замечает ее присутствия.

Классика для нас – это… нужно подобрать самое оптимистическое и бодрое сравнение… вот оно – это Кладбище. Ужасно историческое, ужасно красивое и ужасно знаменитое…

Если бы у компании в защиту классической культуры был девиз, он звучал бы примерно так: «Вы нуждаетесь в посредственности?! Тогда вам нужны мы».

Мы воспринимаем себя так, как нас должна воспринимать классическая культура – бракованным товаром.

Всем нам нужно начать ненавидеть слово «пытаться», перестать обещать: «Я постараюсь». Нужно расширить свой лексикон новым словом: «Я сделаю».

Большие надежды Униженных и оскорбленных

– А теперь, дружок, – сказал он, – подсыплю я тебе еще одну новость и хватит с тебя на сегодня, баста. Старый Орлик-то, знаешь, до чего дошел? Жилой дом ограбил.

Ч. Диккенс, Большие надежды

Я заметил, что в тесной квартире даже и мыслям тесно.

Ф. М. Достоевский, Униженные и оскорбленные

В одной восточной сказке тяжелую каменную плиту, которая должна была в час торжества упасть на ложе владыки, долго, долго высекали в каменоломне; длинный туннель для веревки, которая должна была удерживать плиту на месте, долго, долго прорубали в скале, плиту долго поднимали и вделывали в крышу, веревку закрепили и через многомильный туннель долго тянули к большому железному кольцу. Когда после бесконечных трудов все было готово и нужный час настал, султана подняли среди ночи, в руки ему вложили острый топор, который должен был отделить веревку от большого железного кольца; он взмахнул топором, разрубил веревку, и потолок обвалился.

Ч. Диккенс, Большие надежды

У Миллера вообще наблюдалась патриархальность. Часто хозяин подходил к знакомым гостям и садился вместе с ними за стол, причем осушалось известное количество пунша. Собаки и маленькие дети хозяина тоже выходили иногда к посетителям, и посетители ласкали детей и собак. Все были между собою знакомы, и все взаимно уважали друг друга.

Ф. М. Достоевский, Униженные и оскорбленные

Весть о крушении моих блестящих видов на будущее достигла моей родной округи раньше, чем я сам туда прибыл.

Ч. Диккенс, Большие надежды

Помню, мне еще пришло однажды в голову, что старик и собака как-нибудь выкарабкались из какой-нибудь страницы Гофмана, иллюстрированного Гаварни, и разгуливают по белому свету в виде ходячих афишек к изданью.

Ф. М. Достоевский, Униженные и оскорбленные

Про наше всё

...

РЕЧЬ ДЛЯ ЛИФТА

КУДА Ж НАМ ПЛЫТЬ…

Старый коньяк – это элегантность благородной степенности, молодой бьет в нос спиртовой настырностью. Так и с новыми эстетическими идеями, видами искусств, жанрами.

Похороны театра, книги, кино – едва ли не самый популярный вид интеллектуальных развлечений. Взять хотя бы кино. Когда появился звук, Ю. Тынянов оповестил всех образованных людей, что кино пришел конец. Когда появился цвет, интеллектуалы хором закричали, что черно-белый экран отличал кино от реальности и теперь до похорон кино рукой подать. Все это и многое-многое другое сегодня звучит весьма комично. Мы-то понимаем, что цифровое изображение, формат 3Д – только начало новой истории кино… Что-то отмирает, что-то нарождается.

Старый коньяк часто нуждается в новой таре, стильной и убедительной для потребителя. А иначе никто не оценит его элегантность и благородную степенность.

На пути реализации комплекса идей, объединенных названием «Бренд Пушкин», есть немалое количество препятствий: абсолютная невключенность людей в общественные процессы, фантасмагорический уровень коррупции, патернализм, ориентированность на олигархически-сырьевую экономику, отсутствие здоровой конкуренции.

Избыточное и, как правило, непродуктивное давление самого государства становится досадным обстоятельством, приводящим к поддержанию социального пессимизма и бесперспективности многих здравых идей на очень высоком уровне. Депрессивное состояние общества рискует прописаться во всех сферах его существования.

Другая опасная ловушка – списывать весь имеющийся негатив на экономические кризисы, особенности реконструктивных периодов, происки внешних и внутренних врагов. Подобное объяснение социокультурных бед обычно подразумевает нахождение легких обезболивающих средств. При этом прозрение не приходит. Исступленный поиск причин, на которые сваливаются очевидные трудности, далек от системных реформ.

Шестнадцать поколений строило рыночную экономику в развитых странах. Россия идет по этому пути не более двадцати лет. Очевидно, что издержки неизбежны, при этом нужно задумываться о новых источниках эффективности, в том числе – об инновациях, модернизации социокультурной сферы. Но для этого требуется время, аккуратное регулирование со стороны государства, отказ от его монополистического владения культурой.

Здесь можно было бы произнести магическую мысль о необходимости что-либо срочно предпринимать. Пока не поздно. И все же прозвучит другая мысль. Тот, кто родился в России, обнаруживает в нашей жизни приятную закономерность. Сколько бы ни звучало предостережений «Если не сейчас, то завтра ничего не поправить», на самом деле, как показывает общественная практика, те или иные мысли не утрачивают актуальности и через год, и через четверть века. Оптимизм внушает неизменность проблем, стоящих на пути реализации любого проекта, будь то «Бренд Пушкин», реформа образования или модернизация ЖКХ. Потому что до тех пор, пока остаются болячки российского государства, реформу чего-либо нужно проводить немедленно или не торопясь – через год-два, через четверть века, наконец. Никогда не будет поздно. Такие уж мы.

Такие уж мы. И поэтому сразу же пойдут те самые мысли. На лестнице.

...

МЫСЛИ НА ЛЕСТНИЦЕ

НИ БОЛЬШЕ, НИ МЕНЬШЕ: ПУШКИН – НАЦПРОЕКТ

Выдающийся социолог Питирим Сорокин более полувека назад показал, что справедливость (почти родственница правды) – такая хитрая штука, которой если слишком мало, то, конечно, плохо, но если слишком много – еще хуже.

Продолжавшийся в течение двух десятилетий раздел материальных активов, доставшихся от советской империи, создавал иллюзию развития. Наша экономика и культура представляет собой слабенький организм, нуждающийся в срочной модернизации и инновационных инъекциях. Некогда мы претендовали на мировое первенство – в сегменте «самой читающей страны мира», сейчас пытаемся сшить желтую майку лидера, эффектно смотрящуюся на рынке суперкомпьютеров, в области нанотехнологий. Обольщения здесь наивны – лучшие места давно распределены.

Экономическая политика в нашей стране мало чем отличается от культурной. Общими являются инструменты ее реализации – гурьбой, авральной штурмовщиной, без логики и системы, навалиться на задачу и решить ее, что называется, любой ценой. Эффективность этих вредных «инструментов» давно известна.

Инновационность из модного лозунга должна превратиться в системный механизм, который позволит культуре перейти в новое качество. Очевидная сложность заключается в том, что в нашей стране для инновационной деятельности недостаточно высок такой весьма важный показатель социальной активности, как готовность к риску. Тем более, способность идти вперед, невзирая на трудности, должна подкрепляться множеством других социальных и культурных аспектов. Устоявшиеся представления о том, что инновации – синоним создания и внедрения технологий – недостаточны. На самом деле понятие инноватики шире. Скорее, следует говорить о появлении и развитии инновационных бизнесов в культуре, для которых технологии являются только сырьем. Внедрение же – это не столько объявление новой концепции культуры, сколько обеспечение ее востребованности на рынке.

Одно из очевидных препятствий на этом пути – отсутствие национальных приоритетов, слабое доверие населения к государству, неразвитая система коммуникаций, непонятное распределение ролей, складывающихся между различными участниками социальных отношений.

Традиционно перед очередными выборами звучит плач по отсутствию национальной идеи. Нам мешает вовсе не отсутствие связно сформулированной главной национальной мысли, даже не попытки предложить архаические лозунги в качестве объединяющей идеи, а сами поиски этой идеи.

Допустим, идея так или иначе проговорилась. Затем зададимся вопросом: «Что теперь с ней делать?» Никто не знает, что с ней делать, потому, что нет четкого разграничения сфер ответственности, инструментов реализации, специалистов, наконец, способных довести ее до социальной реализации. Романтизированная классиком «дубина» народной импровизационной активности (личный героизм, энтузиазм масс, строгие угрозы и отеческая матерщина начальства плюс политинформация) слишком инерционна, неинструментальна, от того не сможет принять и воплотить в жизнь даже самую красивую идею, которую, предположим, доселе еще никто не слышал.

Речь должна идти не о поиске эффектного лозунга. Потому что, найдя идею, спешно бросимся разыскивать инвестора. Надобна не прекрасная в своей наготе идея, а разработанный «упакованный» проект, убедительный в качестве сферы вложения капиталов и людских ресурсов.

Некогда Уолт Дисней произнес фразу: «Если ты способен выдумать что-то, ты можешь и сделать это». Сегодня эта формула перестала работать. Придумать что-то может любой фантазер, но воплотить это в реальность должны люди, обладающие культурой и бизнес-стратегиями.

Для реализации любого проекта как минимум необходимо сформировать концентрированную среду компетентных и квалифицированных специалистов.

В современной России эта плотная среда отсутствует. Ее нужно создавать.

Любой национальный проект в России сегодня проходит под эгидой наглядного до карикатурности набора стереотипов русского либерализма. Проектанты-мечтатели со всей искренностью и прямотой доказывают гипотезу, что полная демократизация поможет повысить эффективность государства, побороть коррупцию, повысить статус культуры и удои. Дальше гипотеза продается как аксиома. Никто не обязан возиться с низкой повседневностью. Ну, а поскольку аксиома не нуждается в доказательствах, возникает иллюзия, что во всех сферах чаемые изменения произойдут автоматически. Этого не случится. Только творческая работа с реальностью придаст идее убедительность.

Сейчас актуализируется установка на расширение границ внутреннего мира и сферы приватного. Индивидуализация и атомизация, повышенная степень изолированности подразумевают ситуацию, когда люди рассматривают свою идентичность как некий проект, нуждающийся в инвестициях, развитии, разнообразных культурных партнерствах, как очень личных, так и деловых.

Современный мир – торжество индивидуализма и атомизации общества, так что говорить о ценностях общего и целого как-то даже неудобно. Что нам действительно нужно – это общественная солидарность в качестве синонима нацпроекта.

Надо изменить параметры вовлеченности классики в современный мир. Следует наградить классику статусом банкрота, что подразумевает немало плюсов: классика перестает быть хрестоматийным портретом некоей условной жизни; разрушается социологическая концепция культуры; писатели перестают быть выразителями громких тем и мотивов и становятся, что называется, художниками слова. И так далее. Это необходимо сделать, чтобы избежать очередной кампании за привлечение внимания к классической культуре, которая, как всегда, завершится коррумпированными разговорами про наше все. Должна произойти аттестация нашего восприятия классики, чтобы мы отказались от иезуитства сложноподчиненных комбинаций в разговоре о литературе как неиссякающем источнике коллективного вдохновения.

Необходимо определить круг ценностей и идей, которые должен символизировать Пушкин.

Управление зависимостями потребителя сегодня становится более надежным средством его привлечения и удержания внимания, чем любые бюрократические программы повышения лояльности к классике. В этом смысле основная цель новой стратегии – создать позитивный образ зависимости человека от Пушкина. Школа и пропаганда классики уже давно не справляются с этой задачей.

Нам нужен Пушкин как национальный проект поддержки культуры.

Как обновленный образ, воспитывающий массовое сознание.

Как индивидуальная идея-потребность быть частью общего – культуры, общества, праздных собеседников и т. д.

Задача не из легких: объяснить то, что вроде бы очевидно и не подлежит никакому объяснению. Условие таково: полагаться на здравый смысл, любовь к классике, желание спасти себя через культуру. Посредством чего-нибудь другого не спастись.

Пушкин всегда работал на нас. На Россию. Он до сих пор исправно трудится, только мы сделали его свадебным генералом на юбилеях, угрозой для двоечников, пугалом для обывателя.

Главное условие нашего выживания и торжествования – это понимание, что Пушкин работает на каждого из нас. Хотя бы потому, что он родитель пантеона отечественных богов культуры, которая подарила нам слово, каким мы оформляем свое чувство.

Завтрак для чемпионов по Что делать

– Все люди домой поехали! – проговорил он в час пик. – А теперь все уже дома! – сказал он попозже, когда движение затихло.

К. Воннегут, Завтрак для чемпионов

– Я ненавижу вашу родину, потому что люблю ее, как свою, скажу я вам, подражая вашему поэту. Но в ней много дела.

– Да; но один, а еще более, одна что может сделать?

Н. Г. Чернышевский, Что делать?

Вот текст лозунга, который прочел Двейн:

Не надо быть идиотом,

Чтобы к нам поступать на работу.

Но неплохо при этом

Быть немного с приветом!

Рядом с текстом находилось изображение идиота.

К. Воннегут, Завтрак для чемпионов

В половине 3-го часа ночи – а ночь была облачная, темная – на середине Литейного моста сверкнул огонь, и послышался пистолетный выстрел. Бросились на выстрел караульные служители, сбежались малочисленные прохожие, – никого и ничего не было на том месте, где раздался выстрел. Значит, не застрелил, а застрелился.

Н. Г. Чернышевский, Что делать?

Он пытался выступить в одном из баров города Детройта с речью о вреде автомобилей. Но он был такой малюсенький, что никто его не замечал.

К. Воннегут, Завтрак для чемпионов

Впрочем, моя добрейшая публика, толкуя с тобою, надобно договаривать все до конца; ведь ты хоть и охотница, но не мастерица отгадывать недосказанное. Когда я говорю, что у меня нет ни тени художественного таланта и что моя повесть очень слаба по исполнению, ты не вздумай заключить, будто я объясняю тебе, что я хуже тех твоих повествователей, которых ты считаешь великими, а мой роман хуже их сочинений. Я говорю не то.

Н. Г. Чернышевский, Что делать?

– Мистер Траут, – сказал я из темноты автомашины. – Вам нечего бояться. Я принес вам самые радостные вести.

– Вы… вы от… от этого… ну… фестиваля искусств? – Глаза у него бегали.

– Я от Фестиваля Всего На Свете , – ответил я.

К. Воннегут, Завтрак для чемпионов

Предупреждение Миранды

Что же, как говорят в другом жанре, «вечеринка начинается», хотя книга бредет к своим финальным буковкам, запятым и точечкам.

Самое обидное, это когда тебе обещали раскрыть секрет счастья и, как в китайской забегаловке, дали три бумажки. Открываешь первую, а там идиотски кривыми буквами написано: «Познай самого себя», после этого ты прочитаешь «Истина в тебе», и, наконец, открываешь третью записку: «Попробуй еще раз». Ну не скотство?

Утопия наших иллюзий никогда не превратится в монету хотя бы достоинством в 0,15 рубля.

А теперь давайте, как мантру, зачитаем самим себе предупреждение Миранды, которое обычно озвучивают хорошие парни в голливудских фильмах. Только нам нужно произнести самый суровый, равный отечественной реальности, вариант предупреждения, итак: «Да, у нас нет никаких гражданских прав». Декламируем дальше: «Мы не можем вызвать адвоката, сегодня они все сдохли. Особенно для нас», «Мы имеем право лишь хранить молчание, власть имеет право тебя придушить».

Эта мантра-предупреждение у нас жизнь зовется.

На посошок чуток порассуждаем во имя самоутешения: о, как велика и грандиозна культура…

Все, довольно, порассуждали, перейдем к делу.

Довольно нам подстраивать свою философию и стиль жизни под рыночную стоимость барреля нефти и курс доллара.

Наш курс – культура плюс мы.

С нашей культурой необходимо убрать все лишнее, чтоб ни грамма жира, помыть, сделать прическу, привести в порядок, подобрать помаду – и вот тогда она подмигнет миру, а это, как известно, международный сигнал приглашения к сексу. Или к всеобъемлющей любви. Кому как захочется прочитать этот пароль? Если мы заинтересуемся самими собой, наша культура сделает весь мир – мало не покажется. За сценарии суперфэнтези «Сказка о царе Салтане», апокалиптического хита «Смерть чиновника», социально-экологической трагедии «Муму» или интеллектуальной мегадрамы «Филиппок» будут драться Лукас с Камероном.

У нас на все вопросы находится универсальный ответ, как всегда обиженный и оскорбленный. Мы общаемся с таким видом, будто только что пришли с демонстрации с лозунгом «плюнь ближнему в рожу», но как любим рассуждать про генетически свойственную нам духовность. Надо перестать злиться на мир, сквернословно празднословить и начать беспокоиться о себе.

Пока нас устраивает такое положение дел, когда все, что нужно делать, это ничего не делать, шансы культуры на выживание приобрели отрицательное значение.

Очевидно, что у наших чиновников и политиков от прозвучавших в книге предложений не наступит финансовая эрекция. Им легче предложить нам всем хором заорать «Пу-у-у-шкин!» – просто так, для усиления очередного юбилейного эффекта.

Иными словами на стенах дома русской литературы нет дверей, но зато четко читается граффити: «Стена существует по-настоящему». И все. Больше ничего не написано. И дверей нет.

Зато рядом с домом стоит памятник тому, кто в этом доме, быть может, наверное, жил. На памятнике написано: «По газонам не ходить, а то башку расшибем».

В годы холодной войны в США ходила такая шутка: что американцам не следует опасаться советских ядерных устройств, упрятанных в чемоданы, поскольку в СССР не умеют делать чемоданы. С начинкой мы справлялись всегда, ну, почти всегда, а вот с упаковочкой – пару-тройку раз за последние 400 лет. Надо помочь самим себе, включить в духовный и практический рацион нашей жизни парней, которые умели делать начинку и чемоданы – от Пушкина до Горького, далее очень выборочно.

Нужно воспользоваться любой толковой идеей.

Если этого не сделать, случится национальное самоубийство. Мы как всегда продемонстрируем образец стратегического идиотизма.

Вот он ответ на глупейший вопрос «Что делать?». Им пора воспользоваться: нужно или какать, или слезать с горшка, а не сидеть без дела, задумавшись о трансцендентальном величии пушкинско-толстовского слова.

Вот он ответ на тупейший вопрос «Кто виноват?». Мы. Это мы ежедневно топим Муму культуры и Каштанку духовности.

Довольно надеяться на мудрую и милосердную власть. Не будет у нас такой.

Тогда пусть культура вспомоществует вечным в нашем Отечестве униженным и оскорбленным – старикам, инвалидам, детям.

Мы умеем быть героями среди паники и замешательства. Не пора ли научиться что-либо творить, соотносясь со здоровым разумением и точно обозначенной перспективой? Не импровизации нам нужны, а осмысленный план действия.

А вот еще чисто русский и самый правильный ответ на не чисто русский и неправильный вопрос «Что делать?» – молиться! Только молиться! А если не лень – то тогда и самому не плошать. Что же, помолимся и постараемся не плошать.

Это будет наша революция, наш жест социальной солидарности.

Просто Пушкин санкционирует доступ к нашей духовной пище.

Довольно делать вызовы здравому смыслу и бесконечно оскорблять Бога.

И Пушкина.

И самих себя.

Примечания

1

Компания «Кока-Кола» активно использует слоганы в своих рекламных целях. Примерно один слоган в год. Бывали случаи, когда смена слогана была более частой. Например, 1955-й: «Сверкающая и всеобъемлющая, как солнечный свет», 1956-й: «Кока-Кола… с ней хорошее становится еще приятнее», 1956-й: «Самый дружелюбный из напитков на Земле», 1956-й: «Она вас легонько поднимет», 1956-й: «От Кока-Колы вы будете в наилучшем виде», 1957-й: «Признак хорошего вкуса», 1958-й: «Прохладный, живительный вкус Коки», 1959-й: «Веселая жизнь Коки», 1959-й: «Расслабьтесь, освежившись ледяной Кока-Колой», 1959-й: «Освежитесь по-настоящему», 1959-й: «Прохладный, живительный вкус, который приносит такое глубокое удовлетворение», 1961-й: «Кока-Кола» освежит вас лучше всех», 1963-й: «С Кокой дела идут лучше», 1963-й: «Живите, освежаясь лучше других», 1964-й: «Кока-Кола издает этот особый звук и освежает лучше всех», 1964-й: «Насладитесь Кока-Колой», 1965-й: «Повеселитесь с лихвой, возьмите больше одной!», 1966-й: «Вкус Кока-Колы никогда не приедается», 1968-й: «Вашей жажде она повелевает сгинуть», 1968-й: «Волна за волной, стакан за стаканом», 1968-й: «Чтобы было вдвойне комфортней, возьмите домой две коробки Коки», 1968-й: «Время покупать вдвойне», 1970-й: «Настоящая вещь», 1971-й: «Хочу купить миру Коку», 1972-й: «Кока… идет вместе с приятными моментами», 1975-й: «Погляди, Америка, что у нас есть!», 1976-й: «Кока прибавляет жизни», 1980-й: «Выпей Коки и улыбнись», 1982-й: «Это – Кока», 1985: «У нас для вас есть вкусный глоток» («Кока-Колы»), 1985-й: «Реальный выбор Америки» (Кока-Кола классик), 1986-й: «Красное, белое и вы» (Кока-Кола классик), 1986-й: «Захвати волну» (Кока-Кола), 1987-й: «Подобного чувства больше нет!», 1998-й: «Пей легенду», 2003-й: «Всегда Кока-Кола». Рекламная хроника одного из самых удачных продуктов в мире может послужить образцом для продвижения не менее интересных брендов, к примеру «Пушкин».

Content

Ястребов Андрей Леонидович Пушкин и пустота. Рождение культуры из духа реальности

Андрей Ястребов Пушкин и пустота. Рождение культуры из духа реальности

Мир как воля и как представление, Гордость и предубеждение

О личном – о культуре, о парадоксах любви

Дары волхвов Философам с большой дороги

«Elevator pitch» и «Espirit d’escalier»

Я обвиняю Макулатуру

Портрет автора: идентификация человека и читателя урожая 1960 года. Плюс-минус 5 лет…

Фальшивомонетчики Отцы и дети

О чаяниях реальных смыслов и отсутствии проекта будущего

О происхождении видов: Дети солнца перед заходом солнца

Для кого работает Пушкин?!

Человек без свойств как Герой нашего времени

Социальный, психологический, ментальный конфликт поколений в России рубежа XX—XXI веков

Мой Пушкин Самый красивый утопленник в мире

У могилки манекена литературоцентризма

Мертвые души В поисках радости

По ком работает телевизор

Чапаев и Пустота Ярмарки тщеславия

Драка Книги и ТВ

Если однажды зимней ночью путник с Обменными курсами…

Поставщики реальности

Свирепые калеки в Вавилонской библиотеке

ТВ-карнавал и подвиг книжного труженика

Бытие и Ничто Под сетью

Тятя, тятя, наши сети притащили… новую вселенную

Игра в бисер Над пропастью во ржи

Сквозь симулякр к реальности

О грамматологии: Палата № 6 в Доме с мезонином

О месте писателя в современном мире, об имитации защиты культуры и о невосполнимости классического наследия

Так говорил Заратустра, Путешествуя на край ночи…

Русский язык в городах с двумя «ы»

Муму: Приглашение на казнь

«Народ просвещается и в нем много умных…»

Гроздья гнева Осени патриарха

Пушкин, государство и читатель

Рождение трагедии из духа музыки и Капитала

Шанс на выживание

Дурная мудрость Последнего самурая

Бренд «Пушкин» и Coca-Cola Company

Классика сегодня: результаты проверки

Оценка покупательского поведения

Оценка востребованности бренда

Оценка конкурентной среды

К примеру, рождественские открытки…

Опять о Coca-Cola Company и не только

Jingle Bells, Jingle Bells, ля-ля-ля-ля-ля… Нет: «Двенадцать дней Рождества» и Christmas Price Index

Какое это имеет отношение к Пушкину? Не-по-сред-ствен-ное!

Hotel Sonya и шампанское «Онегин»

Что же все же это за притча такая?

О налогах потом… о патриотизме

Оценка уникальности предложения

Вид сбоку

О чиновниках: они отвратительны

Что делать…

Бешеные деньги за Трудовой хлеб

Культурохирургия: надежды и опасения

Опасные связи Поэта и толпы

Если бы Пушкин изобрел мышеловку

Большие надежды Униженных и оскорбленных

Про наше всё

Завтрак для чемпионов по Что делать

Предупреждение Миранды