Зубов Эдуард

Случайная любовь

Эдуард Зубов

Случайная любовь

1

Сережа шел по улице и прислушивался, как и куры, и гуси, и овцы, вся живность, всё, что ходило, поклевывало, погогатывало, говорило по-своему, делало двор по-деревенски веселым. Он только что приехал на каникулы и теперь ему, выросшему в деревне, после двух лет пребывания в городе эта мелодия ласкала слух.

Сережа обогнул угол последнего дома, прошел вдоль забора, огораживающего засаженный картофелем земельный надел, и спустился по откосу к реке.

Солнце стояло уже высоко. Оно жгло и берег, и белевших на мелководье гусей, и полоскавшую в реке с мостков белье бабу, и отражалось от воды так ослепительно ярко, что у него жмурились глаза.

А если посмотреть дальше, то за поросшей по берегам камышом и тростником рекой, белевшей, как залысинами, песчаными отмелями, можно было увидеть, как тянулись вдоль берега вязы, а ещё дальше простирались луга, пшеничное поле, лес и перелески, за горизонт уходила дорога, и, где-то совсем далеко виднелся поблескивающий золотом в солнечных лучах крест на колокольне соседней деревушки.

Сережа подошел к поставленной неизвестно для чего у самой воды изгороди из жердей, и вдруг на него нахлынули воспоминания двухлетней давности. Теперь ему казалось, что это было давным-давно. Тогда, после окончания школы, они по традиции, всем классом, когда уже стемнело, вышли на берег, и первая его любовь стояла у этого забора. У неё была белая шея, светлые волосы, прическа по-особенному, алый румянец, тоже по-особенному, по-молодому…

Он не спускал с неё любящих глаз. Сердце билось тревожно и страстно, но она смотрела спокойно перед собой. Её черные изогнутые ресницы подрагивали. Сколько чистоты было тогда в них обоих, чистоты наивной, милой, влекущей.

Как безумно хотелось любви: озаренной, ласковой, чистой… Но её спокойные, ясные серые глаза мягко и с затаенной ласковостью говорили: «Нет».

«Где она сейчас?» – подумал, перелезая через забор, про свою первую безответную любовь Серёжа. С тех пор у него были с девочками лишь только мало чего значащие мимолетные встречи.

В надежде увидеть кого-либо из молодежи (особенно девочек) он взором окинул по обе стороны реку, но не увидел никого. Лишь только невдалеке, у поворота, барахтались на мели, играя в «ныру», чумазые, уже посиневшие до судороги, но не вылезавшие ещё на берег мальчишки.

«Скучно в деревне. В такую погоду даже девки сидят по домам. То ли дело раньше», – подумал он и, перелезая изгородь, спрыгнув на землю, зашагал по тропинке, которая вилась меж мелкорослого кустарника вдоль реки.

На повороте он увидел специально очищенное, метра на три в ширину, от камыша и тростника для рыбной ловли место. На удобном, в виде ступени, покрытом сухим сеном сидении, восседал Мамон – старик с заячьей губой. Его желтая, большая круглая плешь была не покрыта и блестела на солнце как медный таз, а сивые клоки давно нестриженых волос вздыбились, как у взъерошенной птицы.

Мамон был заядлым рыбаком и, несмотря на то, что все говорили, что рыбу в реке давно уже вытравили удобрениями, и в ней ничего не поймаешь, он почти никогда не возвращался с рыбной ловли без улова.

Сережа подошел и поздоровался. Мамон повернул в его сторону голову, вынул изо рта обсосанную до мокроты потухшую папиросу, вновь прикурил и спросил:

– Как у городе?

– Что?

– Жись, говорю, у городе как?

– Если деньги есть, жить можно, – ответил Сережа, обратив внимание на то, что удилишки у Мамона были не складные, как у городских рыбаков, и даже не бамбуковые, а всего-навсего из обычного, небрежно ошкуренного изогнутого орешника, и в этом ему показался какой-то особенный рыбацкий шарм.

По левую от Мамона руку на сене лежал тряпичный мешочек с подкормкой – распаренными отрубями; справа в траве стояла литровая стеклянная банка, прикрытая листом лопуха, в которой, свернувшись комком, шевелились в навозе красные черви. Под ногами лежала брезентовая сумка, в которой лежала краюха ржаного хлеба и два мешочка. В одном была распаренная пшеница, в другом – нарезанный кубиками недоваренный картофель – это для наживки.

Мамон, видимо, довольный ответом, скосил на Сережу подрагивающий глаз.

– Раки донимают, – сказал он, снимая с крючка объеденную насадку. Затем, порывшись загрубелыми, в трещинах, черными от грязи пальцами в банке с навозом, он достал извивающегося червя, ловким движением насадил его на крючок, сноровисто взмахнув удилищем, закинул метра на три от берега наживку, той же рукой отщипнул от буханки хлеба мякиш, сунул его в рот, разжевал, выплюнул на ладонь и бросил для приманки на поплавки.

– Здесь хоть огурчиков вырастишь, курочка яичко снесет, картошка своя, грибочков в лесу соберешь, я вот сазанов поймаю, а у городе все с базара, – сказал он.

– А ты, дядя Мамон, сегодня что-нибудь поймал? – поинтересовался Сережа.

– А вон, – Мамон показал глазами на поросшую осокой ложбинку, где лежали, один к одному, каждый килограмма на два, несколько отливающих желтизной сазанов.

– И так каждый день? – удивляясь улову, спросил Сережа.

– По-разному. Думал по весне место подальше сделать, на извороте под талиной, там солнце бы лысину не пекло и дно глубже, да ноги не ходят, болят, если ходишь далече.

– А что вы с рыбой-то делаете? Продаете?

– С рыбой, говоришь? Сам, вот не поверишь, не ем. На продажу ловлю. По улице все знают, которые заказывают. Летом в деревне скотину кто режет! Всем хочется свеженькой рыбки. Продам – выпью. Все жизнь веселей. А ты где учишься-то? Еще не закончил? – в свою очередь спросил Мамон.

– В университете. На третий курс еще только перешел. Удачи вам, дядя Мамон, не буду мешать, – сказал Сережа, заметив, что между кустов и прибрежного тростника, там, где была тропка, промелькнули белая шляпка и цветастый сарафан.

«Кто-то из девчат идет купаться. Это уже интересней!» – подумал он, сразу же теряя к Мамону интерес.

Сережа вышел на тропку и увидел идущую впереди себя девочку, которая, не оглядываясь, легкой походкой, неся в одной руке полиэтиленовый пакет, а другой срывая случайно росшие вдоль тропки полевые цветы, направлялась к месту, где обычно купались деревенские девчата.

«Кто же это может быть?» – подумал Сережа, обратив внимание, что девочка была среднего роста, с красивыми ножками, стройная и, судя по всему, в хорошем настроении.

2

Девочка облюбовала местечко не там, где обычно купались деревенские девчонки и ребята, а метрах в тридцати от берега, среди высокой травы. Она оглянулась, скользнула по Сереже безразличным взглядом, постелила покрывало, скинула, словно была одна у себя дома, сарафанчик и легла на спину. Теперь Сережа мог видеть только выглядывающие из травы согнутые в коленях ножки.

«Свеженькая, – отметил Сережа. – Наверняка студенточка. Деревенские не ходят по одиночке купаться. Приехала, очевидно, из города к родственникам на каникулы здоровье поправлять».

Сережу подмывало подойти к девочке или, по крайней мере, пройти мимо, под каким-то предлогом взглянуть на неё, хотя бы одним глазком, но он был робок с девочками, да и было не удобно, ведь не экспонат же для обозрения лежал в траве. Но она словно невидимыми нитями притягивала его к себе.

«На городских пляжах – кабины для переодевания, а здесь…», – подумал Сережа, залезая в прибрежные кусты и, раздевшись, осмотрел своё стройное тело. «Ну, чем не вышел?! Имею даже разряд по лыжам и плаванию, а она не удосужила даже взглядом!», – подумал он, а когда вылез из кустов, опять невольно свернул шею в её сторону, но девочка, видимо, повернулась со спины на живот, согнула в коленях ноги и из травы теперь виднелись только пятки.

«Ей до меня, как до фени! – подумал Сережа. – Как же, городская! Вся, видимо, из себя! А разница-то сейчас: что город, что деревня… В городе даже наоборот: и наркотики, и шпана!» Он открыл прихваченный с собой томик детектива, прочитал одну страничку, другую, но дальше этого дело не пошло – чтение про грабежи, убийства и насилия на природе, когда рядом загорает красивая девочка, было занятием противоестественным. Сережа отбросил в сторону с броской обложкой книжку, приподнялся и, вытянув шею, взглянул туда, где до этого из травы виднелись пятки загорающей незнакомки, но уже не было видно и пяток. «Может быть, она залезла в воду», – подумал Сережа, встал и прошелся вдоль берега. В реке никто не купался. В расстроенных чувствах он сел на берег и кинул в реку подвернувшийся под руку камень. По воде кругами пошли волны.

А сверху все палило и палило стоящее почти над головой солнце и лишь иногда чувствовалось легкое дуновение ветерка. На другой стороне реки, за поворотом, на мелководье, спасаясь от жары, по колено в воде стоял красный скот; напротив, у берега возились домашние утки; ныряя одной головой, они долго выбирали что-то в тине, пришлепывая плоскими носами; и тут же у берега неподвижно и важно белели, стоя на одной лапе, гуси. Пахло ароматом трав. Было тихо, спокойно и сонно, как будто кто-то важный отдыхал, и природа не тревожила его мирного отдыха.

«Скучно!» – подумал Сережа, не замечая и не радуясь окружавшему его покою и красоте, ибо он занят был другим, занят был молодым напряжением, той игрой просящих чего-то сил, которые зовут, сулят, не дают покоя.

3

«Надо бы искупаться», – решил Сережа. Он подошел к берегу, ступил в воду и, присматриваясь к прибрежным водорослям, наклонился. Причудливые водяные растения, инфузории и гидры, вместе со стайками пугливых мальков жили своим сказочным царством. Сережа набрал в пригоршни воды, брызгами окропил своё разгоряченное тело, бултыхнулся и саженками поплыл на другой берег. «Ширина – метров сорок, а где и шестьдесят», – на глаз измеряя расстояние от одного берега до другого, подумал он, а когда почувствовал под ногами илистое дно и вылез на берег, то опять невольно посмотрел туда, где загорала незнакомая девочка.

Она стояла среди нескошенной травы и сквозь солнцезащитные очки заинтересованно (его-то в этом не обманешь) смотрела на него. Затем изящным движением руки она сняла с головы кокетливую шляпку, грациозно прогнувшись, подняла руки и стала укладывать на затылке в узел длинные спускающиеся на плечи темные волнистые волосы. Покончив через несколько минут с волосами, она, с виду занятая только собою, сняла очки и, покачивая стройным станом, осторожно ступая босыми ногами по колкой траве, направилась к берегу, туда, где росли лилии и кувшинки.

Сережа продолжал сидеть на берегу, прутиком вычерчивая по воде круги, и сквозь опущенные ресницы заинтересованно подсматривал за незнакомкой. А она, подойдя к берегу, попробовала ножкой, какова водичка, и медленно, задерживая дыхание, прижимая к грудкам ручки, вошла по плечи в воду, взглянула, как показалось Сереже, на него беглым, любопытным и, вместе с тем, зовущим к себе взглядом и, глядя перед собой, как говорят деревенские, «по-собачьи» поплыла на другой берег.

Доплыв до середины реки, она с любопытством, мельком, взглянула на Сережу. А он, испытывая подступившее к горлу волненье, окинул взглядом сверкающую серебром реку, где кроме них был только сворачивающий уже удочки Мамон, и с берега бросился в воду. Он вынырнул почти на середине реки и поплыл в её сторону. Сережа плыл почти без брызг, свободным стилем, почти не сгибая руки в локтях, выбрасывая их вперед и погрузив голову в воду. На третий гребок, наклоняя голову на бок, он жадно вбирал в себя воздух, выдыхая его уже в воду.

Проплыв метров двадцать, Сережа поднял голову. Девочка продолжала плыть, не глядя на него, и уже приближалась к берегу. Сережа прикинул, что прежде чем он доплывет до неё, она уже будет на берегу и вновь, демонстрируя своё мастерство, опустив голову в воду, усиленно заработал руками. «Раз, два, три…», – отсчитывал он гребки. Досчитал до двадцати и опять поднял голову. Незнакомка стояла у берега, метрах в десяти от него, по пояс в воде. При плавании у неё замочились нижние пряди волос и она, заломив над головой руки, опять укладывала их в более высокую прическу. Теперь ему можно было получше её разглядеть. Правда, она стояла к нему в профиль. Сколько грации! И еще чего-то такого, что нельзя передать словами. Только юность так способна носить красоту! И она была уже совсем, как казалось издали, не дитя: при тонкой талии у неё хорошо обрисовывались груди, которые стремились вырваться из выреза голубого купальника, подчеркивающего её стройность. Какие вот только ножки?!

Она не смотрела на него, но Сереже удалось перехватить выражение её лица, оно было шаловливым, и это приободрило его, – у него появилась надежда. А так хотелось познакомиться, но он был скован, робок с девочками, и проплыл дальше. Незнакомка с любопытством проводила его взглядом. Её глаза лукаво блестели, а на губах появилась милая улыбка. Ей нравились скромные мальчики, – сейчас это редкость, – она тоже не прочь была, судя по всему, познакомиться с Сережей.

Проплыв метров десять, Сережа остановился. Плыть дальше было глупо. Чтобы развернуться, он в воде перевернулся, а вынырнув, увидел, что девочка зашла по плечи в воду и поплыла. По её губам блуждала легкая, приветливая, располагающая к общению улыбка. Сережа ещё более приободрился и, быстро догоняя, поплыл к ней.

Расстояние между ними все сокращалось и сокращалось, а она словно не замечала его, но в тоже время какое-то лукавое самодовольное выражение блуждало по её лицу, а когда он с ней поравнялся, она глянула на него по-детски – доверчиво и неожиданно охотно, как будто они были давно знакомы.

– Вы так здорово плаваете! – заметил он и беспричинно почему-то рассмеялся.

Она с удивлением взглянула на него. Так с ней ещё никто не знакомился. Симпатичный юноша и явно не нахал.

– Чему смеетесь? Вовсе не смешно! – сказала она, поперхнулась водой и раскашлялась. – Чуть из-за вас не захлебнулась!

– А здесь не глубоко, – сказал Сережа, подплыв к девочке совсем близко. – Хотите, померю? – и улыбнулся. Обычно он трудно знакомился с девочками, не шли на язык слова, а с ней получалось не только легко, но и как-то весело.

Она, видимо, опасаясь ещё раз поперхнуться, ничего не сказала, лишь с любопытством и доброжелательно посмотрела на него.

Сережа вытянул над головой руки и столбиком пошел ко дну. На глубине его ноги обожгло холодом, но до дна он не достал. Выныривая, Сережа в воде открыл глаза, увидел силуэт девочки, которая продолжала плыть «по-собачьи» и, энергично работая руками и ногами, желая разглядеть с близкого расстояния каждую часть её тела, устремился за ней, но прогретая солнцем вода была не слишком прозрачной, она уже начинала «цвести», к тому же, поравнявшись с ней, уже нужно было, чтобы не задохнуться, выныривать, и ему ничего на этот раз не удалось разглядеть.

– Не достал, глубоко, – вынырнув в полутора метрах от неё, часто дыша всей грудью, сказал Сережа.

– А я думала, вы достанете, – ответила кокетливо она.

– Здесь середка, самая глубина, – Сережа проплыл несколько метров вперед и опять столбиком ушел под воду. До дна было метра три, и опять бьющая из родников вода опалила на глубине его тело. Коснувшись ногами дна, он согнул их в коленях, резко оттолкнулся и, как пробка из шампанского, вылетел, чуть ли не по грудь на поверхность

– Метра четыре с половиной, – игривым тоном заметил он.

– Нет, правда? – посмотрев на него блестящими, смеющимися глазами, спросила она.

– Два моих роста.

– О-о-о! А какой у вас рост?

– Метр семьдесят восемь. А у вас?

– Это вам интересно?

– Очень.

– Вы слишком любопытны. А почему вы не ныряете вниз головой?

– Как утка?

– Хотя бы.

– Могу и по-утиному. У меня по плаванию второй мужской разряд…

– Вон даже как!

– Сейчас достану дно, – сказал Сережа и тут же, бултыхнув ногами, нырнул по-утиному вниз головой.

Они уже проплыли середину реки. В этом месте глубина достигала чуть более двух метров, и Сережа без труда достиг дна, пошарив руками, нашел что-то твердое и вынырнул.

– Вот, – показывая ракушку, которая быстро прятала белое мясистое тело в твердую скорлупу, сказал он. – Казнить или помиловать?

– Отпустите, пусть живет.

Сережа развернулся и бросил ракушку на середину реки.

– Молодец! – прозвучало из её уст то ли в шутку, то ли всерьез, и Сереже на мгновение показалось с её стороны по отношению к нему еле уловимое высокомерие, но он не стал придавать этому значение; опять нырнул, на этот раз под неё, и широко раскрытыми глазами стал разглядывать прелести стройного девичьего тела.

– Что вы в воде делаете? – видимо, догадываясь, чем он занимается, спросила она.

– Просто ныряю.

– Если смотрите, то это вредно.

– Смотреть на вас?!

– Я серьезно.

Теперь она плыла «по-матросски», широко разводя вокруг себя руками, и он тоже перешел на этот стиль, а чтобы в такт с ней делать руками гребки, перестал работать ногами.

Когда он подплыл к ней ближе и развел руками по сторонам, их пальчики коснулись в воде друг друга. Искра пробежала. Она опять стала плыть «по-собачьи».

– Вставайте, здесь уже дно, – сказал он, по щиколотку увязая в прибрежном иле. Вода доходила ему до груди, волосы закрывали глаза, и он резким движением руки смахнул их на сторону.

Девочка, похлопывая руками по воде, так что по сторонам разлетались брызги, тоже встала на дно, и он внимательно вблизи посмотрел на неё.

Тоненькая, среднего роста, с темными волосами, чуть-чуть вздернутым, но не курносым носом и широко расставленными темными глазами, она напоминала цветок на тонком стебле. Весь её облик говорил о том, что ей трудно относиться к жизни серьезно. Она была похожа на родник или ключ, где вода всегда журчит и искрится, как налитое в бокал шампанское, и Сереже страстно захотелось испить этот «напиток», быть пьяным от него.

И она, выходя из воды, скользнула взглядом по нему. «Какие нежные черты», – подметила она. Действительно, у него было тонко очерченное продолговатое смуглое лицо, решительное, но добродушное, с темно-серыми глазами, мгновенно отражавшими его мысли, и темно-русые волосы. Он был строен и подвижен.

– Я пошла, – сказала она, выйдя из воды на берег, и свойственной только ей походкой, покачивая станом, направилась к своему месту загорать.

«Какая правильная форма икр, бедер – очаровательно!» – отметил Сережа, в недоумении оставшись на берегу, не зная, то ли следовать ему за ней, то ли нет. Ему казалось, что его общество для неё приятно, и в то же время в её отношении к нему сквозила легкая пренебрежительность, словно ей он не пара. Ну, как же: она, судя по всему, избалованная вниманием мальчиков, элитная городская девочка, а он – она ещё не определилась, как к нему относиться. Уж очень он не походил на неотесанного деревенского парня.

«Но кто же тогда этот сдержанный стеснительный юноша?» – думала она.

Нет, навязываться ей он не будет. У него тоже есть гордость. Сережа, недовольный собой, нырнул с берега в реку и, вынырнув почти на середине, поплыл к своему месту.

4

Солнце скатывалось с небосклона, но все ещё продолжало палить нещадно. «При такой жаре она максимум выдержит полчаса и вновь полезет в воду, ну а я тут к ней и подплыву», – рассуждал Сережа, периодически посматривая на торчащие из травы пятки. «Чем она, интересно, сейчас занята? Читает какой-нибудь прихваченный с собой иллюстрированный журнал?»

Он разложил на душистой свежей мягкой траве принесенное с собой покрывало, лег на спину и, глядя на безоблачное небо, подумал: «Как чудесно! Плохо только, что я очень застенчив. Другой бы сейчас, не залезая за словом в карман, уже лежал бы в небрежной позе около неё, а я…»

А в это время девочка действительно открыла сентиментальный любовный роман. Её любимым занятием, и не без успеха, было влюбление в себя мальчиков, и она другой, тем более криминальной литературы, не читала. Она всего лишь пробежала глазами полстранички и, мечтая, положила голову на книжку.

«Странный мальчик», – подумала она, – и, наверно, не испорчен. Другой бы уж, докучая, прилип бы так, что от него было бы трудно отделаться, а этот…» Её самолюбие было чуточку уязвлено. Под впечатлением минуты ей даже захотелось покорить его.

Прошло полчаса, а она все ещё загорала. Сережа встал, прошелся вдоль берега. Неужели она заснула? Теперь не было видно из травы даже её пяток. «Может, подойти», – подумал он, но что-то его удерживало. Сближение, по его мнению, между девочкой и мальчиком должно было происходить не преднамеренно, а словно случайно. «А может она дожидается, пока я прыгну в реку, и тогда тоже направится к реке. Нет, скорее всего, я ей не интересен, а то бы уж она давно дала о себе знать. Впрочем, кто её знает!» – рассуждал Сережа, а затем, не выдержав, разбежался и с крутого берега, почти без брызг, вниз головой нырнул в реку. Ныряние с крутого берега ему понравилось. Оно снимало внутреннее напряжение. Чтобы еще раз нырнуть, он вылез на берег и увидел девочку, которая, балансируя руками, по колкой траве направлялась к реке.

Сережа разбежался, нырнул и быстро, словно преодолевая на соревнованиях стометровку, поплыл к ней. Проплыв метров сорок, он поднял голову. Девочка не купалась. Она сидела на берегу и смотрела на него. Сережа опустил голову в воду и, плывя по направлению к ней, ещё усерднее заработал руками.

– Вы не купаетесь, потому что увидели меня? – подплывая к берегу, упавшим голосом спросил он.

– Вовсе нет.

– Так почему же?

– Занозила ногу.

– Водным процедурам это не помешает.

– Но мне же больно.

Сереже захотелось предложить ей свои услуги и вытащить занозу, но он постеснялся. Девочка встала и, прихрамывая, вошла в воду, а он, любуясь, смотрел на неё.

Изящные линии её фигурки подчеркивались голубым купальником. Загоревшая, стройная, грациозная, с маленькой и, судя по всему, неглупой головкой она манила своим многообразием. И в то же время в ней было что-то домашнее, интимное. А как хорошо, естественно она держалась! Ему казалось, что он по сравнению с ней просто увалень.

А, может, во всем была виновата природа и запах знойного лета, предрасполагающего к любви… Девочка вошла в воду, остановилась и наградила его взглядом. Он был новым – немного кокетливым и, вместе с тем, доброжелательным.

– Осторожно, здесь топко, – предупредил он.

– Хоть бы кто дощечку у берега положил, – кокетливо заметила она, сделала несколько шагов и, держа руки перед собой, бросилась в воду.

Некоторое время они плыли молча.

– Вы на каникулах? – спросил Сережа.

– Так же как, очевидно, и вы.

– Я после второго курса, а вы?

– После первого.

«Она всего лишь на год младше меня. Впрочем, она может сойти и за восьмиклассницу. Девочки сейчас поспевают рано. Она выглядит моложе, чем есть», – подумал он.

– В университете?

– Да, а вы?

– А где же ещё

– Случайно, не на физфаке?

– Откуда вы знаете?

– Глядя на вас, больше ни о чем не подумаешь.

– Я ненормальный?

– Вы такой серьезный.

– Это плохо?

– Мне нравится.

Сережа посмотрел на девочку, – не шутит ли она. Нет, она, кажется, говорила серьезно.

– А вы на каком?

– Я филолог.

– Что это такое?

– Я и сама не знаю. Но я хочу перевестись на журналистику.

– А как вы сюда попали? Приехали к родственникам?

– К тетке. Поживу, пока не надоест. Наш дом третий по крайней улице от реки. А вы?

– У меня предки здесь. Отец работает директором школы. Видели дом напротив школы?

– Не обратила внимание. Я прошлась по деревне всего один раз. С меня этого достаточно.

– И не подметили никаких достопримечательностей?

– Мало зелени, грязно и пыльно.

– Меня Сережей звать, а вас?

– Юлиана. Зовите просто Юля.

Они выплыли на середину реки.

– Зато здесь вода чище, чем в Волге.

– Не намного.

– Но все же.

– Наверху такая теплая, а внизу прохладная. Видимо, прогревается на солнце, – сказала Юля и поплыла по течению.

Сережа по инерции проплыл несколько метров, нырнул, под водой догнал Юлю и вынырнул у неё под самым носом.

– Ой! – воскликнула она и, сверкающие на солнце брызги полетели ему в лицо.

Глаза резануло. Он их протер и тут же опять нырнул, догнал её, проследил, как она проплыла над ним и, вынырнув в стороне, взглянул на неё. Нет, она на него не обиделась. На её лице блуждало знакомое уже ему шаловливое выражение.

– Я же плохо плаваю, – сказала Юля и поплыла к берегу.
Он опять под неё поднырнул. Его широко раскрытые глаза не могли оторваться от очаровывающего девичьего тела, и возможность к нему прикоснуться наполняла Сережу томлением, радостным ожиданием. Как чудесно, что он познакомился с ней! Он чувствовал, как стучит в висках кровь и учащенно бьется сердце.

5

– Здесь так топко, – сказала Юля, выходя на берег. Как она ни старалась, но все равно её ноги были запачканы.

– А вы встаньте на траву, я обрызгаю, – предложил Сережа.

– Спасибо. А как вы?

– Мне не обязательно, – ответил он.

На этот раз Юля не ушла, а наблюдала, как Сережа подложил под ногу палку, плавающую возле берега, и благополучно вылез на берег.

– Я наступила на какую-то колючку, – сказала Юля, направляясь, прихрамывая, по высокой траве к своему месту. Мне, дуре, нужно было надеть тапочки.

– А может, это пчела?

– Пчела?! Нет. Я чувствую, что у меня там что-то торчит, – говорила Юля, идя впереди.

– Тогда нужно вытащить, – сказал он, не сводя глаз с её стройных ножек и особенно попы, которая была такая свеженькая, аккуратненькая, словно полностью не распустившийся цветок. Она даже не вызывала у него сексуальных чувств, ему скорее хотелось её поцеловать.

– Ой, какие хорошенькие! – На лужайке у берега внимание Юли привлекли пасшиеся, привязанные веревочкой к колышку, беленькие козлята. Она остановилась и стала смотреть на их неожиданные прыжки, их забавные дрожащие хвостики, принюхивающиеся мордочки. Это были беспечные прелестные создания, которые радовались жизни среди нескошенной душистой травы. «Солнечный свет, козлята, трава и полевые цветы – как хорошо!» – подумала она и хотела погладить одного из них, но ягненочек отбежал. Поймать его было не так-то просто.

Загорая, Юля расположилась среди нескошенной травы и тут и там виднеющихся голубеньких цветочков. На большом махровом, мокром в нескольких местах от купальника, полотенце лежали солнцезащитные очки, тут же книжка, на яркой обложке которой был изображен с чрезмерно развитой мускулатурой мужчина. Он обнимал сгорающую от страсти полногрудую девицу. Тут же лежала светленькая с широкими полями шляпка.

– Наверно, очень интересно! – показывая глазами на книгу, заметил Сережа.

– Да так, – Юля небрежно махнула рукой. – Вы можете мне вытащить занозу? – без всякого жеманства, просто обратилась она к нему.

– Конечно.

Юля легла на живот и согнула ноги в коленях.

– Посмотрите, пожалуйста, на правой ноге. Она где-то посередине.

– Вижу.

– Только чтобы не больно.

– У вас пинцета случайно нет?

– Спросите что-нибудь полегче.

«Как с ней легко и просто», – подумал Сережа, поудобнее присаживаясь у неё в ногах Он взял в руки её миниатюрную ножку и стал присматриваться к занозе, кумекая, как бы разом и безболезненно можно было её удалить.

– Это не колючка. Скорее всего, прошлогодняя стерня, – заметил он. – А если будет больно?

– Только чуть-чуть.

Сережа ухватился ногтями за торчащий конец занозы и разом её выдернул.

– Все! Дело мастера боится.

– Спасибо. Было почти не больно. Только посмотрите, там ничего не осталось?

– Нет. Нужно продезинфицировать и залепить лейкопластырем, – сказал Сережа, разглядывая кровоточащую ранку.

– У меня нет ни того, ни другого.

– Тогда нужно послюнявить. В слюне лизоцим. Он убивает бактерии. Собаки и кошки, дикие животные зализывают раны, поэтому они у них не нагнаиваются.

– Послюнявьте.

Сережа, не выпуская из рук стопы, наклонился, поплевал и размазал пальцем слюну по ранке.

– По правилам еще нужно сделать противостолбнячную сыворотку, – заметил он.

– Да. Но я даже не знаю, где здесь медпункт.

– Тогда нужно подержать на солнце.

– Хорошо, спасибо.

Сережа продолжал сидеть у нее в ногах и не выпускал из рук её ножку. Она легонько её отдернула.

– Садитесь возле меня. Мне так удобней, – предложила Юля.

Сережа сел возле нее на траву, а она, лежа на животе, повернув голову, посмотрела на него. Это была практически первая возможность увидеть им друг друга вблизи.

«Пожалуй, он даже красив! – было её впечатление. – А какие у него выразительные темно-серые глаза! Они живут собственной, скрытой пока еще от меня жизнью».

Он поймал её внимательный взгляд. Его длинные, как у девушки, ресницы на мгновение дрогнули. Сережа улыбнулся, и тепло его улыбки согрело её. «Скрытый, но умеющий очаровывать, – подумала она про него. – И совсем не похож на современных парней. У них у всех одно на уме, да и задиристые они все, как молодые петушки. Следовало бы улыбнуться ему в ответ», – подумала она.

– Расскажите о себе, – попросила она. – Вы, наверное, отличник.

– А вы откуда знаете? – чуть покраснев, словно в чем-то был уличен, в свою очередь, спросил он.

– Вы такой серьезный.

– А вы не отличница? – спросил он.

– Я нет. Но учусь без троек, и за меня никто не хлопочет.

– А вы каждый год проводите каникулы здесь? – спросила она.

– Да. А что?

– И вам не скучно?

– Самому с собой? Еще нет.

– У-у, какой умный! Вообще… А я здесь случайно. У меня папа полковник. Они с мамой хотели взять меня с собой в санаторий, а я сбежала сюда. Сами знаете, как с предками. Ладно, если еще будет хорошая погода, можно покупаться, позагорать, а если нет… Интересно, здесь дискотека есть?

– Есть клуб. Возле него огороженная деревянным забором, выкрашенным зеленой краской, наполовину забетонированная площадка.

– Почему только наполовину?

– Раствора не хватило.

– И вы там танцуете?

– Я нет.

– Почему же?

– Я же отличник.

– А кто же там танцует?

– Семиклашки-десятиклашки. Более взрослая молодежь здесь не задерживается. С кем я окончил школу, уже почти все разъехались.

– А в клубе что делают? Крутят фильмы?

– Два раза в неделю. Старье. На них почти никто не ходит.

– Не понимаю, как можно всю жизнь прожить в деревне, – задумчиво сказала Юля, сорвала и стала покусывать травинку.

Сережа заинтересованно посмотрел на её маленькие, тонкие в запястье, нежные ухоженные ручки. Так они были не похожи на руки девушек, выполняющих различную деревенскую грубую работу.

– Кто любит, здесь можно сходить за ягодами, грибами, – заметил Сережа.

– Об этом мне, кстати, сегодня говорила тётя. Только если я пойду, то все равно ни одного гриба не найду.

Подобный разговор Юле, очевидно, показался скучным. Она перевернулась на спину, прикрыла лицо шляпкой и, положив ножку на ножку, стала молча загорать.

«Тюфяк!» – подумал про себя Сережа. В это время над ними стал кружить овод. Описав несколько кругов, он сел Юле на бедро. Она вздрогнула, и овод взлетел.

– Это что? – приподняв шляпку, спросила она.

– По-деревенски, слепень.

– Он кусается?

– Хуже, чем комар.

– Отгоняйте.

На этот раз Юля прикрыла шляпкой только глаза. Сережа посмотрел на её пухленькие аккуратненькие губки и подумал: «Какое счастье было бы утонуть в поцелуе!»

Овод, покружившись, на этот раз сел ей на голень.

– Не двигайтесь, я его поймаю.

– Только чтобы не укусил.

– Не успеет.

Сережа резко и ловко взмахнул рукой, и овод очутился у него в кулаке.

– Поймали?

– Вот.

– У-у, какой страшный. Он вас не укусит?

– Нет. Казнить или помиловать?

– Сделайте так, чтобы он больше не кусался.

Сережа сорвал травинку и, держа овода за крылышки, стал втыкать травинку ему в попу.

– Не мучайте, отпустите или убейте, – сказала Юля.

– А что он вас кусает! Если ему замазать глиной или грязью глаза, то он с травинкой в попе улетает к солнцу. Мы в детстве, когда ловили слепней, таким образом проводили с ними воспитательную работу.

– У-у, какой нехороший, – кокетливо сказала Юля и опять прикрыла лицо шляпкой.

– Смотрите, – через некоторое время, вспоминая детство, сказал Сережа.

Юля приподняла шляпку и открыла глаза.

Сережа отпустил крупное насекомое и оно, с торчащей из попы сантиметра на четыре травинкой, напоминая чем-то вертолет, полетело к солнцу.

– У-у, нехороший…

6

Юля продолжала лежать с той небрежной грацией, которая подчеркивала её привлекательность, чувственность и женскую властность. А он, загипнотизированный, пытался с нею о чем-то продолжить разговор, но ум его находился в каком-то оцепенении, слова не слетали с уст, молчание было тягостным.

Тогда он сорвал травинку и, имитируя ползание букашки, стал водить ею по её плечу.

Юля, почесав плечо, один раз обманулась, но затем приподняла от лица шляпку и внимательно посмотрела на него.

Странный это был взгляд: в нем было и легкое осуждение, словно он делает что-то совсем не так, и одобрение того, что он будет делать иначе.

Ничего не сказав, Юля опять с пробежавшей по её губам легкой добродушной улыбкой закрыла шляпкой лицо. А он, понимая её улыбку как одобрение к действию, вдыхая аромат, исходящий от её тела, наклонился над ней и вдруг неожиданно для них обоих поцеловал её в плечо, поцеловал нежно, без какого-то ни было смысла, сексуального оттенка, как целуют маленьких детей.

Юля сняла с лица шляпку и с удивлением посмотрела на него. Сережа смутился. Сквозь загар его щек даже проступил легкий румянец. Нет, на него нельзя было обижаться.

– Вы пылкий? – словно делая для себя открытие, с огоньком в глазах, спросила она.

– Я … – Сережа не знал, что ответить. Но какой же он пылкий? У него еще совсем не было опыта в любви и, чувствуя, что она в этих вопросах опытнее его, он еще больше покраснел.

– Я не обиделась, – сказала Юля и улыбнулась, как бы говоря этой улыбкой, что она не прочь продолжить эту игру, и приняла прежнюю позу.

Сережа продолжал смотреть на неё и у него, чего в этой ситуации и следовало ожидать, возникло чувственное желание. Страстно захотелось прильнуть губами к её губам и он почувствовал, как стал поднимать головку его «дружок». Он нетерпеливо напрягся, готовый дарить и получать наслаждение.

Сережа с волнением нежно дотронулся до её руки и погладил. Нет, она её не отдернула, очевидно, его чувство передалось ей. Он прикоснулся к её руке губами, стал целовать кончики пальчиков, не быстро и страстно, словно боясь потерять что-то драгоценное, а медленно; он все без остатка хотел взять от этих поцелуев.

«Судя по всему, он юноша, не мужчина, к тому же старомоден, но мил», – отметила она. По её мнению, его ласки были наивны, но приятны и действовали на неё возбуждающе. К тому же он очень послушен, им можно легко управлять.

Отвечая на его ласки, Юля пошевелила пальчиками, и её ладонь от легкого волнения стала влажной. Сережа уместил на своей широкой ладони всю её кисть. Как послушна, как податлива была её рука! Мог ли он мечтать об этом, когда впервые увидел её.

Его теперь смущало только одно: очень уж, как оказалось, была доступна она, а может, он ошибается? Но, тем не менее… «Видимо, у неё было много любовий, – подумал Сережа. – Она, судя по всему, гораздо опытнее меня. Да и возможно ли в наше время, чтобы такая красивая без комплексов девочка, живя в городе, осталась невинной?!»

Он осмелел и стал, целуя руку, подниматься выше, к плечу, посматривая на возвышающиеся холмики грудей, на то место, не прикрытое купальником, где начинается грудь, но Юля освободила руку и выразительным, но не резким милым жестом остановила его, а затем поправила на лице съехавшую шляпку.

«Этого и следовало ожидать, но не все еще потеряно», – подумал Сережа, лег возле нее на спину и закрыл глаза. В этот момент он ощущал одновременно неимоверную грусть и счастье, какое бывает, когда стоишь под липой в полном медовом цвету. Ему хотелось не жить своей жизнью, а таять в улыбке девичьих глаз.

«Какой, однако ж, он, – подумала в это время Юля. – Кажется, уже влюблен… А может быть, нет!» Нет, она не могла обмануться. Инстинкт подсказывал ей, он её еще не подводил. Иначе бы не блестели так его глаза! «Очень предупредителен, – думала она про него, – владеет собой и, судя по всему, воспитан».

Сережа открыл глаза, повернулся и посмотрел на неё. Она лежала в прежней позе. Ему казалось, что она излучает, вызывая в нем желание, какое-то еще неизученное биологическое тепло.

Юля ответила на его прикосновение еле уловимым движением. «Какая у неё маленькая, как у ребенка, ручка», – подумал он. В её линиях, в прикосновениях к ней для него было непередаваемое словами, не без сексуального оттенка, очарование. Он схватил пальцами её тонкое запястье, прикоснулся губами к пальчикам руки.

Где-то он читал, что у породистых скаковых лошадей должна быть хорошо развита грудь, должны быть налитые, упругие мышцы ног и точеные, не в пример тяжеловозам и рабочим лошадям, бабки (это то место, где нога переходит в копыто). «И у Юли тоже», – подумал Сережа. И еще он отметил, что если у женщины тонкая, как у Юли, в запястье рука, то (известный в медицине факт) должна быть и тонкая тазовая кость – значит, шире выход из таза – легче будут роды.

«К чему бы это?» – подумал он о своих мыслях. Они явно были не к месту, и он их отогнал.

Поцеловав пальчики, Сережа выдержал паузу и, ожидая, не отстранит ли она его от себя, посмотрел на неё. Её пухленькие губки, казалось, ждали поцелуя. Было видно по еле уловимому выражению её лица, что она с легкой иронией относится к этой любовной игре, что она её не только забавляет, но и доставляет ей чувственное удовольствие.

«Думала, в деревне со скуки помрешь, а встретила мальчика!» – подумала в это время Юля и пошевелила ручкой. Сережа ожидал, что она откликнется на его ласки, движение её руки его приободрило, он продолжил наступление, а Юля сделала для себя открытие, что его робкие прикосновения действуют на неё гораздо более возбуждающе и сильнее, чем крепкие объятия парней, которые только и норовят поласкать не пальчики, а нечто другое.

Да, она уже с седьмого класса увлекалась ребятами, среди которых были и хорошие мальчики. Они были внимательны к ней, некоторые объяснялись даже в любви, у них был приятный голос, они были физически развитыми и у некоторых было красивое лицо, но не было ещё до сих пор у неё ни к одному из них того неудержимого сладостного влечения, при котором все приобретает иную окраску и весь мир воплощается в одном существе, в единственном и желанном возлюбленном. Её целовали, и её нравилось, когда её целуют. «А что теряться! Пока красива и молода, нужно погулять!» – рассуждала она, порой влюбляя в себя одновременно двух, а то и трех мальчиков, но еще никогда не переходила она роковой черты.

Сережа возбуждался ею все больше и больше и, целуя руку, уже дошел до плеча. «Для первого раза будет слишком много!» – подумала Юля и освободила руку. Он её, что для нее было странно, не удерживал.

Юля сняла с лица шляпку и, глядя перед собой, словно ничего в их отношениях не изменилось, села и облокотилась о землю. Она видела, что он жадно рассматривает её всю, от пальчиков на ногах до уложенных на затылке в узел волос. И она чувствовала всю сокровенную прелесть своего тела. Но разве она виновата, что оно прелестно и волнует юношей, и эти волнения ей приятны?

«Как странно, – подумала она, глядя на Сережу и пытаясь разобраться в своих чувствах, – что можно одновременно испытывать и сожаление, и удовольствие, и недоверие, и чувственное возбуждение! Но стоит только уступить…»

Сережа сел рядом с ней. Она, не в силах побороть любопытства, желая узнать, как чувствует себя его «дружок», скользнула по его телу взглядом и подумала, что у него слишком тугие, облегающие плавки, так что и не поймешь, но все равно её не обманешь.

Он перехватил её взгляд и молча несколько раз поцеловал её в плечо. Эти поцелуи были гораздо значительнее слов. Юля положила ножку на ножку, но в этот момент Сережу больше всего привлекало её лицо, напоминавшее своим выражением, как ему теперь казалось, лицо той девушки, которое задолго до их встречи создало его юношеское воображение. Чертами, красками, мягкой убедительной пассивностью и, как ему казалось, чистотой оно неудержимо влекло его. Ему казалось, что вся его прелесть заключается в этой мягкой пассивности, в той покорности сильному характеру, которую можно было угадать в ней. «Но, возможно, я не прав, возможно, это игра воображения», – подумал он, не в силах оторвать взгляда от её лица.

– Может быть, искупаемся, – когда молчание затянулось, предложил он.

– Мне нужно идти, – сказала она.

– Что-нибудь необходимо сделать? – спросил Сережа.

Юля выразительно посмотрела на него, в том смысле, что подобные вопросы ему задавать не следует. Она собирала вещи, а Сережа думал о завтрашнем дне. Встретит ли он её еще? Как будет нелепо, если они больше не увидят друг друга. О том же думала Юля. Обычно многие ребята, с которыми она была знакома, в подобных случаях не лезли за словом в карман. Они бы сейчас уже настойчиво атаковали её, а она бы, кокетничая, отбивалась, но, в конце концов, возможно бы и уступила. Но Сережа был совсем другим.

– Завтра опять будет солнечный день, – наконец, сказал он и посмотрел на неё, очевидно ожидая, что она скажет, что и завтра придет загорать, но Юля, словно испытывая его, молчала.

– Я смогу вас здесь увидеть вновь? – застенчиво спросил он.

– Если хотите… Пока. – Она повернулась и пошла, перехватив его прощальный, преданный, о многом говорящий взгляд.

«Как хорошо быть девушкой!» – удаляясь, думала она, продолжая нести на себе его взгляд.

«Мне нужно было её проводить», – подумал Сережа, но было уже поздно. Ему теперь ничего не оставалось, как, стоя на берегу реки, смотреть ей вслед. Ее мелькающая среди кустов фигурка становилась все меньше и меньше. «Сейчас она взойдет на бугорок и оглянется», – загадал он. Но нет, она прошла бугорок и не оглянулась. Зато оглянулась, когда подошла к изгороди, остановилась и, неожиданно для него, помахала ручкой.
Его лицо озарилось счастливой улыбкой. Махая ей в ответ, он словно видел, как она улыбается ему. Но вот уже Юля пролезла между жердей, прошла вдоль забора, поднялась по откосу, пошла улицей и за постройками не стало видно её беленькой шляпки. А Сережа все стоял и смотрел, словно она опять должна была появиться.

7

Сережа подошел к берегу реки и глянул вниз. На него смотрело колеблющееся молодое красивое лицо. «А я ничего», – подумал он, разглядывая широкие плечи, сильные руки, развитую грудь и гибкий стан. И у него возникло то особенное ощущение, когда является неодолимая потребность внешним образом проявить свое внутреннее состояние.

Молодость, жажда жизни, жажда счастья, накопившиеся бьющие через край силы и какие-то смутные желания переполняли его. Они усиливались ввиду окружающего его простора, ввиду синеющей дали, манившей к себе смутной надеждой, радостными порывами. Учащенно билось сердце.

Сережа отошел от берега, разбежался, сильно оттолкнулся о край обрыва и с запрокинутыми ногами, не рассчитав силу толчка и дальность полета, бултыхнулся в воду. Вынырнув на середине реки, он несколько раз вдохнул всей грудью, и быстро саженками даже не глядя куда, как торпеда, разрезая почти без брызг водную гладь, поплыл.

Всю дорогу, пока шел домой, он видел Юлю как в тумане, вспоминая, как улыбнулись ему её блестящие ясные глаза, как смешно дрогнули её губы, как словно между прочим, и в то же время многозначительно она сказала на прощание: «Пока».

А Юля в это время думала, что ей повезло. Когда она ехала в деревню, у нее и в мыслях не было с кем-то здесь встретиться, подружиться. Теперь же она думала иначе: дружба с Сережей скрасит ей каникулы. Увидели бы её подружки, с каким она встретилась юношей, и в очередной бы раз дико позавидовали, друг другу бы говорили: «Опять Юлька подцепила клевого парня! Везет, так везет!»

Перед сном она открыла любовный роман, но не могла сосредоточиться: прочитала всего лишь страничку и стала думать о Сереже. Как потенциальный муж он был для неё не годен, но как друг, с которым можно было бы на период её пребывания в деревне завести легкий, без каких-либо далеко идущих последствий, любовный романчик… Он очаровательный, наивный, неиспорченный, свежий, сильный, послушный, нелепо преданный. К тому же здесь в деревне её никто не знает. Ей нравились его глаза, добрая улыбка, стройная фигура, его ласки вызывали у неё сладостное томление. Одним словом, лучше не придумаешь.

Но, а если их дружба затянется, перейдет в нечто большее, он, конечно же, даст ей понять, что хочет на ней жениться. Позднее, при определенных обстоятельствах, – как знать. Но только не сейчас. Засыпая, в мыслях она уже была рядом с ним и рисковала.

А в это время перед сном Сережа тоже думал о ней, а когда выключил свет и с головой укрылся одеялом, то не смог уснуть. Он пребывал в странном состоянии, поскольку ослепление нашло на него. Эти темные глаза, которые смотрели на него то ласково, то вызывающе, казалось, говорили ему: «Вы мне нравитесь!» И теперь этот взгляд преследовал его. Стройная, изящная, по-своему красивая и жизнерадостная – ему казалось, что она во всем дополняет его. Чего только стоит с такой девочкой под руку пройтись! Где он с ней ни появится, – все будут завидовать ему. И, несмотря на то, что теперь её не было около него, она все ещё до сих пор чувственно возбуждала его. К тому же он инстинктивно чувствовал, что она страстная в любви (а это сейчас, по его убеждению, такая редкость) и в этом он не мог обмануться. Душистая, как молодое сосновое деревце, нагретое солнцем – забыть её он не мог. И в этом не было ничего удивительного. Он уже два года как жил в городе и, карабкаясь по каменистым тропам скучной науки, не поднимал голову от книжек. В нем должна была проявиться природа, а окружавшие его большей частью деревенские девушки – мордастые и крикливые – его не прельщали. Юля, в отличие от них, казалась ему особенной, необыкновенной.

Волнение его было так велико, что он не мог до утра сомкнуть глаз и выпил за ночь трехлитровую банку кваса.

8

Когда Сережа проснулся и выглянул в окно, солнце стояло уже высоко. Было десять часов. «Проспал, – первым делом мелькнуло у не в голове. – Я должен прийти на реку раньше её». На ходу перекусив, он быстро собрался. Еще не было одиннадцати, а он уже подходил к реке. Не останавливаясь около Мамона, Сережа прошел извилистой тропкой меж кустов и вышел к заветному месту. На небе, как и вчера, не было ни облачка, также серебрилась на солнце река, на другом берегу на мелководье за поворотом важно стояли гуси; вдалеке пастух гнал на водопой стадо коров, которое поднимало с дороги облако пыли.

Сережа пытался найти глазами веселенькую, светлую кокетливую шляпку, но кроме Мамона на реке никого не было. «Может быть, Юля уже загорает, лежа в траве», – подумал он и прошел вдоль берега к тому месту, где они вчера купались, где лежали в траве. Помятая трава уже поднялась, но Юли не было. «Чтобы удобнее было выходить из воды, следует укрепить топкий берег», – вспомнил он. Вчера на это намекнула Юля, и он стал искать дощечку. Дощечки не нашлось, но кто-то метрах в ста от того места, где они купались, видимо еще по весне, откопал в виде ступеней на берегу для рыбной ловли дорожку и положил на нее фанеру. Место было давно заброшено, но фанера пошла в дело.

«А завтра следует прихватить парочку кирпичей», – укрепляя берег, подумал Сережа и снова посмотрел туда, где от деревни вдоль реки вилась тропка. Нет, Юли не было.

«Неужели она не придет! – подумал он. А, впрочем, раз мы не договаривались о времени встречи, то она еще подойдет». И, чтобы скоротать время, он выкупался и пошел к Мамону.

Сережа раздвинул стебли тростника, увидел блестевшую на солнце желто-красную лысину рыбака, подошел и поздоровался.

– А, это ты. А я без курева сижу. Одолжи парочку сигарет, – попросил Мамон, скосив на него подрагивающий глаз.

– Некурящий.

– Это хорошо. Курево, говорят, хуже водки. А я по глупости с армии пристрастился. Чай бы уж на те деньги, что выкурил, машину давно бы купил.

– Как седни, дядя Мамон, рыбалка? Что-нибудь попало? – спросил Сережа и заглянул в ложбинку, где, покрытые лопухами, лежали два, каждый килограмма на полтора, сазана.

– Седни, считай, ничего.

– Не брало?

– Два крючка оборвало. Один зря большой был, как взял, так потянул, потянул. Чувствую, сейчас леску оборвет, даже сачок не стал брать, удилишку в воду бросил. Думаю, пускай помотается, потаскает, а как устанет, пристанет к берегу, я его сачком подсеку. Так он, зараза, видно бывалый: на чистую воду не пошел, а вдоль берега. Удилишка запуталась в камышах, леску перестало пружинить, по самый крючок оборвал.

– Здоровый?

– Зря большой.

– Ну, на сколько килограмм?

– Я же за хвост его не держал.

– Ну, хотя бы, примерно?

– Как схватил и потащил. Сачок, говорю, не брал. Бросил удилишку, а он в камыши. Если сазан килограмма на три, я его возьму на леску ноль три. Повожу, повожу, как ослабнет, подведу к берегу и сачком. Главное слабину не давать – с разгона порвет! А если крупнее возьмет, то как выйдет.

– А если леску толще взять?

– Он не дурак. Умный. На толстую не берет. У меня всего на одной удилишке, для спортивного интереса, ноль пять. А месяца два назад, по весне, на нее на восемь килограмм сазан взял. Я его полчаса, прежде чем сачком подсечь, водил. Без рук остался. Хитрый был, зараза. Два раза выпрыгивал из сачка. Вытащил насилу. На верхней губе, вот не поверишь, семь крючков.

– Каких?

– Рыболовных, каких же еще.

– А крючки-то были ваши?

– У других оборвал. Я свои знаю. А если рыбу нужно, бери. Бутылку завтра принесешь. Мне, может, и с убытком, зато домой налегке пойду.

Нет, рыба Сереже была не нужна.

– А вы, дядя Мамон, самую большую рыбу на сколько ловили? – взглянув на тропку и не увидев Юли, спросил он?

– На одиннадцать килограмм сазана, на икромете, строго́й на мели заколол. Больше метра «поросенок» был. А сомов пуда на два брал. Что ни говори, а рыбы год от года все меньше и меньше… Допрежде, помню, здесь и судаки, и лещи широкие, как доска, и жереха попадались, а сейчас сазан, и тот на убыль пошел. Всю рыбу потравили удобрениями с полей. Свалят на краю поля у реки кучей, не срасходуют, а по весне его паводком в реку смоет.

Мамон увидел, как лениво зашевелился один из поплавков.

– Раки и сопляки донимают, – сказал он и ловко подсек.

Удилишка прогнулась. На поверхности воды показался с растопыренными клешнями с мужскую ладонь рак. Плюхнувшись о берег, он быстро-быстро заработал, словно был еще в воде, хвостом, но не тут-то было! Мамон придавил его к земле ботинком и, повозившись, отцепил крючок. Затем взял рака за спинку и откинул Сереже.

– Возьми.

– А что я с ним буду делать? – спросил Сережа.

– Было бы десятка два, сварили бы в ведре с солью; с пивом рачья закусь лучше воблы. А так пойдешь купаться, выкинь в реку, только подальше от меня.

Мамон взял мешочек с оставшимися отрубями и, думая, что пора уже сворачивать удочки, стал разбрасывать на поплавки подкормку.

Сережа в очередной раз взглянул на вьющуюся вдоль реки тропку. Без Юли было скучно. «Неужели она не придет?» – подумал он и пошел купаться.

9

Юля пришла после обеда. Она издали ещё увидела, что кто-то загорает на берегу, и сердце ей подсказало, что это Сережа.

– Привет! Ты уже здесь давно? А я вишню тетке помогала собирать. Вот, смотри, – она показала Сереже, обратив внимание, что он не сводит с неё горящих глаз, в нескольких местах поцарапанные руки. – Ничего, что я к тебе на ты?

– Конечно.

– Водичка сегодня теплая? Ты уже купался?

– Два раза.

Сегодня на голове у Юли была та же кокетливая с широкими полями шляпка, а одета она была в коротенькие, намного выше коленей, на кожаном ремешке светло-коричневые, с бахромкой по краям, шортики, под цвет им была из полупрозрачной ткани без рукавов блузка, которая не была застегнута на пуговки, а завязана на узелочек и на ладонь не доходила до шортиков. Таким образом, её животик был полуприкрыт. И в этом её облике было особое очарование. Её животик, словно магнитом, притягивал его глаза.

«Как смотрит! Как смотрит он на меня!» – с удовлетворением подумала Юля. Для неё было ясно, что так может смотреть только по уши влюбленный. Её поражало сияние, озарявшее его лицо, радостное удивление, мелькавшее в глазах. Такое в наши дни можно встретить не часто. Впрочем, где-то она подобное видела. Где? Ах да – в зеркале!

Ей показалось, что в его взгляде она узнала себя. У неё такой же изгиб губ и взмах ресниц. Вот это да! У нее с ним оказывается больше общего, чем казалось. «С ним я потеряю голову!» – мелькнуло у нее в голове.

Юля медленно повернула голову и посмотрела на Сережу так, что он забыл обо всем. В её глазах он увидел насмешку и страсть, обещание ласк и предсказание боли, нежность и предсказание измены.

– Когда я собирала вишню, меня напекло. Я думала только о воде. Идем купаться. Я уже раздеваюсь, – сказала она, развязывая узелочек на блузке, и пошла по высокой траве на вчерашнее место.

Она полагала, что с Сережей они встретятся у реки, но он, ослепленный ею, шел за ней. Юля обернулась. «Какой он, однако, недогадливый. Впрочем, все влюбленные глупеют», – с удовлетворением подумала она, но ничего не сказала.

Без тени смущения раздевшись, Юля достала из пакета настольное зеркальце и подала его Сереже.

– Подержите, – что-то ей мешало, обращаясь к нему, до конца перейти на «ты».

Юля сняла шляпку, небрежным жестом кинула её в траву и стала укладывать, используя заколки, темные волнистые волосы в высокую прическу, чтобы не замочить их во время купания. Юля смотрела в зеркальце и любовалась собой. В каждом её движении сквозило предельное удовлетворение. В этом любовании собой полностью проявлялись и детское её тщеславие, и надежды, и то чудесное качество, которое встречается только среди людей более естестественных – способность наслаждаться минутой.

Иногда она вдруг перехватывала его сияющий взгляд, замирала и неподвижная, с еще ниспадающими ей на плечи волосами, казалась похожей Сереже на весеннюю зарю. «Бесподобно. Она радуется уже одному тому, что она есть!» – подумал он.

– Вам не приходилось участвовать в конкурсе красоты? – спросил Сережа, не сводя с нее влюбленных глаз.

«Он еще делает комплименты! Он не опытен, но у него врожденное чувство такта общения с девочками», – подумала она.

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Вы бы заняли первое место.

– Я миниатюрная, а туда берут длинноногих.

– Тогда вам нужно было поступать в театральный, вы бы поступили.

– Почему?

– Вы так хорошо держитесь.

– И только…

– Вы бы смогли играть даже в чеховских пьесах.

– А в современных?

Об этом я и не говорю.

– Я уже слышала об этом. Что-то подобное мне говорили в школе.

– За вас играла бы ваша внешность. Вы занимаетесь аэробикой?

– Это чувствуется?

– Конечно. Вы, наверное, любите танцевать современные танцы, – спросил Сережа.

– Я этому одно время даже училась. А вы не танцуете…

– Откуда вы знаете?

– Я же сказала, что вы серьезный, а я легкомысленная.

– Я бы не сказал.

Юля оставила его замечание без внимания. Уложив волосы, она нагнулась, положила зеркальце в пакет и быстро повернула в его сторону голову, так прямо сидевшую на соблазнительной шейке. Если бы вчера этот поворот шеи и взгляд, каким она на него посмотрела, показался бы ему показным и легкомысленно-опереточным, то сегодня ему уже все нравилось в Юле.

– Я готова, идемте, – сказала она и, перехватив обожающий взгляд Сережи, подумала: «Все мальчики, когда влюбляются, похожи на страусов. Они закрывают глаза на то, что им не хочется видеть, но ведь это же не преимущество. Ими можно крутить и манипулировать».

Пропустив Юлю впереди себя, Сережа последовал за ней. Он, не глядя себе под ноги, не отрывал взгляда от её соблазнительного, зовущего к себе, возбуждающего тела. Оно сводило его с ума.

Они остановились у берега, поросшего кое-где тростником, под большим, бросающим на них тень, раскидистым деревом. Юля ждала, когда Сережа войдет в реку, а он, очарованный, продолжал смотреть на неё. А вокруг было тихо и кроме них – никого.

– Ты первый, – сказала Юля, желая, чтобы Сережа, проявляя к ней внимание, войдя в реку, подал ей руку, а она бы отказалась. Но он, чтобы снять внутреннее возбуждение и похвалиться, разбежался и, сильно оттолкнувшись от берега, по-спортивному, почти без брызг нырнул в воду. Проплыв метров пять, он вынырнул, и как бы спрашивая: «Ну, как?» – оглянулся.

– Сережа, вы хорошо ныряете, научите меня, – сказала не то в шутку, не то всерьез, кокетливо улыбаясь, Юля и подумала: «А он не такой уж ручной, как кажется, нужно его проучить, пусть помучается».

Показывая, как он хорошо плавает, Сережа поплыл на середину реки, но скоро одумался: как же он мог оставить девушку одну на берегу реки! Он развернулся и быстро, словно на соревнованиях, поплыл назад.

Юля обратила внимание, что у берега Сережа положил фанеру. По её губам пробежала легкая улыбка. Она попробовала ножкой, теплая ли водичка и, задирая кверху подбородок, скрестив на груди руки, бросилась в реку.

– Ой!

Её возглас радостно отозвался в сердце у Сережи, и он рассмеялся не потому, что было смешно, а от избытка чувств, от того, что был счастлив. Юля с удивлением посмотрела на него и тоже рассмеялась. Они поплыли на середину реки.

Юля изредка отфыркивалась, и было слышно её шумное глубокое дыхание. А Сережа, чувствуя себя как рыба в воде, то, сильно угребнувшись руками, вырывался вперед, то отставал, то подныривал под Юлю и, любуясь, рассматривал насколько это было под водой возможно, красивое девичье тело.

Достигнув середины реки, они развернулись и поплыли по еле уловимому течению.

– Хотите, я достану здесь дно? – спросил Сережа и, не дожидаясь ответа, нырнул.

Прошла минута, которая для Юли показалась очень долгой, прежде чем Сережа вынырнул и бросил вперед себя прихваченный со дна ил.

– Пожалуйста, не ныряйте, – с тревогой в голосе сказала Юля, обратив внимание, как часто дышит Сережа, и на бледность его лица. – У вас будет судорога, и вы утонете. Здесь же очень глубоко.

– Вода на дне как лед, – отдышавшись, заметил Сережа. – Метра четыре глубины, не меньше.

– Ну вот, видите, и я не уверенно держусь на воде, – заметила Юля и повернула к берегу.

Они плыли теперь голова к голове. Иногда при гребке пальцы их рук соприкасались, и в этих соприкосновениях для Сережи было какое-то очарование.

– Сегодня вода прохладнее, – заметила она.

– Её перемешал небольшой ветерок, – сказал Сережа, набрал полный рот воды и выпустил струей перед собой.

– Заразиться не боитесь? – спросила Юля?

– Чем?

– Хотя бы холерой. В Волге постоянно находят вибрионы.

– Я же не заглатываю.

– Все равно.

– Здесь топко, – сказал Сережа, первый подплыл к берегу и встал на дно. Он протянул Юле руку, чтобы вывести её на берег.

– Я сама, – ответила она и, разгребая перед собой покрытую мелкими водорослями цветущую воду, ухватилась за тростник.

Сережа не сводил с нее взгляда. Вчера он целовал её руки, а сегодня мечтал, что будет целовать другие части красивого тела.

Юля вылезла на берег. Её ноги были испачканы илом.

– Побрызгай, – попросила она, встала у самого берега на траву и наградила его взглядом, в котором смешивались кокетство с ребяческой шаловливостью.

– Все, молодец, – похвалила его Юля, отошла от берега и стала собирать ромашки.

Сережа продолжал смотреть на нее так пристально, что это не только тешило самолюбие, но и, забавляя, веселило её.

Когда же она смотрела на него, а это бывало редко и так, что он этого не замечал, взгляд у неё казался безмятежным.

«Какое счастье, что у нас есть хотя бы это преимущество перед парнями: мы всегда знаем, когда они на нас смотрят, и умеем смотреть на них так, что они об этом и не подозревают», – подумала она.

А Сереже казалось, что Юля увлеклась и не замечает его, но это было не так. Юля чувствовала, что приобретает над ним какую-то особую, тихую власть; ей уже было не важно, говорит ли он, смотрит ли на неё или нет. Её инстинкт, прорываясь сквозь его скорлупу, чуял учащенное биение его пульса, знал, что сладкий яд проник в его кровь. И ощущение этой девичьей власти над ним, как никогда, пьянило её.

– Там дальше есть луг, где растут не только ромашки, – сказал Сережа.

– А я люблю ромашки, – заметила Юля. – Но, если не далеко, то идемте. Еще я люблю васильки.

– А я кроме ромашек ни в чем не разбираюсь, – заметил Сережа.

– И ничего удивительного. У вас в деревне на огородах сажают только картошку. Я прошла улицей и около некоторых домов не увидела даже сада, а цветников нет практически ни у кого.

– Не зря же говорят: «Деревня!» – согласился Сережа.

Они пошли вдоль реки по нескошенной траве, и Сережа с удовлетворением подумал, что хорошо еще, что сюда не успели пригнать пастись скот, а то бы буренки все поели и вытоптали до травинки.

Юля, нагнувшись, сорвала ромашку и, что-то загадав, стала обрывать один лепесток за другим.

– Ну, что, получилось? – спросил Сережа, когда был сорван последний лепесток.

Я сбилась со счета, – не без лукавства ответила она.

– Как сбились?

– Если много будете знать, то знаете, что с вами будет? – в свою очередь спросила она. – Здесь так колется.

– Точечный массаж. Полезно для здоровья. Лев Толстой каждое лето ходил по усадьбе босиком.

– Откуда вы знаете?

– Нам училка по литературе в школе говорила. Ступайте, как я, по не скошенной траве. А то опять стерня в ногу попадет.

Когда они проходили мимо высушенного душистого, уложенного в небольшую копешку, сена, Сережа подумал, какое было бы счастье сейчас предаться на сене любовной игре, но сегодня, ему казалось, Юля была не в игривом настроении.

– Сережа, вы идите, пожалуйста, впереди, выбирайте дорогу, – попросила она, лишив его возможности любоваться своим телом. – Там, куда мы идем, случайно не скошено?

– Сейчас увидим. Нужно пройти метров двести. Вон, видите дубы?

– Мы идем туда?

– Когда мы учились в школе, приходили сюда всем классом собирать желуди.

– Кому же они были нужны?

– Колхозным свиньям. Они их любят.

– А я и не знала.

10

Они стояли перед лужайкой, на которой росли полевые цветы, но Сережа, казалось, кроме Юли не видел ничего. Стоя позади неё, желая вдохнуть пьянящий запах её волос, он подался вперед, а затем, поскольку она стояла и продолжала любоваться цветами, не выдержал и нежно коснулся губами её плеча.

– Не хулиганьте.

Она нагнулась и стала рвать цветы, а Сережа, не зная, что делать, растерянно продолжал стоять. Она была так близка и в то же время так далека от него!

– Вы мне не поможете? – игриво взглянув на него, спросила она.

Сережа стал без разбора рвать росшие на лужайке цветы.

– Которые осыпаются, не рвите.

– Эти сорвать? – спросил Сережа, показывая на несколько росших вместе голубеньких цветочков.

– Ромашки и голубой цвет – будет очень красиво! Сорвите, только не все.

– Голубой – ваш любимый цвет?

– Да, – не глядя на Сережу, отвечала Юля.

– А еще?

– У меня темные волосы и темные глаза. Я люблю бордо и темно-красный.

– А я думал, зеленый.

– Почему?

– Вы так смотритесь на фоне деревьев, тростника, травы…

– Я учту. Мне мама говорит, что мне не идет только синий.

– А эти не сорвать? – Сережа показал на высокие, чуть ли не в его рост растения, росшие метелочками, от которых исходил пьянящий аромат.

– Не нужно. Они слишком простые.

– Зато как пахнут!

Сережа сорвал веточку и подошел к Юле. Она повернула в его сторону головку.

– Понюхайте.

– Пахнет медом, – сказала Юля и сквозь метелочку соцветий с лукавинкой взглянула на него, но не выдержала его пытливого откровенного взгляда, а он продолжал любоваться ею.

Она была без шляпки. Солнце золотило её волосы, разрумянило щеки, придавало чувственность очертаниям её тела.

Сереже казалось, что напоенная солнцем и теплом, она, подобно цветам, солнечным лучам и летнему воздуху, была соткана из света, движения и красоты. Её ясные блестящие глаза излучали все дурманящее тепло, скопившееся в этом уголке луга. Глядя на её личико, на её пальчики, на красные губы, белые как жемчуг зубы, на гибкий стан, стройные загорелые ножки, Сережа совсем потерял голову. У него словно подкашивались ноги.

– Но раз уж вы сорвали, то не выбрасывайте. Только больше не рвите, – сказала Юля, нагнулась и сорвала желтенький цветочек, с которого слетела и стала кружиться вокруг них пчелка.

В этот момент у Сережи вдруг возникло мимолетное желание нежно её обнять, прильнуть своим телом к девичьему телу и целовать, целовать, целовать…

Но Юля повернулась и, словно читая его мысли, выразительно посмотрела на него. Её темные спокойные глаза словно говорили с особенным девическим цинизмом целомудрия, недоступности и чистоты: «Видишь, молода, пленительна, красива… Упруга девичья грудь, нежны губы, но мне до того, о чем ты думаешь, пока нет дела, и ты не позволишь, пока я не захочу, ни намека на вольность».

11

– У меня больше, – сказал Сережа, подавая Юле собранные цветы.

– Спасибо. Только у вас без разбора. Цветы нужно укладывать со вкусом. Вон еще ромашка в траве.

– Не вижу.

– За кустиком.

– Сорвать?

– Нет. Пусть растет. У нас и так много, – передумала Юля. – Держите.

Сережа взял обратно из её рук букет, а Юля стала выбирать из него цветы и прикладывать стебелек к стебельку к своему букету.

– Давайте из ромашек сделаем венок, – предложил Сережа.

– Для этого нужно много цветов.

– Мы их соберем.

– А вы умеете плести?

– Нет

– А почему же тогда говорите?

– Я думал, что умеете вы.

– Нет, я не умею.

– Не проходили в школе?

– Да, сейчас этому не учат.

– Вам бы пошло.

Юля вскинула на него ресницы.

– Честное слово!

У нее заблестели глаза, и по губам пробежала счастливая улыбка. Ей нравилось слышать от Сережи комплименты.

– Довольно большой, – разглядывая букет, выдергивая из него и переставляя с места на место цветы, сказала Юля. – Только как мы его перенесем на другой берег? Если цветы замочить, то я не знаю, что с ними будет.

– Я перенесу.

– Как? Здесь недалеко есть брод?

– Дело техники.

– Вон вы какой! У вас по плаванию разряд?

– Это разве не видно.

– И не замочите?

– Разумеется. Если бы вы занимались плаванием, то у вас тоже был бы разряд.

– Он мне не нужен. Идемте. Я исколола уже все ноги. Выбирайте, пожалуйста, дорогу.

– Смотрите, не наступите на пчелу, она укусит.

– Я буду идти за вами.

– Идите след в след.

– Но у вас очень широкий шаг.

– Я исправлюсь.

– Если буду тонуть, спасайте, – подойдя к берегу, сказал Сережа, поднимая над собою в левой руке букет.

– Только не захлебнитесь, – сказала вполне серьезно Юля.

Сережа на неё посмотрел и улыбнулся.

– Если захочу, я могу переплыть эту реку и без рук.

– Не хвастайтесь.

Сережа вошел в реку и вдруг резко погрузился правым боком с головушкой в воду. Над водой осталась только рука с букетом цветов. У Юли зашлось сердце, но в следующее мгновение Сережа с улыбкой на лице появился из-под воды, и словно ножницами работая ногами, угребаясь правой рукой, то погружаясь чуть ли не с головой в воду, то появляясь над водой, поплыл на другой берег.

Юля в течение нескольких минут наблюдала, как ловко и быстро плывет Сережа, а затем, постепенно погружаясь, вошла в воду и поплыла следом за ним.

Доплыв до середины реки, Сережа остановился, оглянулся на Юлю и, поджидая её, лег на спину. Его левая рука устала и затекла, поэтому он переложил букет в правую руку.

Он хорошо держался на воде и для него было странным, как вообще могут утонуть взрослые люди. Ведь достаточно, казалось ему, пошевелить рукой или ногой, и ты уже на поверхности. Вот и теперь, чтобы не уйти под воду, он, лежа на спине, то рукой, то ногой лениво пошевеливал, как рыба плавниками, и не тонул.

А Юле было непонятно, почему же он остановился. «Наверно, очень трудно держать над головой букет, – думала она. – А, может, у него свело ногу судорогой и поэтому он не плывет!»

– Сережа! Что с тобой? – подплыв к нему, с тревогой в голосе спросила она.

Но его уши были в воде и он, не слыша её, ни о чем не думая, беспечно продолжал смотреть, как разыгравшиеся над рекой не то стрижи, не то ласточки выписывали в вышине, словно соревнуясь, причудливые фигуры.

Не понимая, почему он не плывет, Юля дотронулась до его плеча. Он встрепенулся, заработал ногами, принял вертикальное положение и в упор посмотрел на неё.

– Что с тобой? – спросила она и тут же захлебнулась. Юля не могла так же, как и он, не плывя, стоять на месте в воде.

Сережа на всякий случай, чтобы она еще раз не хлебнула водички, подвел ей под живот руку и, усиленно работая ногами, стал её поддерживать. Но скоро не только он сам, но и букет с цветами стал погружаться в воду. Сережа подумал, что от перенапряжения может действительно свести икры, еще энергичнее заработал ногами и выплыл.

Юля еще не могла отдышаться. Его рука скользнула по её телу и стала поддерживать её на плаву, упираясь в упругую грудь.

– Я так испугалась, думала, мы утонем! – изменившимся голосом сказала, наконец, Юля. – Ладно бы еще около берега, а то посередине реки.

– Тебе не нужно было ко мне подплывать.

– А почему вы не плыли? Я думала с вами что-то случилось. Здесь же так глубоко!

– Что со мной могло случиться… Я лежал на спине, смотрел на небо, на ласточек и ждал вас.
– И вы часто смотрите на небо? – уже в ироническом тоне спросила Юля, а сама подумала: «Сережа – парень что надо! Когда я захлебнулась, меня не покинул, поддержал, не растерялся, не замочил даже цветы. На него можно положиться».

12

– Цветы могут завять. Поставьте их как-нибудь в воду и приходите загорать, – не дожидаясь пока Сережа вылезет из воды, сказала Юля и по высокой траве направилась к своему месту. Судя по всему, она еще не пришла в себя.

«Приходите загорать!» – мысленно повторил Сережа. Юля впервые позвала его. Её зов отозвался в его сердце возможностью счастья, и оно радостно затрепетало.

Сережа приспособил букет с цветами, чтобы он не свалился в воду и не уплыл по течению между росшими прямо из воды стеблями тростника, обмыл от ила ноги и «на крыльях полетел к Юле».

Загорая, Юля лежала на спине. Она решила, что сегодня уже не будет купаться и распустила темные волнистые волосы, которые рассыпались по траве. Инстинктивно она чувствовала, что поза с широко разбросанными ногами, как порой загорают на пляже не только женщины, но и девушки, только отталкивает неиспорченных мальчиков и потому, положив ножку на ножку, она одну руку картинно закинула за голову, а другую положила на животик.

Сейчас она была не прочь поиграть в невинную любовную, с поцелуйчиками, но не более, игру и подумала, что если Сережа в неё влюбился, то она тут ни при чем, она его не завлекала. Это он, когда она купалась, первый подплыл к ней, и все произошло, как и должно было в подобных случаях произойти, словно случайно.

«Во всем этом нет ничего предосудительного. Сережа хороший мальчик. Что же касается дальнейшего, то жизнь, возможно, повернет по-своему, как ни старайся. Так будь, что будет!» – под влиянием минуты, вспоминая, как он не дал ей захлебнуться, подумала она.

Предрешать что-нибудь, строить планы, строго придерживаться определенной «линии поведения» – это, в общем-то, было не в её характере. Юля улыбнулась, вздрогнула и рассмеялась, потом ею овладела какая-то решимость. Нет! Если он надеется, что она сразу бросится к нему в объятия, то он уже должен убедиться, что ошибается. Она сегодня уже немного помучила его, а теперь немного уступит. К тому же он такой ласковый, а его ласки, чего уж тут лукавить, ей не только приятны, они её возбуждают.

Чувственная любовь!? Возможно. А какая она еще бывает?! Но только до определенной черты, чтобы не было осложнений. На её губах установилась мечтательная шаловливая улыбка. Юля всегда стремилась к более полному наслаждению, и теперь она, закрыв глаза, ждала, когда подойдет Сережа.

Сережа хотел подойти бесшумно и посмотреть на неё, когда она будет думать, что одна, но Юля услышала шуршание травы. Услышала, но даже не открыла глаз. Он взглянул на неё и что-то новое в повороте шеи, в закинутой назад голове, во всем её облике поразило его. И он вдруг подумал: «Она совсем не похожа на других девушек, которые, выйдя замуж и родив первенца, сразу же раздаются в ширине. Если я женюсь на Юле, то и в замужестве она останется такой же живой и привлекательной, замужество, напротив, неуловимо подчеркнет, углубит эту привлекательность, внесет в неё еще что-то новое, завораживающее».

– Цветы почти не замочились, – сказал он.

– Сережа, это вы? – открыв глаза, сказала Юля. – Могу я вас попросить?

– Конечно.

– Я боюсь, что на солнце у меня облупится нос. Я бы залепила его листочком.

Сережа удалился и скоро вернулся, держа в одной руке веточку вяза, а в другой с узкими листочками веточку талины.

– Спасибо. Садитесь рядом, – сказала Юля, сорвала узкий листочек талины, наслюнявила и заклеила им нос.

– Давайте загорать, – сказала она, откинулась на спину и закрыла глаза.

Но как он мог спокойно лежать и загорать рядом с такой девушкой, когда зовут, томят, не дают покоя нерастраченные силы? Она что – издевается над ним?!

Он горел нестерпимым желанием овладеть сейчас же манящим, влекущим к себе красивым телом, но вместо этого он, и то лишь через несколько минут, нежно дотронулся до её руки.

Она, не открывая глаз, еле заметно пошевелила пальчиками. Но он не торопился и только лишь после того, как её рука оказалась в его, коснулся губами её руки, и опять её пальчики еле заметным шевелением ответили на его чувство. «Дружок» напрягся, стал поднимать головку. Её губы были приоткрыты и, казалось, ждали поцелуя. Сережа не сводил с них глаз и, целуя, поднимался по руке все выше и выше.

«Ну, где в городе, – думала в это время Юля, – встретишь такого парня? Такие юноши вырастают только на природе, а не под городской подворотней. Сейчас так много извращенцев!»

Ей нравилось, что в нем удивительным образом сочетались сила и нежность. А какие у него – при том, что он вовсе не качок – тугие мышцы, гладкая кожа, развитая грудь, узкий таз и стройные ноги! Но при желании она всегда могла охладить его пыл. Только сейчас ей этого не хотелось.

Послышались женские голоса.

– Кто там? – шепотом спросила Юля.

Сережа, чтобы его не было заметно, осторожно приподнял голову. Вдоль реки по тропке, не замечая их, шли три женщины и громко, словно были глухие, о чем-то, перебивая друг друга, разговаривали.

Сережа наклонил голову и прижался щекой к её плечу. Голоса стали удаляться, но он продолжал неподвижно лежать, и испытывал какое-то непередаваемое словами блаженство. Его «дружок», на время опустивший головку, опять напомнил о себе.

А кругом в знойной тишине по всей траве было слышно стрекотание сотен кузнечиков, беззаботно порхали разноцветные бабочки, поодиночке и спарившись летали стрекозы, в вышине стремительно вили причудливые кружева не то стрижи, не то ласточки, а еще выше бесстрастно парил ястреб. И Сереже казалось, что все они, подобно им, заняты любовью и никому из них ни до кого, также как и им, нет дела.

«Какая она, однако, не поймешь, – подумал Сережа. – Только что была недоступная, далекая, а теперь такая волнующая!»

«Он, видимо, и не подозревает, – подумала она в это время, – как меня возбуждает его выдержка и ненавязчивые ласки».

Юля опять пошевелила пальчиками. Сережа подумал, что она желает освободить руку, и разжал пальцы, которыми поглаживал её кисть, но её рука продолжала лежать в его руке. Он вновь стал целовать её прозрачные пальчики, а когда у него затекло от неудобной позы плечо, поднял голову и посмотрел на неё.

На её щеках играл румянец, веки были приспущены, губы приоткрыты и, казалось, говорили «да» его губам. На мгновение, не отрывая взора от её губ, он замер, а она, видимо, инстинктивно угадывая его желание, задержала дыхание.

Ничего не видя, кроме манящих нежных губ, он наклонился и в следующее мгновение ощутил их мягкую возбуждающую прелесть. Но в поцелуй он вложил столько страсти, да к тому же по неопытности не рассчитал и стукнулся передними зубами о её резцы! В отместку она укусила его за нижнюю губу. Он чуть не вскрикнул от боли, но не отступил, и она приняла его поцелуй.

«Очевидно, это поцелуй по-деревенски», – подумала она. Однако какое это имело для нее в следующее мгновение значение, когда её увлекло исходившее от него блаженное тепло, которое, казалось ей, растворяет её тело.

Её язычок проник под внутреннюю поверхность его верхней губы, слегка коснулся гладкой поверхности зубов и с деликатной требовательностью потерся о его язык. В ответ он втянул её мягкие податливые губы себе в рот с такой силой, что Юля испугалась. Она подумала, что завтра её губы будут от поцелуев сине-красными и толстыми как ватрушки, а на вопросительный, осуждающий взгляд тети придется ответить, что она сама себе нечаянно ударила по губам палкой. Она неистово заработала кулачками по его спине. Сережа отступил. Его слабый стон позволил ей освободить дыхание и сделать несколько глотков воздуха.

Сережа привалился к её телу и стал неистово целовать её глаза, щечки, носик, ушки, шею, затем перешел на грудь. Юля ощутила его напряженную плоть, прижимавшуюся к её бедру.

«Нет, – подумала она, – я не дам ему того, о чем он грезит», и приготовилась охладить его пыл, но он, инстинктивно понимая её, и не помышлял переступить дальше роковой черты.

13

У Юли кружилась от восторга голова, она чувствовала аромат его свежего, возбуждающего сильного тела, и приняла предложение заниматься любовным блаженством. А Сережа все разгорался и разгорался.

«Счастье! Вот оно какое!» – пронеслось у него в голове. А она чувствовала щекочущую теплоту кончика его языка; когда же он старался поймать её губы, она их плотно сжимала, и начинала крутить головой.

«У нее сексуальный талант!» – мелькнуло у него в голове. – Как она глубоко прерывисто дышит, как блаженно постанывает. Это безумно возбуждает!».

«Очевидно, он неутомим в любви! У него так много мужской нерастраченной силы и, судя по всему, у него чуткая, художественная натура. Нигде и никогда не проявляется так человек, как в любви», – подумала она.

Сережа, спускаясь все ниже и ниже, уже целовал её животик. В этот момент ему казалось, что это самая пленительная часть её тела: настолько совершенными, свежими, нетронутыми, без единой лишней складочки, были его формы. А когда он стал целовать её пупок, по её телу пробежала дрожь, с её губ слетел стон, и она, позволив властвовать первобытным чувствам, опустив руки на его плечи, вся выгнулась, прижала его к себе, застыла на мгновение в истоме, а он ненасытно все целовал и целовал.

«Я не выдержу!», – вдруг осенило её. У неё и в мыслях не было прежде, что она может так распалиться. Она была влажная от желания, а сердце её колотилось с такой силой, что, казалось, распаленная кровь растворяет его.

Когда схлынула очередная волна чувственного возбуждения, Юля погрузила пальчики в его густые мягкие волосы. Их запах её волновал, навевал мысли о полевых цветах, о свободно парящих в голубом небе птицах. «Нет, противостоять этому, если сейчас не остановиться, будет выше моих сил», – подумала она. И, как бы прося пощады, она сильно прижала его голову к своему животу, прижала и замерла, и Сережа чутко уловил её настроение.

Его страсть стала проходить. Вернее, она приняла другую, скрытую, но не менее чарующую форму. Ну, разве не счастье было для Сережи ласкать, держать в объятиях такую девочку, прижиматься щекою к её животу, чувствовать, как её пальчики ерошат его волосы?

Она села, надела на голову шляпку, достала из полиэтиленового пакета банку с квасом, открыла крышку и сделала несколько маленьких глотков.

– Будешь?

Сережа тоже сделал несколько глотков, но не потому, что ему хотелось пить, а потому, что из этой банки пила она.

Он сел сзади Юли и поцеловал её в плечо. Они сидели молча, но это молчание теперь было гораздо значительнее обычного разговора.

А кругом по-прежнему стрекотали кузнечики, ползали, порой забираясь на тело и кусая, муравьи, с места на место перелетали беззаботные стрекозы, порхали бабочки, собирали с полевых цветов нектар трудолюбивые пчелки, а в небе царил ястреб.

Теперь Сереже и Юле казалось, что сама земля дымится греховной плотской радостью.

– Уже высох купальник. Может, искупаемся, – предложила Юля.

– А вы распустили волосы…

– Ну и пусть! Сегодня тетя будет топить баню. Я их все равно вымою шампунем.

– А у нас в деревне некоторые по старинке еще моют волосы кислым молоком. Не пробовали?

Вы тоже моете волосы кислым молоком?

– Я нет, чем придется.

– За волосами нужно ухаживать. Я специально привезла шампунь.

– Если не секрет, какой?

– «Эльсев». Слышали про такой? Идемте.

Юля встала, поправила купальник, но Сережа продолжал сидеть, согнув ноги в коленях. Она, видимо, понимая, почему он не последовал её примеру, ничего не говоря и не оглядываясь, направилась к реке.

Сережа встал, недовольный своим «дружком», который все еще не желал угомониться, поправил плавки и, думая, что сейчас они продолжат любовную игру в воде, побежал за ней.

Незадача была только в том, что там, где они купались, у самого берега было глубоко и можно было захлебнуться.

– Вниз по течению реку можно перейти вброд, идемте туда, – предложил он.

Юля внимательно посмотрела на него. Солнечные лучи играли на его длинных, спускающихся на лоб волосах, образуя на лице причудливые тени, глаза горели любовным огнем, и её снова потянуло к нему.

После того как она захлебнулась, ей не хотелось купаться на глубине, и она подумала, что он очень предупредителен и догадлив.

– Это далеко?

– Метров двести.

– А у нас, пока мы купаемся, одежда не пропадет? – спросила Юля, обратив внимание, что в их сторону вдоль реки идут купаться несколько мальчишек.

– Это будет интересно, – заметил он.

– Тогда идемте, – с огоньком в глазах согласилась она.

14

– Здесь песочек, – подходя к берегу, заметил Сережа.

– У, как хорошо.

– Но мелко.

Сережа бросился в реку, но тут же вынырнул и встал на дно. – Смотрите.

Несмотря на то, что он находился от берега метрах в пяти, вода доходила ему только до груди.

– Не бойтесь, здесь не утонете.

Юля, следуя его примеру, вошла в воду по пояс и, прижав руки к груди, окунулась.

– Почему вы сразу не сказали, что здесь лучше – теплее вода и песчаное дно?

– Сюда на водопой пастухи пригоняют колхозное стадо. За ним тучей летят слепни.

– Как на Азовском море: отойдешь от берега на полкилометра и все по пояс, – дальше и дальше удаляясь от берега, заметила Юля.

– Вы были на Азовском море? – спросил Сережа, подплывая с одной лишь мыслью – её обнять.

– Одно время мы там жили, но я была и на Кавказе, и в Крыму.

– А я еще не был.

– Будете. Туда лучше ехать в сентябре. Летом лучше отдыхать в средней полосе.

– На этой речке.

– В том числе.

Юля еще раз окунулась и поплыла. Сережа нырнул, обогнал её под водой и вынырнул перед ней. Глаза его блестели, он горел одним желанием: обнять, прижать к себе, приласкать тело этой девочки. Теперь ему казалось, что только в воде можно постичь всю прелесть любовной игры. А она пока не давала ему к ней повода, кокетничала, но глаза, губы – выдавали её истинное желание.

– Здесь воды-то всего по шейку, – сказал Сережа, встал на дно и похлопал руками по воде.

– Да, это тебе, а мне будет с головушкой! Я хочу поплавать, уйдите.

Сережа нырнул, и она проплыла над ним. Под водой он в очередной раз рассматривал её и все не мог наглядеться. Её тело словно обладало гипнозом, завораживало его. Проводив её под водой глазами, он вынырнул, глотнул несколько глотков воздуха, снова ушел под воду и, отталкиваясь ногами о дно, догнал, нырнул под неё и вынырнул прямо у неё под носом.

– Ой! Вы как дельфин, – воскликнула Юля.

Она хотела встать на дно, но всего лишь пальчиками касалась ила и чуть опять не захлебнулась.

– Держитесь за меня, – сказал Сережа, и ей ничего не оставалось, как положить руки ему на плечи. Её прикосновения обладали таинственной силой, и его «дружок» поднял головку.

– Я же говорила, что мне здесь с головушкой, – сказала Юля, и заглянула ему в глаза.

И каждый из них в глазах другого увидел, как разгорается огонь. Её тонкие ручки чувствовали силу его плеч, её неудержимо влекло к нему, а Сережа уже нежно взял её за талию. Но перед тем как его рука оказалась у неё на талии, она скользнула по её телу и в этом скольжении была непередаваемая словами возбуждающая чувственность, прелесть.

– Вы хотите в воде потанцевать? – спросил он. Её руки для приличия сопротивлялись, но все остальное говорило «да».

– Для меня здесь слишком глубоко, прошептала ему на ухо она.

Он притянул Юлю к себе, и её тело прильнуло к нему.

– Я же вас держу, – ответил шепотом он.

– Все равно можно утонуть.

– Вы мне не доверяете?

– Доверяю.

– Почему же тогда так говорите?

Его рука с поясницы скользнула чуть ниже, но всего лишь чуть-чуть, хотя его тянуло опустить её еще ниже, погладить ягодички, бедра, сплестись ногами вокруг её ног, прижать «дружка» к её телу, но он не сделал этого. Между ними еще не было той степени близости, чтобы сделать это. Инстинктивно он чувствовал, что это нарушило бы гармонию любовной игры.

А Юля вдруг неожиданно для него, видимо от избытка чувств, засмеялась и, оттолкнувшись от него, плеснула ему пригоршней в лицо. Сережа, на мгновение растерявшись, опустил руки, а «золотая рыбка», выскользнув из его объятий, забултыхала ногами и поплыла.

Придя в себя, он протер глаза, которые резало от брызг, и нырнул вслед за ней. Стараясь уйти от погони, Юля с улыбкой на губах поплыла не к берегу, а вдоль реки. Но разве ей от него уйти? Сережа действительно плавал как дельфин, да к тому же смотрел в воде, а Юля плавала как собачка. Он вновь оказался неожиданно перед ней.

– Ой! Как вы угадали?

– Случайно.

– Нет, правда?

– У меня есть пеленгатор.

– Давайте еще. Только я отплыву. – Она отплыла метра на четыре.

– Можно догонять?

– Ныряйте.

Голова Сережи исчезла под водой. В воде он смотрел, но далеко ли в речной воде можно было увидеть? Это же не море, где видно на пять, а то и более метров. Он же видел, да и то смутно, метра на полтора. А куда она поплыла? Кто его знает.

Сережа наугад поплыл под водой не к берегу, а к середине реки. При этом он загадал, что если сейчас её поймает, то достигнет того, к чему он больше всего, встретив её, стремился.

Он оттолкнулся о дно один раз, второй, вот уже пятый, шестой, но где же она? От быстрого движения под водой резало глаза, он уже должен был её догнать. Определяя направление её движения, он явно ошибся. И тут он услышал, что Юля в стороне от него, словно призывая к себе, негромко бултыхнула ножкой. Сережа повернулся на звук, но уже сперло дыхание, кружилась голова. Он оттолкнулся об дно ногой, еще раз, еще. Перед ним что-то мелькнуло. Да это пятки! Превозмогая головокружение, Сережа поднырнул под Юлю.

– Ой!

Она не могла плыть дальше прямо на него, не умела стоять, не касаясь ногами дна, в воде на месте и вынуждена была положить ему руки на плечи. Сереже это было только и нужно. Его руки скользнули по её спине, обвились вокруг неё. Юля не сопротивлялась, а он нежно и осторожно, словно боясь разбить что-то драгоценное, прижал её к себе. Испытывая возвышенное и в тоже время сексуальное чувство, он взглянул в её глаза. Она смотрела мимо него в голубизну неба. Её губы были приоткрыты. Она дышала глубоко и от её легкого дыхания, ему казалось, исходил запах парного молока. Сережа захотел её поцеловать, но она запрокинула голову. Они словно испытывали друг друга. Но в этот момент где-то глубоко в ней шевельнулось желание, вновь зажегся огонь. Она, словно очнувшись, посмотрела на Сережу и по его взгляду поняла, что огонь уже сжигает его.

Дыхание у него стало прерывистым. Его губы коснулись её губ. Испытывая верх блаженства, Сережа, осмелев, прижал её животик к своему животу, и она почувствовала его напряженную плоть.

В этот странный, как бы вырванный из естественного хода времени миг, она почувствовала себя взрослее, природа в очередной раз стала приоткрывать перед ней свои тайны. Нет, Сережа был совсем не похож на мальчика-петушка, с ним она делает открытия, узнает тот основной принцип, на котором держится человечество.

Когда Юлю в очередной раз обожгло его горячее дыхание, её язык сделал небольшое ответное движение, и она услышала его приглушенный возбуждающий стон.

Прижавшись к ней, он стал покачиваться, и его напряженная плоть плотнее прижалась к её трепещущему телу. Её руки скользнули по его плечам и обвились вокруг его шеи. Пламя распространялось по всем уголкам её тела, жгло каждый её нерв, пока она ощущала у своего живота пульсирующую плоть. Соски у нее напряглись и она, словно зная как, но не желая освободиться от этого колдовства, еще сильнее прижалась к сильному юношескому телу.

– Се-ре-жень-ка, – испытывая чувственное томление, прошептала она, и кровь с еще большей силой закипела в нем.

Они продолжали любовную игру, а с берега на них смотрела шедшая с прополки картофеля толстая баба. Смотрела и не могла уразуметь, чем же это занимается молодежь.

«Совсем потеряли стыд!» – наконец, решила она, стараясь разглядеть, кто же это там не совсем понятно чем занимается посреди реки.

15

– По-моему, мы купались не менее часа, – сказала Юля, когда они вылезли из воды.

– Счастливые часов не замечают. Очевидно, уже около пяти, – посмотрев на солнце и тени, которые стали длиннее, сказал Сережа.

– Кто, интересно, эта баба, которая, разинув рот, смотрела на нас, не знаешь? – поинтересовалась Юля.

– Откуда мне знать. У нас всех не знает даже участковый.

– Мне вовсе ни к чему, если кто-то расскажет тете, а она передаст маме, не знаю что.

– Если она кого и узнала, то меня, – успокоил её Сережа.

– На вас она не подумает, вы такой серьезный.

– А то чем мы занимаемся, разве не серьезно?

– С точки зрения деревенской бабы это называется иначе.

– Интересно, как?

Юля не ответила. Стоя на берегу, желая обсохнуть, с приспущенными веками она подставляла свое тело солнечным лучам. Сережа не сводил с неё глаз.

– У вас гусиная кожа, замерзли, – с сочувствием спросил он.

– А то нет! Я обещала тете прийти через час. Она уже, наверняка, беспокоится. Подумает, что судорогой ногу свело, и я утонула.

Юля наклонилась, обхватила в кулачок ниспадающие волосы, другой рукой отжала с них воду, затем резким движением головы закинула пряди назад.

– Идемте. – Сережа пошел следом.

– А тетя знает, куда именно вы пошли? – поинтересовался он.

– А то нет? Вот будет интересно, если она появится здесь. Мне нужно переодеться, а то я вчера не переоделась и шла по улице во всем мокром.

Юля наклонилась, чтобы достать трусики и бюстгальтер, но поскольку Сережа стоял рядом, передумала и взяла весь пакет.

– Не подглядывайте, – сказала она, взглянув на Сережу озорными глазами, и направилась в росшие у берега кусты.

«Надо бы назначить ей на вечер свидание. Лунный свет, Юля, а кругом ни души – это совсем другое. Не зря же говорят, что ночь – подруга любви!» – подумал он. – «Сегодня они с тетей топят баню, а завтра она будет свободна. Вот бы попариться с ней в баньке!» – мелькнуло у него в голове, в то время как он невольно подсматривал боковым зрением за кустами, сквозь которые что-то мелькало, но что именно, нельзя было разобрать.

«И что это почти все девчонки так долго одеваются и раздеваются»? – ожидая её и посматривая на тропку вдоль реки (не идет ли к ним её тетя), подумал Сережа. Наконец Юля, уже одетая, вышла из-за кустов и подошла к нему.

– Я сегодня не обгорела? – Юля показала Сереже плечики и спину.

– Даже не заметно.

– Конечно, если мы все время сидели в воде. Я специально принесла с собой крем, но позабыла про него и не намазалась.

Юля сложила в пакет полотенце, покрывало, солнцезащитные очки, книгу, которую даже не открывала, и надела босоножки.

– Ну, пока, – она поправила шляпку и выразительно посмотрела на него.

– Вы завтра придете? – неуверенно спросил он, подняв на неё молящие глаза.

– Если будет погода, – кокетливо ответила она.

– Тогда, может быть вечером?

– Сегодня же у меня баня.

– Ну, завтра, часиков в десять. Здесь же. – Уже не глядя на неё, вымаливая свидание, предложил он.

– Ну, если вам так хочется.

Сережа опять поднял глаза. Её глаза сияли, смеялись и благодарили его за сегодняшний день. Они говорили о девичьей гордости, любви, ожидании, готовности к ласке.

При прощании поединок их глаз длился мгновение, а затем она повернула головку, картинно, словно в танце, повернулась и, не оглядываясь, пошла. Мягкая, гибкая, с кокетливой шляпкой на голове, с тонкими загорелыми руками, сексапильная и манящая она и теперь, хоть он и сблизился с ней, казалась ему странной, непонятной, по-прежнему, как сама природа, таинственной и далекой.

Покачивая станом так, как это могут делать только француженки, она удалялась, а он смотрел ей вслед. Завтра она опять придет! Сережа мысленно обнимал, ласкал её и наслаждался чувством блаженной неги, солнцем, травой, ясным небом, где по-прежнему не иначе, как наблюдая за ними, парил ястреб.

Затем он вспомнил, что они забыли про букет цветов, и побежал к берегу. Но где же он? Ах, вот! Нисколечко не завял.

«Нужно её догнать!» – подумал он, выбежал на тропинку, но она уже скрылась за домами. Сережа поднес букет к лицу, утопил его в цветах, вдохнул пьянящий аромат и закрыл глаза. Он испытал то чувство, которое только тогда доступно во всей полноте, когда молодость и красота разделяют его вместе с вами.

16

И в эту ночь Сережа тоже не мог уснуть. Перед глазами была она. Юля то лежала с распущенными на траве волосами, закинув ножку на ножку, то спускалась по берегу к реке, то выходила из воды, то наклонялась, чтобы сорвать цветок, то безмятежно улыбалась.

Она запутала его обаянием глаз, волос, голосом, покачивающимся стройным гибким манящим телом, и на всем этом лежала прелесть тайны.

В эту ночь он не задавал вопроса, женится ли он на ней. Он сгорал одной жгучей страстью обладания ею.

Страсть оттеснила рассудок в потаенные уголки мозга и весь мир, все бывшие и происходящие вокруг него события потеряли для него свое значение. Старался ли он, закрывая глаза, заснуть или ходил по комнате, – она стояла перед глазами. Мысленно он целовал её глаза, лоб, мочки ушей, спускался ниже, прижимал к «дружку» гибкое пламенное тело, а она извивалась, блаженно постанывала, её руки то обхватывали его шею, то царапали спину, то словно искали что-то в его волосах. Он был томим, словно душевнобольной, лишь одним желанием: раствориться в ней, до конца обладать ею.

Да, да, войти туда, где средоточие всех чувств. И только один единственный вопрос не давал ему покоя: «Невинна ли она? Так ли, что еще никогда? И будет с ним в первый раз?!»

Его воображение рисовало меж раздвинувшихся в стороны стеблей цветок редкостной красоты, светозарный путь от которого вел к той самой что ни на есть девичьей калиточке. Да, да, не к широким воротам, готовым принять роту солдат, и не к соблазнительно распахнутому парадному входу, а к маленькой закрытой калиточке, которую впервые открыть ему выпадает честь! Юля сводила его с ума. И «дружок», крепко напрягаясь, поднимал головку, не давал покоя. Сильно билось сердце.

Провалявшись в жару, Сережа встал и, чтобы успокоиться, вышел во двор. Душа просила простора. Он прошел на задворки и по меже вышел к когда-то плодоносящему, а теперь заброшенному саду. Под деревьями было темно и тихо, пахло влажною травою. Небо здесь казалось темнее, а звезды ярче.

Вокруг него с чуть слышным шелестом мелькали летучие мыши, и казалось, будто слабо натянутые струны звенят в воздухе. В траве слышался шорох и движение. Тут везде была какая-то тайная и своя особая жизнь.

Сережа сел на старый проросший грибами пень, глядел, но ничего, кроме Юли, словно в тумане, не видел. «А ведь она тоже сейчас не спит! Сидит в саду, глядит, так же как и я, на звезды и мечтает!» – подумал он.

Сережа встал, вышел задворками на улицу и прошел к её дому. Деревня спала, не лаяли даже собаки. Лишь только раз у кого-то в хлеву проблеяла овца.

А вот и её дом. В окнах темнота. Ворота на запоре. Но он был уверен, что она не спит, что Юля где-то здесь. Сережа обошел дом со всех сторон, заглянул во двор, в сад – никого.

– Юля, – негромко позвал он. В ответ – тишина.

На востоке начало светать, но звезды по-прежнему еще ярко блестели. Сережа спустился к реке. От широкой водной глади шел пар, и все вокруг дышало уверенностью в себе, встревоженною до страдания загадочною красотою.

Подул предутренний свежий ветерок. Сережа поежился от прохлады. На душе у него было радостно и в тоже время тревожно. Он не мог разобраться в себе: что за чувства владеют им? Любовь, страсть, а может, то и другое? И как силен, как странен этот инстинкт пола, который тяготеет над жизнью людей и словно шквал уносит их в неизвестность…

Вернувшись домой, Сережа заснул, когда уже совсем рассвело, но и во сне Юля не отпускала его. Она, как наяву, была пленительна, притягательна и желанна. И вдруг он проснулся как от толчка. Его «дружок» не выдержал и сделал от постоянного перевозбуждения то, к чему он так стремился. Сережа вытер полотенцем излившееся семя и с чувством удовлетворенного освобождения заснул.

17

Юля тоже до поздней ночи думала о нем. Ей было приятно, что Сережа от неё «без ума». А какая бы девочка не возгордилась, если бы такой парень, как Сережа, влюбился в неё!

«Впрочем, – рассуждала она, – влюбить в себя парня не трудно». Конечно, у неё красивая фигурка и симпатичное личико, что, конечно же, имеет значение, но не это все-таки главное. Она знала девушек с хорошей фигурой, с правильными чертами лица, образованных, но, как ни странно, парни обходили их стороной. Необходимым условием успеха у парней, по её мнению, являлась способность «вызывать желание».

Да, да, вызывать желание, а это талант. Природное, так сказать, дарование. Кажется, в восточных странах кое-где этому обучают, а у нас до сих пор многие находят в этом что-то легкомысленное. Поэтому и ходят у нас по улице и на работе женщины с озабоченными лицами и шагают большими шагами, словно меряя поле.

Конечно, бывало, что и ей в любовной игре переставало везти, но, как правило, ненадолго и главное здесь, как считала она – не растеряться. Однажды она заметила, что скоро надоела парню, которого приворожила, уложив к себе в постель, более старшая и опытная в любовной игре соперница, и она дала парню отставку прежде, чем он это осознал. В другой раз поклонник попался слишком скучный и надоел ей. Она так с ним, не приходя на свидание, тянула, что и ему все это надоело.

«Нужно быть современной девушкой», – рассуждала Юля и порой даже удивлялась, как это ей все еще удается сохранять невинность. А все, очевидно, потому, что она знала: что ни говори, а настоящие мужчины девственность ценят и поныне, когда, разумеется, речь идет не о любовнице, а о жене. Ну а дальше, когда выйдешь замуж, ну, это совсем другое…

А замуж? Нет, она еще не хотела замуж. Она привыкла жить беззаботно в состоянии постоянной полувлюбленности. Да и вообще, ей всего девятнадцать – еще гулять да гулять! Ведь не зря даже в деревне говорят: «Пока в девках – весела и крепка, и горласта; а выдали – все точно стер кто».

Вон, её мама с университетским образованием вышла за военного в двадцать пять. А папа полковник. Она не работала, а он её содержал. Её уже сорок пять, но выглядит на пятнадцать лет моложе.

А она собой даже лучше её. При тонкой талии ножки у нее стройнее, а грудь она развивает специальными упражнениями. Фигура для девушки значит даже больше, чем лицо. Она чувствует это, когда идет по улице и несет на себе волнующие её взгляды мужчин.

Что ни говори, а любовь к красоте – это на самом деле только инстинкт пола и его удовлетворяет только полный союз.

Ну а сейчас для Юли встречи с Сережей стали похожими на череду погожих дней: ночью засыпаешь с надеждой, что и завтра будет ясно, а наутро, протерев глаза, видишь, что светит солнце.

Она, также как и он, старательно скрывала от всех, с кем встречается, где и когда. И все это было так на неё не похоже, что она даже подумала: «Кто эта симпатичная девочка, которая встречается на берегу реки с юношей? Может, это длинный-длинный сон?»

В эту ночь ей опять не спалось, и она все ходила по веранде, пока, наконец, утомленная не зажгла свет и, сбросив халат, не села перед зеркалом, чтобы причесаться и юркнуть под одеяло.

Расчесывая волосы, она посмотрела на свое отражение, словно давно не видела себя. Лихорадка, которой он заразил её, казалось, оставила след на её щеках, во взоре, в волнистых волосах, и Юля показалась себе необычайно оживленной. Или, может быть, когда она загорала, солнце влило в её кровь этот зной.

Она расчесала волосы, откинула их назад и легла. Окна оставались открытыми, занавески не были задернуты. Юля лежала на спине, а звездная ночь смотрела ей прямо в лицо. Скоро должно уже было светать, а она все думала о нем. Она не могла уснуть и как некогда в детстве испытывала смутное беспокойство.

Она долго лежала с открытыми глазами, а затем, надев халат и туфли, на цыпочках, чтобы не разбудить тетю, выскользнула из веранды и села на верхней ступени лестницы, обхватив колени руками, и прислушалась. Ей показалось, что за воротами кто-то стоит, и сердце ей подсказало, что это он.

– Юля! – услышала она, но не отозвалась. Она услышала в доме шаги, встрепенулась, пробежала на цыпочках к себе и юркнула под одеяло.
«Мы должны встретиться с Сережей на следующий день», – засыпая, подумала она.

18

Юля проснулась с пересохшим ртом. Нос был заложен. Тяжелой была голова. Температура? Нет, её не было. Небольшая простуда. «Ох, уж этот Сережа! Продержал меня целый час в воде! А ему наверняка хоть бы что!» – подумала она. – «Сегодня на реку не пойду. Пусть ждет».

Еще она вспомнила, что обещала тете полить и прополоть грядки, но торопиться было некуда, еще только начинался длинный летний, погожий день.

Она продолжала нежиться в постели. Окна по-прежнему были открыты. Юля смотрела на небо, которое виднелось сквозь ветви яблонь. Солнце светило, воздух был свеж, прозрачен и полон звуков пробудившейся деревенской жизни: на ветвях щебетали птицы, в соседнем дворе промычала не угнанная в стадо корова, в курятнике закудахтала курочка, снесшая яичко, победно прокукарекал петух, потоптавший несушку, на подловке проворковали голуби.

Юля была не слишком склонна к поэзии, но теперь, когда она лежала вот так, она на миг ощутила симфонию жизни: кружево яблоневых ветвей, листья на фоне голубого, словно плывущего неба, деревенские звуки, ароматный воздух, щебечущая тишина, совершенная свобода каждого отдельно взятого существа и полная гармония – все это заставило её на время забыть о самой себе, но это состояние скоро прошло.

Сережа! Он вновь встал, словно наяву, перед ней во всей красе. Что же ей от него нужно? Только одного: любви, любви и еще раз любви! Пока она хочет только любви – Сережа останется с ней. Эту истину она хорошо понимала.

Юля вспомнила, что сегодня вечером она встретится с ним, и сердце её, словно птичка, затрепетало.

На завтрак был хлеб с душистой домашней густой как масло сметаной, огурец и кофе. Его она привезла из города. Затем она прилегла на диван, взяла книгу, но любовный роман её не увлек. Уж слишком далек он был от реальной жизни и, чтобы не откладывать дело на потом, она вышла в огород.

Дождей давно уже не было и земля, там, где её не поливали, потрескалась. Юля надела матерчатые перчатки и стала пропалывать грядки лука и морковки от сорной травы. Покончив с прополкой, она стала поливать грядки. Вода была теплой. Она бежала по тонкому шлангу из бака, который стоял на столбах в углу сада, и прогревался на солнце.

Работа Юлю увлекла. Она оказалась не такой обременительной и нудной, как это ей раньше казалось, и управившись с ней часа за два, она подумала: «Сережа, наверняка, уже на берегу реки меня ждет!», и поймала себя на мысли, что о чем бы она сейчас ни думала, все равно в мыслях возвращалась к нему. Она словно все еще чувствовала его ласки, его гладкую бархатистую, излучающую сладостное чувственное тепло кожу, его сильное мускулистое тело. К ней опять возвращалось то чувство, которое она испытывала, когда его поднявший головку сильно напрягшийся «дружок» прижимался к её бедрам, к нижней части живота.

«Сереженька», – мысленно произнесла Юля. Она никогда не думала, что такими сладкими, волнующими могут быть юношеские ласки.

Еще ей нравилось, что любит он её не по-мальчишески, а без оглядки; не боясь, что их кто-то может подглядеть, по-мужски. Она чувствовала, что может опереться о его плечо, может положиться на него. Но сейчас его не было рядом с ней, и она скучала, тосковала о нем.

Юля мысленно представила его, влюбленно смотрящего на неё; мысленно обежала взглядом его сильные и в то же время ласковые руки, развитую грудь, узкий таз, стройные ноги, и по её телу пробежал легкий трепет. От волнения у нее зарозовели щечки. Она посмотрела на часы. Был уже полдень. В это время она уже уходила на речку и, представив, что она будет делать одна целый длинный, летний день со своей легкой простудой, стала собираться.

Нет, она не будет загорать и купаться, а просто прогуляется. И потом, она увидит его. Он уже ждет. Ну и пусть ждет. Таких девочек должны ждать.

Чтобы было легкое дыхание, она почистила зубы особой, с приятным запахом пастой. Ведь, когда целуешься, это так важно. На этот раз она наденет, и в этом будет своя прелесть, коротенький, открывающий её ножки, простенький сарафанчик, и если она, к примеру, нагнется, чтобы сорвать цветочек, то будут видны трусики. Ну и пусть! Это его не оттолкнет!

Юля села за стол, поставила перед собой зеркальце. На неё глянуло личико с блестящими, улыбающимися глазками, обрамленное в черную рамку волнистых волос – чем не хороша! Она не будет сегодня купаться и поэтому пойдет на встречу с Сережей с распущенными волосами. Нужно только оттенить ресницы и навести тени. А как быть с губной помадой? Использовать её или нет? Юля в нерешительности остановилась. Если использовать, то Сережа, возможно, не будет целовать её в губы. Ну и пусть не будет, у нее они еще со вчерашнего дня припухли. Но в последний момент она почему-то передумала и отложила в сторону помаду.

Юля надела кокетливую шляпку, встала перед трюмо, повернулась боком, спиной, другим боком, в фас – ничего не скажешь, – её фотография могла бы украсить престижный красочный женский журнал.

Деревенские девушки в таком явно коротком не ходят, и правильно делают: кому охота смотреть на икс-образные рахитические или как тумбы ноги! Впрочем, у многих, и не только деревенских, парней особый вкус: главное, чтоб шире был зад, ну а лицо – на нем не сеять…

А Юля из другого «теста». Не зря же её приняли в свое время в секцию художественной гимнастики. Только заниматься у неё не хватило терпения.

Одно плохо, смазливое личико и хорошая фигурка, особенно в наше время, имеют и негативную сторону. Вот и в деревню-то, когда Юля отказалась ехать с родителями в санаторий, она была сослана мамой от одного очень уж напористо оказывающего ей знаки внимания поклонника.

– Да он наверняка из группировки! – увидев его, всполошилась мать. – Ездит на иномарке, широкий в плечах, голова – наголо и глаза навыкате, словно бычьи, как при базедовой болезни! Поклоннику сказали, что она уехала на полгода за границу. За это время он найдет другую и забудет о ней.

На улице Юле встретилась переваливающаяся с ноги на ногу, как утка, с отвисшими грудями баба. Она несла для уток и кур набитую хлебом сумку, увидела Юлю и остановилась.

«Это к кому такая пожаловала? – подумала она. – Куды там, вся из себя! Нет, чтобы в поле идти на прополку свеклы, а её на реку понесло прохлаждаться. Совсем отбилась от рук молодежь!» Проводив её взглядом, она чуть было не бросила ей в спину грязным словом, но почему-то воздержалась.

Юля подошла к берегу и остановилась. Солнце было над головой. В играющей воде ослепительно нестерпимо плавилось золото. Размытый берег косо отражался в прозрачной глубине опрокинутым отражением. У самой воды сидел мальчик. Он кинул в воду камень, и отражения задрожали, запрыгали, и уже не стало прозрачной глубины.

На заборе из жердей, словно воробьи на проволоке, сидели ребятишки. Они только что до посинения накупались, покрылись «гусиной кожей» и, как в лихорадке трясясь, грелись на солнце, чтобы обратно попрыгать в воду.

Юля взглянула на изгиб реки, увидела Мамона, который ловил сазанов, и посмотрела дальше, на крутой обрывистый берег. Нет, отсюда Сережи не было видно. «Или купается, или загорает», – решила Юля и пошла по тропке, удивляясь самой себе: тому, как у неё радостно забилось сердце. Она была уверена, что увидит его.

Но Сережи на берегу не было. Нет, предчувствие не могло меня обмануть!» – подумала она. Испытывая разочарование, Юля подошла к тому месту, где он обычно оставлял одежду, и увидела туфли, а рядом сложенные аккуратно брюки и рубашку. А его не было. Но не мог же он утонуть! Сережа так хорошо плавает.

«Он любит побултыхаться в воде, и наверняка поплыл вдоль реки», – решила она. Юля вспомнила, что вчера они оставили на берегу букет цветов, и направилась к тому месту, где они купались. Букета Юля не нашла. Откуда ей было знать, что Сережа унес его домой, чтобы вдыхать аромат цветов и быть в мыслях вместе с нею?!

Юля села в тени вяза на высокий потрескавшийся пень. Здесь было не так жарко, она ощущала легкое дуновение напоенного запахом полевых цветов и свежескошенной травы ветерка. Она посмотрела на противоположный берег и увидела Сережу.

Её глаза заблестели и словно пчелы полетели снимать нектар с этого свежего «цветка». Она по врожденной привычке, хотя на неё сейчас он не смотрел, чтобы обратить на себя внимание и понравиться, кокетливо передернула плечиками и выше, с заблестевшими глазками, подняла головку.

Сережа словно чувствовал, что Юля его ждет. Он быстро шел по другому берегу и искал её глазами там, где вилась вдоль реки тропка. В руке у него был букет полевых цветов. Подойдя к тому месту, где он решил переплыть реку, Сережа без промедления окунулся в воду и, держа над головой в левой руке букет, толчками, то погружаясь, то вновь появляясь над водой, поплыл на другой берег.

«А я не хотела приходить!» – подумала Юля и ей пришла озорная мысль спрятаться за дерево и понаблюдать за Сережей, но было уже поздно. Подплывая к берегу, он увидел её и, видимо, застеснялся. Выходя на берег, он завел руку с цветами за спину.

– Почему не в купальнике? Сегодня такая теплая свежая водичка, – спросил он и посмотрел на неё. Он постоянно открывал в Юле что-то новое, и сейчас не мог отвести от неё взгляда.

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, сочетаясь с тенями, играли на её лице, на распущенных темных волнистых волосах, которые оживляли её лицо, на тонких руках, стройных оголенных ножках, на всей её юной, легкой, полной грации фигурке. Ему казалось, что сегодня как никогда в ней была какая-то ранимость и невинность и в тоже время что-то безумно привлекательное, сексуальное.

От Сережи не укрылось также, что лицо её хоть и неуловимо, но изменилось. Если раньше, чтобы разглядеть её легкую юную красоту, ему нужно было всматриваться в её лицо, то теперь, после того как она умело наложила легкие тени, её своеобразная красота сразу же бросалась ему в глаза. Сейчас она буквально поглотила все его внимание. Он не отрывал от нее глаз.

– Я купаться сегодня не буду, – играючи капризно сказала она.

В глазах Сережи застыл вопрос.

– Утром даже были сопельки. Все из-за вас, – кокетливо сказала она и посмотрела на него.

Сегодня в его лице, очевидно потому, что он был влюблен, было какое-то особое обаяние, что-то легкое и свободное, чего так не хватает многим внушительным и красивым лицам.

– Что у вас за спиной? – спросила она.

– Отгадайте. – Сережа приблизился к ней.

– Я же видела.

– Вместо вчерашнего. – Сережа протянул букет. Глаза его горели.

«Солнце, синее небо, река, деревья, цветы и Сережа – как красиво!» – подумала она.

– Спасибо! – Юля взяла букет и вдохнула медовый аромат. У неё закружилась голова. «Он достоин, чтобы я его сегодня поцеловала!» – подумала она.

А он, не отрывая от её лица взгляда, продолжал стоять, а затем вдруг неожиданно для нее, очевидно не выдержав, опустился на колени и прикоснулся губами к её ноге.

Её глаза засияли. Она вскочила и побежала к толстому стволу вяза. «Он неподражаем!» – подумала она, никак не ожидая, что он поцелует её в ногу. Такого с ней еще не бывало.

Сережа устремился за ней, приблизился, она почувствовала на себе его горячее дыхание, нежно обнял за плечи и стал искать губами её губы. Но она отворачивала лицо, запрокинула и крутила головой.

«Почему же?» – мелькнуло у него в голове, и он на мгновенье остановился.

– Только не в губы, – прошептала она, боясь, как бы они от его поцелуев еще больше не распухли.

Не осознавая в полной мере, о чем же это она и почему шепчет, он стал целовать все подряд: глаза, щечки, носик, мочки ушей, шею… «Неужели все это происходит наяву?!» – мелькнуло у него в голове и чтобы убедиться в этом, он на миг оторвался от неё. Посмотрел на зардевшие от волнения щечки, на с приспущенными веками глаза, которые открылись, и он вновь стал их неистово целовать.

Его руки сплелись, расплелись и вновь сплелись с её руками, прижали к себе её тело, стали ласкать плечи, спину, скользнули вниз. Вот только губы. Они были сжаты. Он нежно, ожидая ответа, прислонился губами к её губам. И они ответили на его зов. Такие мягкие, так волнующие, так возбуждающие, наконец-то они открылись в поцелуе.

Теряя над собой контроль, Сережа стал втягивать их в свой рот, почувствовал, как напряглись её руки, отпустил, но, все больше и больше распаляясь, вновь стал целовать лицо, шею…

«Он бесподобен!» – подумала она. – Сейчас наставит мне синячков! Что я скажу тете? И до сих пор этого не понимает!».

Юля вдруг напряглась, оттолкнула его, вырвалась из объятий и побежала к стогу сена. Сережа от неожиданности, глядя на нее, замер, но в том, как она бежала, как неподражаемо оглянулась и блестящими, дразнящими глазами посмотрела на него через плечо, было что-то зовущее; она словно хотела ему сказать взглядом – ну, что же ты стоишь? И он побежал за ней.

Юля прижалась к стогу спиной и, словно возводя перед ним преграду, вытянула перед собой руки. Сережа, как остановившийся вдруг на всем скаку конь, застыл перед ней.

Эти обнаженные, отталкивающие его и в тоже время притягивающие к себе руки, изящный изгиб стана, обращенное к нему с горящими глазами лицо, – не об этом ли он мечтал, не об этом ли грезил? Она была перед ним, бесконечно желанная, словно бы говорящая: «Я здесь, перед тобой, ну возьми же меня!» Вот оно, мгновение, которого он ждал, ждал так страстно! Но он еще не мог им воспользоваться.

Сережа взял её руки в свои ладони. Стал целовать пальчики.

– Синячков наставил? – откинув голову, спросила она.

И снова в ней его что-то поразило. Посадка головы, изгиб шеи, распущенные ниспадающие на плечи волосы, выражение поразительно живых блестящих глаз.

– У-у, нехороший… Что я скажу тете?

Солнце выглянуло из-за облачка, ярко осветило её лицо, озолотило волосы, по-особому заблестели глаза, а губы, зовущие к поцелую, мягкие, нежные, были влажными.

Но Сережа молчал, словно в молчании была его сила. Он, желая пройти сквозь «стену», которой она отгородилась от него, гладил её руки, целовал пальчики. И Юля уступила. Ну как ей было не уступить такому обаятельному, влюбленному в нее юноше, положила руки на его плечи.

Теперь он целовал её мягко, не оставляя синячков, и, лаская, готов был прощупать каждую её косточку, каждый её мускул. Но поцелуи, не зависимо от его воли, становились все горячее и горячее, он прижимал её к себе все крепче и крепче, и вот уже опять её руки, охлаждая его пыл, оказались между ними.

Желая изменить положение, Юля неуверенно переступила ногами, сделала в сторону шаг и вместе с ним, потеряв равновесие, повалилась под стог, где, словно заранее позаботившись о них, кто-то клочками разбросал сено.

– Ой! – воскликнула Юля, и пока Сережа соображал, что к чему, поправляя на ножках сарафан, села. Сережа взглянул на неё. Её глаза выразительно говорили: «Нет!».

Держа её руки в своих руках, он прислонился к ней. Её сердечко громко стучало. Когда она возбуждалась, её щечки горели, и она становилась еще привлекательнее. Сережа, словно завороженный, не мог оторвать взгляда от её стройных ножек, которые лишь на бедрах были спрятаны под сарафанчик. Инстинктивно он чувствовал, что для того, чтобы приблизиться к заветной цели, нужно подойти снизу, и не в силах устоять, он неожиданно для Юли прильнул к её ножкам, стал их поглаживать и целовать.

Она широко раскрытыми глазами, в которых был восторг, желание и тревога, ничем более не выдавая своего чувства, смотрела на него. Сережа, гладя её икры, целуя ножки, поднимался все выше и выше.

Вот уже бедра, а она по-прежнему не выказывала своего отношения к тому, что он делает. Глядя на его широкую спину, на красивую голову, она чувствовала, что он не сделает того, чего она не желает, и испытывала все возрастающее радостное возбуждение.

Вот уже его губы у кромки сарафана, но не тут-то было! Она положила на сарафанчик руку. Дальше нельзя! Что поделаешь: нельзя так нельзя. Ему ничего не оставалось, как целовать её ручку, вдыхать, словно нюхая цветок, запах её кожи, и она немного уступила, а затем еще немного.

Теперь он целовал её ножки совсем рядом с тем местом, куда больше всего стремился. Распаляясь, он поглаживал бедра, вызывал в ней желание, но она вновь опустила сарафанчик. Сережа отступил с завоеванного плацдарма, но скоро опять возвратился и полез под сарафан.

– Кто-то идет, – оглянувшись, сказала Юля и, чтобы её не было видно, откинулась спиною к стогу.

Сережа посмотрел по сторонам и увидел идущего по тропке вдоль реки, метрах в двадцати от них, упирающегося на палочку седобородого старичка и тут же, чтобы его не узнали, как и Юля откинулся на спину – любовь стыдлива.

«Кто же это милуется средь бела дня? Сексуальная революция дошла, видимо, и до деревни. Сейчас никому и невдомек, что брак – это родство душ, а не удовлетворение похоти. Поэтому-то чуть ли не каждая вторая пара и расходится!» – подумал старичок.

– Это кто? – спросила Юля, когда он удалился.

– Учитель географии. Он и сейчас работает. В Бога верит. Хлопочет поставить в деревне церковь. Меня, наверное, узнал.

– А ты испугался?

– Нет. Мы разве делаем то, чего следует пугаться? Или не так?

В ответ Юля ничего ему не сказала. Она только ласково посмотрела на него. Но по всему было видно, что появление старичка сбило с них страсть.

19

– Может быть, искупаемся? – предложил неуверенно Сережа.

– Я сегодня вообще могла не прийти, – кокетливо ответила Юля. – Продержал меня вчера целый день в воде.

– Была температура?

– Немножко, и сопельки. Если сегодня добавить, то заболею серьезно. Ведь ты же не выпустишь меня сразу из реки.

«При желании она могла вчера уже через пять минут вылезти на берег, а говорит так, словно я насильно её удерживал в воде», – подумал Сережа и сказал:

– Когда я был маленький, мне мама при простуде прикладывала к носу с двух сторон по горячему куриному яичку.

– Вот не знала, а гусиное можно?

– Даже лучше.

– А индюшачье?

– Это же народное средство. Главное, мама говорила, чтобы было яичко.

– Обязательно попробую. Синячков на шее много наставил? – Юля откинула назад голову.

– Почти не заметно, – успокоил её Сережа.

– Значит, заметно. Сколько их?

– Два. С каждой стороны по одному. Вот и вот. – Сережа легонько дотронулся пальцем до синячков.

– У-у, нехороший! Придется от тети надевать кофту в такую жару с высоким воротничком. Скажу, простудилась.

– Да она и не поймет, что к чему. Раньше ведь так, как сейчас, не целовались.

– А что же делали?

– Женились сразу и все.

– Прямо и сразу?

– Да.

– И все-то ты знаешь, – приглядываясь к Сереже, заметила Юля. По выражению его глаз было видно, что он шутит.

– Скажи ей, что упала с крутого берега в кусты. Прутиками шею повредила.

– Оригинально. А почему, спросит она, упала?

– Размечталась.

– Она спросит, о ком?

Сережа посмотрел на Юлю. Он давно уже задавал себе вопрос: «Глупа она или умна?» – и только сейчас решил, что, пожалуй, умна.

– А сколько тете лет? – спросил он.

– Она старше мамы.

– А сколько маме?

– Она вышла замуж в двадцать пять.

– Вам тоже нужно было поступать на физфак. Если ей под пятьдесят, то она и не помнит, если и целовалась, что от этого могут быть синячки.

– Нет, мы этого не забываем.

Сережа с удивлением посмотрел на неё.

– Вы вспоминаете об этом как о приятном?

– А ты как думаешь?

Сережа призадумался. «Ну, конечно же, как о приятном», – решил он.

– Так что мне сказать тете про губы?

– В каком смысле?

– Стали как лепешки толстые от поцелуев. Разве не видишь?

– Нисколечко и не заметно.

– Я-то чувствую. Сегодня утром специально с постели не вставала, пока тетя на работу не ушла.

Сережа сидел рядом с Юлей, прислонившись спиной к стогу, а плечом к её плечу. Ее рука была в его руке. Он поглаживал хрупкие нежные пальчики, а затем вдруг её пальчики оказались между его пальцев. В этом было по поверью что-то символическое.

– Хулиганите, – освобождая свою ручку, сказала она и с загадочной улыбкой, с бесенятами в глубине глаз, посмотрела на него. Но он не отвел взгляда.

Все еще не веря своему счастью, он смотрел на нее сбоку и любовался ею. А она, сидя на сене, была в этот момент сказочно хороша. Стройные, положенные одна на другую загорелые ножки, тонкий изгиб шеи с синячками, нежнейшие прыщики, видимо, от простуды, чуть выше лопаток, и этот жест, каким она освободила свою ладонь из его руки, в очередной раз пленили Сережу.

Желая её, он еще ближе придвинулся к ней. Его «дружок» стал поднимать головку, но Юля отодвинулась от него.

– Мне пора, – сказала она. – Я сказала тете, что сегодня буду весь день дома, а приду с синячками. Где у меня шляпка?

– Наверное, на берегу.

– Там же и букет цветов, который вы мне подарили?

– Когда вы соскочили с пенька, то все потеряли.

– С вами соскочишь.

– Я думаю, ничего не пропало. Сейчас найдем.

Юля встала, стряхнула с себя сенную труху, поправила волосы и пошла к берегу. Сережа шел рядом. Боковым зрением она незаметно следила за ним. Ей нравилось, что он все время не только провожает и следит за ней взглядом, ясно показывая, что с ним творится, но и всячески старается к ней прикоснуться. Ей это было не только приятно, но и волновало её.

Шляпка с букетом цветов лежали у старого пня, на котором сидела Юля. Она слетела с её головы, а букет выпал из рук, когда Сережа неожиданно поцеловал её в ножку.

Юля поправила помятую шляпку, надела её и как бы спрашивая: «Ну, а дальше то что?» – посмотрела на Сережу.

– Вы завтра свободны? – спросил Сережа, ловя взглядом каждое её движение, и подал ей поднятый с земли букет цветов.

Ему по неопытности было невдомек, что подобные вопросы задавать девушкам, назначая свидание, не следует, ибо его вопрос подразумевал, что она может быть занята, встречаясь с другим парнем.

По губам Юли пробежала легкая ироническая улыбка.

– Я могу прийти, но купаться не буду, – сказала она, взяла букет и сквозь него посмотрела на Сережу.

Цветы и глаза, их выражение для него было неуловимо. Таинственность, она манила его. В его памяти надолго отложился этот взгляд.

– А вечером? – неуверенно спросил он.

– Если хотите. Давайте при луне покатаемся на лодке. Постарайтесь взять где-нибудь напрокат.

– Возьмем просто так. Это же не город.

– Хоть как. Я люблю лунный свет.

– Вы сентиментальны.

– Нет. Просто для разнообразия. К тому же красиво. Когда мне еще придется покататься ночью с таким парнем, по такой реке? Вы катались в лунном свете по воде?

– Нет.

– Вот, видите.

– Тогда завтра в десять.

– Если к этому времени заснет тетя.

Сережа, желая на прощание поцеловать её в губы, приблизился, нежно обнял за плечи, она подставила ему щечку. Его глаза горели, говорили о многом. А Юля, вот такая, с румянцем на щеках и улыбающимися глазами, она, как никогда, испытывала приятную уверенность, – она красива! Она инстинктивно чувствовала, что её красота обладает для Сережи таинственной силой, она не только раскрывает его душу, но и очищает её от себялюбивых мыслей.

– Меня провожать не нужно, – сказала она и свойственной только ей походкой, красиво покачивая станом, вышла на тропку.
А Сережа, глядя ей вслед, начал вдруг понимать ту обезоруживающую истину, что в их отношениях теперь не ему решать, – так велика была его любовь, – что он перестал быть отдельным существом, наделенным отдельной волей. Он слился с нею и мог действовать лишь тогда, когда его и её воля были едины. Никогда он не скажет ей: «Ты должна!» Он её слишком сильно любит.

20

Тетя была еще на работе. Как только Юля, скинув туфли, вошла в дом, она подошла к зеркалу. Опасения её не оправдались. На шее с каждой стороны было по одному небольшому синячку, но их, если специально не приглядываться, можно было и не заметить. Юля наложила на них крем и припорошила пудрой.

Затем она от избытка чувств закружилась в танце, а когда у неё закружилась голова, повалилась на диван, затем скинула с себя одежду и совершенно голенькая встала перед большим трюмо. Как и любая с хорошей фигурой девочка, она любила покрутиться перед зеркалом. При этом у неё даже повышалось настроение.

Вот и теперь с еле уловимой пробегающей по её губам самодовольной улыбкой она посмотрела на себя в фас, с чуть отставленной в сторону ножкой, затем в профиль, с одной стороны, с другой, со стороны спины, с поднятыми вверх руками; подумала, что чуточку здесь похудела и что это к лучшему. Поправиться она всегда успеет. Она стала еще изящней и невольно подумала: «Если я об этом спрошу Сережу, то он со мною согласится».

«Завтра вечером я надену коротенькую юбочку, – решила она. – Правда, заедят комары, но ведь это не смертельно. Гораздо важнее, что это понравится Сереже. Он с ножек не будет спускать влюбленных глаз, а это так волнительно!»

И она пожалела, что не привезла с собой бóльшую часть нарядов. Но кто же знал! Она ехала сюда как в ссылку – и надо же, кажется, влюбилась! Но разве могла она раньше, если бы кто-то ей об этом сказал, в это поверить?

Теперь же для нее все ребята, которые за ней ухаживали, и в которых она влюблялась, были не в счет. Их образы словно расплылись, увяли. Теперь для нее существовал только один юноша – Сережа. Её волновал его голос, а прикосновения были так приятны, они вызывали в ней желание, приводили в трепет, очевидно потому, что в нем было так много нерастраченной мужской вулканической силы. Она уже почти постоянно, когда его не было рядом, о нем не только мечтала, но и тосковала.

Это новое чувство было непонятно даже ей самой. И жила она теперь словно в каком-то сказочном мире.

21

Сережа, обладая чувством юмора, любил пофилософствовать, и его почти всегда забавляли всякие капризные повороты жизни.

Сегодня перед сном, зная, что не заснет, испытывая какое-то необъяснимое смутное беспокойство, он вышел, когда все уже заснули, во двор, прошелся по саду и сел на скамейку у бани. Глядя на мерцающие звезды, он задумался.

Слов нет, – она хороша собой – девочка с фигуркой, словно она занимается художественной гимнастикой, эротического склада, обольстительная.

Перед его мысленным взором вновь возникло красивое личико и ослепительная улыбка той, чей образ не покидал его в последнее время. Но истинная ли у него любовь к ней или просто влюбленность? Есть ли у них родство душ? Может ли он связать с ней свою судьбу? Задавал он себе вопросы и не находил ответа. Ведь он её практически не знает.

А между тем он все больше и больше впутывался в историю, впутывался так, что это не могло у него не вызывать чувства тревоги.

Он очень ценил свободу. Инстинкт самосохранения до сих пор позволял ему избегать всяческих уз, даже приятных, если он сам не мог оценить их силу и прочность, а сейчас ему казалось, что он впервые в жизни заглянул в какую-то сказочную страну, а в их увлечении друг другом, возможно, впоследствии и не будет ничего сказочного.

Была у него и другая причина чувствовать себя неловко. Он обладал мягким сердцем, и ему всегда бывало трудно причинять кому-либо боль, особенно девочке, которая оказывала ему честь полюбить его. Все это так, но сегодня вечером какое-то предчувствие угнетало Сережу. Захочет ли Юля, чтобы он женился на ней? И будет ли он считать это своим долгом, если она захочет?

И еще: судя по всему, она гораздо опытнее его в любви. Девственница ли она? Если речь зайдет о женитьбе, он не намерен был идти проторенной кем-то тропой. Для него это было очень важно. Чистота чувств, – не в этом ли прелесть любви? От этого бы зависело в дальнейшем его отношение к ней.

А, возможно, она забавляется с ним просто от скуки, чтобы развлечься!

«Возможно, – ему пришла невероятная мысль, – она проститутка и разыгрывает перед ним невинность!» Ведь он такой неопытный.

«Но нет, – тут же отогнав невероятную мысль, подумал он. – Проститутки вульгарны, в них нет ни таинственности, ни юности, ничего, кроме дешевого опыта жизни, вызова порядочным людям, да веселого настроения. Разве бы он смог полюбить такую!»

Но для него было ясно, что она живет минутой и владеет секретом чувствовать себя счастливой. У нее без сомнения талант быть красивой в некрасивой жизни. И она плывет по современному течению жизни, где нет мечты, нет иллюзий.

Было уже далеко за полночь, а Сережа все сидел, глядел на звезды, прислушивался к ночным звукам и его мысли постепенно под влиянием успокаивающей таинственной красоты ночи приняли другое направление.

Перед его мысленным взором вновь предстали её загорелые стройные ножки. Он вновь почувствовал пленительную волнующую теплоту её стройного тела. При всем смятении, царившем в этот момент в его душе, он мысленно залюбовался полуоткрытыми, зовущими к поцелую, влажными губами, изящными линиями шеи с двумя посаженными им синячками, её живыми блестящими глазами.

Он вспомнил, как она любовно взглянула на него из-за букета цветов, как, прислонившись спиною к стогу, откинула голову назад – сколько страстной жизненной силы чувствовалось в этой красивой девочке! И ни одного намека, что он чем-то обязан, что она имеет на него виды.

И у него, когда он сидел на скамейке у бани в глухой ночи, вдруг в очередной раз возникло страстное желание обладать её телом.

«Разве можно сомневаться! – стал подавать неоспоримый голос его «дружок». – Ты молод, красив, и она под стать тебе, тоже пленительна и красива. Так бери же от жизни все! Девочка хочет, а ты?!».

Сережа встал, прислушиваясь к ночным звукам, прошелся по саду.

«Нет, я не смогу уснуть», – подумал он и пошел, чтобы встретить утреннюю зарю на реку.

22

На другой день за час до свидания Сережа плыл по течению реки. «Как хорошо, что ей пришло в голову при свете луны покататься на лодке. Мне бы ни за что это не пришло в голову», – подумал Сережа.

Он греб не спеша, не желая, чтобы его увидели случайно оказавшиеся здесь люди, держась противоположного берега. Весло размеренно, почти без брызг, то с одной, то с другой стороны погружалось в воду, а сердце его сгорало от волнения – верно ли, что через час с небольшим он вновь увидит её?

Уже позади остался обрывистый берег. Всего лишь несколько дней назад он, нырнув с этого берега, поплыл по течению и увидел её, плывущую на другой берег.

А вот здесь она, чтобы не замочить волосы, поправляя их, закинула за голову руки. И он любовался ею.

Сережа сделал несколько гребков, повернул лодку поперек едва уловимого течения и поплыл к тому месту, где они заходили в реку.

Нос лодки ткнулся в берег, и отражения в воде задрожали, запрыгали, уродливо вытянулись, и уже не стало за бортом бездонной глубины, а побежали стекловидные морщины и стали лизать камыши и берег.

Держась за прибрежные кустики, Сережа вылез из лодки и огляделся. Было тихо, вокруг ни души. Чтобы лодка не уплыла по течению, он вытянул её нос из воды на сушу, сделал несколько шагов и сел на старый в трещинах, поросший грибками, пень, на котором вчера сидела Юля. Здесь он поцеловал её ножку.

Сейчас он не думал ни о чем, кроме как о ней. Не думал потому, что перед его глазами, ни минуты не померкая, стояло милое, обрамленное темными волнистыми волосами личико, смотрели блестящие смеющиеся чуть наивные глазки, и ротик полуоткрытый, и ждущие поцелуя губы. Он внутренне смотрел на неё и беспричинно радостно смеялся.

А вот и развесистый вяз. Сережа подошел к нему, прижался спиной к толстому шершавому стволу, точно так, как прижималась к нему вчера Юля, а затем вдруг, также как она вчера, побежал к стогу и повалился на сено. Здесь он её целовал, обнимал, ласкал. Это он называл любовным блаженством.

И опять тот же безудержный радостный смех внутри, наполняющий все сердце, всю грудь!

Как пройдет их встреча?! Ему казалось, что полунамеками она дает ему понять, что желает и согласна на «это». За эти дни они так сблизились в любовной игре! А, может быть, «это» произойдет сегодня?! От волнения он встал и вновь направился к реке.

Ветер, который гнал днем по воде волны, стих и сменился удивительно недвижным вечером. Солнце уже село, но еще было видно, как у берега толкались в танце над водой комары и мошки. С только что выкошенного луга сладко тянуло сеном и, сливаясь с пряным запахом воды, эти запахи висели здесь тяжелым ароматом. Воздух был недвижим и тепел. Сереже казалось, что он вибрирует у его щек, так велико было его волнение.

Над ним вдруг, шумно махая крыльями, низко пролетела дикая утка, всплеснула, приземляясь у берега, водную гладь и издала резкий крик.

Когда придет она, если она на самом деле придет (почему-то он в этом каждый раз сомневался), они не останутся здесь. Он её увезет на лодке вниз по течению километра за полтора. Они сойдут на другой берег и пойдут лугами вдоль леса.

Но минуты проходили, а сердце все сжималось и сжималось. Вот прошло пять минут, десять. Она должна была уже подойти. Только почему он все еще здесь? Он должен её встретить.

Сережа вскочил и, переходя с быстрого шага на бег, «полетел» навстречу своей любви.

Поравнявшись с местом, где Мамон удил сазанов, он остановился. Что же он так спешит, словно на свидание опаздывает не он, а она? Сережа, вглядываясь в темноту, прошел еще метров сто и встал за кустом так, чтобы его не было видно.

Он ждал не более десяти минут, как сердце его застучало. По тропке бесшумно приближалась тень – кто-то в темном с непокрытой головой. Это она! Никто кроме нее не ходил так.

Юля шла быстро и еще не замечала его. Казалось, она скользит, стройная и, как пишут в романах, «гибкая как тростинка». Вид у нее был весенний, и она улыбалась, словно с ней только что произошло что-то очень приятное. Он смотрел на неё, еще не подозревавшую, что он её видит, и на душе у него стало легко. Если она может выглядеть такой беззаботной, что же он волнуется?

Она вдруг остановилась и, видимо чувствуя, что на неё кто-то смотрит, стала озираться по сторонам, явно разыскивая его. Получилось у нее это очень мило, но лицо стало чуть-чуть встревоженным. Сережа вышел из-за куста. Она помахала рукой и направилась к нему.

Глядя на неё, он инстинктивно почувствовал, что «это» в этот вечер, как, может быть, и вообще, не произойдет. Ему показалось, что сегодня она какая-то не такая. А если бы у него спросили: «Какая?» – ах, если бы он знал, какая!

– Я пришла, – сказала Юля и вскинула на него озорные глазки.

Сережа приблизился к ней, желая обнять, потянулся, но она, видимо понимая его состояние, отступила на шаг.

– У-у, какой хитрый! – блестя глазками и улыбаясь, заметила она.

Было видно, что ей вдруг захотелось покапризничать, загорелось его немного помучить. Опоздала на свидание, но у нее и в мыслях не было попросить у Сережи извинения или просто объясниться, а у него также не возникло мысли, чтобы спросить, почему она опоздала.

– Хочу на лодке покататься, вы не забыли? – спросила она.

– Баркас у берега, – ответил Сережа. Глядя на Юлю, он перестал волноваться. Ему передалось её легкое беззаботное настроение, в котором было под стать красоте наступающей ночи свое, свойственное только юности, очарование.

– Я так и знала. Вы настоящий друг, – сказала Юля, и не оглядываясь на Сережу, зная, что он последует за ней, пошла по узкой тропке. Сережа взял её за руку и пошел рядом по влажной от росы траве.

– А вас тетя не будет ругать?

– За что?

– Что вы из дома ушли не спросясь.

– Не спросясь?

– Да.

– А она и не знает. Я же сплю на веранде. Она засыпает, а я убегаю.

«К ней, между прочим, можно на ночь залезть в окно», – мелькнуло у Сережи в голове.

– А если заметит?

– Скажу, что ходила в кино. Я же уже взрослая.

– Она, выходит, ничего и не подозревает? Вы с ней не говорили обо мне?

– Еще не хватало. Да тетя ничего не поймет.

Увидев лодку, Юля в нерешительности остановилась. Ей приходилось кататься на лодках, в которых могло разместиться сразу несколько человек, а это была всего лишь узкая, метра три с небольшим в длину, сбитая из досок, просмоленная одноместная рыбацкая лодчонка.

– Мы не опрокинемся? Мне купаться совсем не хочется, – заметила она.

– У нас в деревне все лодки такие. Эта еще не протекает, а то бы пришлось вычерпывать банкой со дна воду. Садитесь на среднее сидение. Я сяду на корму.

– Здесь даже есть корма?

– Для рыбалки, чтобы поставить сети или закинуть удочку – это в самый раз. – Сережа оттолкнул лодку с берега в воду и стал искать спрятанное им в траве весло.

– Садитесь, только осторожно. Я лодку держу.

– На середку?

– Да. Держитесь за меня. Я буду грести.

Юля осторожно и неуверенно ступила в лодку, но чуть не поскользнулась и, теряя равновесие, вовремя ухватилась за Сережу, прошла и села на среднее сидение, которое представляло прикрепленную к бортам половую нестроганную доску.

– Как интересно!

Сережа занес левую ногу в лодку, правой оттолкнулся от берега и сел на заднее сидение, где мог поместиться всего один человек.

– Садитесь строго посередине, держитесь руками за борта и не двигайтесь, а то опрокинемся, – предупредил он, но Юля уже наклонилась, зачерпнула ладошкой за бортом воду, и не успел он опомниться, как в него полетели брызги.

Весь её характер сказался в этом простом движении. Юля не умела отдаваться покою в тишине, она стремилась к более полному наслаждению, которое для таких натур, как она, всегда остается недостижимым.

Лодка резко накренилась и зачерпнула бортом.

– Ой! – вскрикнула Юля, и её голос, словно крик ночной птицы, разнесся по сонной реке.

Сережа, балансируя, резко наклонился в другую сторону. Весло выпало у него из рук и упало в воду. Лодка вновь накренилась и зачерпнула другим бортом. По воде кругами пошли крупные волны, зашуршали по камышам, захлюпали, достигнув берега.

– Не шевелись! – вновь перемещая центр тяжести своего тела и выравнивая лодку, выкрикнул он.

Его крик испугал её. Ухватившись руками за борта, она застыла, но от неожиданности её ножки раздвинулись, и Сережа на мгновение увидел треугольничек её светлых трусиков. У него мгновенно возникло пронизывающее все его существо чувственное желание, и он мысленно представил, что было бы, если бы опрокинулась лодка. Тогда бы им пришлось, выжимая мокрую одежду, раздеться.

– Испугалась? – когда все успокоилось, спросил он.

– Нисколечко.

– Хорошо еще, что на дне лодки доска, а то бы замочили ноги.

– Это ты побеспокоился?

– Нет, так было.

– А я думала, ты.

Сережа сделал несколько гребков и лодка, разрезая стекловидную гладь, поплыла.

– Плывите вдоль берега, – попросила Юля.

– Что, боитесь!

– А то нет…

Они заплыли под ветки нависших над водой деревьев. Чтобы насладиться прелестью ночи, он перестал грести. Лодка по инерции проплыла несколько метров и остановилась. Они ухватились за гибкие ветви и замерли. Слышно было только, как с весла капали в воду редкие капли. Иногда из деревни доносились приглушенные звуки, но здесь ночь была глуха и тепла. Лишь раз квакнула лягушка, нежно пиликнула птица, да где-то ухали, перекликаясь, две совы.

Было что-то своеобразное в этой части реки, спокойной, извилистой и такой чуждой всякой суеты. Луна уже поднялась и ярко светила. Камыши поблескивали, а прибрежные деревья, казалось, роняли серебро в воду, темневшую под их ветвями.

При свете луны звезды казались только проколами в лиловом небе. Их ноздри щекотал аромат, доносившийся с поросших камышом отмелей и прибрежных лугов. Этот запах, после многих дней тепла, был особенно сладок. Он вдруг принес с собой волну чисто физического томления. Ведь они целый день грезили о том, что поплывут по этой извилистой речке, наполненной благоуханием трав и полевых цветов.

– Комарики кусают, – сказала она, хлопнув ручкой по ножке, чтобы раздавить разбухшего от крови большущего комара.

– Около берега их много, – заметил Сережа и, не сводя глаз с её сомкнутых темных от загара ножек, сделал несколько гребков веслом. Лодка отплыла от берега и направилась по течению.

– Вы думаете, комары до нас не долетят?

– Конечно.

– Как хорошо все знать… – заметила она. Сережа промолчал.

Катаясь по реке, они почти не разговаривали. Они словно понимали, что в этой дремотной летней тишине, на воде, погруженной в темень, они становятся ближе друг к другу. Для них было что-то успокоительное в этих долгих ленивых минутах, когда можно было молчать и всем своим существом впитывать лето: его аромат, спокойный ритм, легкое колебание тростника, тихое журчание под веслом воды и доносившиеся из прибрежных деревьев приглушенные голоса ночных птиц.

23

– Хочу погулять по лесу, – сказала Юля, увидев на фоне неба причудливые очертания деревьев. – Это что, лес, – спросила она.

– Нет, это скорее перелески, – ответил он.

– Все равно.

Сережа повернул лодку к берегу. Чтобы благополучно вылезти из лодки, он выбрал отлогое место и пристал к нему кормой.

– Давай посидим, – вдруг предложила Юля. – Когда еще будет такое!

Сереже казалось, что у нее сегодня поминутно меняется настроение.

Чтобы лодку не сносило течением, он уперся веслом в илистое дно.

Было тихо: ни зверя, ни птиц, ни человека. Все замерло в ожидании, но не надолго. Вот уже стали просыпаться ночные твари, и соловей начал издавать свои протяжные гортанные трели. Ночь затаилась в безмолвных прибрежных верхушках деревьев и в еще более безмолвной глуби вод. Лишь изредка она издавала легкий вздох или бормотание. А дыхание её было по-прежнему знойным и полным душистого аромата.

Улыбка лунного света скользила по каждой рябинке вод, по каждому стеблю тростника, по каждой сложившей лепестки лилии, по лицу Юли, по волнистым, ниспадавшим на плечи волосам, скользила по её руке, опущенной в воду.

– Давай погуляем, – наконец, тихо сказа она.

Сережа сошел на берег, подал ей руку и они пошли мимо залитых луною хлебов, которые словно бы принадлежали теперь совсем другому миру, чем те, что стояли здесь каких-то два часа назад.

24

Был уже второй час ночи, когда они переплыли реку. За все время, пока они гуляли, Сережа испытывал чувственное томление и горел только одним желанием: увлечь её под сень деревьев, прислонить к стволу, а еще лучше завалиться с ней под стог душистого сена, ощутить губами вкус её губ, лаская, вдохнуть аромат её тела.

Но Юля сегодня, капризничая, испытывала его, держала на расстоянии. И он ни одним движением не нарушил её желания. Для нее даже казалось неестественным, что он, гуляя с ней ночью наедине, настолько держит себя в руках. Но она была самолюбивой девушкой, и если вначале, понимая его желание, она с удивлением посматривала на него, то затем её чувство перешло в досаду.

Его глаза, устремленные на нее, смотревшие с тоской и легким укором, только усиливали её досаду, и она всячески старалась делать вид, что не замечает его взгляда.

Когда гуляние закончилось и они вновь переплыли на свой берег, Сережа привязал лодку цепью к прибрежному кусту, спрятал в траве весло и посмотрел на Юлю. Неужели он сегодня не поцелует её!

Она, как и три дня назад, сидела на старом потрескавшемся пне и Сережа, глядя на нее, почувствовал, что она испытывает те же, что и он, чувства, и думает о том же.

Он молча подошел к ней, она протянула руку и встала. Их пальцы сплелись. Инстинктивно чувствуя в ней перемену, он без страсти робко коснулся губами её лба (она не сопротивлялась), стал целовать её лицо. Принимая поцелуи, она привстала на цыпочки, переступила ножками и потеряла равновесие, но вовремя ухватилась за его шею.

Они чуть не свалились в крапиву и лопухи, но Сережа удержался. Ни слова не говоря, они подошли к знакомому вязу. Она спиной прислонилась к толстому стволу, положила на его плечи руки, откинула назад голову.

– Только без синячков! – прошептала она.

Её хитроумие, артистизм, отговорки, притворство, нежное тело, ждущие поцелуя губки, маленькие, прижимающие его к себе, на его плечах ручки, стройные загорелые ножки, гибкий стан и тот светленький треугольничек трусиков, который он подглядел в сокровенном месте, когда чуть не опрокинулась лодка, сделали его нетерпеливым. От желания он почти обезумел и страстно, словно впервые, стал целовать её глаза, маленькие аккуратные ушки, носик, щечки, шею, губы, касался языком её языка, а руки его то гладили, то сильно сжимали её плечи, скользили вниз по спине на ягодички…

«Обо всем можно позабыть, – в этот момент подумал он, – ко всему привыкнуть, но только не к её нежному, так его возбуждающему благоухающему телу». Ему казалось, что каждый его поцелуй несет свою, свойственную только ему пленительную новизну и свежесть.

И её тело в его руках стало совсем послушным. Затем вдруг она открыла глаза и посмотрела на него. В её широко раскрытых лихорадочно блестевших глазах он увидел неприкрытое желание.

Сережа от неожиданности в нерешительности замер, а она вдруг стала впервые его целовать. Это были стремительные девичьи поцелуи. Она почти не могла дышать, прижимаясь губами к его рту. Её язычок игриво скользнул между его губ, коснулся его языка. Их язычки сплелись, стали ласкать друг друга до тех пор, пока её нежные загорелые плечики под его руками не стали дрожать мелкой дрожью.

Кровь в ней забилась тугими напряженными толчками. Она обвила его шею руками и прижала к себе так сильно, что ему от её впившихся в кожу коготков стало больно.

«Капризница, весь вечер разыгрывающая недотрогу, капризница!» – мысленно прошептал он, чувствуя, как сильно колотится, готовое выпрыгнуть из груди, её сердце.

И как бы в ответ на его мысли, она приподнялась на цыпочки, прильнула к нему и просунула между его ног свою ножку. Теперь их бедра соприкасались, и она сразу же ощутила его горячую напряженную плоть.

Во рту у Сережи пересохло. Его руки в очередной раз скользнули по её спине вниз, под сарафанчик, стали поглаживать её ягодицы, которые напряглись, расслабились, потом опять напряглись.

Затем его руки скользнули под тугую резинку её трусиков, прижали к телу её таз, и она сделала несколько сладостных пульсирующих движений.

А он вдруг загорелся желанием прижаться своей обнаженной грудью к нежным выступающим холмикам её грудей, впитать в себя всю сладость девичьего тела. Его руки скользнули ей под блузку, и только теперь он сделал открытие: она без лифчика. «Не иначе как специально!» – мелькнуло у него в голове. И если до этого она казалась ему таинственной, то в это мгновенье, под сенью вяза в глухом месте, в глухую ночь – очень даже простой и доступной.

Сережу захлестнула новая волна чувственного желания. Его пальцы, лаская её тело, казалось, хотели найти какой-то таинственный уголок. А затем он отстранил её от себя и опустился на колени. Его руки с её бедер поднялись вверх и стали ласкать ей груди. При этом его пальцы то сдвигались, то раздвигались, словно проверяя их размер и форму.

– Совершенная, – выдохнул он с удовольствием.

– Чего? – услышал он, но не ответил.

Его нежные пальцы коснулись сосков Юли, послав горячую волну возбуждения вниз, к средоточию чувств, и вопросы любовного этикета были окончательно забыты. Он слегка пощипывал, гладил, массировал мягкие бутоны сосков, вытягивал их, пока они не стали тугими и почти что твердыми.

Юля дрожала от жарких ощущений, слегка вздрагивала, не контролируя себя, словно заколдованная. А его губы при этом целовали её животик, и ей ничего не оставалось, как, повинуясь инстинктивному желанию, сесть верхом, словно наездница, чувствуя его пульсирующую плоть, на его ноги.

«Здесь так не удобно!» – чувствуя у себя под ягодицами выпирающий из корневища сук, подумал он. «Лучше бы отнести её к стогу, на сено». Но в этот момент её лицо оказалось на уровне его лица. Сережа в лунном свете увидел лихорадочно блестевшие от захлестнувшей её страсти большие глаза, полураскрытые губы, а в следующий миг её язычок коснулся его языка.

Его горячие руки продолжали ласкать то нежно, а то сжимая холмики её грудей.

– Рубашку!

– Что? – не понимая, о чем это она, спросил Сережа.

– Подними! – не своим, грудным голосом выдохнула Юля, и её маленькие горячие ручки стали скользить, словно что-то ища, по его свежему сильному телу.

Её прикосновения наполнили его ожиданием, заставили умирать от ожидания, а его «дружок» напрягся с такой мужской силой, что казалось в чем угодно мог пробить брешь.

«Невинна ли она?» – в следующее мгновение подумал он. – Может ли девственница вести себя так откровенно?» И Сережа чуть было не спросил её об этом.

Её ручки, словно огнем обжигая его, скользнули по его спине, плечам, груди, рукам, затем опять по спине. И вдруг она обхватила его ладонями за шею и выгнулась к нему грудью, откинула голову назад.

Сережа уловил её желание. Подняв блузку, он с жаром стал целовать то одну, то другую упругие нежные груди; как ребенок нежно посасывал соски, нежно их покусывал, вновь целовал.

Через некоторое время он почувствовал, что ноги у него, оттого, что на них сидела она, онемели и, казалось, потеряли чувствительность. Изменяя их положение, он сделал неловкое движение и, потеряв равновесие, повалился на Юлю.

– Мама! – вскрикнула от боли она, поскольку ей в спину уперлось узловатое корневище. Опираясь о землю, Сережа перенес тяжесть своего тела на руки.

– Идемте к стогу, – подавая ей руку, неуверенно предложил он, и привстал, но Юля, продолжая лежать, молчала.

И в очередной раз Сережа инстинктивно почувствовал, чего же она от него ждет. Его губы коснулись её ножки, сначала одной, потом другой, затем словно он поцелуями её крестил, нежных грудей, животика. Одну руку он просунул под её бедра, а другую под спину и приподнял, удивляясь, какая же она, словно ребенок, хрупкая, легкая, и понес к стогу свежескошенного сена. Одна рука у неё свисла, словно она за что-то хотела зацепиться, а другой она придерживалась за его шею. Голова была запрокинута, волосы свисали, глаза были полузакрыты. Казалось, что она была в прострации, и в это мгновенье жила в каком-то другом, не реальном мире.

Подойдя к стогу, Сережа остановился и, желая убедиться, одни ли они в этом укромном уголке у реки, осмотрелся. Было тихо. Только круглая луна, с улыбкой благословляя, серебрила их мягким светом.

25

Сережа провел рукой по маленьким очертаниям её грудей, наклонился и поцеловал её в губы глубоким настойчивым горячим поцелуем. Её дыхание стало поверхностным, прерывистым, и опять волна чувственности захлестнула его.

Сережа начал вновь её целовать. «Его теплые нежные губы несут неземное блаженство», – думала она, когда он касался уголков её рта, глаз, чувственных аккуратных ушек, шеи. Он целовал её в соски, там, где холмики грудей плавно переходили на грудную клетку, и спускался все ниже и ниже, а когда дошел до пупка, она затрепетала. Это было то самое место, куда тянулись чувственные нити. И он его то целовал, то щекотал языком, то опять целовал, а она изгибалась в любовном экстазе, не находя себе места.

А вот и ножки! Он спустился ниже и стал целовать её пальчики. Поглаживая икры, он поднимался выше и выше, но ножки оставались сомкнутыми. Их следовало бы разомкнуть, но как? Это должна была сделать она.

Он, целуя, поднялся еще выше, к бедрам. А вот и коротенький сарафанчик, который мог помешать, однако Сережа и не заметил, как он, словно сам собой, запрокинулся ей на животик.

А вот и трусики, узенькие, кружевные, беленькие, такие тонкие, что их наверняка можно было бы спрятать у неё в кулачке. Какие, кстати, надеть трусики, чтобы вызвать желание, тоже, что многим невдомек, наука. И она словно знала, что может понравиться или не понравиться Сереже. А он так и представлял, что они обязательно должны быть беленькими. Белый цвет на иконах – цвет невинности, святости и чистоты.

Сережа стал осыпать поцелуями завоеванный участок её тела, но в тоже время он заботился и о её чувствах, отдавая дань её откровению. Но когда его пальчики, осмелев, полезли под резинку трусиков, он почувствовал, что в ней что-то изменилось: она напряглась, её ножки еще крепче сомкнулись.

Маленькая ручка перестала гладить его спину. На своей руке он почувствовал тепло её руки. Ему пришлось остановиться. Он, также как и она, замер. Инстинкт ему еще не подсказал, как же он должен поступать дальше. Но любовный экстаз не прошел, требовал разрешения.

Сережа опять спустился вниз, стал целовать ножки чуть выше стоп, вновь стал поглаживать икры.

Юля расслабилась, она млела, и он робко стал подниматься выше. Вот уже опять бедра, вот животик, но её ручка, словно со сложным секретом замочек, по-прежнему лежала на трусиках.

Подбирая к нему ключик, он стал целовать её ручку, и тут услышал то, что говорит почти каждая девочка, когда она решается, или не решается на «это».

– Я боюсь… – прошептала она.

Сережа приподнялся на руках и посмотрел на неё. При всем смятении, царившем в его душе, он не мог не залюбоваться её освещенным мягким лунным светом лицом, соблазнительными линиями открытой шеи, разметавшимися по сену волосами, полуобнаженной, вызывающей желание хрупкой фигуркой. Вот такой, среди прочего, в лунном свете, соблазнительной и беззащитной, он на много лет и запомнил её.

С её лица взгляд Сережи скользнул вниз на выступающие холмики грудей, на полуприкрытый стан, на держащую трусики ручку. Кровь опять закипела в нем. Скинув рубашку, упираясь на локти, держа свое тело на весу, он стал своей грудью ласкать её груди.

От удовольствия она постанывала, но ручку с трусиков не убирала. И у него вдруг появилось желание коснуться, потереться своей плотью об её ручку. Это было инстинктивное желание, ведь она же была под ним, а ему, хоть он это, может быть, и не осознавал, нужно было разрядиться.

Его «дружок» коснулся её пальчиков, но ему этого оказалось мало. Ему захотелось более тесного сближения. Того же, судя по всему, желала и ручка. Её пальчики, обхватив головку «дружка», скользнули по ней, видимо, желая погладить. Сжались, быстро, словно от огня, тут же разжались и через некоторое время на мгновение опять сжались.

Этого он уже не мог перенести. Сережа, тяжело и часто дыша, словно желая в ней раствориться, прижался к Юле всем телом. Она ощутила всю его приятную, вызывающую в ней истому, тяжесть.

С его стороны последовало несколько пульсирующих движений. Сережа стал тяжело прерывисто дышать и прижал её к себе так сильно, что она уже не могла свободно дышать, тело его в судороге напряглось и, испуская стон, он расслабился.

Ей было тяжело, но и хорошо под ним. Она погладила свободной рукой его по спине. Он опять уперся на локти и стал целовать её. Теперь в его поцелуях не было страсти. В них была нежная благодарность.

Она лежала без движения, а пальчики шевелились у него в волосах. Юле все еще казалось, что его «дружок» касается её руки, что она все еще сжимает его – таким сладостным, волнующим было это чувство, и она подумала: «Какой он настойчивый, упругий… Неужели я смогу его принять!?»

– Уже поздно, – наконец прошептала она. – Скоро начет светать.

Но Сереже было хорошо. Так хорошо, как никогда раньше; чувственное расслабляющее томление разлилось по телу. Ему ничего не хотелось менять, лежа на сене в обнимку с Юлей. Она поняла его состояние и продолжала неподвижно лежать.

– Комарики кусают, – через некоторое время прошептала она, желая надеть на себя блузку, но не успела пошевельнуться.

Неожиданно, крепко её обнимая, Сережа вместе с Юлей перевернулся на спину. Её голова теперь лежала у него на груди. Его ноздри щекотал, возбуждая, исходивший от ее волос запах. Его руки гладили её спину, а ножки переплелись с его ногами. Юля не сопротивлялась. На мгновение они замерли. Никто не нарушал покой ночи. Только полевая мышка где-то рядом с ними шуршала в стогу.

А через некоторое время она вдруг почувствовала, как вновь стала напрягаться прижатая к её бедру его плоть.

«Нет, – подумала она, – если он сейчас начнет, как и прежде, меня ласкать, то я не смогу ему отказать».

– Пора идти, уже поздно, – произнесла она. В её голосе он уловил тревогу и твердость и не стал её удерживать.

– Тебе холодно? – впервые обращаясь к ней на «ты», спросил он, чувствуя, что тепло летней ночи стало сменяться утренней прохладой.

– Капельку, – ответила она.

– А мне нет.

– Закрой глаза, – произнесла она, встала, прижала блузку к груди и, чтобы привести себя в порядок, зашла за стог.

Сережа продолжал лежать на спине. Он смотрел широко раскрытыми глазами в небо, по которому медленно плыли и вздыхали, словно сочувствуя ему, редкие облака. Он не чувствовал дискомфорта от еле уловимого предутреннего свежего ветерка, поскольку его тело все еще горело от любовного огня.

На земле, деревьях и в небе уже не было слышно пения и криков ночных птиц, а в воздухе веяло легким запахом свежескошенного сена, к которому невозможно было привыкнуть. Кругом по-прежнему царил покой, только за стогом, где приводила себя в порядок Юля, слышалось шуршание.

И здесь, в этом глухом уголке, лежа на сене, он вдруг поверил в осмысленность и добро Великого Замысла, давшему человеку жизнь, в красоту летних дней, с улыбкой переходящих в ночь.

Он полагал, что в эту ночь произойдет «это», но «это» не произошло. «На все воля Божья!», – пришли на ум ему слова. И Сереже показалось, что как никогда прежде ему открылся их смысл.

– У тебя расческа есть? – Юля вернула его к действительности.

Она стояла около него и выбирала пальчиками сухие стебельки и листочки сена, которые запутались у неё в волосах.

Сережа порылся в кармане брюк, достал, протянул ей с несколькими сломанными зубьями расческу, затем поднялся и стал надевать рубашку.

Когда он привел себя в порядок, её ручка оказалась в его руке и, не говоря друг другу ни слова, но сознавая, что после этой ночи их отношения перешли в новое качество, они, не разбирая дороги, пошли в ночи.

26

Юля прислонилась к воротам. Её глаза в лунном свете блестели. Сережа обнял её за плечи, прижал к себе, сквозь тонкую ткань блузки ощутил упругую нежность грудей, нашел губами её губы и вновь оказался во власти чувственных желаний.

– Нет, не здесь, – прошептала она. Ей почему-то казалось, что из окон дома на них смотрит тетя. Она вырвалась из его объятий и подбежала к калитке, но та была на запоре. «Значит, ночью тетя вставала и, не проверив, дома ли она, задвинула защелку», – подумала Юля.

– Я сейчас, – сориентировался Сережа, и не успела она еще что-либо сообразить, как он, словно каскадер, подтянулся на руках и бесшумно перемахнул через почти двухметровые ворота. Оказавшись во дворе, он прислушался.

В доме было тихо. Только в курятнике на нашестах зашевелились, тихо покудахтывая, куры. Сережа осторожно отодвинул защелку. Приглушенно скрипнув, отворилась калитка. Не успев сообразить, что к чему, Юля опять оказалась в его объятиях.

– Тетя! – отталкивая Сережу, приглушенно прошептала она.

– Где? – оглядываясь и никого не увидев, спросил он.

– Смотрит в окно.

– Ну и пусть смотрит.

– Для меня не пусть. Сейчас выйдет.

– Она спит без задних ног. У вас баня заперта? – обратив внимание на баню, которая виднелась сквозь ветви деревьев, спросил Сережа.

– Заперта, – угадывая ход его мыслей, ответила Юля и стала ручкой подталкивать его со двора.

– Ты спишь на веранде? – показывая глазами на окна, спросил он.

«Ишь ты, разобрало!» – не обижаясь на Сережу, подумала она.

– За печкой в хате на лавке, а тетя на печи.

– Так же как и я, – отдавая дань ее чувству юмора, заметил Сережа, и опять его руки прижали её к себе, скользнули по спине, спустились на бедра.

– У – у, нехороший! – Юля энергично перехватила его руки. – Пока.

Она стала закрывать калитку, однако почувствовала сопротивление его сильной руки. Её глаза блеснули, как у зайчихи, но Сережа робко с мольбою в голосе прошептал:

– В последний раз, – потянулся к ней, и она уступила. Их губы соединились, его руки вновь стали ласкать её тело. Она почувствовала, что тлеющий в его душе огонь вновь, словно от порыва ветра, стал охватывать его.

– Тетя! – прошептала она, отталкивая его.

Сережа сорвал последний поцелуй. Юля потянула на себя калитку. Она, стукнувшись о запор, закрылась. Юля замерла, прислушалась к шорохам в доме. Ведь тетя так чутко спит! Было тихо. Только опять, словно перешептываясь, закудахтали в курятнике, на этот раз вместе с петухом, куры. Она осторожно задвинула защелку.

– Я пошла, – прошептала Юля, зная, что Сережа все еще не уходит.

Ступая на цыпочки, она поднялась на крыльцо, осторожно отворила дверь, ведущую в сенцы.

27

Этой ночью, лежа в постели без сна, Сережа думал о прошлом, и оно представлялось ему пустым – все расплылось, растаяло в пламени его теперешнего чувства. Так сильно было в нем ощущение полной оторванности от мира, что ему просто не верилось, что все, хранившееся в памяти, действительно когда-то с ним происходило.

Он весь был теперь в огне, и помимо этого огня, помимо её, Юли, которую он любил, – а она пробудила в нем чувственную страсть, – теперь ничего для него не существовало.

Да, в ней было что-то такое, что влекло его к ней. Не только хорошая изящная фигурка, легкомыслие и кокетство – надо отдать ей справедливость, но какая-то мягкость, женственность, эротичность и неотвратимость, точно в ночи пламя свечи.

Не в силах справиться с волнением и зная, что не заснет, Сережа, как и в прошлую ночь, вышел в сад, сел на скамейку у бани и стал всматриваться в уже меркнувшие предутренние звезды, думая о том, что неужели он так неожиданно и просто нашел свою единственную, ярко сияющую, предназначенную судьбою только для него звезду.

Юля! До чего же у нее поразительно живые и ясные, манящие темные глаза; с какой любовью они смотрели сегодня на него!

Юля! Какая она возбуждающая, нежная, очаровательная, отзывчивая в чувственной любви! Прикосновение к её губам делает что-то странное с его сердцем.

Юля! С каждой встречей он все ближе и ближе приближается к ней. А тело! При воспоминании о нем его бросает в жар и сильно начинает колотиться сердце.

«А как она отличается, – думал он, – от деревенских девушек, которые живут жизнью природы». Они, казалось ему, вообще не смогут понять его.

Да это и понятно. Они почти не говорят о любви даже между собой, и тем более не выставляют её напоказ, а страсть у них считается глубоко неприличной, ведь благопристойность у них воспитывалась веками на отсутствии каких бы то ни было соблазнов, досуга и эстетического чувства.

28

Этой ночью, лежа в постели, Юля тоже не могла уснуть. Ей казалось, что то она летает в облаках, то стремительно, порхая как бабочка, не касаясь пола, кружится, надев белоснежное подвенечное платье, в стремительном танце.

«Какое счастье, – думала она о том, о чем мечтает каждая девочка, – любить и быть любимой!»

Еще ей доставляла удовольствие та обезоруживающая истина, которая состояла, по её мнению, в том, что в любви всегда один целует, а другой подставляет щеку. И в случае с Сережей, щечку, разумеется, подставляла она. Он очень сильно её любит.

Славный мальчик. Ну а дальше-то что?! Уступит она ему? После этой ночи, поскольку она жила больше чувствами, этот вопрос перед ней как бы даже и не стоял.

Раньше она думала, что не уступит. Но сегодня она побывала точно в раю. Она была готова в нем, от избытка чувств, раствориться. Её и сейчас приводило в трепет воспоминание о прикосновениях к её руке, бедрам, животу его «дружка».

Неужели она сможет принять его и при этом остаться живой?! Конечно, ей будет больно, но не надолго. Зато вслед за этим её захлестнет волна блаженства.

Юля инстинктивно чувствовала, что она из тех девочек, которым дано природой испытать все прелести чувственной любви.

29

Сережа заснул, когда уже рассвело, а проснувшись, не открывая глаз, стал прислушиваться к разговору, который вели (как сейчас выражается молодежь) его предки.

– Вчера в магазине Настя сказывала, – говорила его мама, – к Мельниковым с городу племянница приехала. Еще соплячка, два дня в деревне прожила, какого-то парня подцепила. Вот кому-то на горе будет жена: ни обед сготовить, ни по дому прибраться, ни со скотиной, ни в огороде…

– Сейчас молодежь не поймешь, спортилась, – косо поглядывая на Сережу, сказал его дед. – Прошлый раз иду вечером, темно уже – глаз выколи, а парни сидят под деревьями у клуба на скамейке, и тут же девки, мать их в задницу, и поют: «На дворе стоит погода май, май, май… Полюбил я мою Машу – дай, дай, дай…» Вот и наш, глядишь, такую подцепит! Что будем делать, как в подоле принесут!?

– Не дай Бог!

– Принесут, а сами в город… Будем нянчиться.

– Ладно еще, парень у нас неиспорченный, а с девками сейчас еще больше забот.

– Не загадывай. Вон Валька Колотухина выскочила за Петьку Королева. Свадьбу, как люди, сыграли…

– Как не сыграли, одной водки, говорят, в двух домах пять ящиков выпили.

– Вот и я о том. А как родила, говорит ему: «Не от тебя!» Сейчас разводятся. Беда!

– Не дай Бог.

– Сейчас молодежь, как жить, у родителей не спрашивает.

– Деньги только спрашивает…

«Возможно, они со своей точки зрения и правы», – подумал Сережа, не открывая глаз, но для него то, о чем говорили они, не имело теперь никакого значения. Он хотел Юлю так, как вовсе не укладывалось в привычные рамки серьезных отношений или случайных легкомысленных связей.

Он хотел её без размышлений, хотел её вне логики и здравомыслия. И о чем бы он теперь ни думал, всегда, как по кругу, приходил к одному и тому же: темные волнистые волосы, смотрящие на него с любовью смеющиеся блестящие глаза, чувственные, зовущие к поцелую губки, стройные загорелые ножки, гибкий изящный стан, и все это без усилия убедить его в чем-либо.

30

Сережа, как обычно, пришел на свидание загодя. Был чудный вечер, который незаметно переходил в ночь. Сережа лежал на сене (на том самом, где они вчера лежали с Юлей) и, казалось, не замечал ничего. Он был занят все тем же: молодым напряжением, той игрой просящих сил, от которых, казалось, могла закипеть кровь.

Когда скрылось за горизонтом солнце и быстро стало темнеть, он взглянул на часы, встал, стряхнул с себя сенную труху и по влажной от вечерней росы траве пошел навстречу своей любви.

Он не знал когда она точно придет. Юля сказала: «Когда заснет тетя». А когда она заснет?

Когда до изгороди из жердей оставалось метров сто, он остановился и стал вглядываться в темноту. Никого не было. Тогда он решил, что, как и прежде, встанет за куст и будет наблюдать за ней, но сегодня Юля опередила его.

– Ку-ку! – услышал он сзади себя.

Сережа оглянулся и увидел её. Юля вышла из-за дерева и уже с полминуты наблюдала за ним. В её глазах было кокетство и готовность на ласку.

Глядя на неё, он замер. Ему остро представилось, как обовьют в любовном экстазе её маленькие ручки его шею, как запрокинет она голову, как забьется она, словно подраненная птичка, подставляя поцелуям лицо и шею; как сплетутся его руки с её руками, как они заскользят по её плечам, стану, бедрам и прижмут её тело к его телу, и она, чувствуя напряжение его плоти, затрепещет.

Но Юля словно не видела, что творится с ним.

– Сегодня я раньше, – сказала она, когда Сережа подошел к ней. – Чего молчишь?

Он молча продолжал смотреть на нее. Глаза его горели и говорили о нескрываемом желании. Но он не мог предугадать, как же она поведет себя в эту ночь.

– А ты давно пришел?

– Давно.

– А чего делал? Почему не подходил?

– Я опоздал на чуточку.

– Чуточку не считается.

«Ах ты, капризница!» – глядя на нее, подумал Сережа. Сейчас она будет держать его на расстоянии, разыгрывать недотрогу, но ведь он то видит, чувствует, что творится у нее на душе.

– Не рассчитал, – её игра еще в большей степени возбуждала его.

– А я думала, что мне подарят букетик.

«Оно и правда. Какой же я, однако, болван!» – подумал Сережа.

– В следующий раз.

– Посмотрим…

Юля сегодня пришла в коротенькой в красную клетку юбочке и в бордовой, на пуговках, блузке. Глядя на нее, Сережа подумал, что пуговки можно будет легко расстегнуть.

– Ну, что же мы стоим, идем, – выходя на тропку, сказала Юля. И пошла грациозно, чуть покачиваясь, точно разыгрывая симфонию пластических, никому не доступных больше движений.

Ступая по траве, Сережа с ней поравнялся, коснулся её ручки, желая идти, держа её руку в своей руке, но Юля наклонилась, подобрала сухую ветку и стала её вести по траве.

Сережа отстал, перешел на другую сторону, коснулся пальчиков её руки. Искра пробежала, и он не выдержал: сделал два шага вперед и встал перед ней.

Его руки уже готовы были обнять её тело, но её глаза, с бесятами в глубине, смеялись.

– У-у, какой нетерпеливый, – охлаждая его пыл, сказала она, и он отступил, взял её руку, и они молча пошли.

– Ты со всеми девочками такой пылкий? – спросила она.

– Нет.

– А с кем же?

– Только с вами.

Его ответ Юле понравился. «Он еще никого так не любил, как меня», – подумала она.

– Ты что сегодня делал? – через некоторое время спросила Юля, все еще делая вид, что не замечает, что же творится в его душе.

– Я? – переспросил Сережа, видимо не понимая, о чем же это она спрашивает его. Юля улыбнулась и повторила вопрос.

– Купался, загорал, думал, что ты тоже придешь…

– Ой! Смотри, – перебила его Юля, увидев в траве светлячков, и наклонилась, но светлячок вдруг куда-то исчез. – А мы с тетей ездили за лесной ягодой. Должна же я ей хоть в чем-то помогать!

– Что-нибудь нашли?

– На двоих набрали трехлитровую банку. Я всего набрала литр, остальное тетя. Сварили варенья. Она мне баночку даст, я увезу её с собой.

Она говорила, а он почти не слушал её, не понимая, как можно серьезно говорить о каких-то банках.

Юля высвободила свою ручку, но он вновь поймал её. Их пальцы сплелись.

– А вы со всеми мальчиками себя ведете так же, как со мной? – осмелев, спросил он.

– Я… – Она на мгновение задумалась. – Конечно, – ответила и подумала: «Пусть не зазнается».

«Вся прелесть в том, что её мысли невозможно предугадать», – подумал Сережа и посмотрел на неё. Она тоже на него оглянулась, и он почувствовал, что огонь, которым горел он, стал перекидываться и на неё. Несколько минут они шли молча.

– Куда мы идем? – мягко спросила Юля.

В её голосе он уловил перемену и не мог больше ждать. Сережа остановился, обнял её за плечи, от желания у него закружилась голова.

– У-у, какой пылкий… – сказала Юля, но уже почти шепотом.

Она еще колебалась, не теряла благоразумия, но не успела отвернуться, как Сережа впился губами в её губы. Оторвавшись от её губ, он стал целовать шею, расстегнул пуговки на блузке, покрыл поцелуями груди.

– Прямо на тропке! – прошептала она.

До него долетел смысл сказанных ею слов. Здесь было так неудобно. К тому же по тропке мог пройти случайный прохожий.

Держа её за руку, на ходу расстегивая пуговицы у рубашки, пройдя метров сто, Сережа свернул к берегу реки. Юля молча, застегивая пуговки у блузки, шла с ним, обнявшись, плечом к плечу. Она словно знала, куда он её ведет.

Но что это? Здесь должна была быть, по его понятиям, копешка сена, а вместо нее росла с человеческий рост крапива, через которую не продерешься, а еще дальше, судя по очертаниям теней, кусты.

– Ой, кусает! Я острекалась. Здесь же крапива! Куда мы зашли? – спросила Юля.

Сережа, вглядываясь перед собой в темноту, остановился. Кругом, куда ни посмотри, были заросли. «Неужели от волнения я пошел не в ту сторону?» – подумал он.

– Я, кажется, перепутал.

– Еще укусила…

– Держись за шею, – и не успела она сообразить, что к чему, как он её подхватил, развернулся и понес.

– Ты куда меня понесешь?

– Куда захочешь.

– Тогда до тропки. Дальше я сама.

Прежде чем ее отпустить, он, крепко её обнимая, опять нашел губами её губы, осыпал поцелуями шею и они, прижимаясь друг к другу, не сговариваясь, пошли к очертаниям видневшегося в темноте стога.

Подойдя, Юля прислонилась спиною к сену, а он молча обнял её за плечи, и она вдруг как-то сразу подломилась, запрокинулась, послушно легла на душистое сено.

Юля, глядя в его горящие страстью глаза, все еще колебалась, а затем вдруг как-то по-особенному улыбнулась, в её глазах появился жизнерадостный яркий блеск и она, видимо, решила отбросить благоразумие.

Обжигая её горячим дыханием, Сережа продолжал целовать шею, расстегнув пуговки блузки, перешел на груди, потом опять на шею, и она, разгоряченная страстным желанием, выгнула спину.

Чтобы она приняла на себя только нижнюю часть его тела, Сережа уперся на локти. Было столько задержек и остановок. Они уже не могли больше ждать, его вежливость и благие намерения остались позади, она должна была принять его! Отбросив в сторону стянутую с плеч рубашку, он, толком еще не зная, что он будет делать дальше, в очередной раз впился в её губы.

Юля не сопротивлялась, только глубоко вздохнула, словно она ждала этого момента всю жизнь. Секундой позже её руки обвились вокруг его шеи, в ответном сумасшедшем порыве бедра выгнулись. В этот миг её тело сгорало от сладостного желания – ощутить на себе упирающуюся твердую пульсирующую плоть.

Сережа тяжело на нее привалился, и она почувствовала, как «дружок» настойчиво упирается в нижнюю часть её живота.

Юля затрепетала, желание затопило её с ног до головы. Она страстно хотела его, истомившаяся, разгоряченная, переполненная желанием. Но Сережа не торопился.

Оторвавшись от её губ, он в очередной раз стал целовать её лицо, шею, холмики грудей, решил вовсе снять с нее блузку, но ей было колко лежать голым телом на сене. Тогда он прижался своей грудью к её груди. Она как будто была в бреду, её голова запрокинулась, волосы разметались.

Сережа одной рукой гладил ей бедра, а другой пытался расстегнуть пряжку ремня, но её заело. В какой-то момент он изменил положение тела, и пряжка уперлась, причиняя боль, ей в живот.

– Больно! – вскрикнула Юля.

Сережа спустился вниз, стал целовать заболевшее место. Теперь его руки то скользили по её грудям, то ласкали животик, а когда он стал целовать ей пупок и щекотать его языком, то казалось, что она задохнулась. Уже знакомое сладостное возбуждающее чувство вскружило ей голову, но Сережа остановился.

– Еще, – с мольбою прошептала она, когда смогла хоть чуть-чуть вернуть ощущение реальности.

Он продолжил, и она подумала, что на этот раз на самом деле умирает.

Его руки вновь заскользили, лаская, по её ногам. Они то гладили икры, то колени, то поднимались к бедрам, а когда она выгибалась, руки оказывались на ягодичках, потом опять спускались к икрам и опять поднимались к бедрам.

Ремень поддался, и брюки были уже приспущены. Коротенькая в клеточку юбочка закинута на животик. В лунном серебряном свете на загоревшей шелковистой коже ярко выделялись белые кружевные трусики. Теряя голову, Сережа прижался грудью к её ножкам. А она то прижимала ручками его голову к своему телу, то её пальчики начинали торопливо ерошить его густые волосы, а то её ухоженные коготки царапали ему спину.

Вот уже его пальцы между её трусиками и телом. Он потянул, она прогнулась, и трусики легко спустились почти до коленей. Увидев черный треугольничек, Сережа припал к нему лицом. У него возникло странное желание расцеловать её всю, но Юля раздвинула ножки, согнула их в коленях, и опять трусики стали на его пути к тому месту, куда он стремился больше всего на свете.

Сережа перевел дыхание. Сердце его колотилось. Волна страсти, чтобы еще с большей силой вновь поднять их на гребень и захлестнуть, схлынула. Возможно, если бы он был опытен в любви, то уже обладал бы ею, но он был не опытен, к тому же еще заботился о её чувствах.

«А не злоупотребляю ли я её доверчивостью?» – где-то в укромном уголке его мозга смутно, но настойчиво возникал у него вопрос, а также: «Девственница ли она или разыгрывает невинность?» Эти вопросы обезоруживали, сдерживали его активность.

31

Любовная игра продолжалась. У Сережи вдруг появилось странное желание: он поймал ручку Юли, и потянул её вниз.

Её нежные пальчики всего лишь дотронулись до головки «дружка», однако тут же, словно от огня, она отдернула их, но затем пальчики вновь дотронулись и вновь она отдернула ручку. Это повторилось несколько раз и обоих привело в трепет.

Теперь его дружок то касался ее бедер, то живота, то упирался в трусики, которые прикрывали средоточие всех чувств.

«Я должен, должен, должен! – стучало у него в голове. – Ведь она же сама к этому стремится. Я должен стать мужчиной!»

Его руки стали в очередной раз скользить по её бедрам. Он соединил её колени, она, как бы читая его мысли, выгнулась, его пальцы вновь оказались у неё под трусиками. Сережа потянул их вниз, они слетели до коленей, потянул еще – они уже ниже колен; и она, засучив, словно ребенок, ножками, совсем скинула их. Преграды не стало.

– Давай! – вдруг неожиданно в экстазе не своим голосом выкрикнула она.

В этом крике был зов природы, что-то первобытное, грубое. Этот крик нарушил естественный ход событий, и для Сережи вдруг сразу наступило отрезвление.

Получалось, что он, который её боготворил, возвел её на пьедестал, мечтал о ней напролет ночами, чуть ли уже не собрался предложить ей руку и сердце, ошибался в том, что она невинна. Этот крик выдал её, и она теперь таким вот образом хочет заполучить его.

В его душе возникло смятение. Он в полной мере еще не осознал, что же произошло и, припав щекою к её животу, механически продолжал гладить её бедра, целовал животик, но в этих ласках уже не было огня, но и не было у него по отношению к ней обиды.

А, главное, его «дружок», ведь ему не прикажешь, несмотря на то, что мысленно Сережа все еще твердил себе: «Вот перед тобой то, к чему ты стремился больше всего на свете, чем грезил, о чем мечтал… Так будь же мужчиной! Девочка выбрала тебя, она ждет, желает!» Но «дружок» рассудил иначе.

А она, еще до того, как он осознал, что же с ним произошло, инстинктивно уловив в нем перемену, уже знала, что в этот вечер «это» не случится.

Её тело расслабилось, она чувствовала легкую истому, а на душе у неё было какое-то непередаваемое словами волшебство, она словно парила в сказочном эфире. И по мере возвращения к земной реальной жизни, она смотрела широко раскрытыми глазами на звездное небо, подернутое над ними легкими перистыми, пропускающими свободно мягкий лунный свет, облаками, на луну, на верхушки росших поблизости деревьев.

«Сережа воспитанный, с тонкою, как у девушки, душою, мальчик. Мужчина так бы себя не вел, он бы воспользовался. Как хорошо, что Сережа меня не тронул! Это потому, что он любит меня», – подумала она.

Сережа все еще лежал, припав щекою к её животу, но уже не гладил её. У него на душе, с которой словно слетел грех, было светло и чисто, а в голове, как у младенца, не было мыслей. Он словно только что исповедался и причастился.

Наконец, Юля пошевелилась. Сережа приподнялся и посмотрел на неё. Она лежала нагая, но нельзя было сказать, что вид у неё был не благородный. В ней, такой сейчас хрупкой и беззащитной, была какая-то целомудренность, что-то от невинного ребенка. Её нельзя было не пожалеть, на неё нельзя было обижаться.

– Не смотри, – прошептала ласково она.

Сережа отвернулся. Юля поднялась, зажала в кулачок видневшиеся ярким пятном на сене трусики, и ушла за стог. Сережа тоже стал приводить себя в порядок.

«Она, очевидно, обиделась на меня. Я не оправдал её ожиданий. А, впрочем, нет. По её виду этого не скажешь. О чем думает она сейчас? Что чувствует?» – Это была первая мысль, которая возникла в его голове, но на душе у него было по-прежнему легко и свободно.

Сережа заправил рубашку под брюки, прильнул к стогу спиной и прислушался. Юли не было слышно. Только с реки донесся легкий всплеск, вскрикнула приглушенно кем-то испуганная ночная птица, и опять стало тихо.

«Она, очевидно, ждет, а я к ней не иду», – подумал он и услышал легкое шуршание по сену шагов. Юля подошла к нему. Он встал. В её блестящих глазах была нежность и ласка. Она прислонилась плечом к его плечу, её маленькая и сухая ручка оказалась в его руке, пальцы сплелись.

Никогда еще они физически не были так далеки, а духовно так близки друг к другу.

И так они молча стояли, прижавшись в ночи, не замечая ничего, и поглощенные только собою. Время, казалось, перестало для них существовать. Затем она взглянула на него взглядом, который мог значить очень многое, но мог и ничего не значить, так робок был этот взгляд. А у него на губах появилась тончайшая еле заметная усмешка, как будто его губы говорили: «Да, но ведь мы с тобой не только животные!»

– Проводи меня, – прошептала Юля, словно боясь, что он может покинуть её.

Они шли молча. Её рука лежала в его руке. Только изредка с их губ слетали малозначащие фразы. Их молчание было такое естественное, и лишними были слова, ибо они чувствовали, как их руки духовно были обвиты вокруг друг друга, а губы беззвучно шептали слова любви и утешения.

Она вновь была для него загадкой.

32

Когда они подошли к её дому, он робко спросил, словно боялся, что она ему может отказать:

– Вы завтра свободны?

– Завтра… – задумчиво произнесла Юля.

– Да.

– Мне нужно прийти в себя, – ответила она. И с этим нельзя было не согласиться. То, что сегодня произошло, должно было улечься в её сердце.

– Тогда через день.

– Пока. – Юля ласково на прощание поцеловала его.

И все это время Юля не выходила у Сережи из головы. Его мужское самолюбие было уязвлено. Яд все больше и больше насыщал его кровь. Он думал, чувствуя себя ущербно, что поступил не как мужчина.

Ведь расскажи он, как все произошло, в компании парней, которые обычно охотно обсуждают подобные темы, так они, рассматривая отношения между полами только с одной, физиологической стороны, заржав как жеребцы, его засмеют, станут хвастаться своими достижениями у женщин, давать советы.

Впрочем, в мужской компании при обсуждении женщин отношение к ним почти всегда презрительное и распутное. И говорят парни о них, имея независимо-пренебрежительный вид, большей частью всякие гадости. Ну, к примеру, о том, что у всякой женщины её полузакрытая раковина находится только в ней одной свойственном месте: ниже, выше, спереди, сзади или между. Да, да. Нет никаких закономерностей. И по глазам это не угадаешь.

Но главное было не в этом. Общественным мнением он всегда пренебрегал и при необходимости мог в очередной раз пренебречь. К тому же он ничего не собирался никому рассказывать. Все, что происходило между ними, и должно было еще произойти – это их тайна.

Все дело было в ней, а может быть, в нем. И все один и тот же вопрос, как по кругу, возвращался и стоял перед ним: невинна ли она? Выходило, что нет.

«Давай!» – выкрикнула она прошедшей ночью в порыве страсти. И этот первобытный, вырвавшийся из-под сознания крик, теперь ему казалось, выдал её.

«Хитрая, капризная, своенравная, кокетливая – одним словом, обольстительница», – думал он про неё, вспоминая, как оценивающим взглядом в день знакомства смотрела она на него; как без всякого сопротивления отдалась его ласкам, ввязалась в рискованную любовную игру, и все это без каких-либо серьезных целей.

Ну разве порядочная девушка в её возрасте себе это позволит?! Да она, если бы на его месте был кто-то другой, то же самое проделывала бы от скуки и с ним.

А он носил её на руках, целовал ножки, её порочное тело, мечтал о ней, глядя бессонной ночью на звезды.

Да и что он вообще знает про неё? Кроме того, что у нее смазливое личико и красивая, как у куколки, точеная фигурка. О том же, какие у неё наклонности, какой характер, он не может сказать ничего, так помутился его разум.

Впрочем, сейчас такие в цене. Они работают секретаршами в различных полукриминальных фирмах.

Но чем же тогда она прельстила его, вскружила голову? Выходит, ненасытностью в любви, утонченной сексуальностью! Выходит, их соединило то, что, казалось бы, должно было оттолкнуть! А, впрочем, кто его знает!

«Да и вообще, – рассуждал он, – ну как ей до меня, не имея твердых моральных устоев, можно было устоять, не потерять невинность, когда мальчишки еще с младших классов, как хмель вокруг стройной березки, увивались около неё!»

Но в то же время он в чем-то сомневался. Другой внутренний голос ему шептал: «Будь великодушен. Ведь ты же был счастлив! Назови это хоть влюбленностью или страстью, но согласись: она более чем не равнодушна к тебе. Как объяснишь ты спокойные, тихие, полные внутренней ласки, желания глаза и милое такое личико? Вспомни, как точно печальною ласкою оно светилось при прощании с тобой в последний раз.

Оставь сомнения! Все было коротко и странно просто. Как только встретились, как только взглянули друг другу в лицо.

Да, она! Ведь все поступки, взгляды, улыбки, слова вели к этому дню. И не было ничего необычного в том, что вы, не знавшие, сразу узнали друг друга.

Не будь ханжой. Чем выше интеллект, тем ниже поцелуй! Ну и что, что выкрикнула: «Давай!» На то она и страсть! Она же не бревно. Приглядись! Ведь в ней все прекрасно: милое личико в рамке темных волнистых волос, свежесть, юность, заразительный смех…

И мысли, и чувства, и страсть, и желание обладать ею – в этой девочке – все!

Да, да, не удивляйся! Девочка, девушка, женщина – в них все от природы чудесно сочетается: и душа, и идея, и деньги.

Ты все еще сомневаешься? Отбрось сомнения. «Охота на женщину – самая увлекательнейшая из охот». Это из Мопассана.

Ведь при всем при том, стоя около неё, обнимая, целуя, ты чувствуешь в ней какой-то остаток, крупица которого, оброненная в жизнь, светится тихим, неугасимым светом возможного счастья.

К тому же, ты еще знаешь (у нее это не отнимешь), она умеет быть в некрасивой жизни красивой. А что до того, что в ней еще и отговорки, притворство, хитроумие, кокетство и артистизм и покорное в твоих руках нежное тело – на то она и девочка!

Так не теряйся же, познай в полной мере её! Потом будет поздно. Она сама этого хочет. И не драматизируй! Веселее вперед!

А если не судьба, ну и что же – вы разойдетесь как в море корабли».

33

А Юля как это ни странно, себя сохранила, по крайней мере, до сих пор. Это было трудно, очень трудно. Но смутный, полусознательный страх перед всем, что её ожидает, если она не соблюдет себя, удерживал неясное, как мечта, ожидание стать женщиной.

Да и не было до сих пор в её жизни достойных ребят, кто мог бы по достоинству в полной мере оценить ее невинность.

А вот Сережа – совсем другое. Он не раб, чтобы с юности доедать тронутое кем-то «блюдо». Он во всем, ей казалось, не похож на других.

Но в тоже время Юля была современной, воспитанной городской действительностью девочкой. И ей не только была важна ее девичья репутация – предстать перед будущим мужем невинной (как венец добродетели); она еще рассматривала невинность как некую коммерческую величину, как ценность, которую можно было продать. Ведь что ни говори, а перед замужеством всегда присутствует негласный торг.

Ну а сейчас, в это чудное знойное лето, она встретила его. И все перемешалось в её голове. Так сладостно было для неё оказаться в его объятиях, ощутить всю страстную полноту этой минуты, что она не в силах была больше сдерживаться. Ах, Сережа, Сережа…

34

Сережа пришел на свидание еще до захода солнца. На сердце у него было так тревожно и волнение его было столь велико, что он не мог уже больше усидеть дома.

Мысль о том, что «это» должно было (по тому, как развивались их отношения) сегодня произойти, не давала покоя. Его мужское самолюбие было уязвлено, но если она сегодня придет, то он реабилитируется.

Подойдя к стогу, вдыхая терпкий аромат, который напоминал ему о прошедшей ночи, Сережа лег на то место, где двумя днями раньше лежали они, зарылся лицом в сено и неподвижно долго лежал, тщетно желая успокоиться и забыться.

Однако все теперь, как никогда раньше, на чтобы он ни смотрел, что бы не чувствовал, все у него ассоциировалось с Юлей. Он словно наяву, в лунном свете, все еще видел её: как она лежала на спине с закинутой назад головой, как разметались по сену темные, словно посеребренные в лунном свете волосы, как рельефно выделялись на возвышающихся холмиках грудей, словно драгоценные камни, сосочки, а животик, на котором не было ни одной лишней складочки, в лунном свете был словно из благородного цветного металла, и закинутая на него коротенькая юбочка, и белые с бахромкой трусики, которые под его пальцами подались и скользнули вниз…

При воспоминании обо всем этом его бросало в дрожь. А как маняще раскинулись ножки и открылось то место, куда он больше всего стремился на свете! И что удивительно – во всем этом не было ничего развратного. Даже в её крике. Теперь ему казалось, что он был таким естественным!

Его голову до сих пор кружил аромат, исходивший от её шелковистой кожи. Она желала и была желанной, а он… что, интересно, она теперь думает о нем? Лишь бы она пришла. Не находя себе места, Сережа встал, прошелся к тропке и, чтобы отвлечься, бесцельно зашагал взад-вперед вдоль реки.

Солнце уже село, сумерки сгущались и ему мнилось, что вся красота этого вечера – танцующие листья деревьев, торжественный молодой месяц, освещенные у тропки нескошенные венчики цветочков – лишь отражение манящей красоты Юли.

Пряные запахи, таинственные тени, странные шорохи, доносящиеся всплески водяных птиц и мелькание летучих мышей, смутные контуры деревьев и стогов сена, аромат шиповника – все было полно неувядающего, распаляющего его страсть очарования.

Сережа подошел к стволу вяза. К нему прижималась она. Здесь он её целовал. Сережа посмотрел вверх. Сюда едва доходил свет месяца. Ему показалось, что ветви деревьев были сплетены так, как сплетались в любовной игре их руки.

Каких-то две недели назад, когда он впервые поцеловал Юлю, ему казалось, что она так далека от него, недоступна и таинственна, но за последние дни все изменилось.

Лишь бы она пришла. Будь он понастойчивее, то давно бы уж овладел ею.

Поцелуи, ласки, раскрасневшиеся от возбуждения щечки, чувственные, мягкие, ищущие поцелуя губы, беленькие, так легко слетевшие в прошлую встречу с ножек трусики и прикосновение к ее телу «дружка», – они делают их обоих почти невменяемыми…

Сережа стоял под деревом и вглядывался в темноту, туда, откуда она должна была прийти, а когда до встречи оставалось всего несколько минут, вышел на тропу и пошел вдоль реки ей навстречу.

35

«Как хорошо встречаться с не испорченными, воспитанными мальчиками, – с легкой душой идя на свидание, думала Юля, – их не нужно держать на расстоянии и быть постоянно настороже».

Теперь она не сомневалась в невинности Сережи. Ей нравилось также, что он ведет себя естественно: не пытается казаться старше, искушеннее в любви, чем есть на самом деле, и не стесняется своей невинности.

Ей и до Сережи приходилось встречаться с невинными мальчиками, но нередко они, общаясь с нею, были или закомплексованными, угловатыми, не умели поддержать непринужденную беседу, порой даже бывали неприятными в общении или просто смешными. Да и вообще, ей еще не приходилось встречаться с таким парнем, который бы так, как Сережа, думал о её чувствах.

Собираясь на свидание, она долго стояла перед зеркалом и ломала себе голову, во что же ей сегодня одеться, пока, наконец, не решила: она на голое тело (инстинктивно она чувствовала, что отсутствие лифчика Сережу возбуждает) наденет темную, чтобы не светиться в ночи, в клетку рубашку.

Ей казалось, что в рубашке она будет выглядеть как подросток: озорно, живо, привлекательно, что сочетание рубашки с обтягивающими, не из джинсовой (она считала ее для себя слишком грубой), а из мягкой, темной, бархатистой с блестками ткани, брючками придаст особый, свойственный только ей, вызывающий желание, эротический и в тоже время артистический вид.

Она была за прошлое свидание с Сережей чуточку недовольна собой. И с легкой, пробегающей по губам загадочной улыбкой, с сожалением вспоминала про тот первобытный, невольно слетевший в порыве страсти с ее губ крик. Ну разве она в этом была виновата? В тоже время она была довольна, что её крик каким-то странным образом вдруг охладил его пыл. Короче, хорошо то, что хорошо кончается.

«Сегодня я буду более благоразумной», – решила она, хотя предчувствовала, что и на этот раз, стоит только ему её поцеловать, обнять, приласкать, ей устоять будет трудно. Ну а брючки на этот случай её будут предохранять. Это не сарафанчик, который можно легко закинуть на животик. К тому же Сережа такой управляемый, ласковый и послушный.

Юля опаздывала на свидание на большее время, чем обычно, но не торопилась. Он её будет ждать! И это сознание девичьей власти над парнем сегодня ей было особенно приятно.

Юля вышла из дома, когда сумерки сгустились. Никого не встретив, она улицей прошла до реки, пролезла в заборе между жердей и, всматриваясь в темноту, легкой походкой направилась знакомой почти до мелочей тропкой вдоль реки.

Она предчувствовала, что Сережа стоит на её пути за одним из кустов и действительно, скоро она увидела покачнувшуюся тень. Это был он. Юля остановилась. И сразу же в обоих при виде друг друга стало раздуваться тлеющее пламя порочной любви.

Не отдавая себе в том отчета, медленно, беззвучно он двигался к ней, а она продолжала стоять неподвижно. До него только доносилось её глубокое дыхание. И в этом медленном его приближении к ней заключалась тайна пола.

Шаг за шагом он подходил к ней, а когда подошел, она покачнулась, как бы внушая ему, что он должен обвить её руками, чтобы она не упала.

Внушая, чтобы он забыл обо всем на свете и не помнил ничего, кроме ее стремящегося к нему юного тела.

Юля не спускала с Сережи глаз, а когда он приблизился к ней, в лунном отблеске его глаз ей почудилось что-то недоброе; инстинкт подсказал ей, что за эти два дня, пока они не встречались в его взгляде что-то неуловимо странно изменилось. Что-то новое, непонятное ей появилось в нем. Она и не подозревала, что взгляд может сказать так много. Но это было всего лишь мгновение, какой-то миг, вслед за которым она уже не в силах была о чем-то думать. Так сладостно было оказаться в его объятиях, ощутить всю полноту любви.

Юля продолжала горящими глазами смотреть на него, губы её приоткрылись, в глазах потемнело. И сам он, обезумев от любви, не мог вымолвить ни слова. А когда к ней прикоснулся, она не выдержала, прильнула к нему и обняла, прогнулась, словно в эротическом танце. Её тело подрагивало мелкой дрожью. Его горячие нежные руки почти сразу спустились с плеч, скользнув по телу на ягодички.

Сквозь тонкую ткань брюк прощупывались контуры узких трусиков. Ее послушное тело прижалось к нему, а её ножка оказалась между его ног. Она встала на цыпочки. Ее бедро ощутила тугую пульсирующую плоть, их губы соединились, он поцелуями осыпал ее лицо, шею, приоткрытую грудь. И, ничего не говоря друг другу, они, обнявшись, направились к стогу.

«Она уже разогрелась, каждая её клеточка хочет тебя, так пользуйся моментом, пока не поздно, будь мужчиной, она готова тебя принять!» – упорно стучало у него в голове.

И в то же время откуда-то из подсознания смутно, ненастойчиво и робко до него доносится шепот: «Твой мозг – твой враг, не слушайся его, не строй в любви планов, не загадывай, поступай только по зову сердца. Да, да. Любовь – не выращенный руками человека тепличный цветок, а свободное растение, рожденное темной ночью, мигом солнечного тепла, поднявшееся из свободного семени, брошенного возле дороги свободным ветром. Она распускается сама, хотим мы этого или не хотим, не торопи событий, не делай резких движений».

У Сережи кружилась голова от легкого запаха ее духов, от аромата ее кожи, от душистого запаха терпкого сена, от нежного послушного тела. Все, казалось, ему говорило: «Вот та роковая минута, которую ты ждал, о которой грезил! Она твоя, так люби же её!»

И он, окончательно потеряв голову, стал спешно расстегивать у Юли блузку. Оголились груди – нежные, созданные для ласки холмики, но он не стал их целовать. Руки Сережи, не задерживаясь, скользнули ниже. Он нащупал на брюках замочек молнии. Потянул вниз, их ничего не удерживало.

Юля не сопротивлялась, она замерла, еще до конца не осознавая, что же происходит, судорожно сжала ручками его плечи, но от прикосновения его рук не прогнулась, как-то неловко, чтобы брючки не скользнули вниз, выставила в сторону ножку.

Но он, не лаская, не обнимая ее, продолжал усердствовать, сам того не сознавая, что же он делает. И мозг продолжал твердить: «Ты должен… Она доступна… Когда еще будет такая минута! Будь мужчиной!» Только почему-то «дружку» в его действиях что-то очень не понравилось. Ему ведь не прикажешь. И он стал опускать головку.

Сережа вдруг почувствовал в Юле перемену, словно в ней что-то оборвалось: вся она напряглась, сухая маленькая энергичная девичья ручка сжала его руку, и глянули с безумной мольбою глаза.

Сережа с изумлением, ничего не понимая, глядел в эти молитвенно следившие за ним глаза, словно только сейчас увидел их, увидел незнакомое, так непохожее на прежнее лицо.

Поединок глаз продолжался. Сережа, не отрываясь взглядом от ее молящих, блестевших навертывающимися слезами в лунном свете глаз, вдруг почувствовал, как она притянула его руку и прижала к своей груди.

Он замер, чувствуя, что случилось, возможно, что-то непоправимое, а она не выпускала его руку из своей маленькой ручки, и вдруг обвила его шею руками, прижалась, словно боясь потерять что-то дорогое, и всхлипнула, отстранилась и опять взглянула на него.

Его губы дрожали, дрожало все тело. Он покачнулся, но удержался и пристально глянул ей в глаза. Казалось, он пытался проникнуть ей в душу… Что таится в её темных глазах, так смотревших на него? Нет, не любовь! В её выразительном взгляде было что-то такое, от чего у него защемило сердце.

У Сережи закружилась голова. Он обнял, прижался к ней, слыша, как в груди у нее часто постукивает. И вдруг жалость, ласковая нежная жалость залила его разбунтовавшуюся кровь. И за ее молодым красивым телом Сережа в очередной раз почувствовал что-то целостное, свое, которое нельзя походя перейти, что, если бы разрушил, грызло бы потом, легло тяжелым камнем на душу.

А она вдруг отстранила его от себя. Лицо у нее под шапкой темных распущенных, ниспадающих на плечи волос заострилось, побледнело, и, не сказав ни слова, она, на ходу поправляя одежду, пошла.

К его горлу подступил ком, а в глазах все еще стояли ее молитвенно смотревшие на него глаза, с чертой детской беспомощности около маленького, с чувственными нежными губами, рта.

Он застонал, широко открыл глаза, как будто хотел увидеть то, что неведомо было ему, прислушался. Ее колеблющаяся тень, шурша по траве, удалялась в ночи. Сережа пошатнулся, прислонился спиною к стогу.

Она продолжала идти, а он смотрел на нее, идущую в лунном свете. И по неуверенной походке, которая была так не свойственна ей, по опущенным плечам, по потерявшей грациозность фигурке и еще чему-то такому, чего нельзя было передать словами, инстинктивно почувствовал, что она, несмотря ни на что, готова его простить, что она не хочет его потерять. Сережа, еще не ведая, что он в дальнейшем будет делать, пошел, покачиваясь, не разбирая дороги, за ней следом.

Луна зашла за вдруг набежавшие тучи, разлилась темень. Кругом ни души, только мать-природа, спокойная, без удивления, с улыбкою наблюдала за ними. И в темной реке – темная ночь. Ни одного огонька. Где-то вдалеке на краю села заскулила бездомная собака.

Юля шла медленно, голова ее как-то странно кружилась, а в мозгу стучало только одно слово: «Все!» Все, что она перечувствовала, вылилось в одно это короткое слово.

Никогда еще в жизни, несмотря на то, что ей не раз приходилось ссориться с ухаживающими за ней парнями, она не ощущала себя такой отрешенной от всего, такой опустошенной, такой безразличной к тому, куда она идет, что сделает, что увидит.

Она не верила, что он заранее решил так грубо обойтись с ней. Ей казалось, что он уже достаточно хорошо её знал. Да и не сделала она ничего такого…

И тут нечего рассуждать, причиной всему была его мужская гордость. Ей казалось, что это конец. Только ей было не понятно, зачем же эта сила, которую люди зовут любовью, подняла её до небес, вскружила голову, а теперь швырнула наземь, опустошенную, беспомощную, оскорбленную.

Любовь или гордость – что сильнее?

Видимо, не зря сказано в писании – основной грех – это гордыня. Теперь она на своем опыте это узнала. И она поведает о своей беде только подушке.

Что победит: её любовь или его гордость? Её любовь или её собственная гордость? Конечно, победит гордость. Ну, разве это не обидно?!

Из всего, что было в этот вечер, в память ей врезалось только одно: его, с дрожащими губами, полное раскаяния лицо.

Возможно, другая бы девочка на её месте, да и она, будь на месте Сережи другой парень, убежала, но её удерживало от этого шага его, стоящее перед её глазами лицо.
Юля шла, не оглядываясь, не разбирая дороги, не обращая внимания, что её ноги стали влажными от выпавшей росы, и чувствовала, что он идет следом, что расстояние между ними сокращается.
«Если мы так будем идти, то встретимся у изгороди, – приходя в себя, подумал Сережа. – Но как ее утешить, сказать, как пишут в романах и твердят с «голубого экрана»: прости, дорогая, я по-прежнему тебя люблю! Но разве она, когда поцелуи не греют, поверит словам… Любовь – она в глазах, в выражении лица, в жестах, поступках, голосе…»

Конечно, он попросит у нее прощения. Ведь разве хотел он ее оскорбить?! Но поверит ли, простит ли она? А если простит, то останется ли у нее в общении с ним прежняя доверчивость, наивная ласка, оживление, в котором так мило сочетались чувственность, кокетство и ребяческая шаловливость?

«Подло и гадко, гадко и гнусно!» – испытывая чувство нравственной тошноты, думал он о своем поступке, шагая за ней.

Впереди появилась с неясными очертаниями тень. Она приблизилась, поравнялась с Юлей, затем с Сережей, и удалилась туда, откуда они пришли. Это была юная, такая же как и они, пара. Девочка была высокой и не уступала в росте широкому в плечах парнишке. И он и она были в белом. По тому как доверчиво ее головка прильнула к его плечу, а его рука обнимала ее за талию, можно было только догадываться о том, насколько далеко они зашли в любви, о серьезности их отношений. У Юли и Сережи, глядя на них, защемило сердце.

У изгороди Юля в нерешительности остановилась. Опершись одной рукой о кол, она стояла и слушала черноту ночи, ее такие знакомые, а теперь глухие звуки. Ветер прошелестел в вершине стоящей у берега ветлы, в хлеву крайнего к реке дома заблеяла овца, да далеко, непонятно и смутно, потянул гудок с проселочной дороги.

Понимала ли она Сережу? Понимала ли, почему так произошло? Да, понимала. Причиной всему был ее страстный, вырвавшийся из подсознания, первобытный крик.

А он вообразил, что она доступна, что с ней можно запросто и, потеряв голову, еще не зная чего! Неопытный, самолюбивый мальчик. Но разве виновата она, что страсть захлестнула ее, что она потеряла голову? И не он ли ее до этого довел? Разве она заслуживает, чтобы он с ней так обращался?

Сережа приблизился неуверенно, осторожно. Во всем его облике просматривалось раскаяние. Юля отвернулась, надула губки, но не уходила, ждала от него слов прощения, однако слова где-то застряли, не слетали с его губ.

Минуты бежали, а они молча продолжали стоять друг против друга. Им казалось, что молчат они уже вечность, и напряжение было такое, что в ушах стоял комариный писк. «Ну, что же ты молчишь?», – взглянув на него, подумала она.

Ей уже приходилось выслушивать от парней извинения. Раз на молодежной вечеринке она одному парню, как теперь выражаются «за надо» ударила по башке толстой книгой. Он, сразу же придя в себя, имитируя раскаяние, как сорока тараторя, стал изливать перед ней свою душу – но ее-то не проведешь!

В другой раз она повздорила с парнем из-за того, что после второй встречи он пригласил ее к себе, а она не пошла. Он понял, что поторопился и, извиняясь, не желая ее потерять, ища новой встречи, названивал в течение недели, а она, решив дать отставку, упорно не брала трубку.

А Сережа… Она чувствовала, как могут чувствовать только влюбленные, что в нем есть что-то такое, чем нельзя пренебрегать. У нее было странное ощущение, что она видит его насквозь, со всеми его несовершенствами и чем-то таким, что искупает его проступок и позволяет его любить. А что это такое – для нее необъяснимая загадка.

Сережа стоял и продолжал молчать. До встречи с Юлей он не предполагал, что может испытывать к девочке что-нибудь кроме мимолетного влечения. И вообще, его отношение до сих пор к девочкам было скептическим. Ему казалось, что он надежно защищен броней скептицизма, но вот оказалось, что и у него нашлось уязвимое место.

Как ни странно, их сблизило то, что, на первый взгляд, должно было бы оттолкнуть друг от друга.

Не выдержав, Юля повернулась к нему, взглянула – точно два огонька обожгли его сердце. Сережа увидел эти глаза – темные, блеснувшие навернувшимися слезами и молодостью. От резкой досады у него стало горько во рту.

А в следующий момент словно что-то прорвалось. Он прильнул губами к ее руке. По ее телу прошла дрожь, но она не отстранилась, ее пальчики участливо пошевелились, а затем она почувствовала легкое прикосновение его губ к щеке. Это были поцелуи очищающие, поцелуи примирения. Как ждала она их, чтобы не осталось горечи в сердце!

А он все целовал и целовал, и вновь становилось послушным ее тело, только слезинки словно застыли у нее на глазах. И так они стояли, прижавшись, ничего не замечая, поглощенные друг другом.

Он ее обнимал, продолжал ласкать. Юля дышала прерывисто и глубоко, точно запыхавшись после быстрого бега. Ему казалось, что от нее идет сегодня особый аромат, как идет аромат от распустившегося цветка.

Вновь стала просыпаться чувственность. Его руки все крепче и крепче прижимали и ласкали ее тело. Смахнув поцелуями слезинки, он целовал глаза, маленькие аккуратные ушки, прильнул губами к ее губам.

– Давай где-нибудь посидим, – тихо сказала она.

Сережа оторвал ее от себя. Их пальцы сплелись, они повернулись и пошли по тропке туда, откуда пришли. Посидеть на берегу (у них и в мыслях не было вновь идти к стогу) можно было только там, где Мамон ловил сазанов.

Облака натекли на все небо. Стало темно, так темно, что им почти ощупью приходилось добираться до места. Только у самой реки темнота была менее густой. В темени, посматривая на Юлю, Сережа пытался и не мог уловить выражение ее лица. Видно было только, как блестят глаза.

Первой села Юля. Сидение Мамона было узким, и чтобы уместиться, им пришлось прижаться друг к другу.

– Ты не куришь? – тихо спросила она, видимо только для того, чтобы занять губы. Судя по всему, она уже успокоилась.

– Нет, а что?

– Просто так. Я давно хотела тебя спросить, не люблю, когда пахнет табачищем. И не пьешь?

– Если судить по общим меркам.

– Я так и знала.

– А зачем же спросила?

– Было интересно, что ответишь. И даже ни разу не был пьяным?

– Раза три.

– Были причины?

– Скорее по глупости.

Юля почему-то вздохнула и замолчала. После того, что произошло, молчание было более содержательным и сближало их.

Он еще ближе придвинулся к ней, чувствуя плечом ее плечо. Рукой обнял ее за талию, в другой руке была ее рука.

– Вы спите. Я вас буду оберегать, – сказал он.

– Да-а…

Через несколько минут ее голова легла на его плечо, и ему показалось, что исходивший от нее легкий аромат, напоминающий благоухание соснового леса в солнечный день, стал сильнее.

Неужели это правда, что они помирились и она вновь сидит рядом с ним? Сережа вздрогнул. Как она тиха и проста. Теперь в ней не было никаких признаков страсти или волнения.

Было ясно, что между ними в эту ночь ничего не произойдет, но он будет помнить, что бы потом с ним ни случилось, что все же он провел с ней целую ночь. Они сидели тихо. Ее голова отяжелела, а его чувство к ней становилось все глубже и глубже, превращаясь в желание служить ей.

Осторожно повернув голову, Сережа на нее посмотрел. Она ему показалась спящей. Ее веки сомкнулись, губы приоткрылись. На мгновенье луна выглянула из-за туч и мягкий лунный свет, упавший ей на лицо, волосы и шею, подчеркнул ее небрежную прелесть.

Локон упал ей на лоб, на полуоткрытых губах то появлялась, то исчезала улыбка; ресницы – они были у нее куда темнее волос – дрожали на нежных щеках; нос чуть вздрагивал, словно его забавляло, что он немного вздернут. Казалось, одно легкое движение руки – и эту склонившуюся на его плечо головку можно сорвать со светло-коричневого от загара стебля шеи.

Когда его плечо онемело, Юля бессознательно почувствовала это и приподняла голову. Он быстро потер плечо, и ее голова опять опустилась. Сережа осторожно коснулся губами ее волос, затем стал прислушиваться к ее ровному дыханию.
Кругом не было ни души, и только тихая темная ночь по-прежнему с улыбкой наблюдала за ними.

36

Очередное свидание должно был состояться только через два дня. Так решила она.

Юля продолжала придерживаться правила, которое состояло в том, что парня следует держать на расстоянии, не бросаться сразу же в его объятия – пусть помечтает, потоскует, помучается.

И Сережа действительно в течение этих дней не находил себе места. Он то загорал, то, искупавшись, подходил к Мамону и, интересуясь уловом, посматривал на извилистую тропку – не появилась ли вдруг между кустов обладательница кокетливой шляпки. Юля не выходила у него из головы.

Кто она? Эта опять ставшая для него загадочной и таинственной девочка. Если разыгрывающая невинность юная обольстительница, то все в дальнейшем будет до примитивности просто: чувственную страсть они удовлетворят, а потом расстанутся. И никто бы, как сейчас выражаются, не был бы в накладе.

Но с другой стороны, его чувства к ней были иными. Порой ему казалось, что она чистый родник, встреченный им в пустыне. Ведь не зря же она вывела его из спячки, открыла ему глаза, пробудила к любви.

Ему казалось, что она для него душистый цветок, который расцвел в безлюдной степи среди сухих колючек.

Как только он ее увидел, она внушила ему благоговение, она его влечет как прекрасная мелодия и ассоциируется с запахом свежескошенной травы.

Она – словно освежающий напиток для его души, находящейся в спячке. А он (стыдно и пошло) словно уличной девкой хотел овладеть ею.

Видимо, начертано судьбою, что он именно сейчас встретил ее, возможно, ту единственную, в ком юность и зрелость сочетаются одновременно, и с ней он может связать свою судьбу.

А она? Что думает о нем она? В тот вечер она с полным правом могла бы залепить ему пощечину или разреветься и убежать. Но она (иначе не объяснишь) не хочет его потерять. А раз так, то и он ни перед чем не остановится, – будь, что будет – пойдет до конца.

37

Еще за день до свидания небо было затянуто облаками и даже чуть-чуть покапало, но к вечеру ветер переменился, ночью небо вызвездило, а с утра на безоблачном небе светило солнце.

Почти весь день Сережа загорал и купался, а когда солнце склонилось к горизонту, он шел по знакомой тропке вдоль реки к месту встречи.

Затянутый, как обычно, второй покос трав на лугах только что закончился, дождей практически не было и «слава Богу» сено не погнило.

Днем по ту сторону реки пастухи прогнали между берегом и пшеничным полем стадо. Было много слепней, иногда глухо мычал, присматриваясь, кого бы покрыть, с могучими коряжистыми рогами бык. Подыгрывая ему, мычали, бывшие в охоте, коровы, но стадо угнали, и стало опять тихо.

Сережа стоял под вязом. Его листья неподвижно повисли в воздухе. Дожидаясь, когда стемнеет, Сережа сел на старый потрескавшийся прогнивший пень, на котором когда-то сидела Юля и смотрела, как он с букетом цветов шел по другому берегу навстречу к ней.

Погожий день, каких в средней полосе бывает не много, уходил. Навстречу ему спешила ночь, и вот уже в сгущающейся темноте стало трудно различать окраску цветов. Редкие звуки нарушали тишину. Покой стал окутывать землю. И среди мирной красоты наступающей ночи Сережа остро почувствовал разрушительную силу любви – чувства до того сладкого, тревожного захватывающего, что оно отнимало у природы и краски и покой.

И в то же время как хотелось ему в этот вечер, после того как у них с Юлей чуть было не произошла размолвка, словно в ранней юности любви озаренной, ласковой, чистой…

А вот и Юля. Она пришла без опоздания. Приблизилась, остановилась, взглянула на него. Она была в брючках, которые ей так шли. «Ну и хорошо. Ее выбор, – подумал Сережа, не спуская с нее горевших глаз, и все еще не веря, что такая девочка встречается с ним. – Я тоже буду вести себя благоразумно».

Взглянув на него, она вдруг мысленно раздела Сережу, обежала взором его свежее, сильное, зовущее к себе тело, и легонько содрогнулась – сможет ли она вести себя так, как задумала?

Он не спускал с нее тревожных, ласковых глаз. В них для нее была какая-то магическая сила. Страстно забилось сердце. От него ничего не ускользнуло в выражении ее лица: черные изогнутые ресницы чуть подрагивали. Сколько в тот вечер в ее облике было чистоты, чистоты наивной, милой, влекущей.

И в этот момент его пронзило вдруг ощущение недоступности этой девочки, не недоступности тела, а той недоступности, которая за телом, за ее лицом, голосом, за смехом, недоступности душевной, которая сулит счастье.

Но это было лишь мгновение. Сережа подошел и обнял ее, – лишними были слова. Она не сопротивлялась. Только выразительно, поразительно живыми горящими глазами взглянула на него.

Волнистые волосы рассыпались по плечам и груди. Сегодня как никогда в ней была для него какая-то необъяснимая, влекущая, безрассудная порабощающая сила.

Вдыхая исходящий от нее возбуждающий аромат, он старался не быть грубым. Голова кружилась. Ведь только одно: это безумно влекущее его к себе молодое ослепительное тело! Все забыть, от всего отказаться и только им обладать. И в этом, казалось ему, неизъяснимое человеческое счастье…

Сережа сразу же почувствовал как его трепет передается ей. Идя на свидание, она твердила себе, что будет вести себя сдержанно. Они прогуляются в этот чудный теплый вечер при свете луны вдоль реки, выйдут к лугам, пройдутся пролесками вдоль старого леса…

Конечно, он станет ее целовать. И что уж лукавить – ее тело будет томиться в истоме, но как только его ласки зайдут далеко, она его остановит, а потом, может быть, и уступит, но капельку. Он будет целовать ее руки, лицо, шею, но не губы. Сегодня она будет сдержанной и благоразумной.

Юля специально пришла в брючках – это тоже ему кое о чем скажет. Она его еще не совсем простила.

Но Юля не учитывала того, что между ними растворилась, пропала черта, разделявшая их, черта стыдливости, а протянулись нити нежности, ласки, безумной страсти, перед которой они были беззащитны.

И вот теперь, когда он обнял ее, прижал к себе, а его сильные руки стали ласкать ее тело, когда она, прижимаясь к нему, почувствовала, встав на цыпочки, в нижней части живота его прижимающуюся к ней пульсирующую плоть, все сразу же было позабыто. Ее охватила страсть, и она потянулась лицом к его лицу, отчаянно ища своими губами его губы.

Их губы встретились, позволив властвовать первобытным чувствам. В сторону ушли противоречия. Красота страсти была велика и медленно срывала покрывало с загадочного, манящего и желанного.

– Здесь не удобно, – прошептала она. И они, рука об руку, не глядя под ноги, спотыкаясь, прижимаясь друг к другу, пошли словно пьяные к стогу сена.

Но это был совсем не тот стог, под которым они раньше вели любовные игры. Тот стог напоминал бы им о той временной размолвке. И, не сговариваясь, они изменили место.

Юля прислонилась спиною к сену. Тела их сплелись, а губы вновь стали искать друг друга. Затем Сережа отстранился от нее, надергал несколько охапок сена, приготовил лежанку и виновато выразительно посмотрел на нее. Юля заколебалась.

– Просто посидим, – предложил он, но она надула губки.

– На сене не хочу.

– Садись на колени, – читая ее мысли, устраиваясь поудобнее, предложил Сережа.

На колени не получилось.

Тогда он сел, прислонившись спиною к стогу, а Юля примостилась у него на вытянутых ногах.

– Я не тяжелая? – спросила она, устраиваясь поудобнее, а как устроилась, прильнула, словно ребенок, щекою к его щеке.

– Совсем нет.

– Если тебе будет тяжело, ты не стесняйся, скажи.

В ответ Сережа ее поцеловал.

Они занимались волшебством, а вверху в черном небе искрился бесчисленной колеблющейся игрой звездный праздник. Им было чуть-чуть грустно и в тоже время легко на душе в этой молчаливой сгущающейся темноте, в которой появились таинственные темные очертания не то деревьев, не то стогов сена, не то возвышенностей, не то оврагов. Все отодвинулось, потускнело. Только лица друг друга стояли перед ними, с чувственными ожидающими поцелуя губами, с приспущенными веками глаз во время поцелуев. Благоухание, исходившее от их свежих юных тел, кружило голову и без слов звучало:

Любишь?

Люблю милая, одна ты.

Любишь, зачем же мучаешь?

Нет, это ты мучаешь.

Его захлестнула очередная волна чувственного желания, но сегодня он, наученный горьким уроком, сдерживал себя, был робок и осторожен. И странно, – это щекотало, задевало её самолюбие, еще больше ее возбуждало и тянуло к нему.

А когда у Сережи затекли ноги, Юля, хоть он ничего и не говорил, это почувствовала, слезла с его коленей, села рядом, прильнула спиною к сену и, поправляя волосы, закинула, прогнувшись, за голову руки. Сережа не сводил с нее горевших глаз, а она сдерживала набегающую на лицо шаловливую улыбку.

В этой позе, а Юля знала это, она была опьяняюще желанна и не только возбуждала, но и дразнила его. Сереже хотелось взять ее без промедления, но он все еще сдерживал себя, ни на что не решался. И она, заитригованная, стала обдумывать то немногое, что она знала о его желании, чтобы его ободрить.

– Сережа, ты очень хороший парень, – почему-то с грустинкой в голосе прошептала она и словно нечаянно коснулась своей ножкой, с которой скинула туфлю, его ноги.

Он наклонился над ней, взглянул в ее блестевшие в лунном свете с бесятами в глубине глаза, и уже теряя благоразумие, не мог удержаться.

Прошло более двух недель с тех пор, как он впервые увидел ее, купающуюся в реке, и с тех пор перед его глазами постоянно стояло ее тело в своей прекрасной влекущей к себе красоте. С тех пор было столько возможностей и ошибок. Он уже так же, как и она, истомился, даже похудел, потерял сон и не мог больше ждать. Его вежливость и благие намерения в очередной раз остались позади. Ему казалось, что ей, так же как и ему, страстно хотелось того же. И она должна была принять его.

Теряя контроль над собой, Сережа впился в ее губы. И она, принимая его, уступила. Ее руки обвились вокруг его шеи, бедра выгнулись, выгнулись так, как могли выгнуться только у нее. Она затрепетала, желание соединиться с его телом затопило ее с ног до головы. Огонь был выпущен.

В очередной раз исчезли все причины, мешавшие им сплестись в объятиях друг друга. Они сгорали от чувственности и страсти. Эти чувства были столь велики, что, казалось, не было обратной дороги.

На этот раз он не хотел ее без любовной игры, просто так. Он уже один раз жестоко ошибся.

«Ах, если бы она была в коротенькой юбочке! – подумал он. – Тогда все было бы намного проще». Расстегнулись пуговки блузки, обнажилось до талии тело.

Ему была знакома пьянящая ароматом и свежестью атласная гладкость ее грудей, их вкус, ее трепет, но и на этот раз в любовной игре, когда он ласкал ее тело, ему вновь показалось, что все это он видит и чувствует впервые. Ее тело обладало каким-то волшебным секретом очарования.

Расцеловав груди, он спустился вниз, а когда стал колдовать над пупком, она выгнулась, застонала.

А вот и пуговка брюк. Ее расстегнуть было проще простого. Тут же замочек молнии. Он его потянул вниз, расстегнул молнию, она приподняла стан, и он без труда спустил брючки сразу вместе с трусиками почти до коленей.
Сережа прильнул к сказочным ножкам, стал их целовать, одной рукой гладил ее бедра, а другой оголял от одежд ее и свое тело. Юля не сопротивлялась. Волшебство продолжалось.

38

– Какой большой! – скользнув пальчиками по «дружку» и уже не отдергивая ручку, – то ли с одобрением, то ли с изумлением прошептала она.

«Может ли быть у девочки такая сексуальность без сексуального опыта?» – подумал Сережа. В газете «Спид-инфо» он читал, что женщину следует долго разогревать, а Юля… Сегодня он ее обнял, поцеловал и уже почувствовал, как ее тело стало послушным, более того, сегодня ему казалось, что инициатива в большей степени исходит от нее.

Но так или иначе, он признавал, что изысканное возбуждение, происходящее от общения с ней, уникально, и анализировать свои ощущения у него не было ни сил, ни желания.

Опираясь на локти, Сережа склонился над ней, стал грудью гладить ее сосочки. Юля, казалось, не находила себе места. Для нее, так же как и для Сережи, все это было впервые: великолепие и блеск желания, изысканное удовольствие, подобное сжигающему пламени, заставлявшая замирать истома, от которой слабело тело.

Сегодня словно все рушилось, и в мире не было ничего, кроме прижимающейся к ее телу плоти, когда возбуждение и безумное наслаждение сливались в один бурный поток, затопляющий разум.

– Ой! – вскрикнула негромко она.

Ах, как он не догадался! Она ведь лежит голым телом на сене и укололась о жесткую стерню. Сережа, суетясь, подсунул под нее свою рубашку и окончательно освободился от одежд. Голенькой была и она. Преград не осталось.

Это было новое для них качество. Тела вновь прильнули друг к другу, ноги сплелись. Сережа гладил чувствительные груди, ощущая ладонями их нежность. Нежно тискал сосочки до тех пор, пока пронизывающее желание не охватило все ее тело, и не сошлось в пульсирующем центре ее естества.

Ее грудки под его прикосновениями приподнялись, он дразняще касался сосков губами, слегка и нежно их покусывал, терся о них щекой, пока она вновь не затрепетала.

– С е р е ж е н ь к а, – в истоме прошептала она.

Его пушистые ресницы приподнялись в немом вопросе.

– Хочу тебя, – вновь прошептала она, словно в бреду, и в очередной раз так сильно прижала его руками к себе, что ему стало трудно пошевельнуться. Но через некоторое время она ослабела и он, спускаясь ниже, стал целовать ее живот.

– Давай! – вдруг в беспамятстве, каким-то не своим гортанным голосом выкрикнула она и, поцарапав ему спину, впилась в нее ухоженными коготками.

Сережа засуетился. Как ни странно, на этот раз хоть ее крик и подействовал на него отрезвляюще, но не отпугнул.

«Неужели все это происходит со мной!» – подумал он, и ему на мгновение показалось, что он словно артист разыгрывает роль, сам не является самим собой и смотрит на свои движения, поступки как бы со стороны.

А в голове в тоже время стучало: «Невинна ли она? Невинна ли она?!»

Его грудь в этот момент лежала у нее на бедрах, и они раздвинулись. Юля оказалась распростертой, как опытная женщина.

– Давай! – вновь не своим голосом истошно выкрикнула она. По всему было видно, что она во власти первобытных чувств.

Не выпуская ее из рук, Сережа приподнялся на локтях и продвинулся. Теперь его лицо было на уровне ее лица. Он не двигался, целуя ее в губы, веки, впадинку носа, ароматную мочку уха. Юля, погруженная в легкую дымку чувственного наслаждения, подумала: «Будет ли продолжение?» А в следующее мгновение ее руки прижали его к себе, спустились ниже и ухоженные коготки впились ему в поясницу.

От ее истошного крика на Сережу нашло почти полное отрезвление, голова становилась все яснее и яснее, но чувственное желание не пропало и его «дружок» робко устремился к желанной цели, и лишь только прикоснулся к ее средоточию чувств, желая раздвинуть лепестки сказочного цветка…

– Ма-ма! – вдруг вскрикнула она. Ее потряс оргазм.

Она вдруг резко и сильно прогнулась, сжала ноги, и по всему ее натянутому телу пошли волнующие колебания. На какое-то время она перестала дышать, только сильно колотилось сердце. Затем с полураскрытых губ сорвался негромкий крик освобождения.

Сережа продолжал держать ее в своих руках до тех пор, пока она не почувствовала полного удовлетворения и не расслабилась.

С четверть часа, прижавшись друг к другу, они лежали на боку почти без движения. Она была в какой-то расслабляющей истоме. Ему казалось, что она словно была выброшена на берег тропическим тайфуном. Ее дыхание все еще было неровным, тело влажным от пота. Она находилась в дивном сладком изнеможении, не сравнимом ни с какими другими человеческими чувствами.

Но реальность постепенно вторглась в ее идеальное чувственное насыщение, а в нем, напротив, стало опять нарастать чувственное желание.

Инстинктивно он чувствовал, что уже не нужно ласки, она готова его принять. Он осторожно повалил ее на спину, губы их встретились, его язык проник к ней в рот и слился там с ее языком. Опять она почувствовала, как безудержное тепло распространяется внутри. Его руки лежали на ее горевших грудях, а язык проникал все глубже и глубже, пока она вновь не застонала.

Юля бедром ощутила его напряженную большую плоть и вновь подумала о том, как «он» проникнет в нее, как всю ее заполнит и положит конец неугомонному горячему нетерпению. Но она была еще очень далека от повторного оргазма. И тут ее разум стал подавать сигналы тревоги.

Чем же это она занимается в кромешной тьме, обнимая Сережу, лежа под стогом? К чему, если продолжится, это приведет? Ей будет больно, возможно, очень больно, и она закричит. В ее душу стал вселяться страх.

А Сережу все больше и больше настигала дикая страсть, которая приближалась к вершине. Он предвкушал удовольствие, которое в следующий миг должно было взорвать его. Его руки скользнули ей под ягодички и приподняли таз, чтобы ей было удобно принять его.

Огромная волна поднимала Сережу все выше и выше; он бился в пароксизме страсти, оседлав и сжимая в объятиях напрягшуюся хрупкую девочку. Его ноги пытались осторожно раздвинуть ее бедра, но они не раздвигались. А в следующий миг Юля прошептала:

– Не нужно, – она словно окатила Сережу холодной водой.

Он сразу сник, напрягся, замер, лежа на ней.

– Я боюсь, – словно извиняясь перед ним, повторила она уже сказанные в предшествующей встрече слова. Сказала настолько искренне, что Сережа ей поверил, понял ее. Поверил, что она невинна, и стал неистово целовать её.

Лежа под ним, она казалась ему совершенной, такой мягкой и теплой, очаровательной, пахнувшей липовым медовым цветом.

Волна нежности, страсти и еще чего-то большего, непередаваемого словами, захватила и понесла его, а в следующее мгновение Юля почувствовала, как с Сережей произошло то, что только что испытала она.

Он потерял ощущение всего земного, столь лихорадочен был его оргазм, – исчезли мысли, растворился мир. Из его груди вырвался глубокий стон удовлетворения. Юля даже сразу не поняла, откуда вдруг у нее на животе появилась какая-то жидкость.

– Это что? Это откуда? – стала растерянно спрашивать она.

Сережа молчал. Что он ей мог сказать.

«Ах, это от него. Это то, что, проникнув в нее, приведет к зарождению новой жизни!» – наконец осознала она.

Но реальность постепенно вторглась в их идеальное чувственное насыщение и Юля первая сделала движение, чтобы встать.

39

Сережа проводил ее до калитки, но они еще долго не расставились. Они не желали так скоро покинуть свою подругу – ночь, ее сладостную тревожную темноту с манящими огнями на небе, с ее теплым хмельным воздухом, от которого жадно расширялись ноздри; с ее ароматами из невидимых полей, лугов и лесов; и у каждого из них пылала голова и сердце тихо и томно таяло от чувственных желаний.

Без слов, без мыслей, без сознания их безумно влекло в эту ночь друг к другу.

Сережа нежно целовал пальчики ее маленьких ручек. В этом было что-то не современное, но трогательное. Юля подумала: «Как хорошо, что Сережа влюбился в меня по-хорошему, по уши, по старинке, а не по-нынешнему – из «физиологической потребности».

Деревня спала, но вот, дома через три, возвещая о нарождающемся дне, закричал петух, и тут же ему стал вторить с соседней улицы другой петушиный голос.

– Иди, скоро будет светать, – тихо прошептала Юля, но Сережа не уходил.

– Время еще детское, – еще крепче прижимая ее к себе, ответил он.

– Не детское.

– Как ваш петух закричит, тогда расстанемся.

– Он вообще не кукарекает.

Они стояли, прижавшись друг к другу так, что его бедро находилось между ее бедер. Его губы вновь стали искать ее губы. Он еще крепче прижал ее к себе. Она животом чувствовала прижимающуюся к нему напряженную плоть и млела.

Поднявшаяся волна чувственности схлынула не скоро, а когда схлынула, она вдруг неожиданно его поцеловала и улыбнулась. Сереже эта улыбка показалась странной, ужасно трогательной. Он посмотрел на нее.

– Я тебе благодарна, – прошептала она.

– Мне…

– Да. – Неожиданно Юля поцеловала его.

– За что?

– За то, что не тронул меня.

– «Вот и пойми ее, – подумал он. – Она все делает для того, чтобы меня спровоцировать на «это», и в тоже время за то, что не тронул, благодарит».

Закричал петух с соседского двора. Ему вторил петух Юли.

– А говоришь, ваш не кукарекает.

– Вот видишь, это он ради меня. Уже светает, иди, – вновь прошептала она.

– А когда встретимся?

– Встретимся… – Юля задумалась.

– Может быть, завтра? – предложил Сережа, не сомневаясь, что она согласится, и на следующий день они встретятся вновь.

– Завтра я буду помогать тете. Лучше через два дня. Разбудим ее, иди, – мягко, чтобы не обидеть его, сказала Юля.

«Возможно, она и права, что не назначает свидания день за днем», – подумал он, отстранился от нее, сделал несколько шагов, оглянулся. Юля помахала ему рукой. Сережа сделал еще с дюжину шагов и еще раз оглянулся. Она не уходила. Смотрела ему вслед. Странный это был взгляд. Она словно этим взглядом испытывала его. И у него возникло предчувствие, уж не насовсем ли он покидает ее.

Сережа вернулся, приблизился к ней, поцеловал. Хотел вновь обнять, но она выскользнула, а затем к нему приблизилась и поцеловала.

– Я пошла, – сказала Юля и, очутившись за калиткой, задвинув засов, затаив дыхание, на цыпочках прошла к крыльцу.

Сережа сквозь забор видел, как, сняв туфельки, она взошла на крыльцо, оглянулась на него, улыбнулась и легкой феей исчезла за дверью.

Сережа, чтобы его случайно из окна не увидела тетя, прошел вдоль ограды и скрылся во тьме.

Он шел домой, словно в тумане, не разбирая дороги, а когда очнулся, то понял, что очутился не на своей улице.

Перед его взором стояла она. То у стога с откинутой назад головой, с рассыпавшимися по плечам волосами, то совсем голенькая, распростертая на сене, а в ушах стоял ее вырвавшийся из подсознания крик.

Ее откровенность ему казалась потрясающей, просто сказочной и чертовски привлекательной. Очевидно, ее не волновало то, что он может подумать о ней. Он вспоминал, что говорила она ему, вспоминал, как улыбались ее ясные глаза и думал все об одном и том же: об «этом».

Неужели им с Юлей никогда не вкусить запретного «плода»?

А Юля, на цыпочках бесшумно пройдя на веранду, не включая света разделась и шмыгнула под одеяло. Но не спалось. Ей думалось, что такая любовь, как у них с Сережей, может быть только на природе, когда ноздри щекочет, возбуждая, аромат трав и полевых цветов, когда улыбается, глядя свысока на них, идущих в ночи, ясный месяц, когда ни на миг не переставая стрекочут о любви кузнечики, и шепчет о ней же, шевеля листочки, вольный ветер.

Да что там говорить, встречаясь в городе, они бы и не познакомились, а если бы познакомились, то все было бы совсем иначе.

На душе у нее было легко и в тоже время тревожно. Ее чувство к нему, в котором все больше и больше места занимала страсть, незнакомая ей до встречи с ним, росло. Куда приведет оно? «А не все ли равно?» – под влиянием впечатления от прошедшей встречи, подумала она. «Если будешь себя сдерживать с таким парнем, то никогда не познаешь полноты жизни! Но сегодня я могла «подзалететь», хорошо, что Сережа любит меня. Его любовь нас оберегает».

Юля открыла окно. Какое благоухание! Еще только-только зачинается рассвет. И власть уходящей ночи сдавила ей горло. «Как чудесно и хорошо быть, по крайней мере, такой как я, девушкой», – в очередной раз подумала она.
Ей было приятно сознавать, что владеет его сердцем, только куда ей спрятать это сердце?

40

Через два дня Сережа сидел на берегу реки. Уже начинался перелом лета. Деревья стояли зелеными, в соку, но в запахе вечернего воздуха листьев и травы слегка чувствовался, точно издали, нежный, меланхолический и в то же время очаровательный запах приближающейся осени.

Жара должна была спасть. Сережа с беспокойством смотрел на горизонт, который застилала медленно приближающаяся свинцовая туча. Было тихо, как обычно перед грозой, даже попрятались, предчувствуя приближения дождя, мошки.

Через полчаса должна была подойти Юля. Придет ли она? А если придет, то им от дождя негде будет укрыться. Хорошо, что он предусмотрительно взял легкую курку. Впрочем, в стоге можно вырыть нору.

«Мы спрячемся в ней от дождя», – подумал он и, не теряя времени, подбежал к стогу, стал выдергивать из него обеими руками клочки плотно уложенного, но еще не слежавшегося сена. Грубая стерня царапала ему руки. Работая без передышки, он то посматривал на часы, то на тучу, которая, все разрастаясь и разрастаясь, уже закрывала полнеба.

Он еще издали увидел Юлю. Она то шла скорым легким шагом, то бежала к нему по тропке. Сегодня она была в брючках и светлой блузке, которая подчеркивала бронзовый загар ее атласной кожи и была ей к лицу. Волосы ее разметались. Издали она была похожа на красивую порхающую бабочку.

Юля то посматривала на небо, то искала глазами Сережу, а он уже устремился к ней навстречу.

– Будет дождь, бежим, – подбегая к Юле, беря ее за руку, сказал Сережа.

– Под деревья?

– Нет, там промочит.

– А куда же?

– Я знаю, за мной…

Они еще не успели подбежать к стогу, как на землю упали первые капли дождя.

– Это кто приготовил? – увидев нору, спросила она.

– Так было.

– Так я и поверила! – Юля, прячась от дождя, юркнула в нору и протянула к небу руки.

– Дождь?!

– Нет… да… дождь, то есть, еще нет настоящего дождя, будет сильный дождь…

Она засмеялась и он засмеялся. Они произносили обыкновенные слова, обыкновенным голосом, а на самом деле между ними, как обычно, велся свой внутренний разговор душ, весь пронизанный чувственностью, страстью и смехом. И стоял безмолвно вопрос:

Чет или не чет?

Чет.

Не чет.

– У-у, какой! Никогда не скажет как надо. Уже идет дождь.

И вдруг, не успел он моргнуть, как она взъерошила ему волосы.

Дождь начался несмело, робко, вкрадчиво, любовно лаская теплый воздух, осторожно облизывая листья, всасываясь в нежную зелень травы. Этот дождь, казалось, был наполнен нерастраченной чувственностью, страстью. Он медленно спускался все ниже и ниже, с каждой минутой ускоряя свой темп, пока не превратился в неистовый ливень и, наконец, взорвался бешеным раскатом грома.

– Я с детства боюсь молнии, – прижимаясь к Сереже, прошептала Юля.

– Почему?

– Страшно. Мне кажется, что если ударит, то в нас. Мы ведь с тобой грешные.

– Если стукнет, то по дереву, – заметил Сережа и подумал: «Совсем не грешные». По его, грехом следовало считать только то, что происходит не по любви.

– Откуда ты знаешь?

– Деревья от нас недалеко и выше нас.

– Как хорошо все знать, – то ли в шутку, то ли всерьез заметила Юля, посматривая на него любящими, блестящими глазами.

Крупные капли с силой продолжали бить по земле, заволакивая ее мелкой водяной пылью. Перед стогом замутилось, стало совсем темно. Налетевший вдруг свежий ветер в брызги разбивал сплошные струи дождя и, казалось, какие-то тени стали носиться перед ними.

Молнии то и дело сверкали малиновым светом, гром весело катался по небу из конца в конец. Перед стогом образовалась большая лужа; она росла, вздувалась и, обогнув кусты, поползла, оставляя за собой пенистый след, к реке.

И вдруг, не прошло и получаса, все стихло; лишь только мелкие капли беззвучно продолжали капать на землю.

– Как свежо, сказала Юля, высунулась из норы и, проверяя, идет ли еще дождь, протянула к небу маленькую ручку. Сережа последовал ее примеру.

– Озон, – заметил он.

Дождя уже не было и, казалось, земля вздохнула с облегчением от многодневного зноя. Лужи около стога не стало. Проснулись твари, были слышны шорохи, которые волновали, словно кто-то нашептывал на ухо, задорил, звал к иной беспечной жизни.

Черная туча, предвещая изменение погоды и похолодание, медленно уходила на юг. Над ними таяли мутные клочья облаков, а дальше уже просматривалось звездное небо.

– Тебе не холодно? – обнимая Юлю за плечи, нежно целуя ее в изгиб шеи, участливо спросил он.

– Нет. – Она освободилась от его рук и как-то странно посмотрела на него. Глаза ее вызывающе блестели, и вся она задышала чем-то порочным и увлекательным.

Изогнувшись гибким красивым телом, щурясь и ласково улыбаясь, она, видимо решив, что в ее волосы может набиться сенная труха, запрокинула руки и, инстинктивно чувствуя, что эта ее поза сводит Сережу с ума, стала собирать распущенные волосы в узел.

Сережа не сводил лихорадочно блестевших глаз с ее выступающих холмиками грудей, со стройных, красивых, обтянутыми брючками ножек. Они были согнуты в коленях и чуть раздвинуты.

Юля перехватила его взгляд, как-то по-озорному посмотрела на него и сомкнула колени. Она, видимо, догадывалась, что это ее движение в еще большей степени возбуждает его. По ее губам пробежала еле уловимая загадочная улыбка.

Наконец, волосы были у нее уложены. Юля обхватила колени и, как бы спрашивая: «Ну, что же дальше?» – посмотрела на него. Ее ноздри расширялись от пряного запаха сухого и мокрого душистого сена, мелкая сенная пыль уже ассоциировалась у нее с чувственностью, возбуждала ее и приятно щекотала ноздри.

Ночь, проливной ливень, сверкающие молнии, раскаты грома и они, спрятавшиеся в стоге сена, все это придавало их любви особую новизну, свежесть и неповторимость.

Сережа горел. Пока она укладывала волосы, он не знал, чем занять руки, губы и теперь, сразу повалив ее на спину, стал горячо целовать в шею. Его руки сжимали, ласкали ей плечи, от чего она, все больше и больше возбуждаясь, сладостно застонала.

Через тонкую ткань блузки он не прощупал лифчика, – это совсем вскружило ему голову. Желая зацеловать, прижать к груди холмики ее грудей, он стал расстегивать, в очередной раз думая, почему человечество ничего более подходящего не придумало, выскальзывающие из-под его пальцев пуговки. Ему хотелось не просто распахнуть на ее груди блузку, а полностью сразу же снять ее, вновь в полной мере насладиться, обладать ее телом.

Не сопротивляясь, Юля прогнулась, блузка слетела с ее плеч. У нее мелькнула мысль, что блузку следовало, чтобы не помять, отложить в сторону, но Сережа, уже куда-то ее закинув, стаскивал рубашку с себя, а затем повалился на нее.

Юля издала негромкий, манящий, возбуждающий его сладостный стон. Отдаваясь его поцелуям, она как обычно запрокинула голову. У нее возникло желание быть зацелованной не только в шею, лицо, холмики грудей, но и в каждый уголок ее тела. Она, извиваясь, подставляла под поцелуи то руки, то груди, то плечи, а когда он спустился ниже и стал целовать животик, ее маленькие ручки зарылись у него в волосах. Они то прижимали его голову к животу так сильно, что он не мог дышать, то опускали ее для новых поцелуев.

Чтобы перевести дух, Сережа на мгновенье замер, и Юля неожиданно отстранила его. Он даже не успел сообразить, что к чему, как она перевернулась и легла на живот, подставляя ему для поцелуев спину.

Это было что-то новое в их любовной игре. Сережа на мгновенье замер, но скоро очередная волна страсти подняла их на гребень.

Он, словно искусный массажист, то, лаская, скользил ладонями вдоль позвоночника, то его руки прощупывали ей хрупкие ребрышки, то сжимали подрагивающие плечи, то опускались на бедра и ягодички, то вновь скользили ладонями вдоль позвоночника, а она постанывала.

А затем он грудью стал поглаживать ей спину, порой зажимая ее так сильно, что ей трудно было дышать, но пик наслаждения еще не был достигнут.

Словно подсказывая ему, что нужно сделать, Юля убрала из под себя прижимавшиеся к грудям ручки, разметала их по сторонам и лежала теперь на животе распростертой. Следуя сладострастному инстинкту, Сережа подвел свои руки под ее груди, и нежные холмики оказались у него в ладонях, которые он то нежно сжимал, то разжимал, а она, словно мурлыкающая кошечка, которую гладили, продолжала постанывать. Только вот как с нее стянуть обтягивающие ее ножки брючки, ведь в этой позе сделать это так неудобно!

И Сережа вдруг, крепко обхватив Юлю, и прижимая ее к своему телу, перевернулся. Теперь он лежал на спине, а она лежала спиною на его груди. И в этом тоже была какая-то непознанная еще ими новизна.

Его руки скользнули вниз к ее животу, погладили его, устремились вверх, сжали холмики грудей, а затем он сильно-сильно прижал Юлю к себе, так что она, выдыхая, испустила сладострастный стон, затем это повторилось еще и еще раз.

«Сегодня ее брючки на ремешке», – подумал Сережа, в то время как его руки то гладили ей животик, то спускались на бедра. Но как его расстегнуть?! Ему казалось, что у ремешка имелся какой-то особый секрет.

Но в эту ночь для него не было ничего невозможного. Сережа нащупал пряжку и попытался определить запор на ощупь, но Юля зашевелилась. В том ее движении он усмотрел признак недовольства. И потому вновь стал ласкать ее груди, затем его руки опустились ей на животик, на бедра; он вновь нащупал пряжку и, как ни странно, она щелкнула, расстегнулась.

Сережа вновь стал ее целовать, но на этом их влечение друг к другу не могло остановиться, ибо их неистовое стремление к взаимному обладанию могло утолиться, только если бы каждый из них на самом деле впитал в себя и усвоил каждую частичку тела и души другого.

Сережа потянул брючки вниз. На этот раз Юля приподняла стан, прогнулась, брючки съехали…

Она лежала перед ним совсем нагая и как-то естественно не стеснялась своей наготы. И он был нагой. Любовная игра продолжалась. Сережа вновь прильнул к ней, чтобы еще и еще раз насладиться манящим, волнующим, свежим, испускающим благоухание телом.

Их руки словно не находили себе места в ласках: то скользили по плечам, спине, то оказывались на бедрах. При этом каждый из них, ощущая под ладонями шелковистую, горячую кожу, испытывал непередаваемое словами чарующее чувство.

Юля, чувствуя, как к ее животу прижимается и трется «дружок», на этот раз не только подумала, но прошептала: «Я умираю!»

А у Сережи возникло инстинктивное желание погладить ее тело своим «дружком», но перед этим он поймал ее маленькую ручку и подвел ее к «дружку». Пальчики скользнули по всей его длине. Не иначе как ее интересовала его величина. Ручка отдернулась. Юлю охватил восторг и в трепете она забилась. А он, следуя зову природы, не без гордости и удовлетворения стал гладить «дружком» ее животик.

Юля то извивалась, то, прогибаясь, отстранялась от Сережи, то вновь прижималась к «дружку», а когда «дружок» настойчиво уперся ей в пупок, она задохнулась, незнакомое до сих пор чувство, словно чарка сразу выпитого большими глотками крепкого вина, вскружила ей голову.

– Еще! – не своим голосом вскрикнула она в тот момент, когда он отстранился, а к ней отчасти вернулось ощущение реальности.

Но в этот момент его пальцы скользнули вниз, коснулись влажного горячего входа и стали нежно поглаживать его.

Она окончательно обезумела. Он тоже обезумел, подсунул руки под ее таз, он приподнялся, бедра раздвинулись. Она, желая его принять, выгнулась и, прижимая его к себе, стала царапать коготками его еще не зажившую от царапин спину.

А его «дружок» осторожно, словно желая поласкать все, что могло встретиться на его пути, устремился к заветной цели.

И вдруг она резко вскрикнула, вскрикнула так, как обычно кричат от сильной внезапной боли, а он и не осознал, что же произошло. Его «дружок» был настолько возбужден, что почти ничего и не почувствовал.

Ее бедра сжались. Он даже не предполагал, что они могут так сильно сжаться, что в хрупкой изящной девочке может быть столько силы. «Дружок» ретировался и сник.

Сережа, лежа рядом, приходя в себя стал ее целовать. В лунном свете он пытался уловить выражение ее лица, но оно было неуловимо. Юля резко вдруг отстранила его от себя и села.

– Кровь, – чуть слышно прошептала она без всякого оттенка чувств, видимо еще до конца не осознавая, что же произошло, ощупывая пальчиками определенную часть своего тела.

– Кровь, – изменившимся голосом повторила она, глядя на окрашенные пальчики.

По ее голосу Сережа понял, что для нее произошло что-то неповторимое, трагическое. При этом ему даже стало казаться, что он чувствует привкус крови во рту. Юля всхлипнула. А он, если бы она не сказала, так бы и не понял, что к чему, а для его «дружка» слишком нежной, не прочной оказалась ее преграда.

– Много? – задал Сережа глупый вопрос.

Юля приподнялась с куртки, на которой они лежали. На светлой подкладке виднелось темное пятно размером немногим более куриного яйца и несколько пятнышек было возле. Она трусиками зажала ранку, потом посмотрела на них. Они были окрашены кровью.

– Как ты мог?! – упрекнула она его и горько всплакнула.

Что он ей мог сказать? Он думал, что и она, так же как и он, страстно этого желала, по крайней мере, делала все, чтобы это произошло. И что ему в этой ситуации оставалось делать, когда к этому все шло? Ведь он же не бесполое существо!

– А, может быть, подошел неблагоприятный период? – участливо предположил он.

– Нет, – сквозь слезы ответила она. – Он уже прошел.

– Давно?

– Два дня назад.

Сережа нежно обнял ее за плечи, стал целовать заплаканное лицо. Она казалась ему такой беззащитной, хрупкой и несчастной.

– Но я же не совсем, – тихо сказал он.

– Что не совсем?

– Ну… не до конца.

– Откуда ты знаешь?

– Я и не почувствовал.

– Зато я почувствовала.

– Было больно?

– Тебе этого не понять.

– Почему?

– Потому что ты мужчина

– Но мы же по любви, – после длительного молчания, во время которого Юля продолжала всхлипывать, заметил он.

Она, видимо, до конца не поняла, что же он хочет сказать, и выразительно посмотрела на него.

– Ты боишься, что покину тебя? – спросил он.

Она, догадываясь, о чем он сейчас будет говорить, всем телом прильнула к нему. Чтобы ее утешить, он стал целовать ее руки, плечи, лицо, шею. Это были очищающие поцелуи, они снимали тяжесть с ее сердца.

Всхлипывания становились все реже и реже, только печальными оставались глаза. И Юля подумала: «Ну почему же я сегодня пришла? Ведь как все до этого было чудесно!»

Да, в глубине души она сознавала, не могла не сознавать, к чему это приведет. И не прийти бы, откреститься. Но как не придешь, когда так и тянет, так вот и тянет… бес-то, в ем сила!

– Я замерзла, давай оденемся, уже поздно, – наконец, упавшим голосом сказала она.

41

После дождя воздух был свеж и прозрачен. Дышалось легко и свободно. Они шли, обнявшись, босиком, чтобы не замочить обувь, по мокрой траве.

Юля все еще не пришла в себя от потрясения. Она в девичьих грезах совсем по-другому представляла, как потеряет невинность… Как и большинство девушек, она грезила о той минуте, когда отдаст себя мужчине, которого она полюбит. Но ведь не так же, не в темную сырую ночь, в стоге сена на краю забытой богом деревушки.

В своих мечтаниях она представляла роскошную кровать и непременно испанскую или итальянскую, – поскольку считала, что испанцы и итальянцы самые темпераментные из мужчин. Ее воображение рисовало, как в прозрачной тончайшей ночной рубашке она, после нескольких глотков серебристого шампанского, с приятной легкостью в голове бесшумно закружится легкой феей в сказочном танце.

Вокруг будет царить полумрак и она, словно принцесса, скользнет под одеяло навстречу нежным объятиям своего возлюбленного.

Она мечтала лишь о своих чувствах, сам же возлюбленный до некоторых пор виделся ей смутно, с размытыми чертами. Теперь же она знала, что ее возлюбленный должен быть таким, как Сережа.

Вот только незадача: у него нет и не предвидится иномарки, которую могла бы научиться водить и она. Нет у него также не только коттеджа или престижной квартиры, но даже своего угла.

Да, она мечтала о таком муже, при котором она не испытывала бы стеснения в средствах. А вместо этого, что ее ждет, если она выйдет замуж за Сережу? Что? Конечно, в постели как любовник он великолепен, возможно, незаменим. Но не этим же одним должна жить такая женщина, как она.

Он всего лишь для отдыха и развлечений сможет предложить ей приехать в эту забытую Богом деревушку. Только это не для нее. Она здесь не выдержит и двух недель! А в городе? Положим, что он в лучшем случае защитит диссертацию, лет эдак через пятнадцать станет профессором, но и тогда у него будет единственная возможность съездить в отпуск только в эту деревушку и искупаться в этой с топкими берегами речушке, в мутной воде.

Нет, это не для нее! Она не смирится с этим! Она создана для более красивой жизни. Она мечтала о синем море, голубом небе и сказочных лучезарных берегах, где бы росли высокие кокосовые пальмы. В мечтах она нередко жила в многозвездчатом отеле, возле которого, создавая прохладу, шумели фонтаны. А питалась бы она крабами, устрицами и другими экзотическими кушаньями. Купание в море, изысканное питание, занятия в тренажерном зале позволили бы ей сохранить идеальную фигуру, а здесь на картошке, сале и молоке она растолстеет и скоро будет похожа на деревенскую бабу.

Ах, Сережа, Сережа! Как знать, возможно, с ним она еще встретится. «Но почему в реальной жизни если есть одно, то нет другого?» – спрашивала она и не находила ответа.

42

Всю ночь Юля не сомкнула глаз. Ее чувства были необычайно обострены. То, что произошло, для нее значило очень много. И потому перед ней стоял один непотухающий вопрос, в котором теперь была вся ее жизнь: неужели это было?

Ее внутренний мир свернулся, потерял свою определенность, но она чувствовала, что случившееся с ней имеет огромную внутреннюю важность. Она не могла словами выразить свое внутреннее состояние, но она знала, что эта ночь навсегда разделит ее жизнь на «до» и «после». Это было так странно, словно она проснулась от спячки, как будто она познала секрет природы, который до этого существовал за границами ее девичьей жизни.

Оценивая прошедшие несколько лет, когда она из девочки переросла в девушку, Юля сознавала, что все эти годы жила в состоянии полувлюбленности в кого-то, бессознательно искала любящее сердце, а сама себе (где-то прочитав об этом) говорила: «Надо жить и пользоваться жизнью. Купажер должен пробовать все вина и ни одним не упиваться. Так же должна поступать и женщина с мужчинами». Но Сережа дал ей отведать такое крепкое и терпкое вино, что оно до беспамятства сразу же вскружило ей голову.

«Нет! – под утро решила она. – Я не смогу ему противостоять. Если мы будем встречаться, все зайдет слишком далеко!» К тому же у нее наступит опасный период и можно «подзалететь». Но не все еще потеряно. Безвыходных ситуаций не бывает. Она слышала, что если уж очень необходимо, то девственность можно за деньги восстановить. Нужно только навести справки, и найти специалиста.

И еще она осознавала одну обезоруживающую истину, которая состояла в том, что в их отношениях до этой ночи она водила Сережу на поводке, теперь же этот поводок был ею утерян.

Но под утро с восходом солнца ход мыслей у нее стал меняться. Она заново рисовала в своем воображении весь прошедший вечер, вспоминала каждое его слово, каждое движение.

Юля была достаточно понятливой, чтобы сознавать, что далеко не все парни так нежны; она понимала, что у нее был далеко не худший вариант – отдаться юноше, в котором удивительным образом сочетались мужская сила, страсть и нежность.

Сумеет ли она с другим вот так затрепетать, дрожа всем телом, и судорожно застыть в любовном экстазе, который она испытала с Сережей? Волнение, которое она ощутила от той силы, с какой его тело вжималось в ее податливую плоть, вдруг показалось ей самым естественным чувством на свете, и она мысленно опять ощутила невыносимо прекрасное, пьянящее ощущение.

Юля вспомнила, как она отвечала на его объятия, с каким жаром, какого никогда в себе не подозревала, ее тело требовало все большего и большего.

Не счастье ли держать его в объятиях, быть рядом, знать, что он хочет ее, что она нужна ему, знать, что ты способна в экстазе…
Она медленно, когда уже совсем рассвело, погружалась в темный, мягкий, обволакивающий сон.
Когда Юля проснулась, солнце стояло уже высоко и, пробиваясь сквозь листву росших у окна яблонь, заглядывало к ней на веранду.

Некоторое время она лежала с широко раскрытыми остановившимися глазами, очевидно вспоминая, что же было вчера и что ей следует сделать сегодня, но не могла сосредоточиться.

В открытое окно, как обычно, доносилось щебетание пташек, было слышно, как, потоптав курочку, победно закукарекал петух, как мирно воркуют, что-то обсуждая между собой, голуби. Но Юля, казалось, не слышала ничего.

«Мне нужно уехать!» – решила она. – Написать Сереже письмо и уехать». Ей казалось, что это будет единственно верный благоразумный, с тех пор как она поселилась в деревне, поступок. Она сядет в автобус, а вечером ее уже поглотит другая, привычная, со своими проблемами городская жизнь, где все суетятся и прыгают как блохи.
Встав с постели, сразу же, не умываясь, Юля села за стол, положила перед собой лист бумаги, взяла ручку и задумалась.

43

В эту ночь Сережа тоже не спал до тех пор, пока не стало светло.

Наконец-то произошло то, к чему он так стремился. Удовлетворение, восторг, ожидание нового, неизведанного переполняли его душу. Ведь он всего лишь только надкусил так понравившийся ему запретный плод. Теперь он инстинктивно чувствовал над Юлей какую-то непередаваемую словами чувственную власть – она не сможет ему отказать. И его воображение рисовало радужные картины того, как будет развиваться их, по его мнению, не лишенная романтизма, пленительная, полная всепоглощающей страсти любовь.

«В следующий вечер она не сможет мне отказать», – думал он, представляя, как сольется с нею, полностью познает всю сладость ее послушного, отвечающего на каждое его чувственное желание тела.

«Но я не буду торопиться, – думал он, – это в еще большей степени разожжет ее».

Все же остальное теперь для него потеряло всякий смысл, носило малозначащее, второстепенное значение.

Ему было только не совсем понятно, почему же, когда это произошло, Юля горько всплакнула и упрекнула его. Разве она не желала того же, чего желал он? Разве она не делала все от нее зависящее, чтобы приблизить «это?» Разве она не была к этому готова? К тому же он не собирается воспользоваться ее любовью и покинуть ее. При очередной встрече он даст ей это понять.

Сережа вспоминал, как трогательно простились они. Тогда все его существо было переполнено чувством мужского удовлетворения, но он держался сдержанно и она, растроганная и ошеломленная, очевидно и не догадывалась, что же творится в его душе.

– Я хочу у тебя спросить, у меня не будет последствий? – спросила она при прощании на всякий случай, хотя знала, что у неё безопасный период.

– Нет, – твердо ответил он, понимая, что она имеет в виду.

– Ты настоящий друг, – поцеловав его, тихо сказала Юля.

Через день они должны были встретиться вновь.

44

В день свидания Сережа лежал на сене у стога и смотрел в небо, по которому плыли редкие облака.

Кругом парил особый покой и вновь, в этом укромном затерявшемся уголке, где он впервые познал женщину, он поверил в осмысленность и добро Великого Замысла, давшего человеку жизнь, в красоту любви, в возможность счастья.

Скоро должна была подойти Юля. Сумерки сгущались. Последние отсветы летнего дня еще брезжили на горизонте, но тепло еще окутывало землю. Воздух был неподвижен, роса еще не пала. Наступала тихая, расшитая звездами черная ночь.

Сережа прошел к знакомому вязу, оперся спиной о толстый ствол и, стоя в тиши, вдруг вспомнил, что где-то в далекой Индии (он читал об этом) имеется стоящий на площади из чистого железа столб. По древнему поверию, если встать спиной к этому столбу, как сейчас стоял он, и обхватить его сзади руками, то это принесет счастье. Он пытался обхватить ствол дерева руками, но руки не сходились, пришлось напрячься – пальцы сошлись.

Счастье! Возможно ли его счастье с Юлей?

Прошло пять минут, десять, двадцать, сорок, а она не приходила. Уже предчувствуя, что она не придет, он все еще стоял и вглядывался в темноту.

Тучкой носились мошки, едва не задевая его лица. Его окружала бесчувственная природа – равнодушная, поглощенная своими заботами даже ночью. Миллионы крошечных созданий спали, зарывшись в землю; сотни летали и ползали; травинки и цветы тянулись к небу, отдыхая в ночной прохладе.

А у него разбивалось сердце. Он чувствовал нечто большее, чем грусть: в нем говорила тоска влюбленного, который тщетно ждал вновь соединиться со своей возлюбленной, и он испытывал такое ощущение, словно его, несмотря на все попытки устоять, швыряло из стороны в сторону.

«Интересно, – думал он, – о чем думает, что чувствует она сейчас?» Допустим, что они слишком разные: для него в любви могло быть только одно знойное лето, а затем солнце бы только грело, а для нее выходило иначе! Допустим, что у нее меньше, чем у него, устоев, иначе бы она не ввязалась с ним в такую любовную игру, чтобы потом, потеряв девственность, поплакать и разом, ничего не сказав, порвать.

А, впрочем, какая может быть логика в любви!

Любовь не знает ни правил, ни здравого смысла. Но ведь что-то же в ее натуре потянулось к чему-то родственному в нем, вопреки всему, что их разделяло! И другого такого попадания, с такой страстью может не быть за всю жизнь.

Но, а если бы они поженились – это надолго, даже в наши дни – это не временная забава. А для брака нужны и удача, и умение отдавать, и умение брать! А как бы все тогда у них сложилось, пожалуй, никто бы не смог предугадать.

Но все же, прижиматься сердцем к желанному сердцу вчера, а сегодня уже потерять его? Быть не может!

Запрокинув голову, прижавшись всем телом к стволу, он задыхался от немоты ночи, от ее черноты, от сверкания звезд.

Над головой в ветвях чирикнула птица, хрустнула сухая ветка и снова ни звука!

«Если она не даст о себе знать, – подумал он под впечатлением минуты, – я не буду о ней думать». Подумал как ребенок, который не хочет вспоминать то, что причинило ему боль. И сразу же в темноте перед ним всплыло обращенное к нему, в темной рамке волнистых волос, лицо, обнаженные тонкие закинутые за голову руки, изящный изгиб стана. Она словно стояла перед ним живая, манящая, страстная, бесконечно желанная.

Ему казалось, что вся прелесть, вся грация, все то неизъяснимое, сияющее и зовущее, что есть в девичьем, в женском, все было в этой девочке: в ее фигуре, в ее маленькой головке, в ее вызывающем и вместе с тем невинном взоре!

Но загадочно и с несокрушимым веселым безмолвием сиял ее взор, – и где было взять сил устоять перед ней, такой близкой и в то же время такой далекой, а теперь, может быть, и навеки чужой, открывшей такое несказанное счастье жить и, возможно, так сразу обманувшей.

Сережа быстро повернулся к стволу, прижался лбом к жесткой коре, которая, казалось, еще сохранила аромат ее тела. И все же он благодарен был ей за счастье, которое она в это лето дала ему. Но, было счастье и, возможно, прошло. Ничего не поделаешь.

На другой день Сережа получил письмо. Не зная ее почерка, взглянув на него, он сразу же догадался, что оно от нее.

Он надорвал конверт. Сердце тревожно колотилось. Из конверта выпал тетрадный в клеточку листочек, закружился и упал к его ногам.

«Сережа, милый, – прочитал он. – Я уезжаю. Нам нужно расстаться. Меня не ищи».

А внизу – дрожащей рукой, изменившимся почерком, видимо после долгих раздумий: «Пока…»

Content

Зубов Эдуард Случайная любовь

Эдуард Зубов Случайная любовь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44