Акулик Александр

Владимир Игнатьевич Бровиков в воспоминаниях, документах, комментариях

Александр АКУЛИК

ВЛАДИМИР ИГНАТЬЕВИЧ БРОВИКОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДОКУМЕНТАХ, КОММЕНТАРИЯХ

Чем больше задумываешься о жизни и смерти Владимира Бровикова, драматических, а порой и трагических изгибах его судьбы, тем явственнее чувствуешь волю, мужество и интеллект этого человека — сочетание редкостных качеств, оказавшихся, увы, не до конца востребованными в его время…

В 1974 году, когда Владимир Игнатьевич работал в аппарате ЦК КПСС, о нем было сказано: «Еще молодой, а какой настойчивый. А главное — ни под кого не подлаживается…» Тогда Бровикову было 43 года, для престарелого Политбюро возраст младенческий! Забегая вперед, замечу: такую оценку он оправдал всей своей последующей жизнью и деятельностью: всегда имел свою собственную точку зрения, даже если она отличалась от общепринятой или той, которой придерживалось начальство или большинство…

НЕ УСЛЫШАЛИ...

Особенно ярко проявилась бескомпромиссная, жесткая позиция Владимира Игнатьевича в феврале—марте 1990 года на двух состоявшихся подряд пленумах ЦК КПСС, где он, будучи членом ЦК и послом в Польше, по сути, дважды бросил вызов всей тогдашней партверхушке.

Надо вспомнить то время. Великая страна рушилась, ее экономика находилась в кризисе, полки магазинов были пусты, стремительно росли цены. На окраинах державы уже пылали кровавые конфликты. Было очевидно: нужны кардинальные перемены в деятельности партии и государства. Понимало ли это руководство страны? Безусловно, между тем острейшие проблемы замалчивались.

На февральском (1990 г.) пленуме ЦК обсуждался проект платформы к предстоящему тогда съезду партии. «Возмутителем спокойствия» стал Владимир Бровиков. Попросив слова, он подверг резкой критике проект: «В том виде, как он представлен, вряд ли приемлем и нуждается в серьезной доработке».

Владимир Игнатьевич устроил настоящий разнос этому документу: отметил его «излишнюю митинговость, некоторую крикливость, неточность содержащихся в нем оценок прошлого и особенно настоящего, идеологический эклектизм и отсутствие теоретической ясности…»

И тут же – разящая ирония: «Общество, видите ли, насытившись демократией, не лучшей жизни ждет сейчас, а буквально измаялось без поста президента». Намек был ясен: Горбачев давно уже вынашивал идею президентства, и через месяц с небольшим ему удалось, используя отработанную машину голосования выдвинутых властью депутатов, осуществить свою мечту.

А между тем, анализируя проект платформы, Бровиков продолжал препарировать ошибки и упущения руководства партии. «В документе достаточно дифирамбов в адрес перестройки, критики далекого прошлого и щедрых посулов на будущее, — говорил он в притихшем от непривычного напряжения зале, — зато практически отсутствует оценка настоящего, допущенных не когда-то, а за перестроечный период ошибок. Мы больше стали дорожить не собственными оценками нашей собственной работы, а тем, как нас оценят господа на Западе…»

Думаю, тут нужна оговорка. Пусть простит меня взыскательный читатель за обильное цитирование выступления моего героя, но ведь многие, быть может, впервые о нем слышат. А тут что ни пассаж, то не в бровь, а в глаз…

«Мы как-то стараемся все доказать, что народ за перестройку, — продолжал Бровиков. — Но позволительно спросить: за какую? Не за ту ли, которая за неполных пять лет ввергла страну в пучину кризиса, подвела ее к черте, у которой мы лицом к лицу столкнулись с разгулом анархии, деградацией экономики, гримасой всеобщей разрухи и падением нравов… Утверждать в этой ситуации, что народ «за», что все это ему по нраву, по меньшей мере, политически непорядочно, — и, апеллируя к замершему залу, добавил: — Да что тут говорить, вы и сами знаете, товарищи…»

Но «товарищи», затаив дыхание, молчали. Они и сами видели и чувствовали: оратор прав, однако у большинства из них не хватало ни смелости, ни решимости сказать об этом вслух. Бровиков между тем продолжал размышлять о «перестройке» — любимом детище Горбачева, им же заболтанном и дискредитированном: «Это понятие мы лихо ввели в оборот, но не потрудились наполнить его конкретным и ясным содержанием. Это результат нашей гипертрофированной амбициозности, личных ошибок, которые допустили руководители нашей партии и государства».

А это уже под ребро генсеку и его команде: «Мечемся, ищем панацею от всех бед, надеемся, что возведенная в абсолют демократия все расставит на свои места в политической сфере, а рынок — в экономике. Но коль все пока получается наоборот, то виноваты, видите ли, не руководители в центре, а исполнители на местах. Стало модным списывать все наши грехи на «проклятое прошлое». А мы-то уже давно расхлебываем не суточные щи вчерашнего застоя, а кашу, заваренную сегодня, из продуктов перестройки...»

Образно, ярко, глубоко! Чувствуется, что журналистское образование, работа в печати не прошли для Владимира Игнатьевича даром. Бровиков знал, перед какой аудиторией выступает: многие его коллеги грешили двуличием, но не прощали неискренности у других. Именно таким лицемерам, очевидно, адресовались слова: «Решился, товарищи, на это выступление потому, что считаю необходимым наконец-то отказаться еще от одного принесшего нам немало бед в прошлом порока, когда мы своих высших руководителей со всей смелостью и отвагой критиковали лишь после их физической или политической смерти. Почти убежден, что все, кого касается моя сегодняшняя критика, так же как и те, кто по старинке еще занимается подхалимажем, тут же отнесут меня к «бетону». У нас ведь принято уже, что в «перестройщики» зачисляются те, кто подпевает, а те, кто критикует, нарекаются консерваторами».

Владимир Игнатьевич понимал: критики недостаточно, нужно что-то предлагать… И вот конкретное предложение: «Снять из платформы положение о президенте, о председателе и заместителях в партии, так как не в этих должностях суть и не в том, какие мы кабинетные революции новые проведем. Дело в том, как будет действовать партия, какую политику она будет проводить, какие цели преследовать».

На такой высокой ноте Бровиков и закончил свое выступление на пленуме ЦК. Предложения четкие, логичные, но все понимали: все это — глас вопиющего в пустыне. Не услышали… Не захотели услышать!

ВТОРАЯ ПОПЫТКА

Да, все понимали: плетью обуха не перешибешь. Конечно, чувствовал это и Бровиков: его предложения, увы, повисли в воздухе. Вот почему на очередном пленуме ЦК, состоявшемся почти через месяц, что само по себе свидетельствовало о его чрезвычайности, он снова попросил слова…

«Долго колебался: выступать ли мне сегодня после того выступления, которое было в феврале. И все-таки озабоченность судьбой партии заставляет меня участвовать в разговоре, — на этот раз Владимир Игнатьевич для своей речи взял иной, чем прежде, ключ: как выполняются решения предыдущего, ХХVII съезда партии. — Давайте наложим то, что он решал, на то, что у нас выходит на деле. И мы легко заметим, что мы свернули с пути, начертанного съездом, получили не те результаты, которые тогда закладывали в свои планы. Вместо ускорения (а именно в этом состояла квинтэссенция съезда) идет замедление. Вместо повышения уровня жизни людей труда наблюдается его снижение. Словом, весь наш реформаторский пар уходит в гудок, в лозунги и бесконечные дебаты в этом зале и смежных с ним. Люди не понимают, что происходит… За провалы решений ХХVII съезда должны нести ответственность ЦК и его Политбюро, местные партийные органы. Должны лично отвечать не только товарищ Лигачев (именно на него обрушилось больше всего критики на пленуме. — Авт.), но и Горбачев, Медведев, Слюньков, Яковлев, Лукъянов…»

Это был шок! Никто и никогда до того времени не смел так остро ставить вопрос об ответственности членов всемогущего Политбюро. Думаю, Горбачева тогда передернуло, и он сквозь плохо скрываемую неприязнь догнал резким вопросом спускавшегося с трибуны Бровикова: «Одну минуту, какие у вас конкретные предложения? Второе выступление — очень серьезные обвинения…» Владимир Игнатьевич, судя по всему, слегка опешил, но быстро собрался с мыслями: «Я считаю, Михаил Сергеевич, что было бы не лишне, если бы члены Политбюро, кандидаты по своей компетенции отчитались за те провалы, которые допущены после ХХVII съезда». — «Это все?» — спросил Горбачев. «Ну, может быть, и все, но и этого уже достаточно…» — отвечал Бровиков.

Позже, через десятилетие, я узнал, что Владимир Игнатьевич немного лукавил: в выступлении было далеко не все, что он хотел и мог сказать. На последней, не оглашенной с трибуны странице выступления было предложение исключить и вывести из состава Политбюро Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева «за измену интересам советского народа и предательство партии». Предлагалось также распустить Политбюро ЦК как «не справившееся с выполнением решений ХХVII съезда КПСС и допустившее политическую беспринципность и капитулянтство» и т.п. Почему же это не прозвучало с трибуны? Сробел, струсил? Думаю, тут был трезвый расчет. За столь кардинальные предложения, по собственным прикидкам Бровикова, могло проголосовать 55—60 человек из 540 членов и кандидатов в члены ЦК и членов ревкомиссии, а вот за исключение «смутьяна» из партии — все 480. Ну, может, десятка два и воздержались бы…

НА ЗАРЕ…

Родился Владимир Бровиков в 1931 году на Гомельщине, в городе Ветка. Его детство прошло в годы коллективизации, сталинских репрессий… Все это не могло не отразиться в душе мальчишки, заставляло задумываться о событиях и людях. До начала войны он окончил два класса и возобновил учебу уже после освобождения. В 1950-м поступил на отделение журналистики филфака Белгосуниверситета.

О студенческих годах Бровикова есть интересное свидетельство очевидцев: рослый, подтянутый, со свисающей на лоб копной черных волос, с обворожительной улыбкой, он шествовал по университетским коридорам под обожающими взглядами многочисленных поклонниц. Владимир Игнатьевич по праву считался звездой студенческого театра и пользовался огромной популярностью у университетских красавиц. Хотя справедливости ради надо отметить, что в жизни этот человек оставался однолюбом, до своих последних дней верным супруге Неве Николаевне.

Окончив университет, Владимир Бровиков уехал в Оршу — заведующим сельхозотделом городской газеты «Ленінскі прызыў». Через четыре года он уже редактор суражской районки, но вскоре возвращается в Оршу на должность редактора объединенной газеты.

Именно к этому периоду относятся воспоминания о Бровикове журналиста Александра Градюшко. Его, необстрелянного тогда юнца со средним образованием, редактор пригласил в «Ленінскі прызыў». У Владимира Игнатьевича было природное чутье на таланты, и оно его не подводило. Так случилось и на сей раз.

ПАРТИЙНЫЙ РАБОТНИК

На партийную работу Владимира Бровикова направили в 1963 году. Это был удивительный по пертурбациям период, когда «дорогой Никита Сергеевич», как называли тогда с трибун Н.С. Хрущева, смело экспериментировал то с целиной, то с кукурузой, то со структурой руководства. Партийные комитеты делились на промышленные и сельскохозяйственные, создавались новые, до тех пор невиданные органы. В одном из них — парткоме колхозно-совхозного управления — на должности заместителя секретаря по идеологической работе и оказался Бровиков. Начался его крутой подъем по ступеням партийной иерархии…

Вскоре молодого энергичного работника (было ему тогда 34 года) выдвинули на должность второго секретаря райкома. А затем направили в Академию общественных наук при ЦК КПСС. Там он защитил кандидатскую диссертацию. Потом ненадолго возвратился в журналистику на должность редактора областной газеты «Віцебскі рабочы». А затем снова партработа — секретарь Витебского обкома…

В личном деле Бровикова, хранящемся в Национальном архиве, кроме автобиографии, написанной его четким, без всяких крючков и закорючек почерком, и других документов, сохранился и такой. «Считаю, — писал партийный функционер республиканского ранга, — что предложение обкома об избрании секретарем обкома Бровикова преждевременное, так как он, во-первых, не имеет достаточного опыта партийной работы; во-вторых, редактором областной газеты работал всего лишь восемь месяцев, поэтому еще трудно судить о его деловых качествах; в-третьих, он, на наш взгляд, допускает элементы высокомерия и зазнайства». Шел 1970 год. Будь это раньше, в бериевские времена, несдобровать бы ни секретарю обкома, внесшему предложение, ни самому Бровикову, «допускавшему элементы». Но к мнению функционера, к счастью, не прислушались. Тем более что в характеристиках, подписанных Машеровым, Притыцким, Аксеновым, Пилотовичем, Кузьминым (имена громкие, известные), о Бровикове говорилось иное: инициативный, волевой, принципиальный, настойчивый, хороший организатор, отстаивает собственные суждения, отличается глубоким подходом к делу и личной скромностью.

Как бы то ни было, но вскоре Владимиру Бровикову предложили должность инспектора ЦК КПСС, затем он становится там заместителем заведующего отделом организационно-партийной работы. Тогда и состоялась наша первая встреча. Я был направлен на учебу в Академию общественных наук при ЦК КПСС, а Бровиков, который по своим обязанностям курировал это учебное заведение, проводил собеседование с поступавшими. Меня, помнится, поразила его демократичность, доброжелательность, какая-то особая дружеская расположенность. Правда, поначалу я отнес это к тому, что мы земляки. Но нет, и другие мои коллеги, впервые, как и я, попавшие на Старую площадь, отмечали его такт и внимание. Позже, когда мы встречались с Бровиковым уже в Минске во время его работы вторым секретарем ЦК и премьер-министром республики, убеждался, что первое впечатление меня не обмануло: неординарной личностью был Владимир Игнатьевич.

На должность второго секретаря ЦК Компартии нашей республики, рассказывают, пригласил его сам Петр Миронович Машеров, человек громаднейшего жизненного опыта, сумевший разглядеть в молодом Бровикове (Машеров был старше его на тринадцать лет) задатки перспективного руководителя. Понятно, это не понравилось части старых партийных кадров, с опаской поглядывавших на крутой взлет молодого «выскочки»… Думаю, именно это обстоятельство во многом предопределило дальнейшие злоключения Владимира Игнатьевича, особенно после трагической смерти Машерова.

— Хорошо вписался Владимир Игнатьевич в тандем с Машеровым, — вспоминает доктор философских наук, профессор Василий Шинкарев, работавший с Бровиковым и в обкоме, и в ЦК КПБ. — Петр Миронович высоко ценил второго секретаря, внимательно прислушивался к его мнению. Нет, он не был копией первого или его слепым подражателем, у Бровикова были свои подходы, свой собственный стиль. Я был в составе той рабочей группы, которая должна была предложить новые идеи, определявшие истинное место партии, подготовить их к очередному съезду. Смерть Машерова серьезно затормозила реализацию этих замыслов.

Премьер-министром республики Бровиков проработал два с половиной года. Те, кому приходилось принимать участие в заседаниях правительства, вспоминают, как демократично, четко, результативно они проходили. Вячеслав Погирницкий, бывший инспектор ЦК КПБ (ныне – сотрудник аппарата Совмина), вспоминает об уровне требовательности, принципиальности премьера.

Но вскоре Владимиру Игнатьевичу пришлось уйти на дипломатическую работу. Обстоятельств этого перехода я, к сожалению, не знаю. Можно лишь предположить, что подспудное противостояние старых и молодых партийных кадров, которое мудро микшировал Машеров, сказалось после его смерти на переводе Бровикова на посольские хлеба.

В Польше, куда направили Владимира Игнатьевича Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР, пришлось ему нелегко (наверно, именно на это и рассчитывали его «доброжелатели», отправляя его в «почетную» ссылку). Там сохранялся режим военного положения. Но и в тех тяжелейших условиях посол умело отстаивал интересы своей страны.

ПОСЛЕДНЯЯ СХВАТКА

Одна из самых драматических страниц в жизни и судьбе Владимира Бровикова — ХХХI съезд Компартии Беларуси, куда его пригласили из Москвы как возможного кандидата на пост первого секретаря. Здесь он попал в самый эпицентр острого противостояния людей и сил, исповедовавших разные, зачастую самые противоположные взгляды на перестройку. Свою программу Бровиков преподнес с блеском. Закончил он выступление под горячие аплодисменты зала. Чувствовалось, что симпатии делегатов на его стороне. Но это не входило в планы Москвы, где хорошо помнили пленумы ЦК, на которых он бросил вызов Горбачеву. Представитель центра — член Политбюро, секретарь ЦК А.С. Дзасохов — не скрывал своих антипатий к кандидатуре Бровикова. И тогда, вспоминает Александр Симуров, многие годы проработавший в «Правде», был запущен «механизм закулисных игр». Тут все сгодилось, не погнушались даже намеками на здоровье кандидата (накануне Владимир Игнатьевич перенес сложную операцию). Массированная атака на неугодного номенклатуре кандидата возымела действие: выборы Бровиков проиграл.

А как воспринял свое поражение сам Владимир Игнатьевич? На этот вопрос дает ответ его интервью тогдашнему редактору «Советской Белоруссии» Зиновию Пригодичу: «Своим рейтингом — 46 процентов голосов — я, в принципе, не огорчен. И даже, можно сказать, доволен. Особенно если учесть, что я в последние годы работал за пределами республики, а голосовали люди, большая часть которых в политическую жизнь вступила именно в последнее время. Так что результат я считаю вполне нормальным. Правда, он не очень льстит моему самолюбию, но и не очень его ранит. Мне не на кого и не на что обижаться».

***

Владимир Бровиков умер в нейрохирургической клинике в Москве в возрасте 61 года. 12 мая нынешнего года ему исполнилось бы 76 лет…

Его судьба припадает на иную, ушедшую уже эпоху, пожалуй, самый тяжелый в современной истории двадцатый век, его последние десятилетия, но читатель, надеюсь, сможет извлечь из его жизни и деятельности поучительные уроки, быть может, полезные и сегодня.

2007

Content

Акулик Александр Владимир Игнатьевич Бровиков в воспоминаниях, документах, комментариях