Игорь Владимирович Федорцов

Крыса в чужом подвале. Часть 2

1

В капилеи[1] «Зеленые Штаны», что на перекрестке Сапонад и Пригорной, в этот час народишку разного − полнешенько. Столы заняты, но притулиться есть куда. Хочешь в угол, в соседи к компании купчиков с Пристаней. Гуляют второй день с барышных продаж. С ними девки, что за триенс подставят любое место. Давно ли за них с общины парфенофорию[2] взяли, а подишь ты! сами под мужика лезут. Не люба толкотня, поближе к выходу сядь, там спокойней. Бродяжка косматый ест кашу на воде и водой запивает. Или к ветеранам приткнись. Старики в складчину клюкнули по малой, а разговоров и споров − дня не хватит! О былых походах, пустых надеждах и нынешнем поколении, которое ни драться, ни еб…ться негожи.

Курт выложил последнюю монету на прилавок и попросил Каспара, хозяина капилеи.

− Налей.

Просителю стыдно, глаза в сторону отвел. Но что поделать, монета действительно последняя. Да и что за монета! Фолл. На нее сильно не нагуляешь. И ночлежку не снимешь. И жратвы путной не дадут. Остается только пропить. А потом? А потом будь что будет. Потом наступит не раньше, чем монета исчезнет в цепких лапках Каспара.

Курт осмелился глянуть на чернявого сморчка. Не зря Коротким кличут. Росточку, во! подмышку, а своего не упустит. Из глотки вырвет.

− Парень, за такую мелочь у меня даже по морде не бьют, − не принял денег Каспар.

− Налей, − сдержал обиду Курт. — Нету больше.

− Что же так плохо? — скривился правой половиной лица Каспар. Левая парализована с той поры, как его жена с мясником сбежала. Сильно, говорят, любил. За шесть лет совместного проживания не побил, не поколотил ни разочка.

− Было хорошо, да кончилось, − беззлобно отмахнулся Курт. Под хорошую выпивку, он возможно, да нет наверняка бы! рассказал о своих житейских злоключениях. А на трезвую прошлое ворошить, и желания особого нет, и не разжалобишь.

− Тогда счастливого пути, − Каспар отодвинул монету владельцу, и пожелал. — Не запнись о порог.

− Себе оставь. На развод, − огрызнулся в сердцах Курт и похромал к выходу. Он десять раз пожалел, что зашел сюда, сто раз пожалел, что вместо еды дул пиво, а еще больше жалел, что не снял на пару дней угол. Не жравши походил бы по городу, глядишь чего выходил. Работу или службу. Курт подавил вздох. Кто его хромоногого возьмет? Золотарь? Ведра подносить.

Он преодолел часть пути к выходу, когда его осторожно дернули за полу куртки.

− Погоди служивый, − остановил его вкрадчивый голос.

Курт отдернулся.

− Чего тебе? — недружелюбно спросил он, разглядывая остановившего.

Телом хлипковат, морда хитрая, масляная, усики щеточкой, одежка не богатая, но жрет мясо и пьет вино, не пиво. При деньгах. Шапку за столом не снял. Не боится за не уважение от кайракан по шее схлопотать.

− Мне? А тебе чего? — перенаправили вопрос.

− Непродажная, − огрызнулся Курт, отступая на шаг. Увидев удивление в глазах хитромордого, пояснил. — Задница моя не продажная.

− Ах, ты про это, − рассмеялся приставала. Смех его просто ужасен! Тележный скрип, а не смех.

− Про то, − Курт и пошел дальше.

− Значит, работа тебе не нужна? — спросили вдогонку.

Курт оглянулся. Послышалось ему или нет? Работу предлагают.

− Смотря какая, — остановился он. Под сердцем затеплило. Вдруг удача? И как ушат холодной воды — неверие. Ему удача? Посмеяться задумал, наверное, лисья морда?

− А тебе не все равно за что деньги получать?

− Нет. Не все равно, − буркнул Курт, переминаясь, но уходить не спешил.

− Присаживайся, потолкуем, − пригласили его. — Меня Луссом зовут.

Место Курту тут же уступили.

− Курт Дайкен, − назвался он полным именем, присаживаясь напротив.

− Хромаешь…. Из армии?

− Из егерей катепана Рафана.

− Где же ранение получил? — подивился Лусс.

− Ублюдка одного искали. Сказывали, тана убил. Ублюдка искали, а на браконьеров наткнулись. Они стрелой и угостили. Пока до лекаря добрался, рана загнила. Сейчас ничего, поджила. Подлечить малость, нога как новая будет, − на последнем предложении голос Курта сник. Вряд ли когда-нибудь выправится. Да и соврал. Не браконьерская метина на нем. Потому и плохо заживает.

− А лечить, денег нет? Понимаю.

− Так что за работа? — рассердился Курт. Предложит дрянь какую-нибудь. Деньги из шлюх выбивать или покойников с кладбища красть, алхимикам безбожникам продавать.

− Ты не торопись. Разговор обстоятельный предстоит. Чтобы потом без недоразумений. Я не скажу, ты не услышишь, возьмешься за работу, не справишься. Тогда что? С кого спрос?

− С меня и спрос.

− Ошибаешься парень. С меня, − Лусс помедлил и повторил с ударением. — С меня. А уж потом с тебя. Коли жив будешь. Так что садись. Уговор держать. Ведь в жизни уговор дороже денег. Хотя деньга деньге рознь. Вот ты за десять солидов будешь ночные горшки в гирокомии выносить? Или старух немощных обмывать? Или сифиличных паралитиков кормить?

Курт чуть не брякнул — Буду! Десять солидов! Приличные деньги!

− Вижу, нет, − ответил за него Лусс. — А кто и за пять согласится. И за три.

«Эх, сиди теперь слушай треп! По уму уйти бы», — приуныл Курт. Долго и много говорят только по пустякам.

Лусс махнул Каспару. Тот настороженно подошел. Курт уловил его взгляд. Напрасно ты парень с ним связываешься!

− Принеси-ка Каспар-старина, пожевать чего человеку моему, − по-свойски попросил Лусс.

− И выпить, − отчаянно произнес Курт. Коли все прахом, так хоть не трезвому!

− И выпить, конечно же, − дополнил Лусс заказ и поправил. − Фуски.

Курт удивленно глянул на него, а потом на Каспара. Шутит? Каспар отнесся к словам заказчика крайне серьезно.

− В делах трезвая голова, прежде всего, − поучал Лусс. Нравилось ему поучать. − А ты как насчет выпивки? Горло широкое?

Лишнего о себе выдумывать не хотелось, потому Курт решил сказать правду. Да и проще, не запутаешься.

− Выпиваю. Но с понятием. Под плети на службе ни разу не попал.

− Это хорошо, − похвалил Лусс.

Подождали пока выставят на стол отварную говядину, жареную на сале картошку и кувшин фуски.

− Может, о деле договоримся, − поскромничал Курт.

− Ешь, платить не тебе,− заверил Лусс и налил себе из кувшина. С причмоком отпил.

Курт проглотив пару ложек, нашел силы остановиться. Совестно чужой харч жрать. Даже если дозволено. А то получится, за кусок продался с потрохами. Форс тоже держать нужно!

− Работу предложу простую, но ответственную, − начал говорить Лусс не спуская с Курта глаз. Бывший егерь, хоть и не из робкого десятка, а заробел. Неприятный взгляд у собеседника. Словно иголкой норовит душу ковырнуть. Посмотреть больно ли будет.

«Пропаду!» — пожалел себя Курт.

− Ты женат?

− Хотел. Да не сбылось хотение.

− Сколько в карнахах ходил?

− Три года. Только не в карнахах, в егерях.

− В какой декархии служил? Кто декарх? — забросал вопросами Лусс.

− В Роусе, в седьмой опции. Под самим портарием Седдом.

− О, значит не просто дурень с мечом, − одобрительно закивал Лусс и мордочка его совсем уж стала пакостная.

Курт машинально поправил оружие на поясе. Только-то и богатства, штаны и меч.

− Это хорошо, − серьезно заговорил Лусс. Без своей дурацкой улыбки. — Службу предлагаю простую. Помогать одной женщине.

− Помои таскать? — вспыхнул Курт от негодования. Про портария, про седьмую декархию выспрашивал, а в результате? Эксером! Чернорабочим!

− Зачем же помои?! По хозяйству. Белошвейка она. Живет в Старом Городе. Будешь при ней охраной и помощником. Ей и старику, что под её досмотром. Старый Город место не особенно спокойное.

− Она что? Не замужем?

− Вдовая. Был муж, недавно преставился. Тяжело одной управляться. Платить тебе будут пять солидов в месяц.

− Пять солидов? − не поверил Курт. Конечно, не десять, о которых говорили в начале, но тоже не за даром работать. Он четыре в егерях получал! Так там служба ночь-полночь!

− Мало?

− Приемлемо. А от кого охранять-то? Белошвейку? — не верилось Курту, что такая работа кому-то потребуется.

− От посторонних глаз и ушей. Чтобы не беспокоили.

− А если…

− Меч при тебе. Говорю же, служба простая.

− А старик?

− Старик сам по себе. Ему кроме еды ничего не нужно. Главное не мешаться. И другим мешать не давать.

− Понимаю, − согласился Курт.

− Отлучаться из дому без разрешения нельзя, − продолжал Лусс обговаривать условия работы.

− Это что? Все время в четырех стенах? А в храм сходить?

− Двор есть там и гуляй. А в храм? — Лусс ткнул в левую сторону груди. — Создатель в сердце должен жить, а не в храме. А Кайракану слово молвить захочешь, небо всегда над головой. Говори хоть сутки напролет.

Курт призадумался. Вроде ничего особенного, но какой-то подвох был. Какой?

− А если уйти удумаю?

− Через полгода. Или служишь полгода и в конце получаешь еще двадцать солидов или…

Курт насторожился и вперился в Лусса взглядом. Договаривай!

−…Или не получаешь ничего, − закончил тот.

Лусс дал Курту минутку на размышления. Бывший егерь повздыхал, по забывчивости хлебнул фуски прямо из кувшина, ковырнул ложкой мясо, подцепил картошки.

− Так как? Какое слово скажешь? — спросил Лусс, по-собачьи клоня голову влево.

− Согласен, − поспешил с ответом Курт. Обещанных ему нанимателем денег на иной службе за два года не скопить. Так её еще найти надо. Иную. А тут предлагают, а он артачится, раздумывает. А полгода? Полгода и потерпеть можно.

− Тогда сейчас туда и отправимся, − объявил Лусс.

Курт глянул на оставшееся мясо.

− Ты поешь, поешь, − не стал торопиться с уходом Лусс. — Идти отсюда далековато.

Бывший егерь быстро управился с мясом и картошкой. Ничего не оставил. Сало подобрал хлебом. Сделал пару глотков фуски. Пивка бы или винца! Лусс увидел.

− Насчет выпивки строго. Ни глотка.

− А по праздникам?

− Дозволит — пей. Нет, водицей обходись.

Курт заподозрил, Лусс имеет в виду совсем другого человека. Не женщину, которую ему поручат охранять.

Они вышли из капилеи. Каспар вслед сокрушенно покачал головой. Куда парень голову суешь! Оттяпают!

«Все лучше, чем с голодухи пухнуть, да по подворотням шататься», − подбодрил себя Курт.

− Давно в столице? — спросил Лусс, щурясь на солнце.

− Второй день, − признался Курт.

− По-хорошему и этого много, − успокоил Лусс. — Вещички все при тебе? Или панарий[3] оставил у кого?

− Все при мне.

− Вот и пошли тогда потихоньку.

− Одежку бы мне поменять. А то, как-то стыдно, − запоздало вспомнил Курт о своем внешнем виде.

А вид у него! Босяк босяком! Локти на куртке в заплатах, поясной ремень вытерт, половину клепок отсутствует, штаны грязные, за один раз и не отстираются. Обувь опять же. Пигаши[4] сейчас никто и не носит. Хорошо плащ имеется. Добрый плащ. Закутаешься и вроде ничего. Приличный человек.

− Ссудите одежки прикупить, − попросил Курт.

− По работе и оплата. А одежка? Так не в скутарии нанялся. Не дворец охранять будешь, − отказал Лусс. В лисьем его голосе прозвучала твердость.

По первости, Курт старался идти в ногу с Луссом, пытался спрашивать, но потом отстал. Наниматель разговаривать больше не собирался.

Позднее, пройдя квартал-два, Курту пришла мысль, со стороны он должно быть похож на телка, которого ведут на убой. Мысль тот час прогнал. Во-первых, телком не был, не из пугливых, повидал кое-что на белом свете. И такое видывал, лучше не рассказывать, не поверят. Во-вторых, три года отслужил в Роусе, а служба в егерях, рот раззявишь, язык украдут! В-третьих, захотят прибить, далеко не поведут, за ближайшим угол и делу конец! Может, конечно, удумали в рабство продать, тайком вывезти в обезлюдевшее катепанства Маргианы. Но в Пограничье здоровые, умелые требуются. А он сто шагов прошел и совсем охромел. А умений всех − мечом шуровать и на коне скакать.

Жаркое солнце катилось по острым крышам к закату. Лусс размеренно вышагивал, поглядывал по сторонам, раскланивался с добрыми знакомыми. Добрыми то их назвать — приукрасить! Клефты честней выглядят.

На углу Свечной и Лудильщиков Лусс остановился перемолвиться с салдамарием сладостей. Знакомец и речью, картав и шепеляв, и манерами неприятен. Движения мелкие, ловкие. Из почтения салдамарий сунул Луссу расписную жестяную коробку с леденцами.

У церкви Миропомазанных Лусс раздал милостыню. Кому не пожалел фолла, кому триенс не пожадничал, а кому и тессеры[5] щедро отсыпал. Курт вначале завистливо хмыкнул, потом брезгливо отвернулся. Нищие, толкая друг друга, полезли целовать Луссу руки.

Пройдя мимо длинной линии убогих, калечных и хворых, свернули к Старым Конюшням. Здесь не смотря на близость храма Святого Лифия полно шлюх и мабунов[6]. Разряженные девицы прохаживались взад-вперед или прятались в тени портика. В вырезах, проймах, специальных проделанных прорехах их одежды видны голые тела. Некоторые, потеряв всякий стыд, подоткнули подолы к поясу, выставив на обозрение тесьму и кружева фундоши. От щеголявших в бабьем тряпье мужиков Курт демонстративно отвернулся. Кто-то, углядев его демарш, сунул палец в рот и звонко зачмокал. Мабуны рассмеялись.

Лусс только глянул на них и веселье закончилось. Засуетились, заспешили. Отошли, правда не далеко. Но и от этого вроде вокруг чище стало. У фонтанчика Лусс заговорил с одной из девиц. Белокурая молодка всем хороша, если не принимать во внимание припудренную сыпь на груди.

− Не обижает тебя Васса?

− Ой, что вы кир Лусс — дернула бровкой девица. — Как вы с ним побеседовали, вежливый стал.

И здесь Лусс явил щедрость, подарил девице конфеты в жестянке. Та взахлеб рассыпалась в благодарностях. Перевирала ужасно. Ей конфеты, что плешивому гребень. За ненадобностью.

− Может, отдохнуть хотите? — мылилась к нему шлюха.

− Мне ли с вами грешными якшаться, − вздохнул Лусс. — Своих грехов полно.

Он с чувством отвесил поклоны в сторону храма.

− А мы вам безгрешную найдем, − посулила та.

От её слов у Лусса дернулась щека и мелко задрожала нижняя губа.

− Заходите вечером, − шлюха стрельнула глазками в сторону Курта.

Лусс едва заметно кивнул.

Пустая Бочарная воскресила в Курте опасения, его все-таки хотят пристукнуть. Он решительно, поправил на поясе меч, защиту и опору всем надеждам, и шел дальше за Луссом. По сторонам старался не глядеть. Чего лишний раз тревожиться.

За Аркой Короны толпятся и шушукаются зеваки. С помоста чахоточный равдух усталым голосом оглашает прегрешения наказуемого.

−… долг креополу[7] Авриху за молочного поросенка один солид, долг салдамарию Шинну за дюжину колбас, хлеб и мед три солида, долг носокомию Сельку за лечение постыдной болезни шесть солидов, долг Заре, владелицы мимария одни солид и семисс…

За спиной равдуха вершится суд. Двое подручных поставили должника на колени и держат за волосы и горло. Сдавили так, не вздохнет. Виновник пред законом багрово-красен, глаза выпучены, по подбородку тянется слюна с кровью. Палач вооруженный тупой стамеской и увесистым молотком выбивает приговоренному зубы. Ррраз! Ррраз! Бедолага кривится от боли и страха, обливается потом, сплевывает осколки верхних резцов, но не пытается вырваться. В лучшем случае, промахнувшись, молоток угодит в лицо, в худшем вгонит стамеску в глотку.

Зрелище не ахти, потому и зрителей два десятка, в основном ребятня и старики.

Лусс кивнул в сторону судилища.

− Позавчера многоженца оскопляли, народ на крышах сидел.

От Арки долго шли на спуск. Мимо лавки зеленщика, вдоль облепленных мухами рыбных лотков, сквозь уныло однообразных шеренг кувшинов, мис, кружек на полках гончаров.

Небо над головой наливалось вечерней синью. Удлинялись и густели тени, закрывались на окнах ставни, зажигались свечи. Город готовился к ночи.

Спроси у Курта обратную дорогу, не вспомнит. Больно мудрено вел Лусс. Избегал оживленных улиц, злачных мест не чурался. Прохожих больше напоминавших на хонсариев на промысле, чем честных людей, не пугался. Только в одном месте быстренько прошли проходным двором, шлепая по вонючим лужам. Лусс долго оглядывался, не идет ли кто следом. Курту показалось, разъезд виглов проехал. Их пенулы[8] с вышитыми орлами мелькнули.

В Старом Городе, у Курта сдали нервишки. В проулке дорогу им преградили трое. Один здоровей другого. Их одолеть не то, что декархии, двух мало! Лусс без лишних разговоров протянул кошель. Мзду взяли, но почему-то посмотрели не содержимое, а рисунок на кошеле. Пропустили.

Перебрались через перекресток, носившего следы побоища. Кругом рваная одежда и кровь. Курт с содроганием увидел на земле отрезанный нос, а потом вырубленную челюсть и саму голову над которой поработали тесаком. Кому надо поймет для чего и почему сделано. Дальше, в канаве один на одном, что мешки с песком, человеческие тела. Семь или восемь.

Черный ручей. Вонючая вода еле перекатывается через покрытые грязным налетом камни. Над водой, что над недельной давности покойником, вьются мелкие назойливые мушки. Кусачие и злые. У развалин церкви Курт трижды обвел правую сторону груди большим пальцем. Спаси и сохрани, Всевышний! Спаси и сохрани!

Короткий подъем и они сворачивают. Улица − пустырь. Вихрь кружит столбик пыли и соломы. Прохожих ни души. Каких прохожих? Собак не видно! Дома без окон, слепыми стоят. Входы во дворы не решетками, глухими воротами закрыты. Не подглядеть! Нет, в Роусе не так! Определиться лучше или хуже Курт не успел. Лусс подойдя к двери, постучал медной ручкой условным знаком. Во дворе тявкнул щенок. Один, второй. Захрипел, загавкал пес.

В щель приоткрывшейся двери на них настороженно глянули.

− Открывай, Делис, открывай! Свои! — поторопил женщину Лусс, бросая взгляды то в одну то в другую сторону улицы.

Их впустили. Женщина в грубоватой тунике, с голыми до плеч руками, тщательно закрыла дверные засовы. Курт сперва удивился. Такую дверь и тараном не пробьешь, но припомнив громил, посчитал крепость конструкции целесообразной.

Пес, завидев Курта зашелся лаем, скакнул, натягивая цепь, но тут же замолк, подобрался и отбежал к будке.

− За своего признал, − усмехнулся Лусс и поторопил Курта похлопыванием по спине. — Пошли, пошли в дом.

Хозяйку Лусс не стал дожидаться. Пока шли, пояснял.

− Как видишь хозяйство небольшое, но помощь потребна. Где подправить, где прибить, воды натаскать. Жителей местных сам видел? Как ей тут одной? Без защитника?

Перед дверью Курт усердно вытер ноги. Вошли в дом.

Не спрашивая дозволения, Лусс заглянул в шкафчик, сунул нос в большую кастрюлю, глянул в сковородку.

− Что-что, а варить умеет, − одобрительно произнес Лусс.

Курт конечно промолчал. Вообще-то в чужом доме так себя вести…

«Кто знает, может он ей родственник?»

Дождались Делис.

− Повечеряете? — спросила она Лусса.

Ухо Курта услышало фальшь. Не по сердцу ей такого гостя привечать.

− Некогда голубушка, − покровительственно улыбнулся в ответ Лусс. — Человека тебе привел, теперь обратно пора.

От его улыбки Курту стало неловко. Не родня он ей. Паскудник пакостный.

− Располагайся, − по-хозяйски распорядился Лусс Курту. Затем полез в карман и извлек небольшой сверток. — Отдашь.

Имени не назвал. Очевидно, хозяйка знала, кому передать.

− Проводи меня, − попросил он женщину.

Лусс и Делис вышли, оставив Курта одного. Он наблюдал за ними через стекло. Едва ступив с крыльца, Лусс обратился к женщине. Та возмущенно вскинула голову и сразу проиграла дуэль взглядами. Морда у Лусса стала как у злого хорька. Носик обострился, усики взъерошились, губы выпятились. Он бросил короткое слово. Делис поникла. Курту показалось, наниматель оскорбил женщину.

С уходом Лусса Курт почувствовал себя свободней. Даже по комнате прошелся.

Женщина, проводив гостя, вернулась в дом.

− Меня Курт зовут, − представился бывший егерь.

− Делис, − отозвалась женщина тихо. — Я тут стираю и шью, и присматриваю…, − не договорила она.

Курт кивнул, оглядывая свое новое жилище. Чисто. Белено на три раза. На потолке «петухов»[9] нет. Отвлекся. Тявкали щенки. Собак он не любил. С детства. Побаивался. Они его тоже. Особенно, последнее время. Уж на что у катепана Рафана зверюги, медведя в пять минут в клочья пускали, так и те сторонились.

− Может, есть хотите? — голос женщины блеклый. Не поймешь от усталости или от обиды, что Лусс нанес.

− Спасибо, сыт. Горло только пересохло. Попить бы чего.

Делис хлопотливо засуетилась, ушла в подвал, и вернулось с кувшином. Курт настороженно нюхнул содержимое. Помнил о предупреждении.

− Сок. Виноградный, — пояснила Делис, видя его нерешительность.

Курт отпил прямо через верх. Спохватился, да поздно. Покраснел.

− Сказали вина нельзя, − проговорил он, отдышавшись. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Делис согласилась. Нельзя. Оба постояли в нерешительности. Он с кувшином в руках, она, теребя фартук.

− Умыться бы? — насмелился попросить он.

Забрав кувшин, Делис опять захлопотала. Принесла таз с водой и плошку с жидким мылом. Поставила за печь в отгороженный занавеской закуток.

− Тут еще вода есть, в ведре. Только холодная.

− Ничего я привычный, − ответил Курт. Он хоть и бывший, но егерь. У егерей в дождь, в снег, в любую непогоду служба. Мерзляки долго не держались.

«За печкой прятались,» − пошутил он над собой, забираясь в угол, мыться.

Курт разделся. Тщательно умыл лицо и шею. Намылил подмышками, живот, в паху, ноги. Поскоблил ногтями пятки. Ополоснулся. Замирая, вылил из ведра воду на себя. Руками согнал с тела воду. Рану, едва затянувшуюся розовой кожей, сильно не тревожил. Хотел уже обтереться рубахой, но Делис отвернувшись, подала за занавеску полотенце. Чистая ткань приятно царапала кожу и пахла ветром. Курт, посвежевший и довольный, вышел из закутка.

− Благодарствую, − скромно улыбнулся он.

Делис подхватила пустой таз и вынесла. Подтерла пролитую воду с пола. Наложив из большого чана густого варева, ушла кормит щенков. Потом перевешивала холстины на веревках, просыхать. Высохшие, занесла в дом. Курт уселся на табурет, бесцельно блуждал взглядом от угла к углу, за окно, на печку, к шкафу. Исподволь присматривал за Делис. Ладная. Полновата только.

Неловкость безделья и ожидания немного тяготила его. В очередной раз, когда Делис занесла ворох стираного белья, спросил.

− Помочь чем?

− Не беспокойтесь, отдыхайте, − отказалась она.

Курт не побрезговал хотя и бабья работа, сложил ткань стопкой и опять уселся на табурет. Глянул в окошко. Много не увидишь. Краешек неба над стеной и веревки с бельем.

Управившись, Делис вернулась, в сумерках зажгла свечу.

− Спать где определите? − спросил Курт, рассудив, на сегодня хватит мозолить глаза хозяйке.

Делис повела его в соседнюю комнату, и показал на кровать.

− Здесь? — не поверил Курт. Уж больно хороши условия для наемного.

Кровать просторная. Подушки в наволочках, одеяло в пододеяльнике, простынь. Курт даже повеселел.

Опасливо поглядывая через плечо, Делис расстелила постель.

«Вот еще», − неодобрительно отнесся он к ее взглядам. Хотя признаться нет-нет поглядывал на её задницу. На то и баба на нее поглядывать.

Курт принялся раздеваться и спохватился. Куда положить одежду? На комод? Грязна больно, а там чистая салфетка. На салфетке трехцветная пирамидка. Олицетворение сущностей Создателя. Он в нерешительности замялся. Обычные ощущения пребывания в чужом доме. Сам не знаешь куда приткнуться, а тут еще шмотки замызганные, коим самое место у порога. В конце концов, он принес из зала табурет и положил одежду на него. Меч пристроил поближе, чтобы легко достать. Поворошив постель, со смешком юркнул под одеяло. Чистая простынь и наволочка приятно холодны. Он потянулся. Тупая боль ныла в раненой ноге. Но и она не испортила настроения Курту.

Он разлегся на спине, натянув одеяло под самый подбородок. Слушал, как скребется в стену дома ветка, как тявкает беспокойный щенок, как возится по хозяйству неугомонная Делис. Курт припомнил, мать тоже всегда ложилась последней. Женским рукам в хозяйстве с утра до полуночи найдется работа. Завтра он тоже найдет, чем себя занять. Веревки перетянуть, а то холстины за земли свисают. Дверь скрипит, смазать надо. Половица в закутке проседает, подгнила. Да мало ли что?

Слышно как по двору носится спущенный с привязи пес. Здоров, конина! Мотанулся к воротам и обратно, круг заложил по двору.

«Не угомонится, пока не выбегается», − думал Курт. Дома тоже пес был. Шибздя звали. Увалень увальнем. Зимой санки таскал, а в санках трое, он да брат с сестренкой.

Поплотнее захлопнув двери, Делис закрючила их. Тихонько прошлась, забрала из комнаты свечу. Звякнула ручка ковшика о таз. Курт услышал, как плещется вода, хлюпает мыло под рукой.

«Если колодец далеко надо будет бочку раздобыть. Так воды не напасешься», − загадал он в приятной полудреме.

Он уже почти спал, когда почувствовал движения рядом. Делис прилегла на самый край. Боясь шелохнуться, Курт настороженно замер. Приятно ощущалась тепло женского тела. Во рту сразу стало сладко. Сон как смахнуло!

Курт старался дышать ровно. Не выдать, что не спит.

«А вдруг специально пришла? Завтра пожалуется, и вытурят меня, не спросят, прав или виноват», — пробилась предостерегающая мысль. — «Это Лусс ей сказал!» — пришла в голову догадка….

Все предостережение и мысли заглушил стук крови в венах.

Отстраняясь, он лег на бок и понял, повернулся не к стене, а к ней.

Делис тихонько пододвинулась от края. Теперь его ляжки грелись о её выпирающий, обтянутый ночной рубахой зад. Курт отодвинулся еще. Как не старался гнать срамные мысли из головы, ничего не получалось.

«Спи же ты», − просил он себе. Хотя скорее умолял, чем просил. Больно жалок голосок просить. — «Она почувствует! Почувствует!» — угасали в мозгу последние, отчаянные и тщетные предостережения.

Его рука сама (сама! сама! сама!) легла на бок Делис. Чуть задержалась, соскользнула на живот.

«Фундоши нет!» − открытие подбавила огня в кровь.

Курт убрал руку вверх, к груди. Ощутил сосок. Он обреченно выдохнул и сдался. Рука пошла вниз. Задержалась на лобке, чувствуя жесткие волосы. Курт притиснулся поближе. Сбиваясь дыханием, потянулся поцеловать. Делис развернулась, привалившись на него. Он потянул подол кверху, сунул вспотевшую ладонь в промежность, в её нежные чувствительные складки. Потом заспешил, развязывая вязки своих феморале. Полез сверху. Не сдержал перевозбуждения.

− Прости, прости, − шептал он, стыдясь торопливой слабости. — У меня давно никого не было…

Делис погладила его по лицу вспотевшей ладошкой. Конечно, она простила. Женщины великодушней к мужчинам, чем они сами к себе.

В этот вечер или вернее ночь не только Курт Дайкен, бывший егерь, которого почему-то сторонятся собаки, испытал горькое разочарование. Испытал его и Лусс. Находясь в комнате обставленной гораздо лучше, чем спальня в доме Делис, он внимательно рассматривал рыдавшую девочку. Девочка тоща и некрасива. Туника из свейдского батиста не смогла задрапировать недостатков худышки. Её, конечно, отмыли, причесали, подчернили брови и подвели глаза, натерли благовониями в необходимых местах и все напрасно. Выпирающие во все стороны мослы и кости безнадежно портили впечатление.

Лусс попробовал ей улыбнуться, но не сумел и просто спросил девочку.

− Ты хочешь есть?

Та сквозь слезы закивала головой.

− А как тебя зовут?

Девочка промолчала, потому что не знала своего имени. Там, где её подобрали, для ровесниц и её самой существовало лишь одно имя — алмехас[10]. После появления первых регул их переименовывали. Перрас. Шлюхи.

Не знание имени слабо беспокоило Лусса. Получается, он заплатил ни за что. Деньги фактически выброшены. Девчонка не стоила и триенса, не говоря уже об уплаченных за нее пяти солидах. Тех, что он столь удачно сэкономил на найме хромого дурака егеря.

Постигло разочарование и некоего Габриэля Фаллопия[11], практикующего врача. Он на собственной шкуре убедился, хотя стоило ли так рисковать, его хваленое изобретение, специально сшитый мешочек из тончайшего шелка и пропитанный составом целебных трав, не предохраняет от заражения сифилисом.

Алхимик Джэлех, поставив локти на стол и обхватив голову, в бессилии рассматривал заставленный ретортами атанор. Гермес Тресмегист, Арнальдо ди Виланова, Раймунд Луллий[12] и другие в один голос уверяли, выделенное из костной ткани особым способом жидкое золото — аль-иксир, способно обратить вспять смерть и вернуть искру разума человеку. Не вернуло. Барти, его внучка, осталась угасающей сомнамбулой. Даже миниатюрный поршень, при помощи которого он ввел лекарство в вену ребенку, и подтвердивший перспективность применения в медицине, показался ему бесполезной безделушкой.

Были разочарованны и высшие адепты тайного культа Великой Уорнеш. Их глава, медиум Дэрой, внезапно прервал сеанс общения с тонким миром богини, обвел присутствующих умоляющим слезливым взглядом и с надрывом в голосе провозгласил преддверие пришествия новой эпохи. Царствия Луны.

Его слова встретили радостными криками и объятиями.

Затем медиум произнес сакральное.

− Не о таком я мечтал. Увы, нам!

После чего покончил с собой благородным и забытым способом, заглотив собственный язык.

Имели место и другие печальные события, но только пять из полного списка неудач, касались непосредственно всех. Во всяком случае, большинства жителей столицы. Четыре из упомянутых пяти были связаны друг с другом незримой цепью грядущих дней.

2

В столь ранний час, только-только отзвонили час Сошествия Святого Духа на апостолов[13], иллюстрис Бриньяр прогуливался по липовой аллее за Патриаршим дворцом. Сопровождала его на прогулке Кайрин ди Смет. На эгуменосе в белая сутана, с красно-золотым поясом. Девушка в черном. Контрастность их одежд воспринималась не противопоставлением, а скорее гармонией снега, пламени и ночи.

Шли они медленно, прячась в тени деревьев от нарастающего солнечного зноя. День обещал быть хорош, но уже сейчас, пожалуй, слишком припекало и, вековые липы служили отличным укрытием.

Остановились у аквариума, новшества завезенного в столицу полгода назад и сведшего с ума всех — от императора до последнего лавочника! Держать в доме экзотических рыб, названия которых не запомнишь и с пятого раза, стало престижным. Дискусы, миноры, скалярии, моллинезии, мастацембелы, макрогнатусы — большие, маленькие, холодные забавные уродцы. Бриньяр стукнул аквамарином перстня по стеклу. Обитатели вод на стук не отреагировали. Еле шевеля плавниками-вуалями, немо разевали рты, вращали круглыми пустыми глазами, прятались в зелень водорослей. Эгуменосу ввезенное новшество не нравилось. Рыбы не голуби, не помнят, из чьих рук кормятся. Кайрин наоборот находила новомодное увлечение прелестным. Наверное, потому что была женщиной. Её восхищало золотистое сияние чешуи, перламутровые переливы в движениях, радужные сполохи резких разворотов и нырков.

Налюбовавшись, они пошли дальше. Так же не спеша и продолжая разговаривать.

− Исчезновение севаста Буи для меня прискорбный факт. Прискорбный и настораживающий.

− Понимаю вашу обеспокоенность, иллюстрис. Я сама скорблю по этому поводу. Его дочь Аяш моя близкая подруга.

− Скорбишь? — выказал недоумение эгуменос неосторожному слову девушки. Он вспомнил историю с Мистаром. Разве подруг приносят в жертву? Или он за древностью лет ничего не смыслит в дружбе? И смыслил ли? Кого он мог бы назвать своим другом? Брефия, выпившего яд в отваре из ромашки? Друзья, так или иначе, уходят, остаются соратники, сподвижники, единомышленники, помощники. И только.

− Я хотела сказать проявляю беспокойство, − поправилась Кайрин.

− Что-нибудь доподлинно известно? Я подумываю, не назначить ли мне асикритом Нанию ди Гроз? От её мужа не добиться внятных объяснений. Столичный вестарх до сих пор не прислал мне доклада.

− Севаст отправился в Тшев. Это знала вся столицы. Зачем он туда отправился, не являлась секретом. Уступить крепость Фанку. Дела в Лэттии складываются не лучшим образом. Край наводняют беженцы и дезертиры, а страты[14], похоже, не сегодня-завтра последуют за ними следом. Севасту нужны деньги нанять спафариев или гэллогласов. На худой конец торквесов. Ко всему ему нужно достойно выдать замуж Аяш. Создатель призывает к скромности, но брачный обряд кайракан требует празднества. Буи отправился в Тшев, выслав вперед гонца. Фанк приготовился встречать севаста. Торговый дом Тиума Габора одолжил ему требуемый миллион солидов. Не дождавшись к условленному сроку, Фанк сам отрядил гонца. Думаю, не обошлось без горячих слов свойственных уроженцам пограничных фем. Суровый край не терпит мямлей. Прибытие в Тайгон гонца от Фанка оказалось неожиданностью для всех. Тотчас вызвали фрайха Геша из Лэттии, подняли службу равдухов. К поискам подключился глориоз.

− Еще бы! Бекри видит выгоды дальше, чем кто-либо.

− Люди Бекри и равдухи прочесали каждую пядь от ворот Семерых Пажей, в которые севаст выехал, до Марбура, замка Фанка. Севаст отправился с отборным отрядом в десять человек. И все они как в воду канули. Сейчас к равдухам присоединились имперские егеря.

− Сильно сомневаюсь в их способностях. Они до сей поры ловят убийцу Мистара. Или убийца лучше знает лес, или является или являлся одним из них.

Кайрин на мгновение задумалась. Почему такая мысль не пришла ей в голову?

− А что говорит Фанк?

− Ничего. Но он меньше всех заинтересован в срыве сделки. Переговоры об уступке Тшева ведутся им не один год. И до сего дня безрезультатно. А тут сам севаст пошел ему навстречу!

− Странная история, ты не находишь?

− Странная? Ужасная!

− Но как нельзя кстати! Скоро силенций. Нет никаких сомнений первый вопрос, который на нем рассмотрят, наделение Бекри полномочиями друнгария. На этом будут настаивать большинство участников совета, сторонников глориоза. Присутствие на силенции севаста увеличит их и без того подавляющее число. И те, кто придерживался нейтралитета, тоже примкнут к ним. Казна нуждается в средствах, а война способ пополнить её. Получив полномочия, Бекри наложит лапу на имеющиеся в империи войска. Дополнительно к немалым своим. Получивший скипетр заберет и державу.[15]

− Да, но император хочет воевать с Пуштом.

− Когда под твоим командованием пятьдесят тысяч императорских хускарлов, можно позволить себе и переназначить цель похода. Купцы беззастенчиво врут, рассказывая о рудничном золоте на Приморском плато. Золота там нет, и не было. Во всяком случае, в количестве способном полноценно восполнить казну Манора. Им нужны порты на побережье. Морские торговые беспошлинные пути на юг, минуя Рааб, мечта многих.

− Полгода назад, не смотря на свое влияние и красноречие, глориозу не удалось заручиться поддержкой совета.

− За полгода утекло много воды и еще больше денежных средств. Подданные устали платить из своего кармана за капризы Экбольма. Они хотят императора, но не хотят давать ему денег. Император завел привычку долги не возвращать. Что же касается войны… вестарх Ромуил очень посредственный военачальник и никак себя не проявил. Армия вытягивает из казны средства, но не в состоянии пробиться к побережью, за которым больше присматривает Рааб, чем чикоши. Мнимое золотоносное плато по прежнему в руках у кочевников. А император хочет побед и денег. И я знаю чего больше. Если нам не удастся убедить императора отложить решение еще раз или назначить на место Ромуила любого другого кроме Бекри…

Кайрин с удивлением услышала в голосе эгуменоса равнодушие. Он был даже согласен уступить ключевую должность еретику!

−…то думаю не за горами тот день, когда мы присягнем новому императору.

− Вы не пытались подсказать Экбольму о возможности займов?

− Эти возможности исчерпаны. Ни один здравомыслящий держатель банка не займет ему и ломаного фолла. Слава богу, Нобилиссиму хватает здравомыслия не проводить денежную реформу. Тогда будет бунт! И не только крестьянский. Хотя думаю, дойдет и до этого. Экбольм наивно уверен, подданные стерпят все.

− Быть уверенным, в чем либо, в наше время…

− И не забывай, именно глориоз не далее как два месяца назад вложил в казну около полумиллиона солидов личных средств. Оплатил долги за прошлые Игры и, конечно, оплатит будущие. Император не сможет отказать своему лучшему другу.

− Бекри заложил свои северные лёны?

− Да. Но его состояние достаточно велико, чтобы пережить это.

− Пока император не подпишет указ относительно рода Хенеке.

− Указ лежит на моем столе, − известил Бриньяр. − Уговорить императора удалось довольно быстро. Я полчаса распинался о заблуждениях покойного Горма и взывал к монаршей справедливости, возвратить ко двору наследников Хенеке и Лейдлоу. Экбольму в высшей степени плевать на справедливость, заслуги перед короной и знатность фамилий. Но сделать что-то в пику воли умершего, чем не проявление мужества. К тому же легко быть справедливым, забесплатно!

− Вы не превзойденный дипломат!

− Всего лишь старый льстец и интриган, − отмахнулся Бриньяр.

− Разве это не одно и то же?

− Мой хронист три дня корпел над делами мятежников, сопоставлял факты и события. Кое-что подретушировал, кое-что удалил, кое-что переписал набело. В результате отъявленные смутьяны предстали белее облака, закрывшего лик Создателя, после сотворения нашего мира. Прибавим сюда нелюбовь императора к покойному братцу и результат достигнут. Думаю, под хорошее настроение Экбольм отменил бы указ Горма из одной к нему нелюбви. Без всякого бумагомарательства и для всех родов скопом.

− И когда вы сообщите Мэдоку приятные известия?

− Прежде чем пустить в дело бумагу, нужно подготовить двор. Пусть поговорят, посплетничают, припомнят события предшествующие мятежу и трагедию эшафотов. Заодно посмотрим, как отреагирует сам Мэдок и его отец, глориоз Бекри.

− И весь Тайгон. И все же, как долго вы будете держать его в неведенье?

− Дня через четыре я приглашу декарха керкитов Мэдока ди Хенеке вручить ему высочайшее волеизъявление императора.

− А какова формулировка?

− Ты думаешь, я не заметил, насколько болезненно мальчишка воспринимает свое теперешнее положение? Фамилия признана невиновной, а не прощенной.

− Существенная разница.

− Конечно, существенная. Все регалии предков ему вернут.

− Любопытна реакция глориоза.

− Мы с тобой не вхожи в его дом, потому можем лишь догадываться о его чувствах.

− Не обязательно переступать порог, чтобы узнать, что за ним.

− Ты рискуешь.

− Чем?

− Не забывай, с кем мы имеем дело.

− Я помню, иллюстрис. Помню.

Эгуменосу не понравился блеск в глазах Кайрин, но он воздержался от нотаций.

− Как продвигаются поиски убийцы тана?

− Результаты мизерные. Из всех донесений только рапорт равдуха Дентри заслуживает внимание. Сейчас он на пути к замку Морт. По его мнению, разыскиваемый, может находиться там.

− То есть воюет? Интересно, на чьей стороне?

− На стороне фрайхи Бортэ. Она бросила Призыв. Значит, в замок впустили каждого кто туда просился.

− Морт кишмя кишит отрепьем и наш беглец хочет затеряться среди них. Он не дурак. А как успехи нашего протеже Венсона?

− Осада заканчивается и, насколько могу судить из последних донесений, он своего добьется.

− Ты переписываешься с рейнхом?

− Не с ним. С человеком, который присматривает, чтобы Венсон не натворил глупостей.

− Помнишь, я тебе говорил, Морт ни разу не взяли за всю истории его существования.

− Когда-нибудь невозможное происходит. Рейнх близок к победе.

− Крайне подходящее время показать себя проведению. Представь, наш убийца не случайно отправился в Морт. Возьмет и прикончит рейнха.

Произнося фразу, Бриньяра прежде всего интересовал ответ его собеседницы, раньше столь чувствительно относившейся к проступку неизвестного.

− Венсон воин, а не тан, в чьем ведение присматривать за ярмарками и базарами, − заверила Кайрин.

Хороший, но холодный ответ. Больше похож на отповедь.

− Давай вернемся к севасту.

− Он не лез в политику, он на хорошем счету при дворе и у него нет могущественных врагов, пекущихся об его скорой кончине, − рассуждала Кайрин. − Остается злой умысел.

− Чей? — с интересом слушал рассуждения девушки эгуменос.

− Союз с севастом выгоден Бекри. Значит, глориоз отпадет.

− Врагов нет, глориоз отпадает, Фанк отпадает, тогда кто? Не может же Буи взять и исчезнуть!

− Так просто?! Нет!

− Тогда кому выгодно его исчезновение?

− Его сестре Леи и его дочери Аяш. — не твердо заявила Кайрин.

− Пожалуй, ты слишком уважительна к моей персоне. Что тебя сдерживает? Мой сан или то, что я твой наставник?

− Нет, но…

− Без но. Без но, − рассмеялся эгуменос. − Из всех живущих я самый заинтересованный в отсрочке заключения брака между семьями Буи и Бекри.

Недоверие Кайрин вернуло Бриньяру серьезность.

− Молю Создателя и верю с севастом обойдется.

Кайрин не разделяла уверенности, что история с пропажей севаста Буи завершится благополучно. Есть вещи которые не возможны поскольку больше похожи на чудеса. А чудеса случаются не каждый день и не со всяким.

Они задержались у небольшого столика. В вазочках засахаренные цветы: розы и тюльпаны. От белых и розовых до темно-желтых и фиолетовых. Кубики сот, часть ячеек которых наполнено густым гипокрасом[16]. В серебряном толстостенном сосуде под крышкой дюжина емкостей поменьше. В них мороженое! Еще одно веянье столичной моды. Замороженные сливки с творогом и фруктовым соком. В отличие от рыбок, это нововведение Бриньяр принял, хотя и относился к нему как к очередному баловству. Но что поделать, жизнь не только праведность мыслей и дел, но и греховные помыслы и проступки.

Эгуменос выбрал себе сливовое, Кайрин персиковое. Крутобокие мороженицы вмещали от силы пять-шесть ложечек. Всего-то пять или шесть! Лакомство достойно подаваться в супнице на двенадцать персон!

Отведав яства и вытерев руки влажной салфеткой, вначале Кайрин потом эгуменос, продолжили прогулку.

− Как твои дела? Как поживает Фиала ди Сарази? Как сам рейнх?

− Бэну, как всегда, чрезмерно любопытна.

− О, да. — рассмеялся Бриньяр. — Представляю, сколько вопросов она задала тебя по поводу происшествие с Мистаром. Что её больше интересовало? Как погиб тан или во что был одет?

− И то и другое. Она даже высказала предположение, что всему виной его жена Илза.

− Может так и есть? И мы напрасно ломаем головы?

Оба рассмеялись. Манерно и неискренне.

− А рейнх?

− Он принял происшествие со спокойствием. Мужчины выражают свое любопытство не столь открыто.

− Да, но наше любопытство не меньше вашего!

− Мы с ним говорили и он не нашел ничего предосудительного, − заверила Кайрин собеседника c чисто женским лукавством.

«А был ли у него выбор?» — мысленно спросил Бриньяр. Но его воспитанница мыслей читать не умела. Или делала вид что не умеет.

− Кольцо с рубином знак его прощения?

− А меня есть за что прощать?

− Я неверно выразился… Понимания.

− Да, это его подарок.

Лучшего места для вручения подарка, чем собственная спальня для Натана ди Сарази не существовало. Лучшего времени для комплементов, чем вечерние сумерки не выбрать, как не старайся. Лучшего сидения для двоих, чем край кровати не придумано и вряд ли придумают. И не испытать мужчине большего разочарования, чем услышать после всех ухищрений, твердое − нет!

Некоторое время эгуменос и Кайрин молчали. Отец и дочь на прогулке. Любуются изяществом лебедей в маленьком прудике. Белые птицы слишком благородны, принимать подачку из людских рук. Хотя многие утверждают, с человеком высоких достоинств они ведут себя по-домашнему. Кайрин и Бриньяр переглянулись. Голубоглазое озорство встретилось с бесцветной мудрой усталостью. Как же так?

Из соседней аллеи, навстречу им, спешил асикрит Менез. Длинный, сутулый, почти горбатый.

− Иллюстрис, вам пора принимать лекарство!

− Вы больны? − обеспокоилась Кайрин.

− У иллюстриса два дня носом идет кровь. — пожаловался асикрит. Голос его был полон искренней заботы и участия.

− Что говорит Клюз?

− А что он может сказать? — пожал плечами Бриньяр. − Переутомление и годы. Ни с тем, ни с другим ничего поделать нельзя. Отдыхать некогда, а годы, они копятся сами. Обыкновенный диагноз врачевателя, которому нечего поведать больному. И без него я знаю, годы не прибавляют ни здоровья, ни хорошего самочувствия. Мудрость и то не у всякого.

− Вашей мудрости хватит с лихвой на сотню.

− Я бы поменял ей на годы молодости.

Асикрит не уходил, а пристроился обок и коротко семенил. Совсем как миленький ослик придавленный грузом забот.

Кайрин, проводив эгуменоса до следующей развилки, попрощалась. Иллюстрис протянул руку для поцелуя. Девушка поцеловала. Как всегда скоро и без всякого должного почтения.

Бриньяр проводил её внимательным взглядом.

− Ваше лекарство, − ныл над душой асикрит.

− Ступай, сейчас приду, − приказал эгуменос.

− Но…

− Ступай, я сказал, − устрожил асикрита Бриньяр.

Когда Менез ушел, эгуменос озабоченно огляделся.

− Бьерк, надеюсь, твоя неосмотрительность достойна твоих новостей.

Из-за деревьев выплыл человек-призрак. В густой тени фигура плохо различима.

− Начни с севаста.

− Фанк держит его у себя под замком.

− Он полагает в его окружении никто не узнает пленника? — недовольство эгуменоса явно и человек-призрак склоняется в поклоне.

− Фанк надел на него маску.

− А язык? Язык отрезал?

− Вы не приказывали, − застыл Бьерк в ожидании. — Если на то будет ваша воля…

− Пошли проверенных людей. Пусть заменят карнахов Фанка.

− Заменят? — не уловил правильной интонации слов Бьерк.

− Да, заменят, − повторил Бриньяр, и теперь человек-призрак прекрасно понял, о какой замене идет речь.

− Все будет сделано надлежащим образом, иллюстрис.

− Не сомневаюсь.

Бриньяр достал платочек и коснулся носа. Показалось опять кровит. Платок остался чист.

− Устрой мне встречу с Коштовым воеводой.

− Официальную?

− Упаси Создатель! Сплетен хватает и без этого.

− Когда вы хотите его видеть?

− Чем скорее, тем лучше.

− Я договорюсь.

− Еще что?

− Вы просили узнать о фрайхе Кайрин.

− Узнал?

− Все произошло, как и говорила фрайха. Она подговорила Аяш ди Буи и Шари ди Дуци отправиться к Дубу волхвов. Их сопровождали тан Мистар и двое слуг. У дуба они должны были встретиться с Джено ди Хаасом и Матео ди Дерте.

− Оставь известное и рассказывай новости.

− До того как подъехали Хаас и Дерте, из леса выскочил неизвестный мужчина. В лесу он подкараулил и убил слугу и переоделся в его одежды. Затем он убил тана и сильно покалечил второго слугу.

− Дальше, − поторопил рассказчика Бриньяр — Рассказывай то, о чем умалчивает Кайрин.

Бьерк замялся.

− Он взял бьянку Кайрин.

− Кто взял? Кого взял? — не понял эгуменос.

− Неизвестный. После совершения преступления и ритуала крови, затащил бьянку Кайрин в шатер и взял её.

− Ты уверен?

− Со слов Шари ди Дуци. Ей не зачем врать.

− Чушь!

− Секрет она выложила только под большим давлением. Я пообещал, арестовать фрайха Дерте по обвинению в соучастие в убийстве, а её упечь в Шароне, как свидетельницу, сокрывшую важные сведенья.

Бриньяр в беспокойстве посмотрел по сторонам. Не затаилась ли его воспитанница рядом подслушать.

− С твоих слов, Кайрин утратила чистоту и теперь не вправе носить косицу-облако?

− Совершенно правильно.

− Но она носит и собирается пройти обряд Небесного Дарения. Не вероятно! Волхв сразу определит, что она не девица.

− Бьянка Кайрин может его подкупить.

− Волхва? Нет! Волхва Корума? Трижды… десять раз нет!

− Тогда остается обман.

− Если ей это удастся, значит, мир вот-вот рухнет и, в одно прекрасное утро я увижу твою руку с ножом у моего горла.

− Подобное не возможно иллюстрис!

− Вот и я талдычу. Не возможно! Подкупить волхва?!

Эгуменос нервно заходил вперед-назад.

− Поступим так. Пошли кого поглазастей, пусть осторожно посмотрит, как все произойдет. Доложишь лично мне. Есть еще что?

− Пришло послание. Рейнх Венсон убит.

− Убит? — не поверил новости Бриньяр. Не прошло и десяти минут, он говорил Кайрин о том же самом. − Каким образом? Я вздохну с облегчением, если окажется, что он свернул шею, упав со стены или захлебнулся во рву.

− Это сделал какой-то храбрец из Морта.

− Спафарии позволили уложить рейнха?

− Один из птохов подкараулил Венсона. Тот пришел получать строфиум от Эйрис ди Бортэ, в знак принятия его предложения. Птох сразил его своим странным оружием.

− Странным? Что может быть странным в оружие?

− Птох метнул нож, прикрепленный к железному шару.

− И…, − потребовал Бриньяр подробностей, ибо чувствовал, еще не все.

− Наконечник ножа, изготовили из стали чикошей.

− Откуда…, − хотел спросить Бриньяр, но внезапно замолчал.

Человек-призрак склонился в поклоне в ожидании расспросов или приказаний.

− Ступай. Сделай, как велел, − произнес в задумчивости Бриньяр.

Эгуменос пытался ухватить взаимосвязанность произошедших событий. Он был убежден, она существует. Но в чем? Пока единственная и не очень явная − фрайха Смет и неизвестный клефт. Последнее время Кайрин занималась расстройством помолвки Аяш ди Буи, войной в Морте, обрядом Небесного Дарения и восстановлению имени мятежного рода Хенеке. С первыми двумя все ясно. Неудачи благодаря упомянутому клефту. И опять же из-за клефта, если верить Шари ди Дуци, Кайрин не сможет пройти обряда. При его проведении непременно всплывет правда об её грехопадении и никакие заслуги, ничье покровительство, не спасут и не помогут Кайрин остаться при дворе Тайгона. Двор сделает из нее посмешище, а он лишится ценного помощника! Больше! Единомышленника! Тогда что её толкает так поступать? Надеется обмануть волхва или подкупить? Ради чего? Ради своего брака? Что собственно известно о доме Сарази? Не самый древний род. Не самый богатый. Рейнх имеет не лучшую репутацию. Охарактеризовать одним словом − пустышка. Почему Кайрин выбрала его? Или что ей нужно от него? С её волей и целеустремленностью она способна заполучить в мужья любого мужчину в империи, но остановилась на Сарази. Почему? Эгуменос отложил на память поручить Менезу подготовить генеалогическую историю избранника Кайрин. Так ли прост её выбор, если она готова пойти на риск? И есть ли он, риск? Не оговор ли? Не игра ли отравленного страхом воображения Шари ди Дуци? Обряд Небесного Дарения даст точный ответ. Одно бесспорно, Кайрин знает, что делает и уверена в своих силах и способностях. Хотя если честно, последнее время они её подводят. Но на чем-то её уверенность зиждиться!? На чем? Теперь клефт. Неизвестный и неуловимый. Сами по себе убийцы ниоткуда не берутся и просто так ничего не делают. Хитрость глориоза? Более чем спорно. Он мог пресечь интригу менее хлопотным способом, тем самым не позволив трепать имя будущей невестки всем столичным пустомелям. А Морт? Венсон не из тех величин чтобы привлечь внимание Бекри. Если не глориоз, тогда кто-то другой? Другой? Другой это плохо. Очень. Врагов надо знать, чтобы не принять за друзей. А что если убийца действует именно против Кайрин и действует не напрямую, а косвенно, вмешиваясь в её жизнь. Надо присмотреть за Медоком. Вполне возможно он следующая точка соприкосновения Кайрин и клефта. Если это только не ловкая мистификация. Вдруг она знает убийцу? Или догадывается кто он, или тех, кто стоит за ним. Не является ли проявление её гнева на клефта подтверждением знакомства? А происшествие у дуба лишь демонстрация могущества и напоминание о себе? Не тянется ли след от всех этих историй в прошлое Кайрин? А что у нее в прошлом? В прошлом жизнь в Венчи, о которой ему ничего не известно. Кроме одного факта. Её брат в Ордене Эвергетов. И что? И все. Тогда к какому боку догадок и предположений пришить необычное оружие с наконечником из стали чикошей? Несомненно, и ему найдется место в общей мозаики недосказанности, неясностей и догадок. Что же необычного в необычном? В оружии или клефте? Подсказка занозой зудело под кожей, но сколько Бриньяр не ломал голову, ухватить сути не смог.

В размышлениях эгуменос не заметил, небесное светило сместилось и, где была тень, теперь солнцепек и он стоит открытый жарким лучам. К действительности его вернула неприятность. Закровил нос. Алая капелька шлепнулась на рукав и ярко выделилась на белоснежной одежде.

3

Жизнь порой преподносит приятные сюрпризы. Шен Кунш, владелец «Лесного Скитальца», небольшенького трактира на Кривом шляхе, забегался сам и загонял жену, стараясь угодить высоким гостям. В такое пошехонье, как Забытая Падь, хорошего человека с тугим кошелем палкой не загонишь, а нынче Создатель двух послал. Третьего дня прибыл капитан Руджери. Как говорят осторожные люди, не было бы счастья, да несчастье помогло. Занемог он. Поднялся жар от ран, полученных во время обороны замка Морт. Капитан едва добрался до трактира и слег. Просил послать за носокомием или деревенским лекарем. Да кто по такой погоде, вторые сутки дождь и дождь беспросветно, и в такую даль, от ближайшей деревни семь миль, поедет. А места здесь, посветлу едешь, оглядываешься. Ночью зверье, а главное людишки, проезду не дадут. Ни Создатель им не указ, ни совесть, ни закон. Вот и скажите на милость, кто согласится и за какие деньги тащиться сюда по зову пусть даже такого уважаемого воина, как капитан Руджери. Хорошо в запасе у Кунша со старых времен микстура от животных колик осталась. Трактирщик уж и не помнил когда покупал и по какому случаю. От колик или нет, все едино лекарство, доброму человеку обязательно поможет. Так оно и вышло. Вчера капитан и носа не показывал, отлеживался под тремя одеялами и нагретым камнем в ногах. А сегодня сидит за столом с императорским равдухом. Тот приперся ни свет, ни заря, всех разбудил, наорал и расшевелил. Людей ему накормить и обсушить надо. Ну и что? Часа не прошло, сам их и выгнал в непогоду искать чего-то. Кунш вздохнул. Собачья служба у парней.

Теперь оба, капитан и равдух, сидели за одним столом, мирно беседуя. О чем? Кунша так и подмывало подслушать хоть полсловечка из их разговора, однако опасался, поймают − накажут. У равдуха власть. Раз! и в кандалы. Но что не ускользнуло от любопытного трактирщика, равдух больше настроен к общению, чем капитан. Руджери недоволен и хмур. Толи разговор неприятен, толи болезнь продолжала донимать, толи собеседник не в меру надоедлив и приставуч.

− И как он называл себя? Не припомните? — расспрашивал Дентри капитана. Равдух прибывал в приподнятом настроение. Теперь он точно вышел на след убийцы тана Мистара.

− Кто его знает. Для меня он птох, − старался коротко отвечать Руджери. Во-первых, он действительно чувствовал себя скверно, во-вторых, зачем ему помнить имя какого-то оборванца. Пусть он и проявил себя. Понятно в несколько другой ситуации, с удовольствием принял бы птоха на службу, но сам Руджери, получив отставку и полный расчет, первым покинул замок. Неблагодарная баба обвинила его во всех грехах и упущениях, не забыв самые мелкие и вздорные. Одно только запамятовала — он победил! Разгневанная фрайха даже не удосужилась добавить несколько строк в его рекомендации. Впрочем, тогда Руджери меньше всего думал о благовидности послужного списка. В какой-то момент, доведенный до белого каления, он пожалел, что верх в войне не взял Венсон. Вот кто бы вправил ей мозги через одно место!

− И все-таки его как-то называли. Имя, кличка от приятелей, обидное прозвище?

Руджери понял, от равдуха не отделаться скупыми фразами, и попробовал вспомнить. Ведь действительно как-то же птоха звали.

− Дружок назвал его…

− У него был друг? — оживился Дентри. Равдух с нескрываемым удовольствием приложился к кружке. Кажется, ему удалось оседлать удачу.

− Не то чтобы друг. Они пришли в замок вчетвером. Двое с побережья Внутреннего моря, сард и… ваш Бомож? Или Бороз. Как-то так.

− А те с побережья? Что они представляли собой?

− Обыкновенные рыбаки.

− И куда они отправились?

− В Воронью топь.

−…?

− Погибли в первый день осады.

− Угу, − разочаровано сморщился Дентри. — А сард?

− Сард… Дёгг, получил награду, Медный браслет и ушел.

− Вместе с Борозом?

− Нет, по отдельности. А Бороз, − капитан решил называть его так, коли равдух называет, − получил за службу два клинка. Шоудао.

− Не слыхивал о таких.

− Очень редкие клинки.

− Дорогие? − Дентри поправился. — В смысле приметные?

Руджери понял, о чем тот.

− Во всех смыслах.

− То есть вещи дорогостоящие. Не дешевка.

− Не дешевка, − с ударением ответил Руджери.

− Описать сможете?

− Парное оружие. Клинки вороненые в два локтя. Рукояти из слоновой кости, перевиты золотой проволокой. Гарды в форме растопыренных когтей. В навершиях шпинель. Перевязь для заплечного ношения. Сплетена из черных и белых волос.

− А почему именно оружие?

− Таков обычай. Третий из награждаемых…

− А кто второй?

Руджери едва не вспылил. Манера равдуха перебивать на полуслове бесила его.

− Йоун. Он получил земли в низовьях Кироны.

Равдух быстро сделал пометку свинцовым карандашом на приготовленной дощечке.

− Значит, Бороз заполучил шоудао.

− Он выбрал их сам.

− Выбрал? — уточнил Дентри.

Капитан на минуту задумался. Интересная деталь. Получалось, птох знал о существовании клинков. От кого? От Тода? Старого оружейника не просто разговорить. Тем более Бороз плохо владел языком. А может, врал? Впрочем, теперь-то что?

Равдух как с листа прочитал подозрения капитана и опять чиркнул на дощечке.

− Выбрал, − подтвердил Руджери. — Третий из награждаемых, имеет право унести любое оружие.

− Любое, но выбрал именно это. А почему он не получил Медный браслет?

− Такова прихоть фрайхи, − резко ответил Руджери.

Дентри понаблюдал за капитаном некоторое время, сделал пометки и продолжил.

− Что еще можете о нем сказать?

− А что вы хотите услышать? И почему?

− Видите ли, ваш Бороз, − Дентри посмотрел куда-то в угол, словно решая, отвечать ему или нет, − подозревается в убийстве тана Мистара.

− Об убийстве я слышал. Вы думаете это птох?

− Убийца уложил его броском баллока.

Руджери соглашаясь, кивнул.

− Птох отменно метал ножи.

− Он тот, кого я ищу. Видите сколько совпадений. Внешность, умение обращаться с метательным оружием, − Дентри хлопнул в ладоши. — Хозяин вина принеси и получше, чем ЭТО.

− Откудыть у меня дорогое вино, кир, − взмолился обескураженный просьбой трактирщик. — Таких высокородных гостёв у меня почитай года четыре не было. Не заезжали. Сами видели, на отшибе живу.

− Плохо, − погрозил ему Дентри пальцем, и вернулся к разговору с капитаном. — Может, вспомните, во что он был одет, когда покидал замок. Какие вещи были при нем. Ну, кроме наградного оружия.

− Вы полагаете, мне есть до этого дело? Он один из прочих. Пришел-ушел и все.

− Э, не скажите. Человек ухлопавший Венсона не просто птох или даже торквес. Согласитесь ведь?

− Соглашусь. Но тем не менее…

− Тем не менее, вы не можете ничего вспомнить о человеке даровавшим вам победу?

Руджери зло вздохнул. Если расскандалиться, скрутят и отвезут в столицу. А в Тайгон ему путь заказан. Сам себе заказал, не появляться там ни под каким предлогом.

− У него было короткое копье, которым отменно владел.

− Копье? Может он из Варрена? Сейчас полно беженцев оттуда. Я слышал они отменные копейщики.

− Нет. Копейщик это копейщик. А он мечник.

− Что еще?

− Носил милоть и куртку из необычной кожи, которую раскопал у фрайхи в арсенале, − выпалил одним духом рассерженный капитан.

Дентри одобрительно кивнул.

− А кто в замке может про него что-либо рассказать? Подробности? Что ел? Не болел ли чем?

− Пожалуй, оружейник Тод. Он изготовил ему короткое копье.

− О котором вы упомянули?

− Да. У нас таким никто не воюет. Он использовал его и как меч и как копье.

− Необычный человек. В смысле не рядовой вояка.

− Тут вы правы, − согласился Руджери.

− А как он сразил Венсона. Я не знаю подробностей…

В трактир ввалился егерь. Отряхнул с плаща воду дождя и без дозволения направился к Дентри.

− Кудыть тебе несет!? — замахал руками Кунш. — Грязищи сколько на сапогах тащишь! И дверь затвори! Выстывает. Кир Руджери болен!

Егерь даже не обернулся. Он устал и промок. А капитан и начальство его, вон в сухе в тепле кружки караулят, да с кувшином милуются.

− Нашли два тела в лесу, − доложился равдуху егерь.

− Где? Далеко? — подскочил Дентри.

− Одно в овраге лежит. Второе сожгли на поляне.

Равдух с минуту соображал над услышанным. Сожгли? Убийца прикончив Мистара проделал непонятный ритуал. С огнем. Здесь, возможно, тоже самое.

− Капитан Руджери вынужден обеспокоить вас и просить отправиться с нами. Для опознания.

− Равдух… − попробовал возразить Руджери. Ему ужас как не хотелось мокнуть под дождем. Если бы у него таковое желание имелось, съехал бы из трактира и отправился в Ирль.

Дентри протянул ему тавлион.

− Мои полномочия не для праздного времяпрепровождения. И дело, которым я занимаюсь, контролирует лично эгуменос Бриньяр. Его приказ − скорейшая поимка убийцы. Если не поторопимся ни Мистар, ни Венсон не будут последними в цепочке злодеяний.

Руджери мысленно выругался, но… подчинился.

Дождь словно караулил, когда они покинут жилье. Лил без остановки. Поднявшийся ветер сбивал тяжелые струи в лицо, слепил глаза. И без того раскисшая дорога абсолютно непролазна и похожа на мелководную речку.

Низкие тучи ползут, цепляясь за деревья. За далями грохочут громы и редкие молнии простреливают притихший лес. В кратких вспышках видятся, пугают неясные силуэты, подступающие к проселку.

Егерь вел, держась на два корпуса впереди. Ехали с осторожностью. У лошадей разъезжались ноги, животные вязли, тяжело переступали, с трудом выдирались из глины.

Руджери поежился. Жар опять донимал его. Капитана морозило и он никак не мог согреться. Разнылось раненое плечо. Он с отчаянием вспомнил кровать, три теплых одеяла и горячий камень в ногах. И еще ему хотелось огненного, почти кипящего вина с корицей и красным перцем. Каждый глоток которого перехватывал дыхание и вышибал слезу.

− Вы не рассказали, как погиб Венсон, − опять пристал с расспросами Дентри.

Из-за шума дождя и ветра равдуха почти не слышно, но Руджери решил рассказать. Услышит или нет, пусть только отвяжется!

− Птох заказал у Тода специальное оружие, спрятался в воротах и когда Венсон подошел поговорить с фрайхой о сдаче замка, метнул его и уложил рейнха.

− Пробил доспех?

− Наконечник у ножа был из стали чикошей.

− А где он её взял?

− Вам лучше поговорить с оружейником.

− Непременно побеседую, − заверил Дентри. — А еще с кем общался Бороз?

− Послушайте, равдух, − не выдержал Руджери. — Он никто! Птох! Мне необязательно знать круг его знакомств и список его занятий. Единственно, что я требую от солдат, исправно выполнять свои обязанности. Он выполнял. Остальное не мое дело.

Дентри на время отстал от капитана. Не по причине исчерпывающего удовлетворения любопытства, а просто наездник он посредственный. Сверзнуться с лошади в такую погоду это запросто!

Когда добрались до оврага, небо смилостивилось и, дождь перестал. Маленькое чудо, был и нет его! всех порадовало.

− Вот, − показал егерь.

Тело сильно порчено мелкими хищниками и птицами. Правая сторона объедена до кости, но левая цела.

− Посмотрим, − равдух живо соскочил с лошади и, не смущаясь ни запаха, ни вида, стал осматривать убитого. Он ощупал и осмотрел каждую складочку, потом перевернул с живота на спину. Распорол куртку, осмотрел грудину.

− Так-так, − равдух повозился со штанами убитого. − Его поразили в паховую вену и скинули в овраг, скрыть следы. Несчастный не смог выбраться и истек кровью, − дал заключение осмотру Дентри.

− Это Холт. Мой торквес. Странно, что он не в Морте.

− И я говорю, странно, − согласился Дентри. — Кошель не сняли, в сумку не залезли, карманы, − равдух вытащил из одежды торквеса дешевенький аграф, − не проверили. Даже шабер[17] не забрали. Кстати приличное оружие. Он был с кем-то в натянутых отношениях?

− Холт? Как сказать… Он коротко сошелся с Керстеном, а тот парень сам себе на уме.

− А с Борозом они как? Ладили?

Капитан терпеть не мог рассказывать-пересказывать всяческие сплетни, но тут пересилил себя. Пусть равдух разбирается в них, а его оставит в покое.

− Скорее наоборот. Бороз ухлестывал за Иерой, прачкой бэну Эйрис. До этого с ней путался Керстен.

− Весьма интересно, − оживился Дентри. Судя по голосу, для него в словах капитана масса деталей, на которых стоило обратить внимание. — Ладно, давайте посмотрим на второго. Если это будет Керстен…

Посмотреть проблематично. Того что оставил огонь ничтожно мало.

− Что скажите? — обратился за помощью к капитану Дентри.

− Ничего. Для меня это…

Дентри словно лис обошел пепелище. Подобрал короткую палочку, пошевелил золу и кости.

− Мужчина. Росту без малого четыре локтя, физически крепок, — равдух присел и извлек из углей сплющившуюся от жара фляжку, сморщенную подошву от сапога, спекшееся олово пуговиц. Чуть в сторонке нашел кусок не прогоревшей овчины.

− По всему был одет в овчину.

− Тогда это и есть тот, кого вы ищите, − произнес Руджери.

− Керстен?

− Бороз. Он носил милоть.

− Такую одежду носят многие.

− Здешние жители не носят. А милоть ему отдал Дёгг. Похоже, птох не успел воспользоваться подарком фрайхи. Кому-то его трофей оказался нужнее.

− Керстену? − хорошее настроение равдуха испортилась. Впрочем, ему не впервой сталкиваться с делами, когда бывшие боевые товарищи резали друг дружку из-за трофеев или денег.

Дентри обошел кострище на два раза, пытаясь выискать что-либо еще. Лучше опровергающее слова Руджери. Но ничего так и не нашел. Факт сожжения несколько не вязался с известными ему привычками скорых на расправу клефтов, но не более. Всяк по-своему мыслит обдурить закон и уйти от наказания. Правда, подобный поступок больше следовало ожидать от Бороза, чем от замкового торквеса.

− Остается нанести визит в замок, − Дентри досадливо вздохнул. — И на этом все.

− Я могу вернуться? − спросил Руджери. Встречаться с фрайхой ему очень не хотелось.

− Нет, кир, − перешел на официальный тон равдух, − вы поедете с нами. Возможно, понадобится задать вам несколько вопросов. Так что будьте рядом.

Капитан не стал возражать. Хворь усмирила его.

Дорога к замку одна сплошная лужа. Лошадь равдуха несколько раз поскальзывалась, тот ругался вцепляясь в седло. Руждери отчаянно старался согреться. Холодный ветер продувал насквозь промокший плащ и одежду.

Миновали бывший лагерь Венсона. Пятна кострищ, вырубки, умышленно попорченные баллисты и бриколи.

Из пелены неистребимого тумана замок выплыл огромной черной тенью. Сперва, обрисовался мутный контур, потом явственно проступили стены.

Когда равдух, капитан и егеря подъехали к мосту, с удивлением обнаружили, от моста осталось только одно бревно. Дентри вопросительно глянул на Руджери. Что это? Тот пожал плечами — не знаю!

Задрав голову, Дентри, рассматривал разрушенные стены, повреждения башен и частично обрушенную галерею. Безрадостное зрелище.

С оставленного, вывешенного на балке, керна, взмахнув широченными крыльями, слетела птица. Равдух не разглядел какая.

− Клики кого-нибудь, − приказал Дентри егерю, не заметив ни одной живой души.

Егерь крикнул. Раз, другой. Затем, заложив пальцы в рот, пронзительно свистнул. Тот же результат. Тишина.

− Похоже, дисциплина у фрайхи не в чести.

Руджери промолчал. Капитан прибывал в тревожном недоумении. По его расчетом сейчас на страже бывшая шестая, а ныне вторая опция. А там неплохие ребята. Декарх Фиром, не какая-то раззява, с головой мужик. Разгильдяйства не позволит.

Знакомый с порядками в замке, лучше своих спутников, Руджери высматривал в бойнице огонь факелов. В караулке кто-то должен быть обязательно. Однако света он не увидел.

− Ворота открыты, − обратил внимание начальства егерь.

− Плохо, − буркнул равдух спешиваясь. — Ватто давай на ту сторону. Только осторожно.

Егерь перебрался через ров. За ним последовал второй.

− Останешься с лошадьми, − приказал Дентри замыкавшему и позвал. — Капитан вы за нами.

Скинув касулу[18], свернув и перебросив егерям, Дентри медленно, с осторожностью ступил на бревно. Раскинул руки в стороны держа равновесие. Шел дольше, чем его подчиненные, но дошел. Последние два локтя преодолел прыжком, едва не свалившись. Егерь подхватил его, не позволив рухнуть в топь. Руджери не стал снимать плащ. Озноб донимал все сильней и, оставшись без защиты под пронизывающим ветром, он закоченеет совсем. Не пройдя и трети, капитан качнулся, замер на полушаге, выравнивая положение. Он вынужденно отпустил полы и развел руки в стороны. Ветер захлестнул плащ вокруг ног Руджери. Следующий порыв непогоды наполнил плащ как в парус.

− Осторожней капитан, − обеспокоился Дентри.

Руджери сорвался и ухнулся в грязь с головой. Барахтаясь, разорвал вязку, освобождаясь от мешающего выбраться плаща. Стало легче двигаться. Он вытянул руки, схватится за бревно.

Дентри подосадовал. Угораздило же! Егерь отвернулся скрыть улыбку.

− Кинь веревку! — приказал равдух.

Грязный по самую макушку, Руджери поднял руку поймать. В следующий момент, показавшиеся руки и голова капитана рывком пропали с поверхности. Поверхность слегка вспучилась и стремительно двинулась вглубь болота.

− Что это? — в недоумении обратился равдух к егерям, прождав какое-то время. Руджери не появился.

− Так ведь топь, − не уверенно произнес Ватто. — Не зря же ее так кличут.

− Как кличут?

− Воронова топь.

− И что теперь? − название ничего не объясняло равдуху. Но, то, что он успел заметить, вызывало недоумение.

Егерь приложил четыре пальца левой ладони ко лбу. Да прибудет с нами извечное Синее небо и Кайракан.

«Еретик проклятый,» − обругал подчиненного Дентри.

Стоять дальше и мерзнуть никакого смысла. Равдух рассержено скомандовал.

− Пошли в замок.

Запах разложение приглушил вновь припустивший дождь. Сразу за воротами наткнулись на раздувшееся тело карнаха. Человек походил на шар и не лопнул только потому что не позволили доспехи. Лицо синюшно-желтое. Тыква, а не лицо. Рот раскрыт, распухший язык застрял между зубов.

Егеря встали в воротах.

− Чего остановились? Покойников не видали? — прикрикнул на них Дентри.

Он осмотрелся. Много увидишь? Из-за дождя.

− Покличем? − шепотом попросился егерь. — Может, отзовутся.

Отзовутся? Как же! Дентри ясно осознал, не отзовутся. Нету тут никого. Из живых. Были, а теперь нету.

− Потравились? — высказал догадку второй егерь. — Венсоновцы могли…

− Не исключено, − согласился равдух. Согласится легче, чем теряться в догадках. Да и догадки ли? Мечутся перепутанные перемешанные куцые мыслишки.

Дентри вышел вперед и заглянул в выбитую дверь караулки. Карнах и судя по нашивкам декарх мертвы. Первый за столом, откинувшись на стуле и, едва на стуле помещаясь, запрокинул голову назад, второй на лежаке. Распух так — за человека не признать. Егеря почти наступая Дентри на пятки сунулись следом. Что там? и тут же обратно!

− Смилуйся Синее небо! — выдохнул егерь.

Пошли в обход, по порядку, заглядывая во все двери подряд. Остановились у курятника. Бестолковые птицы квохтали, рылись в мусоре. Большая часть, нахохлившись, сидели на насестах. На полу полно перьев.

− Хорь похоже, − проронил Ватто.

− Ага, а следы где? — толкнул его второй. Чего несешь?

В овчарне овцы жалобно блеют с голоду. Кормушки пусты. Учуяв людей, кинулись к воротцам, тычась мордами в доски.

За овчарней лавка сапожника. Заходить не стали. В щель усмотрели, торчат распухшие ноги из-под одеяла. У скорняка тоже самое. В лавке травника настоящий погром. Все верх дном, самого не видать.

− Есть кто? — позвал Дентри.

− Вон он, − показал рукой егерь. Травник лежал в маленьком палисаднике, среди горшков с высаженными цветами. Календулой и ромашкой.

Везде одно и то же. Тела. Сильно распухшие, сине-желтые. Очень редко, два или три раза, смятые, изломанные. Сгребли человека в горсть, пожамкали и бросили.

Дошли до казармы. Дверь выбита. Вместе с косяком. Только штыри крепежные торчать остались. В зале мертвяки. И распухшие, и раздавленные, и разорванные на части. Столы, стулья, лавки все в одном углу. Будто волна накатила. В другой половине, где кровати стояли точно такая же картина.

− Передрались что ли? — допытывал Ватто, боясь войти. Стоял на пороге, тянул шею, что гусак.

− С кем? — поинтересовался Дентри. Самому любопытно, что здесь творилось.

− Не капитан ли сотворил? — предположил второй егерь. — Не зря сбежал. Думал как одолел рейнха награда не малая ему причитается. А его выперли. Вот и взыскал.

− Теперь дознайся. Он или кто другой, − дополнил Ватто.

Болтать, легче, чем безмолвно бродить по замку, превращенному в кладбище.

Мысль, что к произошедшему причастен капитан, показалась Дентри не лишенной смысла. Может специально Руджери в топь ухнулся? Покончил с собой. Тут ведь беседами не отделаться. Однозначно в столицу пришлось бы ехать. К синкеллу[19] Бараману. Ему объяснять, как так получилась, что с его отъездом целый замок в одночасье вымер. От иерея[20] отговоришься, к вестарху столичному, к киру Грозу, пригласят. Хрен редьки не слаще.

Вспоминать о Барамане равдуху неприятно. С одной стороны выскочка, воспользовавшийся протекцией Бриньяра. А с другой − лют! Лют в деле! Из мертвого правду выжмет. Дентри (в кухню зашли) покосился на очередного мертвяка. Человек сидел за столом, вцепившись сведенными судорогой пальцами в столешницу. Под сорванными ногтями зеленоватая кровь.

− Яд, − подытожил увиденное Ватто.

− А бардак? — не поверил второй.

− Надо еще умудрится столько яду раздобыть и подсыпать. Не все из одного котла хлебали, − высказал сомнение Дентри. Ведь его и учили сомневаться. Иначе нельзя. И про бардак верно подмечено.

Вышли под дождь. Остыть от увиденного. Дух перевести. Тяжко столько смертей увидеть. Непонятных смертей. Страшных.

Дентри с удовольствием подставил лицо под холодные капли. Попавшие на губы, облизал.

− Может, на звонницу поднимемся? — предложил Ватто. — Ударим разок, глядишь и отзовется живая душа. Чем так-то бродить.

Боится егерь. Лицо бледней беленой стены. А руки? То к оружию тянет — защититься, то в рукава засунет — согреть.

«Бывалый человек, а хлипковат», − подумал Дентри. Не осуждая, сочувствуя.

− А вдруг зараза какая? — внезапная догадка заставила Ватто опять осенить себя знаком-оберегом.

− Тогда нам не позавидуешь, − заверил приятеля второй.

Дентри, соглашаясь, закивал головой. Да, да, да. Возможно.

Идея ударить в симантр показалась равдуху разумной. Торопко пересекли площадь. Из колодца такая вонь пахнула рядом не пройдешь, дыхание запирает.

В церкви беспорядок. Дверь нараспашку. По нефу будто проволокли огромный грязный мешок, переломав лавки и опрокинув ограждения. Цветную пирамиду, олицетворение сущностей Создателя, сбросили с алтаря, разметав на сотни осколков. Сам алтарь в щепки. Вывешенные гобелены сорваны. Словно кто катался в них по полу. Тут же на развале лавок и мебели лежал священник. Одежда разошлась по швам. В дырах видно синюшно-желтая кожа. Так натянулась — полопалась. Мясо на вид осклизло и зазеленело.

− Слышь, кир! Мертвяков то мухи не едят. И не зачервивели, − высказал наблюдения егерь и отвернулся сдержать рвоту.

− Свежи еще, − мрачно пошутил Дентри. А что ему оставалось?

Подняться на звонницу не удалось. Деревянные лестницы обрушены.

− Если бы не эти… опухшие, подумал бы, бой был, − проворчал егерь, отступаясь от попытки подняться по обломкам. Чуть ногу о гвоздь не пропорол.

− Ладно, пойдем в дом, а оттуда в донжон. Если кто и уцелел то только там, − предложил равдух.

− Уцелели? — огрызнулся Ватто. — Сомнительно.

− Посмотрим, − настоял на своем Дентри.

К дому подходили с опаской, озираясь и оглядываясь. Семейный склеп Бортэ, не сговариваясь, обошли сторонкой. Издали глянули, цела ажурная решетка и на замке. А не цела бы была, не полезли. И здесь покойников предостаточно.

Ватто приоткрыл дверь, заглянуть в щель. Из сумрака к ним с воем бросился черный ком. Дентри не успел испугаться. Сердце сильно бухнуло и замерло в ожидании. Второй егерь рубанул воющий ком мечом. Тот жалобно взвизгнул и растянулся у ног равдуха.

− Тьфу! Собака! — выдохнул егерь.

− Ты полегче маши, − не очень строго выговорил равдух. Дентри отстранено подумал, за все время так и не узнал его имени.

Протиснулись, постояли, переминаясь с ноги на ногу, привыкая к сумраку вестибюля. Не охота таскаться по темным этажам. Ден-три, словно мысли егерей прочитал, отправил наверх, сам принялся рассматривать грязь на полу. Откуда она здесь? Не из рва же её нанесли на сапогах. Да и обычных следов нет. Тащили что-то. Крупное. Возили туда-сюда. Как и в церкви.

Егеря вернулись быстро. Дентри не удивился бы, окажись, никуда они не ходили. Поднялись по лестнице, постояли и вернулись.

− Живых нет, − кратко доложил Ватто. Челюсть у него мелко подрагивала.

− Бабы одни. Прислуга, − хмуро дополнил второй. — Смотреть тошно.

Дентри приказал зажечь факел и освещать дорогу. По коридору добрались к донжону. На площадке грязи по щиколотку. Вниз по лестнице и того больше. Дентри глянул в темноту спуска, но отложил визит в подземелье на возвращение. Если уж совсем ничего не найдет.

Взошли на этаж. Массивные двери выбиты. Удар чудовищной силы, вывернул петли с куском стены и уронил створины. Дентри присмотрелся к искореженному металлу. Так ударить… Во-первых, какая силища, во-вторых, чем ударили? Не таран же заволокли. Чуть дальше обнаружили тело торквеса в измятом доспехе. Сплошное месиво. На стене кровавый отпечаток, куда его швырнуло.

Второй этаж. Пусто. Ни живых, ни мертвых. У распахнутого окна Дентри задержался. На подоконнике след. Женский. Равдух перегнулся, глянул вниз. Черная жижа безмолвно отливала глянцем.

− Сиганул кто? — спросил равдуха егерь.

− Сиганул, − согласился Дентри.

− Сиганешь коли припекло, − добавил словечко Ватто.

Огляделись − и на третий. В зале приемов, не считая обрушенной колонны, никаких разрушений.

− Эдак его, − просипел в испуге егерь.

Дентри глянул, куда тот показывал. В обломок колонны буквально втерт человек.

− Не люди сделали, − зашептал один егерь второму. — Сказывают в болоте, твари всякие раньше водились. Замок стерегли.

«И этого проняло,» − вздохнул равдух. — «С перепуга, ересь несет?»

− Вот и охранили, − перебил егеря Дентри. — Хороши заступнички.

Однако и сам равдух чувствовал, правдоподобного объяснения увиденному нет. Даже самого глупого объяснения. Он себя укорил за поспешный осмотр помещений. Ведь, наверняка, проглядел что-то важное. А людей? Надо бы получше рассмотреть. Одни вон раздуты, вторые нет. Почему так?

− На четвертый, − позвал Дентри, проходя мимо камина. Совсем не давно он горел, отдавая тепло и свет. — Может и в подвал заглянем.

Егеря посмотрели на него как на умалишенного.

Уже поднявшись, Дентри понял, искать следы стоит именно в подвале. Оттуда вся грязь. А чем дальше от подвала, тем её меньше!

В спальне они обнаружили тело фрайхи, лежавшее поперек широкой кровати. Неприкрытое одеждой оно выглядело безобразно. Отвратительно. Равдух вспомнил, как в прошлом году ловили в Грязных Порогах еретиков из приезжих. Богине своей поклонялись. Идолу каменному. Идол точно так выглядел. Огромное обвислое брюхо, отвислые бесформенные груди, отвислые щеки, нос… Тьфу!

Равдух подошел к телу фрайхи поближе. Никаких явных следов удушения или ран.

«Перевернуть бы её», − подумал он без особого желания к действию.

Коснулся тела пальцем. Под тонкой кожей заходила синеватая жидкость. Нет, не получится.

Чуть дальше второе тело. Человек в ужасе забился в угол. Ногами так сучил, ковер сбил в гармошку. По виду, на лобке скромная поросль и на груди нет волос, принадлежит юнцу.

Дентри присел на корточки. Присмотрелся.

− Штору с окна сдерни, − попросил он одного из егерей.

− Чего?

− Штору сдерни, говорю, − рыкнул равдух.

Егерь от усердия штору сдернул вместе с гардиной.

На левой руке юнца отчетливо видны две ранки. Как будто ткнули чем.

− Ну-ка глянь, − подозвал он второго.

Тот глянул. Прикинул в уме.

− От этого не умирают.

− Однако помер, − Дентри надавил пальцем возле проколов. Здесь плоть тверже дерева.

− На укус похоже.

− Похоже? Вы егеря, вот и скажите, кто их так покусал.

Оба промолчали. По незнанию ли или от греха подальше от его расспросов.

− Стилетом может, − выдвинул новую идею Ватто.

Дентри прикинул расстояние между ранками. Пять дактилей[21].

− А вот еще на ноге, − показал ему второй.

Выше колена точно такие же две ранки, только расстояние меньше. Три с половиной.

«И какие выводы?» — спросил себя Дентри, хотя и так сознавал. Пока никаких.

Все что они выходили в донжоне еще несколько распухших тел. Равдух вышел на площадку четвертого этажа. Гонг сорван с рамы. Диск погнут, цепи его удерживающие порваны. Словно неведомая сила долбанула в него, гонг сорвался и далеко отлетел. Еще немного и упал в болото.

Дентри походил по площадке, осматривая с высоты двор, стены, топь. Мешал дождь, мешал ветер, мешали собственные сбивчивые мысли. Где же ответ? В какую сторону посмотреть, в какую щель заглянуть, под какой камень подлезть?

Уже спустившись на второй этаж, Дентри внезапно остановился. Мысль была столь бредовой, что он даже в нее не поверил. Но потом все-таки уговорил себя проверить её. Чтобы не выглядеть в глазах егерей дураком, решил пойти один.

− Я сейчас, − предупредил он сопровождавших.

Равдух быстро вернулся в зал приемов. Оглядел зал, обежал вокруг колонн. Где-то здесь ему попалась на глаза одна вещь! И только вперившись взглядом в череп стоящий на камине понял − вот и ответ! В разинутой пасти сверкнули два клыка. Подойдя поближе, Дентри поднес руку, явственней представить, какой получится укус от живого обладателя черепа.

Постояв мгновение, равдух стремительно развернувшись, пошел прочь.

− Все, − коротко бросил он. Егеря и раньше едва поспевал за ними, а теперь и вовсе бежали следом.

Спустились по лестнице, проскочили мимо спуска в подвал. На выходе, в вестибюле, второй егерь чуть приотстал.

− Плачет кто-то, − завертел он головой, вслушиваясь в звуки. — Баба вроде.

− Показалось, − потянул его Ватто.

− Наверху, − опять расслышал егерь.

− Вы же ходили? — разозлился Дентри на задержку.

− Тогда тихо было. Может, гляну? — попросился егерь.

Дентри понял, что боится. Вдруг действительно кто-то остался в живых. И этот кто-то свидетель! Ненужный ему свидетель трагедии в замке.

− Раньше надо было глядеть, − строго выговорил равдух егерю.

− Ветер это, − заверил Ватто товарища.

Они живо покинули дом, пересекли замковую площадь. Колодец обошли стороной. Уже на выходе, в воротах, Ватто спросил, сбивая дыхание.

− От чего все это?

− Что это? — Дентри даже не обернулся.

− Ну, смерти?

− Болезнь, − солгал Дентри.

− Заразная? — испугался Ватто и наступил Дентри на пятку. Тот едва не упал.

− Нет! Теперь надеюсь, нет.

Дентри долго служил равдухом. И еще долго собирался служить, потому как более ничего не умел, и к иному занятию приспособлен не был. А в следующем году, ему за выслугу лет полагался докатив. Он очень рассчитывал на эти деньги. Так что между правдой и сотней звонких солидов, он, пусть и поколебавшись, выбрал последние.

4

− Слышишь, карнах? — Гроу старался говорить тихо. — Знаю, слышишь. Подойди. Не бойся, подойди. Дело есть.

Рют глянул на прижатое к железным прутьям лицо пленника. Зверек и зверек. Только на решетку не кидается! Вчера здесь под надзором таких зверьков штук двадцать сидело. Сегодня осталось десять. Закон суров к нарушителям правопорядка. Суров и скор. Остались те, кто не завтра-послезавтра отправится в Баглон. Веселей добывать мрамор, чем украшать виселицу напротив ратуши.

− Да, подойди ты, дубина, − позвал Гроу в нетерпении.

Карнах остановился. Скучно нести в подвале службу, но катепан Дуфус нанял его именно на такую. Охранником в тюрьму.

− Денег хочешь заработать? — спросил арестант злясь. Его страж не торопился откликаться на просьбу.

− Кирку принести? Или пилку по металлу? — отозвался Рют лениво. Действительно скучно. Знай, ходи всю службу вдоль камер туда-сюда. Час ходишь, два ходишь, так всю ноченьку на ногах и маешься. Тюрьма сама по себе невеселое место. А уж подвал и вовсе могильная тоскливость.

− А ты разбежишься, принесешь.

− Может и принесу, − съязвил Рют. — Если вон факел зассышь.

Арестант зло сверкнул глазами. Ой-ой-ой! Страху нагнал!

− Так хочешь заработать или нет?

− Сколько? — спросил карнах отвлечься. Откуда у этого бродяги деньги? Какие имелись, при аресте, изъяли и поделили.

− Пятерик. Твое месячное жалование, на ровном месте поднимешь? Как тебе? — посулил Гроу.

− Не пойдет, − отвернулся от заключенного Рют. Сумма конечно не маленькая, но с учетом вдвое большего долга саккулярию[22] Пассу — бзик! Деньги хоть честные, хоть воровские лишними не будут, но осторожность соблюдать требуется. Прознают, со службы вылетишь. А то и вовсе рядом в камере окажешься.

Гроу с досады, не на карнаха, на себя, тряхнул решетку. Говорил Матуш не задерживаться, не лезть, куда не следует! Нет, на дармовщинку хотел похарчеваться и гульнуть. Вот теперь баландой и харчуйся! Вместе с местным ворьем.

− Это задаток, − убедительно заверил Гроу. Он присматривался к карнаху два дня, как только попал сюда. Порученное Матушем надо, во что бы то ни стало, выполнить! Иначе и в Баглоне достанет, поквитается.

− Сулишь сладко, − осторожничал Рют. В тюрьме ежели с умом деньгу кроме жалования запросто сшибешь. То словцо кому на волю передашь, то писульку отнесешь. За хлопоты всяко в лапу сунут. Не ему, так другому. А зачем другому деньги оставлять? Они и самому потребны. В кости сыграть или с ребятами в капилее посидеть. Опять же день рождение скоро. Пристанут, ставь бочонок ячменного! Глотки-то у всех, что трубы водосточные. Лей, не захлебнуться. На крайней случай должок у саккулярия скостить. Рют поморщился. Пасс, хитрая бестия, наверное, уже и проценты на долг накинул.

− Так и дело важное, − признался Гроу. — Для настоящего мужика.

− Пришить кого? — геройски напыжился Рют. — Только скажи!

− Я тебе про дело, а не про мокруху. Справишься и при деньгах будешь и службу получше этой предложат, и не здесь, а в столице.

− Так меня там и ждут. В столице. А где это ты кир карнах пятой декархии задержался?

− Кого не ждут, с тем и разговаривать не станут. А меня ждут. Сам видишь куда меня угораздило. Сделаешь ты, тебе и деньги и работа. Разумеешь в чем интерес?

− Ладно, не пой! — блеснул воровским наречием Рют. — Давай за суть. Потом посмотрим, стоит ли мараться.

Гроу сильней притиснулся к дверной решетки. Его бы воля… Эх, где она теперь и когда будет, воля та!

− Сходишь в Малую Денежку, в Жужелы.

− Во-во! В аккурат мне фонарщики голову и проломят!

Рют махнул рукой, разговор окончен. Деньги деньгами, а жизнь дороже.

− Ты же не тютя последняя, чтобы тебя кончили, − справедливо возмутился Гроу. — Представитель власти! Кто на карнаха руку подымит? Катепан за это половину городских стен фонарщиками украсит. Мало? На каждую вывеску вздернет.

Рют немного успокоился. Правду говорит. Кир Дуфус за смерть подчиненного карал вдесятеро. Уж не припомнить когда на карнаха или вигла руку подняли. По горячке если только, как в Коромыслах.

− Возьми кого собой спину прикрыть, если уж сильно боишься.

− Дальше давай, − приказал Рют. Будет тут всякая тюремная сволочь рассуждать, чего он боится, а чего нет.

− Спросишь в трактире шена Питюра. Скажешь Гроу прислал, вещицу одну забрать. Я её знакомому человеку на хранение отдал. Он тебя с человеком тем сведет, заберешь вещицу и в Тайгон снесешь.

Карнах призадумался. Жужелы конечно еще та дыра. Слава дурная. Однако и работа вроде не тяжелая.

− А что за вещица? Краденая?

− Нет, − соврал Гроу. — Посыльный я. Велено её доставить к сроку. А тут такой срок дадут, что и самого десять лет не увидят.

− Потом что? — спросил Рют, подходя ближе, но безопасного расстояния не нарушая.

− Согласен или нет. Коли согласен, дальше слушай, а нет, вон крыс гоняй, − Гроу ткнул пальцем в темноту за спину Рюта. Тот невольно обернулся. Здоровенный пасюк шмыгнул под половицу. Хвост с локоть! А сам тварюка еле в дыру протиснулся.

− Считай, столковались, подвязался.

− Ты какой веры будешь? — не стал торопиться Гроу. Карнахам, что крысам подвальным, веры сильно давать не следует.

− Кайраканин[23], − ответил Рют, понимая куда клонит заключенный. Не так-то прост ворюга.

− Лоб божьим знаком осени, − попросил Гроу.

Рют с неохотой приложил четыре пальца левой руки ко лбу.

− Простится нам, − повторил Гроу жест. — Отвезешь вещицу в Тайгон, в Трапезитов кастрон. Найдешь лавку симодария[24] Матуша. Лавка приметная с другими не спутаешь. Он тебе за вещицу за эту денег отвалит в карманы не влезут. Ну и к службе пристроит. Хочешь в магистрат виглом. А быстро обернешься. К сроку. То и торквесом. Есть у него при вестархе Грозе близкий человек, поможет.

− А срок-то когда? — спросил Рют. В столице, если мух ртом не ловить, крутится, с голоду не помрешь. Народ там зажиточный и, стало быть, перспектив на доходы больше и добыть их легче. Через полгода найм у катепана истекает и неизвестно возьмут ли на прежнее место. А не ведь могут и не оставить. Портарий Рицимер замолвит словечко начальству. Да и Пасс расстарается. И куда денешься? Конечно, у арестованного тоже красиво лишь на словах. За решеткой сидючи много чего пообещает. Но уверенность у Рюта в успехе рискованной затеи только росла. А чего бы ей уменьшаться? Пять солидов — деньги!

− Неделя осталась, − ответил Гроу и в двух словах описал вещицу, и на что следует обратить внимание.

− А не врешь про деньги и про службу?

− А резон? Тебе ведь завтра опять сюда, меня стеречь, − высказал здравую мысль Гроу. Рют прикинул, действительно, за обман он ему устроит сладкую житуху!

− А вдруг я обману? — решил припугнуть Рют заключенного. Вдруг еще что скажет или выдаст себя.

− Можешь, конечно, − не подал виду Гроу. — Но будешь большой дурак. Здесь как у саккуляриев, денег ссудят малость, а процент возьмут ого-го! Вещичка сама не особо дорогая, иначе бы не я её вез. Платят за своевременность доставки. Так сказать процент. К тому же сам соображай, нужные люди помогут лучше всякой молитвы. Это как хорошая заначка. Всегда выручит.

Каждое слово сказанное Гроу попало в точку. А уж про кумовство…. Ходить бы Рюту в декархах, да портарий своего сродственника на должность пристроил.

− Понимаешь, если не доставлю эту вещь по назначению, − Гроу добавил плаксивости в голосе. — Семейство мое за долги из дома выгонят. Мне деньги то теперь не нужны так хоть семью путь не трогают.

Рют слушал в пол уха. Чужая судьба меньше всего ему интересна. Свою бы устроить.

− Только надо быстро все сделать! — напомнил Гроу карнаху.

− Ага, брошу пост и пойду.

Гроу скрипнул зубами от досады, но промолчал. После того как его нагнал Фиц, они заехали в предместье Зальца. От туда, поменяв лошадок и сменив одежку, в Ирль. Как и велено проведать Питюра. Проведали, называется. Фиц, падла куцепалая сумел удрать, а он вот здесь, шконку греет. Арестант недобро хмыкнул. Шконку греет, яйца преют. Про него сказано.

Рют больше с заключенным не разговаривал. Шаркая ногами, проделал обычный обход.

Разные люди у катепана сидят, маются. Кто за проделки, кто за глупости, кто под горячую руку. Не ему судить. Его служба стеречь. И потому он по эту сторону решеток, они по другую, время коротают. Забавляются кто как может. Он вот по коридору мотается, в охотку с арестантами разговоры ведет. А те в свою очередь на стенах углем похабщину рисуют, подписи делают под стать своим художествам, случаются песни поют, иногда душевные.

Ой, то не в поле маков цвет,

А над полем вороны!

Полегли ребятушки,

Посложили головы.

В кости в карты режутся, до драк порой доходит, до крови. Кто долго сидит, стыд проев, не таясь дрочат, а то кого послабее подомнут, снасильничают. Шутят после. Сел, на штанах брагетт спереди, выйдет, брагетт сзади, на заднице. Для удобства. И хохочут!

Рют заглянул в окошко пятой камеры. В ней мародеры своей участи дожидались. Притихли нынче. Третьего дня бушевали, требовали викария. Главный их требовальщик висит под окнами тюрьмы, только перекладина поскрипывает. Веревка трется.

«Намылили плохо!» — повеселел Рют.

Время до конца стражи прошло тягомотно. Трещали факелы, гоняя неровный свет по стенам и полу, пищали мыши в поисках еды, сквозняк доносил с нижних этажей сырой затхлый запах. Рют никогда туда не спускался. Вой пытуемых правосудием арестантов отбивал всякое к тому желание.

Кимарнув в полглаза, не порядок, но так время быстрее прошло, Рют дождался прихода смены. Сменщики как всегда опоздали. Сегодня на полчасика. Третьего дня, за здорово живешь, целых два часа за них стоял.

Отправившись в казарму, Рют заглянул на плац. Арестант верно подсказал, лучше взять кого с собой. Лёк, приятель и собутыльник, отрабатывал удары мечом на соломенном чучеле. Карнах усмехнулся. Тоже когда-то так махал. Только сколько не маши, коли в деле не поучаствуешь бесполезное занятие. Торчать на плацу не стал. Успеет поговорить, до вечера времени полно.

Рют поел, если можно назвать едой целую гору каши без кусочка мяса, а вместо вина выдавали пиво. Катепан распорядился снизить расходы на содержание. Потому-то в карнахи никто шибко и не рвется. Кто пойдет за гроши и дерьмовую кормежку служить?

После еды отправился на боковую. Вздремнуть оно не во вред. А то узрит декарх, без дела маешься, моментально заботу, какую выдумает или поручение даст. И не послушает на отдыхе ты или на службе, исполняй − не отговаривайся.

Проспал Рют почти до обеда. Встал разморенный и квелый. Лишка хватил. Глоток вина из припрятанной бутылки малость его оживил. Настолько чтобы считать день удачным. Он уже подумал отложить поход в Жужелы на завтра, а сегодня заглянуть в мимарий, там говорят, новенькие девочки появились, но наткнулся на декарха. Тот как всегда наорал за нечищеное оружие и приказал немедленно привести его в порядок. Охота было убивать вечер за точилом. Ширкать, да масляной тряпкой возить. Потому вместо исполнения приказа Рют пошел искать Лёка. Найти того не мудрено. Где в кивы играют там и он. Стоит, раззявив пасть, смотрит. Хочет… от дурья башка! Хочет секрет понять, без проигрыша потом играть. Ну-ну! Сколько таких умников без штанов по белу свету ходит? Тоже, небось, мечтали не проигрывать. Игра она и есть игра. Сегодня весь кон твой, а завтра сапоги долой!

Как словом, так и делом. Вот он, зыркает, губами шевелит, глаз щурит, соображает чего-то.

Отозвав Лёка в сторонку, Рют спросил.

− Ты вечером занят?

− Свободен, − довольно ответил Лёк. — Эта дурища меня отшила.

− Патрия?

− А то кто? Я за дочкой еённой приударил. Думал и ту и другую на приход поставить, а вышло вона как.

− Поделом, − одобрил поступок торговки Рют. Не из лучших побуждений. Из ревности. У Лёка морда смазливая, отбою от баб нету.

− Чего хотел-то?

− Помощь требуется. Ты как?

− Пивом угостишь?

− Твой выбор, − пообещал Рют.

− Тогда без вопросов.

Условились встретиться в «Красном Сапоге», в восемь.

Остаток времени Рют провел в беготне. Заглянул к куму, опрокинули по чарочке. Сунулся к Элме-торговке, у той муж вернулся. То, что вернулся за квартал слышно, мордовал немилосердно. Он бы то же на его месте шалаву проучил. Путается с мужиками налево направо, без ума и осторожности. Заскочив к знакомой швее, забрал из починки штаны. Слезы, а не одежка! Их чини не чини ремуга как есть. Ткань истерлась, нитки сгнили. Помрешь, перед Кайраканом предстать срамно.

Разделавшись с заботами, Рют отправился к месту встречи с Лёком. Фускария не из первых, но и не совсем дыра. Вино разбавляют, пиво ни-ни. За это почет и уважение от служивого люда. Мясо готовят не ахти, но ослятины еще ни разу не подсовывали. Не чета «Последнему Медяку». А там творят! Вот уж где хозяин без совести.

Рют махнул фускарию — привет, мол. Как старому знакомцу заказ принесли без промедления. А чего заказывать? Разносолов не требуется. Пивка, да соленых колбасок. Рют примостился поближе к краю, рядом с лысым птохом. Не то чтобы лысым. Облезлым. На голове ни пушинки, ни волосинки, шкура шелушится, лохмотьями слазит. А руки какие! Ногтей нет. Вместо них кровавые припухлости. Уж не у пытарей ли оставил? По всему видно не местный. И по одежке и по оружию. Копье у него занятное. Рют конечно себя знатоком ратного железа не считал, но такого не видел. У них, за караулкой, специальное помещение есть, куда трофейное оружие свозят, что у хонсариев и клефтов отбирают или тех, кто без ума им пользуется. Чего там только нет! А вот такой штуки как у лысого… облезлого, точно не имеется.

Рют краем глаза следил за соседом. Облезлый ел мясо. Судя по блюду больше ничего не заказал, мясо и еще кувшин молока! Вот так-так! Рют даже пригляделся повнимательней, точно ли она. Точно! Крепкие у парня кишки раз молоко и мясо ест, не боится. У него самого нутро не очень. Не то сожрешь в момент слабину дают. Заботы на ночь с днем хватит.

Карнах хлебнул пивка, сжевал колбаску. Часы только-только отбили половину восьмого. Лёк должен вот-вот подойти.

Облезлый доел мясо и принялся пить молоко. Пил по три глотка. Отопьет, подождет, опять отопьет. И так пока всю крынку не опростал. Оно конечно странных людей во все времена полно, но молоко смаковать! это поискать надо. Рют потянул носом. Козье! От иного пса так не пахнет как от энтого молока. Хворь, какая одолела? Неспроста же ни волос ни ногтей нет. Карнах припомнил, у него в деревне говорили, козье молоко первое при упадке мужских сил.

− Подружку замучить хочешь, − пошутил Рют, отставляя свою кружку. — Их замучишь! Сам быстрее скапустишься!

Облезлый разговора не поддержал. Рют когда в город попал, тоже не больно разговорчив был. Все боялся на воров наткнуться. А тем что? Последний фолл утянут. Где не спрячь. Хоть запазухой у сердца, хоть в мотне у яиц.

− Давно в Ирле?

− Два часа, − ответил облезлый странно тягуче.

«Не имперец», − догадался Рют. — «С озер что ли?»

− Работенку ищешь?

− Без нее обхожусь.

− С работой здесь туго. А какая есть, грошовая. Катепан Дуфус жмот каких мало. Сказывают, на соляные склады человек требуется. За кров и еду берут.

И это облезлого не проняло.

− Звать то как?

− Зовукой, − ответил облезлый.

Рют не обиделся. Чего там. Человек он разный бывает, все лучше чем приставал бы да в друзья лез.

Часы отбили восемь.

«Где же этот недоносок?» − забеспокоился Рют.

У приятеля была манера опаздывать, но ведь договорились. На улице темнеет. В одну сторону час топать, да вертаться. А Жужелы не то место, где гулены по ночам гуляют.

Карнах заказал еще кружечку, занять себя, успокоится. Припрется, раз уговорились.

− Может пивком угостить? − предложил Рют.

− Нет, − односложно ответил облезлый.

«Ну и ладно,» − отстал Рют и больше не лез с разговорами.

Прошло полчаса. Лёк не заявился.

«Забыл наверно, поросячий отсосок!» — злился карнах. — «Или с патрией своей замирился.»

Он еще больше разозлился, когда напарник не появился и в последующие полчаса.

Ратушные куранты исправно отзвенели девять. На дворе быстро смеркалось. Небо с утра и весь день ясное, к вечеру укуталось в тучи и грозилось дождем. Намеченный поход в Жужелы срывался. Завтра этот болван с невинными глазами будет объясняться, божиться, рассказывать всякие небылицы и звать идти прямо сейчас, раз без него нельзя обойтись.

«Подумает, сам не справлюсь!» − эта мысль рассердила карнаха. — «Хрен тебе, а не пива!» − пообещал он дружку.

− Слушай парень, − обратился Рют к облезлому. — Выручи как солдат солдата. Я тут товарища ждал, хотели в одно место наведаться, вещицу забрать, а он не пришел. Помоги! Мне одному туда идти честно скажу боязно. Спину прикрыть некому. Я тебе триенс заплачу. Делов на час, − соврал Рют. − Выручи.

Облезлый внимательно посмотрел на Рюта. Карнах поежился под холодным пристальным взглядом. Облезлый кивнул соглашаясь.

− Звать-то как? — второй раз обратился Рют и опять не получил ответа. − Вдруг окликнуть придется.

− Костас, − назвался тот.

Рют облегченно вздохнул, словно узнал тайну облезлого и теперь тот не посмеет против него даже пикнуть.

Вдвоем вышли на улицу. Месяц выглянул из-за тучи, подсветив дорогу.

− Во время, − повеселел Рют и быстро зашагал в сторону Сиротского приюта. Оттуда до Жужел путь ближе.

Оставив позади сиротский приют, узкая улочка сбежала к задней стене монастыря и вывела к кварталам Угольного Вала. Район, вытянувшись вдоль Овражного пруда, отделял благопристойных жителей от неимущего люда, селившегося в хибарах и лачуга Жужел. На самом Валу жил-проживал народ ремесленный, мастеровой, промысловый и прочий разный. Не ангелы, но налогоплательщики и законопослушные горожане. А Жужелы? Людская помойка вот что такое Жужелы!

Улица сделалась тесной и извилистой. Над головой нависали балконы вторых этажей, мешавших видеть небо. За ставнями жилищ иногда блеснет огонек свечи, звякнет во дворе цепь, сдержано гавкнет пес, а так улица мертва.

По пути им попался одинокий фонарь. За фонарем в темноте тихое движение. Лихие парни готовились к нападению, но меньживались. Численного превосходства нет. Рют остановился в нерешительности. Костас державшийся в пяти шагах позади, догнал его.

− Там… это…, − Рют кивнул в темноту за фонарем.

− Двое, − известил Костас карнаха.

Рют не сообразил спросить, откуда тот знает, но вздохнул и зашагал вперед. Клефты, приметив у жертв слишком много единиц оружия на каждую душу, не рискнули посягнуть на чужую жизнь и имущество. Ночь только начинается. Не все еще по домам попрятались.

Поворот. Еще раз. Рют плоховато знал дорогу. Дважды они сворачивали не туда. В одном из проулков карнах поскользнулся в канаву. Отвратная жижа плеснула в лицо миазмами нечистот. Он, стараясь не испачкаться еще сильнее, кое-как выбрался на место посуше. Костас руки помочь не подал. Карнах не обиделся. Он бы тоже не подал — в говне по локоть. Рют добрел до ближайшей лужи, нюхнул, сильно ли воняет, и ополоснул руки в воде. Приведя себя и одежду в маломальский порядок, двинулись дальше.

Потыркавшись в тупики и поблуждав некоторое время, наконец, добрались. До уха донесся десятичасовой бой курантов. Считай вовремя! Рют перевел дыхание. Ну и вечерок он себе устроил! Никаких денег не захочешь.

Широко распахнуты ворота на плохо освещенное подворье. Двухэтажное здание «Малой Денежки» подперто хозяйственными сооружениями. Слева надстройка над погребом, справа кладовая. Между кладовой и свинарником проход на задний двор. К свинарнику впритык конюшня.

Из темноты к Рюту шагнула женская фигура.

− Торопитесь, мальчики? — голос слаще мед пробирает до самых печенок-селезенок.

Рют обомлел от неожиданности. Страх отступил, внизу живота заныло от желания.

− Торопимся, − ответил он вежливо. И потому что разговаривал с женщиной и потому что голос у нее такой сладкий и потому что в незнакомом темном месте не стоит начинать с грубостей. Как пить дать «сторожка». Зря, что ли в темноте по углам жмется.

− Подумайте, − попросила она, и легкая рука пробежалась по карнаху от груди к брагетту.

− Рад бы, да некогда, − отстранился Рют.

У крыльца, он оглянулся, не пропал ли спутник. Костас, как и прежде, в пяти шагах позади. К нему сладкоголосая бэну не приставала.

Карнах решительно отворил дверь и… Что лбом в стену! Сердце обмерло. Народу не много, но какой народ! Крепкие фигуры в серых неброских одеждах, все при оружие. Взгляды, у кого испытывающие, у кого угрожающие, обратились на него. Таких бандитских рож он не видел у себя в тюремном подземелье за весь срок службы.

− Чего застрял! — окликнули его. — Проходи.

− Смотри нассыт на пол с перепугу, − пробасили под нарастающий смех.

Рют поборол желание плюнув на все пойти на попятную. Да и не выпустят поди.

Следом вошел Костас. При виде лысого шум в зале изменился. Их оценивали. Велика ли рыбка заглотить.

− Бля! Близнецы! — бас шутника снова утонул в смешках.

Карнах приободрился. Ржут не злобятся. Ему тут не пировать. Минута другая и обратно.

− Мне шена Питюра повидать, — произнес Рют, стараясь, чтобы голос не дрожал. А как ему не дрожать кругом такие рожи!

− Не евши? Чего мямлишь, − не прекращался скулеж над карнахом.

− На кой он тебе? — спросил трактирщик. Дородность хозяина заведения превзошла пивную бочку.

− Хочет попросить укоротить его на голову, жополиз катепанский, − уже не шутили за столом слева.

Кто-то свистнул, на лавках заерзали. В зале и без того темень, а Рюту показалось, погасили половину из горевших огней.

− Так чего надо? — переспросил трактирщик, натирая грязной тряпкой кружку. Этой же тряпкой хлопнул муху на прилавке, стер пролитую лужицу пива и продолжил тереть.

− Привет велено передать от шена Гроу и дело обсудить, − выпалил Рют, озираясь по сторонам.

− А кошель он не передал? — рыкнул с ближайшего стола белобрысый громила. Мощная фигура занимала два места, а пиво он пил не из кружки, а из полуведерного жбана. — Тот, что у тебя.

Рют машинально схватился за пояс. Вот хрень хренова! Забыл перепрятать!

− Заткнись Сметанчик, − прикрикнул трактирщик на клиента. − А сам-то он где? — маленькие глазки впились в карнаха. − Заболел?

− В катепанском лазарете бока отлеживает, − употребил жаргонную речь Рют. Так оно спокойней.

− Сильно занемог? — не удивился трактирщик. Очевидно, сказанное лишь подтвердило известный факт.

− Днями отправят долечиваться, − осмелел Рют настолько, чтобы подойти к прилавку вплотную.

− И далеко?

− К ювелирам.

− Не в Кинегий[25]?

− Нет. К ювелирам.

По залу прошелся толи возмущение толи смех. Ювелирами назвали тех, кто долбил камень в Баглоне.

− Человек с тобой или сам по себе? — кивнул трактирщик на Костаса. — Больно стеснительный, − и поманил. − Проходи, проходи. У нас вход бесплатный.

− А выход платный, − оторвался от кружки Сметанчик ради подначки.

− Со мной. На улице не спокойно, − оправдался Рют.

− Это точно. Честному горожанину не проехать, не пройти, − согласился трактирщик.

− Как их Марти пропустила, − опять заржали за столом. — Не отдоила!

− Я и есть Питюр, − назвался трактирщик. — А то была весть, что Гроу у катепана, да не поверили. Думали по девицам мотанул. А где его дружок. Тот с рукой?

− Не знаю.

− Так чего надо? — разочаровано спросил трактирщик. С карнахом не поболтаешь — трусит, а второй что воды в рот набрал.

− Вещицу он на хранение оставил, просил забрать.

− Вещицу? — закивал, соглашаясь Питюр.− Есть такое. Оставлял, — и потянув живот выполз из-за прилавка. — Пойдем.

− Ему со мной можно? — испуганно спросил Рют.

− А чего ж нельзя? Можно, − разрешил Питюр.

Поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. В темный коридор выходят шесть дверей. По обе стороны по три. В конце окно.

Питюр толкнулся в первую же.

− Здесь ждите.

В комнату кроме стола, придвинутого к стене, и пустой кровати в углу, ничего. Карнах остался стоять на середине, Костас прошел дальше, не торчать напротив окна.

Вскоре заявились двое. Тот, что пониже, вооружен дюсаком и напоминал кота. Мягкие движения, мягкая речь, задумчивый взгляд.

− Так что там с Гроу? — спросил Кот, ибо так его все и величали.

Над ним скалой возвышался детина. Огромная голова, пустые глаза, на поясе дубина с бычью ногу. Когда Кот говорил, детина начинал озираться, осознавая реальность.

Рют повторил рассказ, но теперь уверений. Все-таки двое это не пять и не десять клефтов. Если конечно на миг забыть, в зале их около тридцати.

− Значит, ты пришел за его вещицей? — переспросили карнаха.

Рют кивнул. Так и есть. Кот извлек из-под полы сверток и протянул. Карнах развернул илитон, посмотрел сохранность свинцовой печати и обвязки. Гроу предупреждал проверить. Он и проверил. Все казалось целым.

− А для чего она? — продолжил расспрашивать Кот, явно заинтересованный свертком.

− Не знаю?

− Гроу не сказал? — усомнился Кот. Хотя сам понимал, доверять чужим ушам можно далеко не все.

− Нет. Велел только забрать и доставить по адресу.

− Дорогая должно быть штука, если Гроу о ней так печется.

− Что-то о семье говорил. Пострадает за него.

− Если бы она у него была. Семья.

С карнахом понятно, трусоват и дурак не проходимый. Надо не надо языком треплет. Каков второй? Кот посмотрел на Костаса. Молчком все. В сторонке держится, вроде не при деле. Кот покрутил носом. Правильно стоит. В окошко не видно, с боку не подступишься, дистанция достаточная. Копьецо держит как надо. Место отступить предусмотрено и для обороны и для атаки разгон. Конечно копье против меча, да что там! против дюсака, так игрушка, но безоглядно не кинешься.

− Может еще что говорил?

− Говорил, дадите за хлопоты десять солидов, − приврал Рют

− А про вещицу?

− Только забрать и отвезти в столицу в к шену Матушу.

− В Тайгон? К симодарию?

− Ага.

Рют поздно сообразил, сболтнул лишнего. Карнах зажал сверток подмышкой.

− Вот даже как. А Матушу она для чего потребна? — Кот поправил дюсак.

− Не знаю. Может подарок.

− Станет Гроу сидя в каталажке за подарок убиваться.

− Как просили, так и делаю, − оправдался Рют.

Разговор прервался. Не хорошо прервался. А коли так, быть продолжению. К добру ли?

− Давай-ка, я сам отвезу. Вернее будет, − Кот протянул руку забрать свертком.

− Не отдам, − уперся Рют. Глупо конечно, но уж больно не хотелось после стольких передряг терять деньги. То, что еще большая глупость спорить с клефтом, чьи люди только и ждут укоротить его на голову, карнах не подумал.

− Как скажешь, − Кот шагнул в сторону. — Барр, возьми их!

Услышав команду, детина очнулся и двинулся с места. На шаг. На втором шаге словил в грудь рондел Костаса. Барр ничего не почувствовал, размахнулся. Шипастое оружие взметнулась вверх. Рют в испуге ойкнул и отпрыгнул. Отпрыгнуть отпрыгнул, под дюсак Кота. Три действия слились в одно. Барр грохнулся на пол, аж, стекла задрожали, Кот полоснул Рюта по груди и кинулся к выходу. Второй рондел, брошенный Костасом вдогонку, пробил ему шею и вышел под кадыком. Кот захрипел, слепо нащупал дверь. Яри с чмоком ткнуло его в затылок, приколов голову к косяку. Клефт зашкрябал по дереву ногтями. Точно кот!

Костас резко выдернул яри. Вытер вымазанный клинок о лежащего поперек комнаты Барра. Уловил звук быстро удаляющихся шагов вниз по ступенькам.

− Он… это…, − шевелил бледными губами Рют, — пять… пять солидов обещаааал….

Глаза карнаха закатились и дыхание прервалось.

В комнате тишина. Кажется, оглох, так тихо! Но скрипнет половица под ногой, стукнет в подоконник дождинка, тявкнет на улице сонный пес. Все, как и прежде.

Пройдя стекло, полоска лунного света легла на пол. Черепашьи медленно, через кровь и тела потянулась к свертку. Серый предмет словно ждет встречи, когда черные узоры илитона преобразятся в мерцание и блеск.

Костас наклонился, поднял завернутую вещицу.

Иногда поступаешь вопреки внутренним предостережениям. Правильней было незаметно уйти, оставив предмет раздора лежать на залитом кровью полу. Кровь к хорошему не приводила и не приведет. Она вывернет твою жизнь наизнанку, поставит все с ног на голову. Её вкус будет застревать в горле с куском хлеба, каждый глоток аукнется солоноватым послевкусием. Но разве он мало видел крови? Разве не проливал свою? Не от его ли рук лилась она также щедро? Так чего боятся? Выходит нечего.

Нечего…. Как знать, как знать….

5

Трактирщик прытко спустился по лестнице.

− Эй, Сметанчик, ну-ка поднимись наверх! Шум там, − крикнул Питюр, ныряя за прилавок.

− Мне то что? — пожал плечами здоровяк. Тащится наверх ему не резон. Хотя бы из-за Кота. Не ладно у него с ним. Из-за Фимми-сероглазки. Глупышка по неопытности поддалась чувствам и предпочла молодого и крепкого богатому и старому.

− Сходи, говорю, − прикрикнул Питюр, зеленея от злости.

− Не ори, Кайракан услышат, − огрызнулся Сметанчик. Ругаться с Питюром станет дороже, чем с Котом. Клефт нехотя вылез из-за стола. − Надо было тут кончить обоих. Не пришлось бы теперь беспокоиться, − и хлопнул соседа по плечу. Тот поперхнулся пивом.

− Ополоумел, дурак белобысый! − и замахнулся на обидчика.

− Чего цедишь как баба? Пьешь, пей!

Отняв у приятеля кружку, Сметанчик единым духом её опорожнил. − Налей пока. Я сейчас…, − и заржал, видя обиженную морду приятеля.

За столом гогот. Правду сказал. Водилась у Жадера привычка медленно пить. Чайной ложкой быстрее выхлебаешь!

Сметанчик поправил пояс с дюсакам.

− Может для храбрости? — спросил он Питюра с серьезным видом. Дружки животы надорвали. Вот клоун!

− Иди! — затопал ногами трактирщик. — Шумели на верху!

− За хлопоты, кружка за твой счет, − предупредил Белянчик.

Питюр погрозил тряпкой — съезжу по харе!

− Свечу дай, посветить, − потребовал клефт у трактирщика. Потешается выблядок! От возмущения у Питюра глаза на лоб полезли!

− За хер возьмись!

− Тонковато будет!

− Марти позови! У нее подсвечник что надо!

В зале веселились наперебой. Не все Сметанчику шутковать.

− Не заблудишься. Первая дверь направо, − пояснил Питюр и еще больше разозлился. Вряд ли клефт сообразит, где право, где ле-во. — Первая дверь по мечную руку.

Оглядев гогочущий ему в след зал. Сметанчик лимонно-кисло скривился. Вернусь — разберусь! Кто-то в шутку ломанулся в окно − спасите! Даже у Питюра злость пропала. Чего с дурнями поделаешь!

Громко топая, Сметанчик поднялся в темень второго этажа.

Шиииаа!

Непонятный звук насторожил Питюра.

Бум! Бум! Бум!

Трактирщик прислушался и высунулся из-за прилавка поглядеть, что происходит на лестнице.

Бум! Бум! Бум!

Звук приближался.

− Шуточки шу…, − Питюр запнулся на полуслове.

Бум! Бум! Бум! Скатилась по ступеням голова Сметанчика.

− Харм! — зычно проревел Питюр, отступая подальше от лестницы и прилавка.

Клефты подскочили с мест.

− Давай за мной!

Крепкий мужик в кожаном доспехе с кольчужными вставками, размахивая мечом, прыгал по столам, распинывая посуду и опрокидывая кружки. За ним поднялись все. Зал наполнился грохотом опрокидываемой мебели, звоном извлекаемого оружия, крепкими словечками и угрозами.

− Во двор кого пошлите! Во двор! — крикнул им Питюр. — В окно сиганут! Свет возьмите! Свет!

Двое-трое повернули к двери. Сорвали со стены факел.

− Не запалите чего! — донеслось им вдогонку.

Костас вылез в коридорное окно, прошел по карнизу, опершись на яри, единым махом взобрался на крышу. С крыши на скат кладовой и решетку виноградника, перекрывавшей проход на задний двор. По проседающим тряскими жердям − на сарай. Внизу недовольно завозились потревоженные свиньи. Выбирая, где дранка крыши прочней, Костас перебежал к конюшне. Перебрался через охлупень[26], присел, наблюдая за суетой.

Дверь трактира распахнулась, бухнув о стену. Двое мечников забегали по двору, заглядывая и тыкая мечами в темные углы, третий с факелом кидался на зов то к одному, то к другому, посветить. Никого не обнаружив, задрали головы, всматривались в окна второго этажа. Один двинулся в обход.

Открылось рама. Переусердствовав, выбили стекло. Осколки осыпались.

− Удрал сука! Второй удрал! Карнах здесь, готовый!

− А Кот что?

− Мертвый.

− А Барр?

− И Барр, − ответили спрашивающему.

− Вот паскудина!

В комнатах замелькал свет. Обшаривали весь этаж. Хлопали дверями, заглядывали под кровати, проверяли окна.

− Затаился где-то! Не мог он уйти!

Костас скользнул в слуховое окно на крыше конюшни. До пола высоко. Взяв яри в обе руки, прыгнул вниз. Ясень древка гулко стукнул, ложась поперек потолочных балок. Костас повисел мгновение, затем в рывке подтянулся, развернул оружие и тихо опустился на земельный пол. Крадучись, двинулся вдоль стойл. Фыркнула ближайшая лошадь. Тревожилась не столько чужого запаха и крадущихся движений, сколько хищно вспыхнувших в темноте глаз.

Ворота в конюшню приоткрылись.

− Ну-ка, Пит, подсвети!

Клефт нерешительно вошел внутрь, вглядываясь в темноту. Из-за его спины выглянул второй, задирая факел повыше. Слабое пламя плохо освещало.

− Ну? Что?

− Хера ли тут увидишь. Темень!

Первый сделал шаг, обмяк и повалился на землю.

− Под ноги смотри! — выговорил Пит. Он перехватил факел в другую руку, собираясь помочь приятелю подняться.

Вилы-тройчатки пришпилили его к воротине. Пит открыл рот, задергался, хватаясь за зубцы. Факел упал на землю. По соломенной трухе огонь потянулся к вороху сена. Почуяв дым, лошади забеспокоились.

Костас перевернул тело первого, выдернул рондел и выскользнул в ворота. Свернул за угол, отступил в густую тень куста сирени.

Мимо пыхтя и шаркая сапогами, пробежал клефт. Остановился, крутанулся на месте, полосонув мечом темноту.

− Ты чего? — нагнали его двое.

− Показалось, − ответил тот и побежал дальше.

− А если крикну? — раздался голос напротив Костаса. Марти пристававшая к Рюту, сегодня, так или иначе, намеревалась заработать. Пускай и непривычным для нее способом. Впрочем, все способы приносящие доход одинаково хороши.

Костас сдержал порыв разглядеть в темноте говорившую. Тогда не закричит — заверещит, весь город услышит!

− Молчание золото, − выступила она вперед, протягивая руку за платой. Во второй руке она держала стилет. По тонкому лезвию едва заметно стек лунный блик.

Удар в подъем. Яри вспорол брюшину, скользнул по ребрам, проткнул горло, оттолкнул тело назад к стене конюшни. Пройдя плоть, клинок стукнулся в дерево. Костас переждал короткую агонию Марти, выдернул оружие и, пригнувшись, двинулся в обход конюшни. Осторожно, чтобы не развалить зыбкую кладку поленьев перебрался через дровяницу. Присел, вслушиваясь в близкую беготню.

− Не Кайракан же его унес?!

− Да тут он!

Держась темноты, Костас от дровяницы добрался до хомутарки[27].

− Гляньте благородного? Может он за ним, − крикнули неподалеку. — А то еще это сбежит.

Послышался приближающийся топот. Трое клефтов, размахивая затухающим факелом, спешили в сторону Костаса.

Он, не раздумывая, повернул вертушку и протиснулся в двери хозяйственной пристройки. Едва не наступил на лежащего человека. Руки-ноги несчастного заведены назад и туго связаны. Способ жестокий, но действенный. Рот пленнику закрывал кляп, для надежности тоже стянутый веревкой вокруг головы.

− Мммм… Мммм…., − замычал человек, извиваясь на полу.

Костас проделал тоже самое, что и в конюшне, только в обратном порядке. Подпрыгнул, развернул яри поперек. уложив перекладиной на балки. Подтянулся и пропал за свисавшими вениками, старой упряжью, подвязанными мешками с луком и косами чеснока.

− Глянь! Открыто! Сбёг!

Рывком распахнули дверь. Просунулась голова, потом факел. Искры сыпанули во все стороны.

− Осторожно! Спалишь все к драной матери! — зашипели на факельщика.

− Здесь благородный! Куда денется! — крикнул сообщникам клефт. Перешагнул порог. — Не издох еще? — и приложил беднягу по ребрам. — Ничего, жив ли мертв ли, мы тебя по весу на золотишко поменяем. Как борова.

Дверь захлопнулась, шкрябнул поворот вертушки и топот удалился в ночь.

Чтобы не напугать, Костас сверху, незаметно, разглядел пленника. Молод. На вид лет семнадцать. Лицо и одежда в грязи. На груди следы засохшей крови. Нос распух. Юноше трудно дышать через кровяные корки.

Пленник опять энергично заелозил по полу. Костас спустился, разрезал веревки и выдернул кляп.

− Омо. и м. е! — не внятно произнес юноша, хватая воздух ртом.

Костас бросил ему скинду. Сам выкручивайся.

Юноша сразу попытался подобрать оружие, но затекшие руки не слушались и пальцы не гнулись. Он попробовал встать. Ноги отказались служить.

− П. оклят. е! Э… мо. у дви. аться! — и энергично замахал конечностями, восстанавливая кровообращение и подвижность. — Не могу…

Было что-то отчаянно-детское в его словах. Давно забытое. Через которое однажды перешагнул сам.

«Ахлади», − вспомнил Костас имя-кличку своего злейшего врага. Когда их заловили на танцах парни со станции, Ахлади, от которого Костасу в школе и на улице влетало чаше остальных, помог ему. Они оба были с Греческого хутора. Долги детства самые памятные и первые к оплате среди прочих.

Где-то рядом опять протопали.

− В конюшне были?

− Дуга и Пита грохнул.

− Может Марти его видела? У Марти спросите!

− Отбегалась твоя Марти. Вспороли от пупка до глотки!

− Да где он, сучара?!!!

− По улице ушел. Точно говорю!

− Давай лошадей!

Костас рывком поднял пленника на ноги. Тот охнул и повалился.

− Ноги не держат… Я их не чувствую…, − простонал юноша, речь его прозвучала внятно. — Занемели! — чуть не заплакал он, от отчаяния.

Встряхнув пленника, Костас взвалил его на плечо мешком с пшеницей. Просунул в щель скинду, открыл вертушку и вышел из хомутарки. Перебежал открытое пространство к забору ближайшему огорода. Перекинул пленника как соломенный тюфяк. Юноша болезненно охнул, неудачно ударившись о капустный кочан.

− Стой крысеныш! — выскочил из темноты клефт. — Отбегалось бегало! — и вложил пальцы в рот свистнуть.

Бросок баллока упредил знак. Свистун упал, прикусив пальцы зубами.

Костас сунулся вернуть оружие. С боку, из тени, выпрыгнула низкая фигура. Сразу не поймешь кто. Парень? Девка? Гибок, что вымоченный ивовый прут.

− Шевельнись, порежу, − цедит клефт, пригибаясь ниже. По голосу девка. Или ахтэ. Кастрат.

В обеих руках биши[28]. В левой держит прямым хватом, в правой обратным.

Скользящий шаг, приставной шаг, отходящий, наступающий… и по кругу, ртутным шариком, поблескивая бритвенной остроты лезвиями. Катится, отвлекает, хитрит, обманывает всяким движением, выжидает атаковать.

Времени на переглядки нет. Костас отступил, разрывая дистанцию. Короткий взмах яри. Клефт прыгнул на опережение. Для секущего удара сверху нужно больше времени. Но удар другой! Не клинком по дуге, а вниз вперед. Встречный, тычковый! Энергия взмаха перетекла в энергию выброса.

Ахтэ, в последнее мгновение скрестил биши, захватывая древко яри и пытаясь уклониться. Костас ударил ногой в открывшийся бок. Ребра смялись, впиваясь осколками в печень. Ахтэ прогибаясь, взвыл от боли. Опять тычковый удар яри. В лицо. Биши с запозданием отвели подток, позволив снести кожу под глазницей. Костас делает шаг в сторону, заставляя противника двигаться вслед за собой. Ахтэ меняет опорную ногу, разворачивает корпус. Боль в боку сбивает его с темпа схватки. Вот теперь секущий сверху! Клинок яри коротко падает по диагонали. Срезает ахтэ ухо, рассекает шею, позвонки, верх грудины.

Недалеко замелькали факелы. Костас перемахнул через забор.

− Я могу идти, − пленник поднялся на колено и пытался встать, уцепившись за штакетину.

Костас без лишних разговоров опять взвалил юношу на себя. Топча морковь, путаясь в огуречных плетях, пробежал огород. Через калитку попал на подворье. Вторившая всем псам своей улицы шавка, кинулась под ноги, примеряясь цапнуть. Костас пнул. Собачонка ударился о стену и заткнулся. Ударом выбило дух и хвостом не пошевелить.

− Поймают, − в смятении произнес пленник. Собачий лай привел его в полное отчаяние.

Костас не обратил на брех внимание. Попробуй, определи, какая лает на беглеца, а какая ей за компанию.

− Кто тут? — выглядывает из дома хозяин псины. Палка с перекрестно вбитыми гвоздями придает смелости задавать вопросы в темноту.

Кулак Костаса забросил мужика в сени. Загремели ведра, посыпались вещи. Костас занес пленника внутрь и сразу обратно на улицу. Поднял собаку за задние лапы, шмякнул о крышу будки. Тело зашвырнул внутрь. Вернулся в дом. Как раз хозяин стал очухиваться. Послышалась возня. Дверь в избу приоткрылась. Захныкал ребенок. Показалась женская голова.

− Сим? Ты чего? Сим? Упал что ли? Дите разбудил! Не ушибся?

Сим потряс головой. В глазах плавало и двоилось.

Костас схватил женщину за волосы, та только ойкнула. Тихо спросил.

− Кто еще в доме?

− Детииишки, − попыталась заскулить баба.

Костас зажал ей рот.

− Тшшшш… Спросят если… Никого не видели. Вздумаешь орать…, − его дирк уперся ей в ребра. — Всех.

Баба обмерла. В темноте вдруг вспыхнули зеленовато-золотистые зрачки. Вспыхнули и медленно угасли. Она усиленно закивала головой.

Костас отпустил её.

− Дайте мне оружие! − потребовал пленники. Костас подтолкнул к нему палку хозяина. Жалкое подобие моргенштерна.

− Издеваешься! Дирк дай! — повысил голос спасенный пленник. Гнев конечно придает уверенности, но не прибавляет сил.

− Этим обойдешься, − отказал Костас.

− У меня за фехтование на мечах приз катепана! — возмутился юноша. — В прошлом году! Шесть схваток из шести выиграл

− Вот и фехтуй, − прозвучало в ответ.

− Да ты знаешь…

Гарда дирка больно ткнулась в кадык, лезвие остро продавило кожу.

− Не мешайся!

Костас прислушался к шуму на улице. Там движение, что на оживленной дороге в ярмарочный день. Пролетели всадники, следом протелепал десяток орущих клефтов. За ними целое факельное шествие. После них россыпью, по двое по трое, ломились наугад во дворы.

По забору палисадника перед домом яростно хряснули кистенем. Сухое дерево отпружинило. Под вторым ударом жалобно хрустнуло.

− Гад! Как в воду канул!

− В дом постучи, может, слышали чего.

− В какой?

− Да в любой. Хочешь в этот. Здесь вроде собака брехала.

− Они и там брешут, и там.

− Тем более никакой разницы! Стучи!

В калитку долбанули раз-другой, выбили щеколду и шумно поднялись на крыльцо.

Дверь заходила ходуном от ударов.

− Эй, хозяин! Хозяин!

В избе испуганный шумом зашелся криком ребенок.

Костас указал Симу — успокой, его жене — погоди открывать. Он затолкал пленника в избу.

Грохотали так, вот-вот собьют дверь с петель.

− Кто там? — спросила женщина.

− Открывай! — потребовал визгливый голос.

− Кто? — не послушалась женщина.

− Открывая сука! Запалю!

Та приоткрыла. Костас тихо подпер дверь палкой, на случай если навалятся войти без спросу.

− Чужие есть в доме? — гаркнул клефт на женщину.

− Нету.

− Чего дите воет-то? — встрял визгливый.

− Стучите громко. Напугали.

− Не ври! Мы подошли он уже выл!

− Зубки режутся. Беспокоят.

− Врешь поди сука? — бухнули в дверь кулаком

− Кайракан свидетель! — женщина приложила ко лбу четыре пальца.

− Въехать бы тебе в рожу с твоим Кайраканом, − наседал визгливый.

− Ладно пошли, чего с дурой связываться!

− Точно никого не видела?

− Так ведь ночь! Спим давно.

− Пошли, говорю! − раздосадовано позвал клефт.

Баба закрыла дверь и прислонилась к стенке. Рот скривился, она ели сдерживала истерический плач.

− Сейчас уйдем, − пообещал Костас. Сунул руку в кошель и выудил солид. — На, держи. За беспокойство и пса.

Костас наблюдал в щелку, как продолжают носиться по улице пешие и всадники с факелами. Постепенно движение улеглось. Немного успокоившись, фонарщики начали повторный обход близлежащих домов. Заходили во дворы, не пропуская ни одного, заглядывали в погреба, в сараи, лезли в клети.

− Уходим, − сказал Костас пленнику.

Тот обиженно засопел.

− Я иду ты за мной. Я стаю, ты стоишь, − пояснил Костас план действий. — И все молча.

Пленник не спорил. Костас выскользнул за дверь. Пленник не отставая за ним.

Хоронясь и пережидая погоню среди кустов и деревьев, добрались до перекрестка. Нырнули под лопухи у канавы. Пахнуло дерьмом и мочой. Тут же гнил трупик кота, прошитого самодельной ребячьей стрелой. Улучшив момент, метнулись через улицу. Скоро пробежали три дома, вильнули в проулок. Костас, взяв трехшаговый разбег, перепрыгнул забор огорода. Юноша неуклюже перевалился, цепляясь одеждой, оторвал пуговицу, выдрал клок на штанах. Бывший пленник виновато выругался. Прошмыгнув между грядок, отсиделись за колодцем. Фонарщики протопали совсем рядом.

Обогнув квартал, вышли на знакомую Костасу дорогу.

Навстречу им ехал всадник. Факел у него выгорел и лишь чадил не давая ни искры света. Бесполезный предмет он отбросил на землю.

− Проклятый ублюдок! — ругался преследователь, крутясь в седле. − Чую ведь здесь!

Беглецы и преследователь разминулись на три шага. Костас шагнул из тени скрывавших его топольков. Яри перерубив ремень портупеи вошло под лопатку. Клефт выгнулся, всхлипнул и стал сползать. Костас выдернул яри, пинком откатил тело с дороги в разросшийся бурьян.

− Садись! — приказал Костас пленнику.

Юноша торопливо искал оброненный клефтом меч.

− Садись!

Костас схватил пленника за шиворот, вскинул на лошадь и подхватил поводья.

Они свернули раз, второй. Еще несколько раз пережидали.

Чисто уйти не удалось. За очередным перекрестком дорогу преградили. Лунного света достаточно увидеть. Пять человек.

− Дай мне оружие! − крикнул пленник, дергая поводья. — Хоть что-нибудь!

Клефты спокойны и не суетятся. Они знают свое дело. Десятки раз участвовали в ночных засадах и нападениях. И если теперь на их стороне нет фактора неожиданности, то численное превосходство никуда не делось.

− Лишь бы не побежали, − через губу проронил вожак, поправляя наруч.

Костас подбросил яри на плечо и побежал. Навстречу.

Первый умер, едва вскинул меч. Второй подставил блок, но не уследил за мельницей. Подток ударил в глазницу. Продолжая движение, Костас развернулся, выбрасывая руку и пропуская яри сквозь пальцы на всю длину. Нападавший не был готов к атаке. Расстояние слишком велико. Он так думал и, схватившись за рассеченное лицо, упал на колени, собирая в пригоршню собственные кровь и мозги. Голова следующего отстрельнулась и обезглавленное тело продолжило атаку на Костаса по инерции. Последний, сбавив шаг, попробовал уйти в защиту, спровоцировать атаку и контратаковать самому. Не успел. Смертоносный вихрь обрушился на него. Клефт почувствовал, его кромсают на ломти. Рука, плечо, нога, грудина…

Костас остановился и огляделся. Никого. Путь свободен. Он оторвал рукав от рубашки поверженного противника, вытер клинок.

Через сто шагов снова задержка. На этот раз прятались от законников в проёме ворот монастыря. Две декархии конных виглов пронеслись в сторону Жужел. Орлы катепана торопились наводить порядки.

Уже светало, когда Костас и юноша добрались до Красного Сапога. Горячка бегства лишила бывшего пленника последних сил. Он едва держался в седле.

− Мне бы домой, − попросил он тихо.

Костас поглядел на юношу. Уставший до смерти пацан. Перепачканный и побитый.

− Дорогу скажешь? — спросил Костас.

Тот только слабо кивнул в ответ.

6

Восходящее солнце гонит прочь последние ночные тени, липкий туман и холод. На безлюдных улицах появились редкие прохожие. Простужено надрывается молочник: Молоко! Молоко! Хлопают ставни домов, гремят тяжелые засовы, открываются ворота. На ратуше бьют часы. Звенят колокола церквей. Им в насмешку уныло тренькает колокольчик на бочке золотаря. Неподалеку от «Тощего Вилли», заведения, пользующегося дурной славой, в канаве лежит окровавленный труп. По нему шныряют крысы. К ножевой ране прибавилось множество укусов. Глядя на шустрых тварей, к убиенному подбираются бродячие псы. Ходят кругами, принюхиваются, рыкают и грызутся.

Булочник выставил на прилавки лотки с аппетитными рогаликами, поджаристыми с сахаром кренделями, пирожными с воздушным кремом из сливок. Отдельной горкой сладкие пирожки. С изюмом, курагой, медовой патокой. Вездесущие мухи лезут под тряпку, липнут к булкам, увязают во всяком повидле. Покупателей пока нет, но хлопотливые соседки спешат воспользоваться не остывшей после ночной выпечки печью булочника. Не всякий в городе позволит себе такую роскошь как печь. Жилища греют жаровнями, а варят-парят для своих семей по-соседски, у булочника. Кто густой суп-пюре, кто тушеные овощи, кто яичную запеканку сдобренную травами.

Голодная дворняга дежурит у порога мясника. На малейший шум уши барбоса делают стойку, нос дергается. За закрытыми ставнями раздаются удары топора — рубят мясо.

Костас вел коня в поводу, сворачивая согласно указаниям юноши. Три Канавы, Большая Торговая, Старая Кузня…

Пересекли широкую Императорскую. Императорского на ней, грязи поменьше и лавки побогаче. Первая из всех лавка саккулярия. Вывеска резная, на кованном штыре с золоченым наконечником. У лавки серикария, ткача по шелку, часть улицы застелена листвяными досками. Доски тщательно прометены и промыты.

На углу улицы столб. На столбе гербовая бумага. Размытые дождем чернила не прочитать. И только солидная печать магистрата на толстом витом шнуре, предает весомости бывшему указу. Ничья, даже босяцкая рука, не посмела его сорвать.

− Мое имя Этан ди Маггон, − называется юноша, и подчеркивает. — Рейнх Маггон.

Он немного отдохнул. Ровно настолько, чтобы начать разговор. Из вежливости и любопытства. Его очень занимает необычный освободитель. И не внешностью. Внешность, манеры и медлительность скупой речи пустяки! Умение обращаться с оружием, вот что заинтересовало Этана больше всего. До этого он полагал, и отчасти справедливо, славному мечу в умелой руке нет равных на поле брани. Оказалось есть. Пожалуй, в схватке с фонарщиками, сам фрайх Вейн не управился бы лучше. Этану пришло в голову досадливое подозрение. Доведись наставнику выступить вместо его спасителя, фрайху пришлось бы не сладко. А против самого спасителя не продержался бы и трех минут, честно признал Этан. Признание лишь подогрело его интерес к мастерству боя необычным оружием.

Не дождавшись ответа, Этан спросил.

− Могу я узнать ваше имя?

− Для чего?

− Вы спасли мою честь и спасли мою жизнь. Я вам обязан.

Этану показалась, освободитель согласен с ним. Дескать, точно — спас. И честь и жизнь. Но это только показалось.

− Здесь направо,− подсказал юноша.

У лавки с вывеской оружейника, они свернули в улицу. Поперек натянута цепь. В сторожке, в аккурат под погасшим фонарем, свесив голову на грудь и засунув руки в рукава, дремлет карнах. Поскольку на посту, дремлет чутко. В один глаз.

− Куда, в такую рань? − вскакивает карнах, едва не роняя алебарду. С удивлением таращится на Костаса, затем на седока и с трудом признает грязного, чумазого юношу.

− Кир Этан!? — удивляется он и вытягивается в струнку. — Как же так…

− Пропусти нас, Фалер, − просит Этан.

Карнах еще некоторое время лупает заспанными глазами, затем кидается к барабану и бешено крутит ручку, ослабляя цепь.

− Сейчас… сейчас. Как же так? Кир Этан? Как же вы так? — бормочет Фалер. Ему неудобно, но все-таки умудряется повернуть голову, еще раз удивленно поглядеть на юношу.

Минутка задержки, путь свободен и их пропускают дальше.

− До следующего перекрестка, − подсказывает Этан.

По левую сторону каменная ограда из красного камня. По ограде вьется хмель. Отцветающие шишки густо свисают с каждой плети. За широкими воротами видна песчаная дорожка, ведущая к дому с башенками под глазурованной черепицей. За голубыми стеклами кружева штор. Дом похож на карету, приостановившуюся на миг. Сейчас солнце коснется его крыши и легкая конструкция устремится в глубину строгого сада, к озеру, любоваться своим отражением в чистых утренних водах и капельках прибрежной росы.

− Здесь живет вестарх Дамасо ди Топпе, − юноша тяжко вздыхает.

Конечно не по вестарху. И не по его вздорной кривляки-дочери. Вестарх женат вторым браком и молоденькая Гелла сводит с ума половину мужчин города. Среди вещей отнятых у Этана мерзкими клефтами, была книга, а в ней засушенный цветок, оброненной супругой вестарха на прогулке. Юноша искренне полагал, обронен не случайно, а исключительно в знак хорошего к нему расположения.

Справа встают тяжелые колонны портика. Портик полукругом отступает от улицы, оставляя место для небольшой площади с фонтаном. Сам портик примыкает к дому. Статуи, эркеры, стрельчатые окна. Старина. Те, кто живут в доме белая кость империи.

− Севаст Фармюр, − пояснят Этан. — Его сыновья погибли, спасая императора.

Так говорят. На самом деле старший умер в походной палатке, захлебнувшись собственной блевотиной. В злопамятную ночь неуемно заливал страх вином. Младший, сложил голову, пытаясь вырваться из окружения, бросив на произвол судьбы брата, преданную в его командование сотню, боевых товарищей, словом всех и императора в том числе. Тогда мало кто уцелел. Оруженосец старшего сына и слуга младшего не посмели сказать правду о последних минутах славных сыновей севаста. Им и так вчинили в вину, они остались живы, а их киры погибли.

Больше всего Костаса поразил маленький аккуратный птичий домишко. Именно так он и подумал − птичий! Изящными пропорциями и легкой крышей он напоминал скворечник. В таком доме должно приятно жить, проводя время в житейских заботах, каждодневных и привычных хлопотах, получая простые радости. А если доведется печалиться, то только тучке закрывшей солнце и затенившей садик-кроху.

Костас не удержался оглянутся на дом. Цветущая гортензия махала вслед своими ветками в кипени розовых цветов. Как воздушный поцелуй ветер принес запах цветов. Сладкий с горчинкой.

− Вы очень хорошо бились…, − Этан помедлил с определением оружия. Больше всего оно напоминало ему протазан. −… протазаном. Вы не могли бы дать мне несколько уроков?

− Нет, − отказал Костас.

− Я заплачу вам двойную цену мэтра Хорхе в школе мечного боя, − пообещал Этан с надеждой. Он уже видел завистливо вытянутые лица приятелей, когда он продемонстрирует им новое умение.

− Вопрос не в деньгах.

− Вы спешите?

− Опаздываю.

Костасу не нужен разговор. Неприятная непонятная слабость, постепенно охватывающая его, не располагала к беседам. Он обманул Этана желая прекратить его расспросы и уговоры.

Улиц уткнулась в круглую мощеную площадь. В центре постамент. На нем бронзовая хоругвь Создателя. Мера за веру! — взывает к Вседержителю буквенная вязь.

− Нам сюда, − Этан показывает на скромный дом, за глухой оградой из каменных блоков. На углу башенка-часовня. В окнах второго этажа свет, на третьем, на звоннице, встречающий рассвет карнах. При виде всадника он надсадно дует в свисток и что-то кричит вниз. Костас терпеливо ждет, пока откроют. В зарешеченном окошке воротной калитки мелькает встревоженное лицо прислуги.

− Святые небеса!

Вскрик предваряет звон замка, скрежет тяжелого засова, тягучий скрип распахивающихся воротин. Сразу за воротами их встречает высокий подтянутый мужчина облаченный в легкую бригандину. Жидкие пепельные волосы перехвачены кожаной повязкой. В этот час, как и обычно, фрайх Марк ди Вейн проводил фехтовальные поединки с торквесами. Клякса от чернил на плече (учебное ранение) говорит, ему попался способный ученик.

− Что произошло Этан? — спрашивает фрайх и не дожидаясь пока юноша спешится, перехватывает поводья у Костаса.

− Ничего особенного. Я попал в лапы к фонарщикам. Пять дней на воде рядом со свинарником, − бравировал молодой Этан, выпавшими испытаниями. Если уж нечем гордится — позволил пленить себя каким-то босякам, то хоть выставить происшествие обыденной, ничего незначащей, мелочью.

− А что с вашим слугой? − фрайх покосился на Костаса.

− Бедняге Тигму проломили голову.

− А ваши вещи? Подарки кузену Брину?

− Все прахом кир Марк! Меня обобрали до нитки, − Этан со смешком похлопал себя по одежде. — Хорошо не раздели догола!

Вейн помог Этану спешиться, внимательно оглядел, вертя как куклу, и лишь потом обратился к Костасу.

− С кем имею честь разговаривать? — ни благородного «кира» ни простонародного «шена» он не употребил, затрудняясь определить к какому сословию собеседник принадлежит. А раз так, будет лучше вовсе обращение опустить, во избежание недоразумений.

− Не столь важно, − последовал ответ Костаса.

− Кир Вейн, этот человек спас меня, − вмешался в разговор Этан. − Вы бы видели, как он бился своим протазаном! Пятерых одного за другим! Вы говорили меч − император оружия! Его протазан первый соискатель на столь громкий титул! Я тому свидетель!

Речь юноши вызвала осуждение Вейна. Для мужчины избыток слов и чувств — слабость характера. Последствия предосудительного увлечения. Мальчик слишком много читает пустых книг. Оттого и выражается как какой-нибудь герой из баллад. Одни ахи восхищения.

− Мне пора, − отстранился Костас и поправил лямку заплечного мешка.

− Погодите, − остановил его Этан. — Я не могу вас отпустить просто так! Я обязан вам жизнью. Фрайх Вейн. Этот человек вырвал меня из лап фонарщиков. Он сражался за меня. Только благодаря нему, я здесь, цел и невредим. − Юноша виновато улыбнулся и потрогал припухшие губы и ссадину над бровью. — Они грозились обменять меня по весу на золото!

− Смею ли предложить вам кров и стол дома Маггонов? — спросил Вейн, перебарывая в себе недовольство невежливостью спасителя Этана.

Позволить себя уговорить можно только в двух случаях. Либо желаешь, чтобы тебя уговорили, либо предложат нечто от чего не стоит отказываться.

− Пожалуй, соглашусь с последним доводом, − произнес Костас тихо.

Слабость все больше одолевала его. Так паршиво он себя не чувствовал сколько помнил. Разве что когда по ранению потерял почти треть крови. При малейшем движении стучит в висках, окружающее плывет и теряет четкость. Звуки слышатся как через ватные пробки. Ноги слабеют и подкашиваются.

Дом наполнился всеобщей суетой и беготней. Этана проводили в спальню и вызвали носокомия Косму осмотреть его. Рейнх храбрился, отбрыкивался и отнекивался, дескать, пустяки. Кир Марк был не умолим. Юношу уложили в постель.

Носокомий, важный и степенный, со свойственной всем медикам несговорчивостью и тугоухостью к речам пациентов, произвел осмотр Этана. Рекомендации дал самые обыденные, какие дают не находя серьезных симптомов болезни. Покой, покой, и еще раз покой. Ничего острого, соленого, копченого, сладкого. Вино, разбавленное на две трети, пища пареная или вареная и никаких слышите! никаких треволнений, способных вызвать излияние черной желчи в кровь.

Костаса проводили в дом на половину слуг и предложили посетить с дороги мыльню, пока готовят стол. Он не возражал. В хорошо натопленном помещении, обшитым кедровой доской, стояли три здоровенных ушата с водой разной степени горячести. Костас разделся и с удовольствием полез в самую горячую воду. От едва терпимого обжигающего тепла перехватило дыхание. Он несколько раз быстро обмакнулся, приучая тело, затем погрузился по подбородок. Притерпевшись к температуре, принялся скоблить зудящую кожу куском пемзы, многократно мылиться и обмываться. Боль в пальцах притихла, пульсируя в самых кончиках фаланг в такт сердцу.

Его не торопили, не торопился и он. В разгар помывки пришла молоденькая служанка, принесла простынь обтереться.

− Не угодно ли чего? — опасливо спросила девушка, неуверенно поглядывая на Костаса.

− Ведро холодной воды, − попросил тот.

Девушка удивленно захлопала ресницами, но потом, подхватив ведро, убежала. Пусть просьба и не обычна, но все равно лучше исполнить её чем задирать подол. Даже перед спасителем молодого кира.

Отмывшись, отскоблившись до кожного скрипа, вылез из ушата, взял ведро с холодной водой (можно было и похолоднее!) и облился блаженно фыркая и мотая головой. Здорово!

После помывки краше Костас не стал. Места шелушения покраснели, словно поджившие раны. Кончики пальцев распухли и заводянились, напоминая молоточки. Ходить стало проблемой.

Одежду его тщательно почистили и подлатали. Обувь, не мудрствуя, заменили. Подарок фрайхи оказался неноским. Нательную рубаху принесли льняную. Тонкая ткань приятно легла на чистое тело. Выдали и феморале. Не из хлопка или льна, а барские, из шелка, с двойной ластовицей. Лишился он и своих штанов, получив взамен другие, с цветной шнуровкой брагетта.

После переодевания Костаса провели на кухню. От дразнящих запахов свело желудок. Вид подвешенных к потолку тяжелых колбас и массивных окороков вызвал легкую тошноту. От голода во рту полно слюны.

Кухарка, старая рыхлая баба, принялась выставлять тарелки. Огромная миска с густой похлебкой. Запеченная в тесте с травами рыба, мясо обжаренное на дымных углях, сыр, хлеб и жбанище пива.

− Если что понадобится…, − произнесла она и поспешила уйти.

Как бы не относились к спасителю молодого рейнха остальные, а побороть отвращение к нему кухарка не могла. Особенно к виду его рук.

Костас не стал стесняться, приналег и на мясо и на рыбу. Только после этого организм мало-мальски пришел в себя. Пиво, как и прежде, порадовало лишь первыми глотками, превратившись в безградусное пойло.

По завершению трапезы за Костасом пришел слуга. Тренированным оком сикофанта[29] проверил целостность хозяйского имущества. С подозрением покосился на опустошенную посуду. Да уж! Чужое поперек горла не станет!

− Если желаете отдохнуть, велено препроводить вас в покои.

− Нет, спасибо, − отказался Костас. Конечно белые простыни, светлые комнаты не испортили бы общего впечатления от гостеприимства рейнха Этана, но как говорится пора и честь знать. Или больше подойдет, утренний гость до обеда, обеденный до утра.

− Тогда прошу следовать за мной, − слуга отвесил полупоклон. Кто знает, может все-таки перед ним благородный.

Достаток в доме на показ, так же как и воинская слава ушедших поколений. Залы с дорогой драпировкой, мебелью и книгами, чередовались с оружейными коллекциями. Кирасы, щиты, скрещенные алебарды.

Костаса проводили в одну из проходных комнатенок, где из мебели стол да пара гобеленов на стене.

− Позвольте выразить благодарность за спасение рейнха Этана ди Маггона, − официально произнес Вейн. − И не только за спасение. Вы оказали мне неоценимую услугу. Если бы он пострадал, пострадала бы и моя честь. Он мой воспитанник. Хотя следуя логике происшествия, я оказался никудышным наставником. Плохо учил, раз он позволил безродным клефтам обмануть себя и взять верх.

Фрайх помолчал некоторое время и продолжил.

− Я не смею задавать вам вопросы, поскольку вы гость этого дома. Сами вы не представились согласно общепринятого этикета. Это извинительно для иностранца, но предположу, вы не принадлежите к динатам[30]. Однако, ваш благородный поступок достоин самых высоких слов и наград. Я хочу предложить вам от имени рейнха Маггона Золотой браслет. Обретение его возводит вас в дворянское достоинство, делает вас владельцем титулярного феода Найа, площадью в две тысячи акров и позволит прибавить к своей фамилии частицу ди и носить титул фрайхов.

Костас поглядел на Вейна. Есть люди которые отблагодарят не потому что искренне того желают, но хотят не быть обязанными в дальнейшем. Чтобы упаси Высокое небо, тебе не пришло в голову обратиться к ним за помощью или одолжением. За упомянутую фрайхом неоценимую услугу просили назначить цену. Костас подумал, если попросить мешок с деньгами? Даст? Конечно. В глазах Вейна хорошо читалось, проси возможного, но здесь и сейчас.

− Я сделал то, что счел нужным сделать и в той мере, в какой определил достаточность своих действий.

− Золотой браслет…, − решил повторить фрайх непонятливому «шену».

− Украшений не ношу.

Фрайх не смог определить пошутил его гость или сказал грубость. Он отнес слова Костаса к неудачной шутке.

− Все же я бы желал получить от вас определенный ответ, — не отступался фрайх. — Если вам необходима лошадь я её вам дам, если нужны дорожные запасы вас ими обеспечат. Деньги? Назовите сумму. Рекомендации? В определенной степени возможно и это.

− Того что я получил, достаточно, − пресек Костас повторную попытку Вейна облагодетельствовать его.

− Что ж… Ваше право, но я не могу позволить вам попрощаться с Этаном. У него сейчас носокомий, − Вейн лукавил. Он опасался, рейнх предложит остаться этому неблагодарному пугалу. Юноша слишком переполнен впечатлениями. За десять минут разговора, с перевозбужденным мальчишкой, Вейн услышал столько восторженных эпитетов в адрес спасителя, что справедливо уверовал, теперь его уроки не скоро востребуются. Молодой Этан грезил разить неприятеля протазаном. Вейн не собирался идти на поводу у мимолетных прихотей своего воспитанника. К тому же присутствие еще одного наставника пошатнет авторитет его самого. Не говоря о том, что нахождение в доме постороннего низкородного, окажет недопустимое влияние на юношу. − Я так же попрошу вас не искать встреч с ним в дальнейшем.

− Само собой, − порадовал фрайха Костас.

− И все-таки…

В понятии Вейна не укладывался отказ гостя. Хотя бы потому, что его настойчиво просят об этом. Уже трижды. В таких случаях благородный человек сочтет себя обязанным позволить должнику рассчитаться с долгом. Но где честь у этого оборванца? Осталась в канаве, в которой он родился.

Костас словно прочитал мысли Вейна.

− Вы ничем не обязаны мне, − Костас сделал умышленную паузу. − Я ничем не обязан вам.

Из его слов Вейн к неудовольствию решил, долг за спасения Этана ди Маггона остался не оплаченным.

На Костаса опять навалилась слабость. Руки немели, ноги сделались ватными. Он кивнул в знак прощания и повернулся уходить. Сикофант проводил его до ворот. Как только Костас шагнул на улицу, створины за ним тотчас захлопнулись, щелкнул засов, закрылось зарешеченное окошко, звякнув щеколдой.

Костас поглядел по сторонам. Делай выбор и иди. Он пересек площадь и двинулся по улице Зонтов. Дорога не лучше и не хуже остальных.

Попутный ветерок, легкий и теплый, играясь, обгонял Костаса. Пролетит, стихнет, словно подождет и опять убежит-умчится вперед, трепля маркизы и тенты, поскрипывая вывесками, колыхая вывешенное белье.

Лавочники провожали Костаса взглядом, прерывая разговоры с покупателями. Двое виглов размышляли, догнать ли подозрительного птоха или с легким сердцем отметить окончание стражи в ближайшей капилеи. Второе оказалось предпочтительней. Катаскоп[31] с безучастным видом сделал пометку на дощечке. На всякий случай. Растрепанная шлюха шагнувшая к Костасу из подворотни, вернулась на место, сочтя пятна на его коже признаком заболевания. Ремесло её таково, лучше не рисковать. Узнают, что заразная, утопят.

Стиснутая домами улица сумеречна и лишь в одном месте, где свет нашел лазейку между крыш, на мостовой яркое пятно. Залитый солнцем пятачок похож на крохотную сцену и то что на нем происходит напоминает забытую детскую сказку.

Мальчик и девочка. Девочка отряхивает запачканное платьице, почти плачет.

− Дурак, зачем толкнул!

С увлажнившихся ресниц вот-вот сорвется слеза.

− Я не хотел! Честное слово! — оправдывается пацаненок краснея.

Во искупление мальчишка готов сразится с ордами врагов, покорить сотни стран, осыпать её звездами и цветами. Он в конце концов готов зареветь сам.

Она чувствует это. Остро и тонко. Похлюпав носом, примирительно произносит.

− Ладно. И не больно совсем, − и смотрит на солнце.

Все её обиды растаяли. Она улыбается мальчишке. Тот краснеет еще пуще. От этой улыбки немного досталось и Костасу. Мир прекрасен, как ни в какой другой день! Не донимай его всевозрастающая слабость, так оно и есть.

В конце квартала он купил здоровенную рыбную кулебяку и свиной рулет. Заплатил щедро и салдамарий сунул ему на сдачу пяток пирогов. Шельмоватый лоточник конечно не остался в накладе. Но так и должно, торговля убытков не терпит. Еще через квартал от купленной еды не осталось и крошки. Слабость немного отпустила и, Костас прибавил шагу.

Дойдя до Южных ворот бросил в кружку фолл. Подорожная взималась во всех случаях. Входишь в город или выходишь, плати! Десять раз войдешь-выйдешь, десять раз и заплатишь. Карнах отпустил веревку, и противовес задрал закрывавшую проход перекладину. Деньги дадены-получены, катись, куда душа лежит. Хоть к Создателю, хоть к Высоким Небесам!

Широкий мост навис над стоячей зацветшей водой рва. Неухоженные берега богато заросли осокой. Кое-где пробивалась жиденькая робкая поросль ивок.

Костас перешел ров. По обочине, уступая место транспорту − груженным телегам, возкам, фурам и людям − паломникам, торговцам, крестьянам, добрался до развилки, до почерневшего столба-указателя. Стрелка с надписью указывала только в одном направлении. Наезженная дорога забегала за трактир, мелькала на пригорке у околка топольков и кленов и терялась в пшеничных полях. Вторую дорогу, поплоше, поуже и разбитую возами, обозначали только загнутые ржавые гвозди. Указатель давно оторвали и использовали как опору, бросив в грязь под колесо.

Поправив лямку панария, чтобы легла удобней, Костас зашагал вперед.

7

Труднее всего избавиться от собственных страхов и сомнений. Но от них необходимо избавиться. Иначе они заставят совершить ошибку и выдадут с головой. Сокрытое многими масками, явится чужим взорам. Из того что откроется не многое следует знать о тебе людям. Лучше им не знать ничего. Хотя бы до той поры, когда твои собственные тайны перестанут угрожать твоей жизни.

Кайрин прогнала остатки сомнений и ступила на тропинку. Влажный песок неприятно холодил босые ступни, свежий ветер пронизывал тончайший шелк. Легкая туника прилипала к телу, выдавая все складочки и изгибы. Белоснежная ткань создавала иллюзию отсутствия одежды. Волнующая дымка и не более. Подует сильнее ветер и исчезнет невесомый, предательски ненадежный, девичий наряд.

Будь это другое место, а не Роща Кайракана, нашлось бы немало желающих подглянуть, как фрайха Кайрин ди Смет путешествует в одной шелковой тунике. Но нет, и не может быть, здесь праздных наблюдателей. К священным Древам, волхвы не допускают посторонних и строго следят, чтобы не смели ходить к ним без дозволения и особой нужды. Как сегодня. Сегодня здесь вершится древнее таинство. Кайрин явит Кайракану свою чистоту. Чистоту тела, чистоту духа, чистоту разума. И чистота её должна быть безупречна. Никому не дано увидеть девы во время обряда кроме Великого Неба и его волхва.

Могла ли Кайрин обойтись без обряда? Вполне. Но она сама настояла на нем. Ношение знака чистоты косицы-облака, лишь отчасти обязывала её к тому. Существовала другая, скрытая и более веская причина, раскрывать которую Кайрин ди Смет не торопилась. Пусть для всех её поступок выглядел старомодной глупостью. Таковым его будут считать здесь, в империи. Совсем другое отношение к обряду в Децимии, где он имеет силу незыблемого и основополагающего закона, продиктованного Кайраканом своим наследникам.

Кайрин вспомнила лицо Натана, когда заявила, если и станет его женой, то только пройдя обряд Небесного Дарения. Натан разочаровано посмеялся. Для многих, даже для тех, кто держался Старой веры, обряды предков, и этот в первую очередь, утратили свою привлекательность. Он требовал смирения плоти, смирения духа и терпения. Конечно, все девушки в империи до замужества носили косицу-облако, но только не многие могли утверждать, что носят её по праву. Для большинства косица-облако просто модный аксессуар, лишнее украшение в прическе.

Тропинка огибала поникшие дубы. Опущенные ветки клонились к долу, скрюченными пальцами тянулись к идущей. Ей пришлось низко нагибаться. Путь Сотни Поклонов. Хочешь пройти, кланяйся. Смири гордыню, кланяйся! И Кайрин кланялась. До самой земли, не задев ни единой ветки. Таково условие.

От дубов тропинка привела к ручью. Над поверхностью, в столь ранней час, подымался легкий туман. Девушка остановилась, чуть подобрала подол туники и шагнула в воду. Вода леса смоет грехи, очистит. Смешно подумать. Смоет грехи? Если бы так просто было в жизни! Пройди по воде, и ты чист пред небом, людьми и перед собой. Особенно перед собой.

Вода холодна. Мурашки побежали по телу, кожа сделалась гусиной. От икр к бедрам, до живота и выше. Хорошо, ручей не широк. Она ступила на берег. Хотелось оглянуться. Словно там, за ручьем, осталось её прошлое. Не плохое, не хорошее, такое какое было. Лучше ли настоящее? Стоит надеяться. Ибо что еще остается как надеяться и ждать когда надежды воплотятся в явь.

Тропа пошла зигзагами, олицетворяя пройденный жизненный путь. В желтом песке поблескивают колкие крошки белого мрамора, перламутровые створки речных беззубок, торчат острые сучья. Наступишь, камень отзовется болью, а то и вовсе острый край раковины порежет до крови. Но выбирать, куда ступить, нельзя. Надо идти, не удлиняя и не укорачивая шаг. Все как в жизни. У кого-то путь гладок как зеркало, кто-то не может шагнуть не запнувшись, кого-то преследует сплошные неудачи и испытания, у кого-то их меньше и жизнь легка.

Кайрин старается не хромать на пораненную ногу. Она знает, на тропинке остаются капельки её крови.

Очередной поворот. На маленьком столике стоит кубок, сделанный из цельного куска гранита. Обычная булыжина, выдолбленная и наполненная до краев отваром. Смоляную, тягучую жидкость надо выпить. Так требует обряд. Она подносит кубок к губам и пьет. Отвар не хочет глотаться. Он невыносимо горек! Так горек, что сводит челюсти и желудок содрогается от спазм. Не следует спешить. Спешкой ничего не добьешься. Сколько его? Не больше девять глотков? О! Ровно столько лет она провела в монастыре Смета Ткача. Почему Ткача? Потому что дни жизни сотканы из нитей одиночества и отчаяния.

Яд воспоминаний добавил в испытание горечи. Кайрин призвала в помощь всю свою волю и терпение. Разве это трудности? Всего лишь напиток! Жизнь порой горше любого напитка. Любого приготовленного волхвом отвара.

Выпив последний глоток, девушка перевела дух. Кружится голова и хочется сесть и немного отдохнуть. Нельзя! Кайрин быстро оглядывает себя. Туника остается чистой. Хороший знак.

Тропинка выравнивается. Песок становится розовым от пробивающихся сквозь крону солнечных рассветных лучей. Но чем дальше она идет, тем темней песок. Розовый, красный, порфировый…

Новый поворот. У края дорожки стоит ведро, наполненное мокрым песком. Кайрин берет его за тонкую ручку и поднимает. Металл врезается в ладонь. Ноша тяжела. Эта ноша скорее мужчины, чем женщины. Но кто возьмется утверждать, что участь жены легче участи мужа? Ей вести дом, ей рожать детей, ей учить их первым шагам, растить, оберегать. Даже если не останется рядом с кем она шла под венец. Даже если мир ополчится на нее. Даже если небеса отвернуть свой лик. Дети, то для чего женщина создана. В них её величие и её рабство! Её жертва и её награда, её погибель и её бессмертие.

Кайрин перехватила ведро в другую руку. Та, в которой несла, горит огнем, будто груз так и остался в ней. От усилия и отчаяния наворачиваются слезы. Ей тяжело! Очень! Она не может отказаться нести. Кайрин начинает считать каждый оставшийся шаг. Так легче. Немного легче. Убеждает она себя и стискивает зубы. Слезы высыхают. Взгляд становится холодным, как снежные вершины высоченных пиков, как горный лед озер её почти забытой Венчи.

Кайрин сдерживает стон, приподымает ведро и ставит на скамеечку. Она справилась. Но как она устала! Ноги предательски дрожат, ноет спина, а руки! будто обожжены. Ей снова хочется сесть и расплакаться. Но сесть значит сдаться. Нет! Слабость уходит, как и пришла. Быстро.

Тропинка выводит на поляну, под засохший Дуб Девяти Родов. Девять могучих веток, черных и высохших, простерлись над ней, накрыв скрюченными неживыми тенями. Здесь её поджидает волхв. Он обнажен. Старческое тело уродливо. Дряблая кожа висит на костях. От того что оно покрыто синей глиной и расписано символами и знаками вид еще уродливей. Волосы у волхва собраны в пучок на макушке, в них воткнуты перья орла и листочки дуба.

Волхв обходит вокруг Кайрин три раза и останавливается напротив. В его руке зажат нож. Не современный из стали или железа, а древний из обсидиана. Он режет тунику на груди девушки. Под разрезом кровянит рана. Кровь стекает вниз, расплываясь пятном. Когда пятно достигает низа живота, волхв затирает рану большим пальцем левой руки. Рану жжет, но кровь перестает течь.

Волхв вновь обходи её, обсыпая пахучей смесью из толченых желудей, гвоздики и мускатного ореха. Затем останавливается на расстоянии вытянутой руки. Кладет ладони на голову Кайрин.

− Оставь мысли о прошлом, думай о будущем. То, что сделано не исправить, то, что будет, должно быть достойно, − Волхв заглянул ей в глаза. Кайрин не отвела взгляда. Она прогнала мысли, усмирила все чувства, подавила все желания.

− Твой разум холоден. Его не терзает страх.

Волхв надавил ей на шею, считая пульс.

− Твое сердце не устало от грехов.

Он дотронулся руками до её груди, до торчащих сосков.

− Твои груди не знали младенца, − произнес волхв. — Но они хорошо буду вскармливать.

Руки его чуть опустились.

− Органы твои здоровы. Желчь не отравляет желудок, дыхание чисто. Шрам на ребре. Он от оружия. Нож. Клинок задел кость, но не вошел внутрь. Ты была молода.

Если бы ей было дозволено вспомнить, она бы вспомнила…

…− Кайрин, ты не можешь ровняться с мужчиной в силе и выносливости. Твое оружие реакция и скорость.

− Да, метресс Айла.

− Твое да ничего не значит. Ты получила рану. По-настоящему ты была бы мертва. Ты не справилась!

− Да, метресс Айла…

Воспоминания Кайрин упрятала так далеко, что проще сказать, их нет вовсе.

Руки волхва скользнули ниже.

− Энергия центров велика. Слишком велика. Она принесет младенцев и мужеского пола и женского. Все зависит от мужчины. Если он даст тебе ярость своего семени, будет мальчик. Если покой, девочка.

Рука волхва задержалась.

− Рубец… Он от розги. Родители были через чур строги к тебе за непослушание, − произнес старик с одобрением. Не розгой ли привили тебе понимание девичьей чистоты и порядочности, Кайрин?

… Рука державшая виноградную лозу, вымоченную в едком растворе, принадлежала метресс Коий. И наказание назначено не за непослушание, а за побег. Они не дали ей простится с матерью. Только сказали, её больше нет. Совсем. Словно речь шла об обычном человеке, каких десятки, сотни, встретишь на улице.

Она так и не простилась. Не успела. Чуть-чуть. На какой-то час…

Кайрин не вспомнила и про это. Багаж памяти велик, но не следует мешать грязное белье с чистыми вещами. Те же что особенно дороги следует убрать подальше от всех. И от себя в том числе.

Руки волхва остановились на уровне лобка. Он чуть развел их в стороны потом свел и скрестил.

− Твое лоно не знала деторождения.

Ладони волхва сложились лодочкой. Мочки ушей Кайрин чуть покраснел, румянец проявился на щеках.

− Вход в лоно не нарушен, но плева деформирована, − произнес бесстрастно волхв. — Твои лунные дни правильны, но излишне болезненны. Ты напрасно много ездишь верхом и тратишь усилия на занятия приличествующие мужчинам.

Теперь его руки разъехались вдоль её бедер.

− Они достаточно широки и легко перенесут рождение первенца и последующих.

Волхв поднял руки к небу.

− Извечное Небо, прими под свою руку дочь чистую. И пусть её чистота сравнится с твоей!

Приблизившись к Кайрин, как будто хотел обнять, шепнул на ухо потаенное слово. Нилам[32].

Волхв взял Кайрин за руку и повел за собой, дальше, по желтой песчаной дорожке, к черной треугольной плите. В дальних углах плиты стоят свидетели Фиала ди Сарази и амма[33] Далина. В ближнем углу, на краю выемки наполненной водой, Натан ди Сарази. Он так же в шелковой тунике. Взгляд Кайрин сам по себе остановился на едва выпирающем мужском естестве. От холода оно сжалось в детский кулачок. Ей представились яички Натана, маленькие как желуди! Кайрин становится смешно. Ему нечем гордится. Она сдерживается не рассмеяться.

Глаза Натана завязаны и он может только слышать волхва.

− Ты готов принять чистый дар Кайракана?

− Да, − отвечает Натан. Голос немного дрожит. Он действительно замерз. Бедняжка.

Волхв подводит Кайрин к избраннику и кладет его руки ей на плечи. Натан поочередно целует правое и левое плечи.

− Принимаю!

Его руки трогают её грудь, губы касаются выпирающих сосков.

− Принимаю!

Натан опускается на колени и целует низ живота.

− Принимаю!

Кайрин приподняла тунику. Не выше щиколотки. Натан бережно омыл ей ступни священной водой.

Волхв подсказывает Кайрин, помоги подняться Натану. Она помогает.

− Небо слышит твои слова!

Ветер коснулся Кайрин утренней свежестью.

−…Свидетели слышат твои слова.

− Фиана ди Сарази!

− Амма Далина!

− Древо слышит твои слова!

Скребут, хрустят иссохшие ветки старых как мир Дубов.

− Назови место знака, − потребовал волхв у Натана.

После прохождения обряда, девушке наносили татуировку − веточку с дубовым листиком. В символ продолжения рода зашифровывали заветное слово волхва и имя девушки. Татуировку сложно подделать, а прочесть тайнопись мог только волхв Кайракана.

Кайрин была уверена, Натан выберет либо грудь, либо лобок. Будущий супруг отличался повышенной возбудимостью и примитивной эротической фантазией.

− Левое плечо, − неожиданно произнес Натан.

Девушка удивилась выбором, но сообразила. Фиала ди Сарази постаралась. Теперь на всех балах, приемах и раутах ей придется носить платья, не закрывающие знака или слегка его драпирующие шелком, сродни тому из какого сшита её туника.

− Небесное Дарение получено и оно передано тебе, Натан ди Сарази. Ты не можешь от него отказаться. Ты принял дар от власти Кайракана. И принявши, отвечаешь за него перед Великими Небесами, — объявляет волхв.

Амма Далина увела Кайрин, помочь одеться и вплести в косицу-облако серебряные нити. Признак того, что отныне судьба её связана с мужчиной.

Фиала ди Сарази неторопливо подошла к волхву. Её поступь напоминает шаги грача по свежевспаханному полю. Мать рейнха важна и довольна.

− Укажи срок, мудрый? — просит она.

− Обычаи людей Небес не касаются. Людские утехи предназначены для них самих.

Фиала склоняется в знак понимания. Она могла бы не спрашивать о таких пустяках. Решение давно принято, свадьба сына последует сразу за Играми в честь Императора. Экбольм как всегда устроит празднества в честь победителя, следовательно, будущие молодожены могут рассчитывать на приглашение ко двору. Нобилиссим любит изображать покровителя.

− Возьми, − протягивает она кошель волхву.

Тот поклонился, но кошеля не взял.

− Твои дары щедрей моих стараний.

− Тогда ради чего ты старался?

− Ради истины, − произнес волхв.

Формула обряда соблюдена и Фиана трижды кланяется волхву.

− Истина бесценна, я не могу тебя отблагодарить.

− Ступай с миром,− потребовал волхв, — и присоединись к молитве во славу Кайракана и его Древа. Ибо негоже забывать Высокое небо во всякую минуту своей жизни.

Ушел старик, ушли и мать с сыном. Священная роща опустела. Гуляет по тропинке ветер, скрипят дряхлые дубы. В прозрачном пруду купаются солнечные лучи. У корней Древа Родов под которым проходил священный обряд, отделился кусок дерна, достаточный, чтобы открыть лаз. Из лаза выбрался невысокий человечишка. Из-за миниатюрных размеров трудно сказать, сколько ему лет. Но седая прядка и морщины вокруг внимательных глаз вряд ли бы украсили юнца.

Аяш ди Буи не могла слышать мудрого волхва, но поступила в согласии с его советом. Находясь почти на другом краю города, в своей комнате, она застыла напротив белого холста. Легкие штришки угля обозначили на ткани контур лица. Именно контур, по которому не скажешь, кто будет изображен мужчина или женщина, старик или младенец. Уставившись на рисунок, Аяш сосредоточено размышляла, черкая в самом уголку мелкую надпись. Для посторонних бессмысленный набор букв. Для нее высокая молитва, тайное заклинание, низкая волшба, все что угодно! обращенная к Создателю. Поймет и её жизнь изменится, станет такой, какой мечталось, загадывалась, грезилась. Аяш настолько сосредоточено водила угольным карандашом, что не услышал, в дверь её комнаты постучали, потом вторично и не дождавшись ответа, вошли. Прерывать молящегося грех, но прервать придется.

− Горе не повод становится глухой и слепой, − укорила девушку бэну Лея. — Даже если эта глухота и слепота вызваны молитвой.

На Леи ди Буи черная одежда траура по брату. Траур в доме носили все. От молодого слуги до фрайха Геша, сменившего свой серебряный доспех на вороненую кирасу. Все кроме Аяш. Девушка на отрез отказалась надевать траур, до той поры, пока не получит неопровержимых доказательств гибели отца. Ни один из доводов не давал оснований увериться в смерти севаста Буи. Или же сердце любящей дочери отказывалось принимать их.

− Я слышала, что вы стучали, − ответила Аяш.

− Слышала? Тогда почему не ответила? Не надо обманывать и обманываться, − вздохнула бэну Лея. Ей было искренне жаль племянницу. Еще совсем недавно в жизни Аяш предстояло произойти переменам. Конечно в хорошую сторону. А вместо этого траур!

− Я слушаю вас, бэну?

− Ты так торопишься выпроводить меня.

− Конечно, нет!

− Тогда почему сразу слушаю?

Бэну Лея недовольно поглядела на холст. Когда знаешь человека с пеленок, увиденное не покажется добрым знаком. Никогда раньше Аяш ни увлекалась вышиванием портретов.

− Мне необходимо с тобой поговорить.

− Я слушаю, − повторила Аяш и вынуждено отвернулась от холста.

− И поговорить я с тобой хочу по поводу твоего замужества.

− Разве теперь время? — возмутилась девушка.

− Возможно и не время, но срок траура истекает…

− Никакого траура нет, − твердо заявила Аяш, невольно сама себя, загоняя в ловушку. Ловушку, о которой и не подозревала.

− Раз ты так считаешь, тем более нет причин, во всяком случае, для тебя, откладывать этот разговор.

− А может, стоит отложить? — спохватилась Аяш. − До того момента пока все прояснится.

− Я не знаю, что может проясниться, не уверена что прояснится когда-нибудь. Но одно я знаю точно. Твой отец меня бы поддержал.

− Почему вы так уверены? Вы находите уместным затевать какие-либо торжества?

− А почему они не уместны? Этого хотел твой отец.

− Тогда чего вы хотите от меня? — нахмурилась Аяш.

− Твоего согласия и… понимания, − с паузой объявила бэну Лея.

− Нет!

− Ты не дослушала, — укорила племянницу бэну Лея, словно не услышала племянницу.

− Я говорила отцу и повторю свой отказ вам.

− Может, ты выслушаешь меня? — голос бэну Леи под стать голосу брата. Сталь в каждом слоге.

− Хорошо, − согласилась Аяш. Такой она наставницу не видела ни разу.

− Насколько я знаю, твой отец дал слово глориозу Бекри.

− Надеюсь, теперь оно не имеет силы.

− Возможно. Но не для тебя.

− Не понимаю, − Аяш показалось, что её довод поставит точку в их споре.

− Твой отец дал слово Бекри. Срок помолвки был назначен. Но поскольку Перка с нами сейчас нет, я не могу потребовать от Бекри следовать своим обязательствам и не могу отступиться от них. Глориоз уговаривался с твоим отцом.

− Значит, если Бекри не подтвердит согласия, брака не будет?

− Вчера я отписала ему, с просьбой встретится, − сообщила бэну Лея. − Он дал согласие.

− И он знает, зачем вы к нему придете?

− Аяш, правила запрещают незамужней женщине вести переписку с мужчиной. Я только попросила о встречи. Напиши я лишнего, глориоз отказал бы мне. Из приличий.

− Мне не нравится ваша затея.

− Союза с Бекри хотел твой отец. Семья Буи не забирает своих слов обратно и никогда не дает их опрометчиво.

− Он хотел или этого требовали обстоятельства?

− Да, требовали обстоятельства, − не стала обманывать бэну Лея. — Рада, что ты понимаешь.

− Мною желают подкупить глориоза и потому заискивают перед ним?

− Не говори ерунды! Буи никогда не перед кем не заискивали. Даже перед императором.

− Значит, все изменилось!

Разговор грозился перерасти в ссору. Ссор бэну Леи хотела, как раз меньше всего.

− Прошу, прежде чем ты повторишь свой отказ, подумать.

− Подумать о чем?

− О стратах.

− Вы честны со мной.

− А разве когда-то было по-другому?

− Нет.

− Тогда чему ты удивляешься?

− Вашей честности. Которая… которая….

− Девочка, ты не просто Аяш ди Буи, дочь севаста Перка ди Буи и рани Мариин ди Тосс. Ты та кому досталось гордое древнее имя и слава деяний предков обеих родов. Гвор Пляшущий Огонь не имел ничего кроме меча и светлой головы. Он взял Лэттию на клинок. Буи живут в империи, но мы не её часть. Мы друзья и соратники. Сейчас плохое время и я не радуюсь обстоятельствам заставившим твоего отца, а теперь меня обратиться к глориозу Бекри с предложением породниться. Но если я не сделаю этого, фамилия Буи останется только в хрониках и генеалогических древах. Ты единственная возможность сохранить Озерный Край. Мне жаль девочка, что приходится говорить об этом. Но это так. Судьба рода твоя ноша. И ничья больше.

− Но почему Бекри?

− Ты спрашиваешь о том, о чем прекрасно знаешь.

− Тогда пусть Геш принесет от имени рода вассальную присягу императору. Нобилиссим поможет нам!

− Я не позволю ему. Буи не были и не будут вассалами короны Манора.

− И потому меня лучше продать глориозу? А может, просто отдадите в жены одному из пехов[34] стратов? Ведь не сегодня-завтра они заберут приданое сами.

− Не говори глупости!

− А почему нет? Быть десятой женой не менее почетно, чем первой у Брина ди Бекри.

− Слышал бы тебя твой отец!

− Я только этого и прошу! Пусть он вернется и выслушает меня.

− Один раз он сделал это. Думаю, достаточно.

− Пусть выслушает меня еще!

− Неважно вернется он или нет. Вернее мы все хотим его возвращения, я молю о том Создателя, но честь рода есть честь рода и слово Буи есть слово Буи.

− Так вот как представительница рода Буи я говорю нет и нет! Если потребуется, я сама возглавлю дружину отца. Геш мне поможет.

− Мне неприятно слушать от тебя глупости подобного рода. Но если ты решишься их воплотить, окажешься под замком.

− Я не пойму вас бэну. Впервые в жизни не могу понять!

− Тут нечего понимать, Аяш. Мы не всегда вправе распоряжаться сами собой, − решила смягчиться бэну Лея.

− Но в состоянии хотя бы спросить чего хочу я?

− Отец был против Джено ди Хааса.

− Причем тут Джено! — вспыхнула Аяш.

− Перепираться можно долго. Ты слышала и поняла меня. Я исполню волю своего брата и твоего отца.

− И фрайх Геш поддерживает тебя?

− Он только фрайх. Друг твоего отца, давший клятву крови. После того как твоего отца не стало, ничто не мешает Гешу покинуть нас.

− А Фарус?

Взгляд бэну Леи красноречиво дал понять, защита мажордома зыбка, как и его пребывание в доме, вздумай он хоть в чем перечить ей.

Девушка выпрямилась, решительно тряхнула огненно гривой.

− Тогда я позволю себе напомнить ответ. Нет!

− А я позволю напомнить о слове, данном твоим отцом глориозу Бекри. И если глориоз со своей стороны подтвердит свое согласие, то все пройдет согласно воли твоего отца и моего брата. В противном случае…, − впервые в разговоре бэну Лея запнулась. — В противном случае… в Лэттии существует обычай, отдавать непослушных дочерей в храм Мереты.

− В этом есть и положительная сторона. Меня оставят в покое с замужеством за Брина ди Бекри! − последовал ответ без каких-либо раздумий. Аяш отвернулась к холсту.

− Вот и договорились, − холодно простилась бэну Лея с девушкой. Слова племянницы были сочтены детской бравадой.

Бэну Лея ушла, оставив Аяш наедине с неоконченным портретом, вернее не начатым. Не будет ничего плохого, если она отвлечется и вышьет портрет отца. Может хоть так выплеснет горе наружу и ей станет легче.

Лея ди Буи сильно удивилась бы, сознайся девушка, что вовсе не портрет отца она собралась вышивать на холсте.

8

Катепану не нравился равдух. Равдуху не нравился катепан. Тут ничего не поделаешь. Но их взаимная неприязнь не имела равно никакого значения. Оба состояли на службе. Катепан у совета Вальдии, равдух у столичного вестарха и у инквизиции эгуменоса Бриньяра и потому оба держали свою неприязнь при себе, не давая ей волю. Дружить их никто не заставлял. Разговор их велся в кабинете, на втором этаже городской тюрьмы. Комната, именуемая у знающих людей Фэси[35], необыкновенно захламлена. На стульях, подоконнике, углу стола, лавке и полу, с позволения сказать, хранились документы. Здесь еще не научились поддерживать порядок. В шкафу, в стороне, в тени фолианта Устав фемы Вальдия, пряталась глиняная бутыль вина. Бардак искупал небольшой стеллаж у стены. Вот на нем полный порядок. На двух полках дубовый молоток крушить кости, гаррота − стальная удавка, ручные тиски, деревянные колышки, стальные спицы и крючки, клещи, пила с крупным зубом, маска с воронкой вместе рта и прочие необходимые вещи. Здесь занимались не только писарской работой, но и живым делом. Комната предназначалась для ведения предварительных допросов, а скромный набор инструментов помогал отвечающему освежить память. Сейчас здесь никого из посторонних не находилось. Но откушенный или отпиленный палец, валявшийся в углу, характеризовал усердие катепановых служб с лучшей стороны.

− Что привело вас в Ирль? — как можно вежливей спросил катепан Дуфус. Вежливость для него противоестественна. Весь его облик, манера держаться и говорить подсказывали, этот человек не может быть вежливым. Квадратный великан, в одеждах преобладание красного, с волосатыми ручищами и густой бородой от самых глаз, он более напоминал палача. Собственно Дуфус по сути своей и являлся палачом. Катепанство он получил за подавление мятежа знати восемнадцать лет назад, а управлять городом стал после искоренения вольнодумства среди крестьян в Волынском рейнхарстве, которое в последствие присвоил. И в первом и во втором случае Дуфус блеснул решительностью, неоправданной жестокостью и наплевательским отношением как к самим законам, так и к тем кто, по его мнению, не достаточно рьяно их соблюдал.

− Только служба, уважаемый кир Дуфус. Служба и ничего более, − ответил Дентри. Равдух не собирался вдаваться в подробности. Делится неудачами, все равно, что добровольно совать шею в петлю. Желающие затянуть найдутся.

Катепану Дуфусу подробности не нужны вовсе. Он довольствовался услышанным, кивнув головой. Понимаю. Много он понимает? Равдуха снедало оправданное беспокойство. По прибытию в столицу ему предстояла безрадостная встреча с вестархом Грозом и иереем Бараманом. Возможно его захочет послушать сам эгуменос Бриньяр. О ходе расследования причин смерти тана Мистара. А что докладывать? Конечно, сделано все возможное и не возможное, но докладывать фактически нечего. Убийца тана погиб от руки неизвестных в лесу. И неубедительное свидетельство тому, кусок овчины носимой убитым и слова капитана Руджери, сгинувшего по нелепой случайности во рву замка Морт. Естественно поинтересуются, каковы причины гибели разыскиваемого. Причиной послужило ценное оружие, полученное им в награду от фрайхи Бортэ. Не забудут уточнить, что говорит дарительница, и где тот или те, кто убил столь важного преступника? Ибо следует допросить всех. Может им, косвенно или прямо, известно, что движило убийцей, поднявшего руку на благородного человека. И что услышат? Подозреваемый Керстен, заполучив оружие, скрылся в неизвестном направлении. А другие? Другие? Дентри захотелось вздохнуть так глубоко, чтобы почувствовать головокружение от чрезмерного напряжения. Руджери утонул, а весь замок Морт вымер от неизвестной болезни.

«Болезни,» — подтвердил для себя Дентри.

Собственно о моровой заразе следовало знать и катепану, пусть примет меры. Но какие он примет меры? Пошлет туда своих людей и те запалят замок со всех углов. Весьма удачная мысль. Весьма.

Катепан только теперь узрел у Дентри тавлион и неприятно удивился.

− Не всякий день ко мне прибывает равдух с неограниченными полномочиями. Если вы хотите побольше узнать о сваре в Жужелах и историю молодого рейнха Маггона обратитесь к своему коллеге равдуху Стотлу.

− А что там в Жужелах? В двух словах, − тянул время Дентри. Он еще не решил когда поведает о заразе в Морте.

− Пустяковая история. Фонарщики что-то не поделили между собой.

− Фонарщики?

− Да. Так у нас называют тех, кто противопоставляет себя законам, установленным в империи.

− А почему фонарщики?

− Потому что там, где они промышляют, нет ни единого целого фонаря. Темень на улице. А темнота их первый союзник, − катепан прошелся по комнате. Половицы жалобно пискнули под тяжкой поступью великана. Висевший на его поясе меч, в три локтя длинны, если бы задел, хоть что-то из мебели, непременно эту мебель испортил или уронил.

− Все равно вашим фонарщикам далеко до наших громил, − поддел собеседника Дентри.

− Как и нам до столицы, − огрызнулся катепан.

Дуфус не переваривал, когда всякий столичный болван напоминал ему о его провинциальности.

− И что же они не поделили? Раз об этом упомянули, дело вышло за рамки обыденного.

− Равдух Стотл вам объяснит больше, но скажу, трупов подобрали с десяток.

− Это не так много. Гораздо меньше, чем в Морте, − Дентри придал своему лицу озабоченную отстраненность.

− Вы о дурости Венсона? Поделом. На хер ему сдалась эта вздорная баба. К ней и раньше было не подступиться, а теперь и вовсе на кривой кобыле не объедешь.

− Я не о войне. Война дело обычное.

− Тогда о чем? Неужто императорский доместикий углядел нарушение? Поздно. Женишок-то тю-тю!!! Зажмурился, − катепан довольно «хрюкнул».

− Не знаю насчет доместикия, но в Морте поголовный мор, − Дентри едва не расплылся в улыбке, ожидая увидеть реакцию катепана.

Ожидания равдуха полностью оправдались. Дуфус стал столбом посреди комнаты. Брови к переносице, глаза на выкат, губы вытянулись. Обезьяна и обезьяна!

− Чтооо?

− Мор. Я от туда третьего дня. Замок вымер. На каждом углу раздувшиеся тела бывших жителей. Фрайха Бортэ в их числе.

− А…э… Вы не ошибаетесь? — растерялся катепан. Он бы предпочел иметь дело с обычными хонсариями, тех кого можно рубануть мечом, вздернуть на сук, колесовать или для разнообразия и устрашения посадить на кол. А вот болезнь? Как с ней быть?

− Трудно ошибиться если видел её на расстоянии ближе чем вы и напоминала она мешок туго набитый соломой.

− Этого только не хватало! — скрипнул зубами катепан. Он бы грохнул кулаком по столу, но до стола не дотянутся. В другой стороне.

К удивлению равдуха, Дуфус этим и ограничился, не сдвинувшись с места предпринять какие-либо действия по поводу известия.

− Так, где мне повидать равдуха Стотла? — Дентри посчитал достаточным общение с городской властью. Главное он исполнил свой служебный долг. Сказал о море в замке.

− Где? В своей конуре среди гор бумаг. Если не там, значит, валандается в Серебряной Сережке со шлюхами. Ну, в крайнем случае, сидит в Шиле. Фускария в квартале отсюда.

Прощаясь, Дентри откланялся.

− Кир! — вломился в комнату запыхавшийся карнах, едва не прибив дверью растерявшегося равдуха. Судя по грязной накидке, гонец только прибыл в город. — Кир! Эти сбежали….

Дуфус легко скакнул вперед и сгреб вестника за грудки.

− Кто эти? — тихо спросил катепан, усиливая хватку.

− Эти… как их… арестанты. Последняя партия в Ба…, − захрипел задыхаясь вестник.

Дуфус вышвырнул карнаха обратно за дверь.

− С вашего позволения, − бросил катепан и, не дожидаясь ответа, вышел. Грохот его сапожищ сотряс пол и лестницу.

С его уходом комната будто раздалась вширь.

Равдух прошелся до окна, поглядеть. Кажется катепану не до мора в замке. Что же, теперь это не его проблема.

Дентри пронаблюдал, на плацу портарий гонял подчиненных. Нелестный эпитет «стадо баранов» подходил людям больше чем животным. Равдух пошевелил пальцем груду свитков. Потревоженный огромный таракан бухнулся на пол. Как всякий уважающий себя канцелярист, Дентри неприязненно относился к подобной живности, потому насекомое с хрустом раздавил.

В дверь постучали или скорее поскребли.

− Да-да! Входите, − дозволил равдух.

В комнату протиснулся писарь. В заляпанной чернилами одежде, в худых башмаках. Он близоруко сощурился, оглядывая помещение.

− Кир Дуфус? — пролепетал писарь, не обнаружив искомого среди расплывающихся контуров шкафов, фигуры равдуха и рамы окна, − Списки…

− Кир вышел, − подсказал Дентри. — А что за списки? — не удержался он сунуть нос в дела катепана. Ведь собственно профессия у него такая, совать нос в свои и не свои дела. − Отчет о Жужелах?

− Нет. Опись осмотра тел, списки изъятого оружия.

− Вы составляете списки осмотра тел? Для чего?

− По указанию кира Дуфуса. Фрайх Вейн требует наказания виновных в нападении на рейнха Маггона.

− Можно взглянуть?

Писарь замялся.

− Вот тавлион, − равдух протянул бляху. — Надеюсь тебе не нужно объяснять его назначение? Или у вас секреты от службы императора?

− Что вы! Что вы! — замахал руками писарь и протянул документы.

Равдух взял свитки. Прочитал первый. Довольно толково и сжато. В результате происшествия, в ночь с такое-то по такое-то, в районе Жужел, в комнатах трактира Малая Денежка и подворье, портарием Цамом были обнаружены и т. д. и т. п. Перечислены убиенные с подробным описанием ран. Имен не много. Шлюхи Марти, хонсария Кота, Бомани и трех бродяг разыскиваемых законом давненько и безуспешно.

− Бомани? Кто это? Странное имя.

− Беглый с юга.

− С какого еще юга?

− С Рааба. Фонарщики его к себе приманили, − писаря передернуло. — Кровожаден и жесток был. А уж хитер!

Дентри хмыкнул и перечитал.

− У вас прямо не клефты, а благородные киры. Друг друга кинжалами порешили. У нас дюсаками пользуются. Из-за чего ссора вышла?

− Доподлинно не известно. Установлено, в трактир заявились двое. Один из них карнах Рют. Затем поднялись на второй этаж. Там и началась ссора, повлекшая столько убийств.

− И что карнаха и сопровождающего прикончили? Бедняги отбивались до последнего? И перебили сколько смогли? Спасибо им за это надо сказать.

− Один спасся, − невнятно поправил писарь и равдух сказанного не расслышал.

Дентри пробежался по списку изъятого оружия. Мечей пять штук, дюсаков шесть штук, баллок, биши? вилы-тройчатки, дубина с шипами.

Третья бумага прошение фрайха Вейна.

− А каким боком это относится к Жужелам?

− Так второй, что приходили с карнахом Рютом в Денежку, освободил из заточения рейнха Маггона, удерживаемого фонарщиками в плену. Днями раньше молодой рейнх выехал в столицу к родственникам глориозу Бекри, но был пленен.

Дентри вернул документы. Времени маловато над чужими заботами голову ломать.

− Скажи когда придет равдух Стотл?

− Не могу знать, − соврал писарь и покраснел что невинная девица от первого поцелуя.

Конечно Дентри мог наорать, ткнуть в нос тавлион и потребовать доставить ему нерадивого коллегу хоть из под земли хоть с небес. Однако, традиции следует соблюдать. Равдух извлек мелкую монету.

− А где он в данный момент? — попробовал уточнить Дентри. Перечисленных катепаном мест не так уж и много.

− Не могу зна…, − писарь еще не договорил когда увидел (и близорукость не помешала!) в руках равдуха двойной фолл. Язык у бедняги заговорил сам по себе. — Обычно в это время он в Шиле….

Сунув деньги писарю, Дентри вышел. Идти без провожатого закоулками тюрьмы Ирля сущая мука. Освещение плохое, грязь, насекомые, вонь человеческих экскрементов. Ладно, узники не отличались чистоплотностью. Сами карнахи устраивали отхожие места в темных углах.

Дентри с удовольствием вдохнул уличный воздух. Осталось дел — уведомить коллегу о море в замке Морт и можно отправляться в столицу. Воспоминание о замке подпортило настроение. Но что поделать. Торжествовать истине предстояло не в этот раз.

Фускарию «Шило» он нашел быстро. Даже расспрашивать никого не пришлось. Реденькая вереница карнахов тянулась от казарм и обратно, пунктиром обозначив направление.

На вопрос был ли здесь уважаемый равдух Стотл, фускарий ответил вдохновенно витиевато.

− Полчасика погодите. Они еще не все кружева на фундоши шены Нуреты обнюхали. Как управится, так придет.

Дентри заказал пива и курицу, сел в уголок. Здесь он не мешал никому и ему тоже не мешали.

Курица оказалась жесткой. Птица жила до последних дней своего века. Кончину от старости опередил милостивый удар топора. Мясо застревало в зубах и приходилось доставать жилки, ковыряя ногтем между зубов. Пиво отдавало кислым. Хозяин явно добавил в него выдохшихся опитков. Хлеб крошился. Так что с полной уверенностью можно констатировать, завтрак не удался. В силу привычки Дентри обратил внимание на карнаха вертевшего головой и нервно реагирующего на каждый звук: хлопанье двери, громкий смех, приветствия, появление новых клиентов. Был он достаточно молод, чтобы определить, службу тянет не более полгода. А проходящий синяк под глазом подсказывал, он в натянутых отношениях с декархом (вряд ли с ним возится портарий). Командир не постеснялся прибегнуть к кулачным воспитательным мерам, чего не позволил бы себе со «стариками» и ветеранами.

Вскоре к карнаху подсел торговец. Такой же вертлявый и беспокойный.

− Звал? Чего тебе? — буркнул торговец недовольно. — Опять какую-то дрянь принес.

− Вовсе нет! Стоящая вещь! — прошептал карнах озираясь. Он напоминал серую мышь, стянувшую сыр из мышеловки. Не отберет ли кто?

«У своих что-то спер», − неприязненно подумал Дентри. И без того дрянное пиво показалось совсем никудышным.

− Ты же знаешь, я не торгую железом.

− Ты глянь, глянь! − уговаривал его карнах, протягивая завернутое в тряпку. — Настоящее, благородное.

− Говорю, не торгую такой дрянью.

− Дрянь?!! Мне лучше знать, дрянь или не дрянь. Я-то в оружие разбираюсь.

Торговец скорчил пренебрежительную мину. Тоже мне, оружейник!

− Нечета тем, что нам выдали или какими фонарщики пользуются. Децимийская штучка.

− Так уж и децимийская? — оживился торговец. Оружие из соседнего государства в империи ценилось за отменное качество и стоило дорого.

− Верно говорю. И носил её какой-нибудь фрайх или тан. Может даже Маггон.

Дентри насторожился. Это имя он уже трижды слышал за сегодняшнее утро.

− Там по лезвию гравировка. Лисица. А сам кинжал баллоком прозывается.

Спина равдуха разом покрылась потом. Баллок! Лисица! Тан Мистар! Керстен!

Дентри не раздумывая, рванулся к столу.

− Покажи!

− Чего показать? — отпрянул от него карнах.

Торговец оказался более смышленым и сразу попытался улизнуть. Равдух схватил его за шиворот и усадил на место.

− Показывай оружие, − приказал Дентри.

− Кккккакое оооружиеее? — сжался от страха карнах. Будь места побольше, сполз бы под стол.

− Сгною в Баглоне, − прорычал Дентри. — То, что продавать собирался!

Карнах протянул трясущимися руками сверток. Дентри размотал тряпку и оглядел клинок. Баллок принадлежал покойному тану Мистару.

− Где взял?

− Я это…

− Не врать! Не врать! — Дентри встряхнул карнаха так, зубы клацнули!

Бедняга от страха совсем сомлел. Глазенки округлились и беспрестанно моргали. Он и дышать перестал от испуга.

− Эй! Ты чего к парню пристал! — вступились за своего из-за соседнего стола. Трое карнахов решили проявить солидарность. Да и деньги кончились, глядишь, угостит сослуживец за помощь. Уважит товарищей.

− Молчать! — гаркнул Дентри и шлепнул на стол тавлион. — Все задержаны до выяснения обстоятельств дела!

В зале замерло малейшее движение. Карнахи за столами, хозяин «Шила» за прилавком.

− Где взял? — тряс карнаха Дентри. Он был готов его удавить. — Где взял? Говори! В раму[36] захотел!? В раму? Я тебе устрою! Я устрою!

− В оружейной, − сознался карнах.

− Откуда он там? Кто принес? Не молчи!

− В Жужелах изъяли, − простучал зубами карнах. — После драки в Малой Денежке.

− В Жужелах? — потребовал уточнения Дентри.

− Да-да! Оружие вместе с телами фонарщиков привезли, − всхлипнул карнах. — И Рютом.

Дентри ткнул пальцев в ближайшего карнаха.

− Ты! Если через минуту здесь не будет равдуха Стотла…

Карнах все понял с полуслова и вылетел за дверь. Хорошо хоть искать не надо. В соседнем квартале у шлюхи своей тянется.

Через пять часов Дентри усталый, но довольный, довольный до такой степени, что только не хихикал, сидел в кабинете своего коллеги и отбивал веселую дробь по столешнице. Сам равдух Стотл, толстоватый неповоротливый мужчина, почтительно замер у дверей, готовый самолично исполнить любое приказания Дентри. Сейчас он со вниманием выслушивал рассуждения столичного сыскаря.

− Что свидетельствуют факты? — произнес с нажимом Дентри. — А факты свидетельствуют следующее. Пять дней назад катепан Дуфус организовал облаву в районе Коромысл, где, как ему донесли, фонарщики собирались вскрыть склады торговцев. Облава провалилась, в стычках с фонарщиками имелись потери, потому катепан приказал хватать всех без разбора, а судья не скупился на наказания задержанным. Среди арестантов был и некто назвавшийся Шайотом. Его как соучастника приговорили к каторге. Судя по описанию и по показаниям других, этот Шайот прибыл в Ирль в сопровождении человека лишенного пальцев на руке. Вне сомнений, здесь речь о некоем знакомом мне Фице…

− А почему вы так решили? — позволил себе вставить словечко Стотл. Молчать все время и тяжело и не вежливо, и опасно. Равдух может подумать, он не заинтересован в установлении истины. Или не компетентен. А последнее выльется в отставку со службы. Без всяких поощрительных выплат и ежегодного, пусть и крохотного, докатива.

Дентри вспомнил убитых в трактире Дардариура. Хозяина, его жену и дочь. Из всех хонсариев, которых он знал лично или о которых слыхивал, Фиц или Куцепалый подпадал под описание безоговорочно. И привычкой забавляться с убиенными девками и памятным увечьем.

− Думаю, как только вернем Шайота из Баглона, он даст подтверждающие объяснения почему, − там-там-там! отплясали пальцы и равдух продолжил. − И так Шайот посажен за решетку, а Рют приставлен его охранять. Уверен, клефт сумел уговорить карнаха сходить в Жужелы, посулив кругленькую сумму. Как мною установлено, ваш Рют задолжал саккулярию Пассу десять солидов, а с учетом процентов восемнадцать с небольшим. Совсем не прост этот Шайот, если быстро подобрал ключик к своему стражу. Вопрос о дисциплине я оставляю за катепаном. К подробностям, зачем ходил карнах в Малую Денежку мы еще вернемся. У меня есть некоторые соображения по этому поводу. Но идем дальше. После смены, Рют сговаривается со своим приятелем Лёком, встретится в Красном Сапоге. Очевидно, карнаху требовался помощник в таком опасном деле. Встреча не состоялась, и Рют нанимает некоего птоха, обладающего крайне запоминающейся внешностью. Крайне запоминающейся! Я знаю одного такого. Капитан Руджери называл его Борозом. Рют и Бороз отправляются в Жужелы, там происходит конфликт в результате которого карнах погибает, а второй, Бороз, уходит целехоньким, чему я нисколько не удивлен. Его умение в совершенстве владеть и! и метать оружие просто поразительно. К тому же Бороз спасает Этана ди Маггона. Не смотря на очевидную возможность хорошо заработать на удачно сложившихся обстоятельствах, наш парень отказывается от ЗО-ЛО-ТО-ГО Браслета. А почему?

− Почему? — эхом вторит Стотл. В его хилом умишке билась ехидненькая мысль. Столичный равдух еще не в курсе, последняя партия арестантов, отправленная в Баглон сбежала. И столь ожидаемый равдухом Шайот скорее всего сделал ноги. И теперь ищи ветра в поле!

− Потому что получение Золотого браслета требует оформление соответствующих документов в присутствие пяти свидетелей!

− Четырех, − поправил Стотл.

− Пускай четырех. Вместо этого, он спокойно уходит. Начхав на награду, феод и титул фрайха!

Дентри встал из-за стола. Если бы не присутствие Стотла, он бы даже подпрыгнул от радости.

− Он мне нужен! И чем скорее, тем лучше!

− Кто? Шайот? — угодливо уточнил Стотл.

Дентри ожег его взглядом. Я для кого тут распинался, орясина?

− Бороз! Бороз мне нужен!

Произнеся имя, Дентри вдруг сообразил, дело ведь не только в убийце тана. Все гораздо сложнее и гораздо хуже, чем он себе представлял. Убит тан Мистар, убит рейнх Венсон. Это все люди Бриньяра! Почему погибла фрайха Бортэ еще вопрос. Затем Бороз спасает Этана ди Маггона родственника Бекри. Что если за этими событиями политика? Политика и ничего больше! Только политика допускает лить кровь, не считаясь ни с законом, ни с положением жертв, ни с чем-либо этой политике супротивным.

В двери постучали. Стотл немедленно открыл. На пороге карнах в полной выкладке.

− Все готово, кир, − доложили равдуху через порог.

− Отлично, − кивнул Дентри, собираясь уходить. − Вы послали в Баглон за Шайоном?

− Да, час назад.

Дентри на секунду задержался, глядя на невинную рожу ирльского коллеги.

− А вы, Стотл, отправляйтесь следом за катепаном. И если Шайот сбежал, лично приложите все усилия и старания к его розыскам, поимке и доставке в столицу. Лично. Он должен быть там! Мне крайне интересно о чем он так беспокоился отсылая карнаха в Жужелы. Не о том ли предмете, что видели слуги рейнха Маггона у Бороза. Тогда мне нужны и Бороз и предмет завернутый в илитон! И еще, − Дентри застыл на пороге. — Случайно ли предмет оказался у убийцы тана Мистара.

Дентри вышел, оставив Стотла клясть всех и вся, наславших на его голову этого чокнутого равдуха. Сумевшего за пять часов поставить все с ног на голову и распутать важное дело.

Тридцатью минутами позже конный отряд в шесть декархий выехал через Южные ворота Ирля. На развилке отряд разделился. Поразмыслив, Дентри отправил по наезженной дороге портария Цама с четким приказом заглядывать в каждую щель, пройти каждой тропкой, объехать все колдобины и обнюхать все пеньки, расспросить всякого включая немых и слепых. Не встречали ли, не видели ли, не слышали ли о человеке приметной наружност? Приметы Дентри собственноручно записал на листах и роздал портарию и его декархам. Если встречали, видели, слышали, то где? когда? и при каких обстоятельствах?

Сам равдух не раздумывая, направился по второй, разбитой и малонаезженной дороге. Дентри не сомневался, Бороз выберет именно её. Спроси кто, откуда такая уверенность, равдух простодушно бы ответил. Жопой чувствую!

9

Костас присел на обочину, выбрав место повыше и посуше. Его донимал озноб. Нестерпимый зуд кожи переходил в жжение и красные точки на теле расплывались в огромные багровые лепешки. Режущая боль в пальцах рук и ног вызывала судороги. От навалившейся слабости он не мог ни идти, ни держать самую легкую поклажу, а чувство голода казалось не утолить ничем.

Он с тоскою посмотрел на лес. Шагов двести. Не дойдет. Сейчас не дойдет. И не доползет. Костас сунул руки между ляжек, скрючился, уткнулся лбом в колени. А что еще оставалось? Ждать, может приступ отпустит.

Вдалеке показалась повозка. Возница кимарил на козлах, коняга предоставленная сама себе, понуро плелась, еле таща поклажу. Поклажа не велика: два мешка с репой, кочанов капустных штук десять, да клеть с квохчущими курами. Все что не удалось распродать на базаре. Барыша с торговли — семисс не наберется.

Костас дождался пока повозка сровняется с ним.

− Эй! − окликнул он возницу. Тот ошалело завертел головой. Что такое? — Курицу продай.

Возница опасливо оглядел сидевшего на обочине. Кто его знает, что за человек. Побирушка? Так вона оружия всякого при нем. На голодного не больно похож. Не исхудал. Болен вроде.

− Тут до деревни не далеко. Там фускария есть.

− Не по пути мне, − отказался Костас.

Какой не по пути?! Дорога-то одна! Возница еще больше насторожился.

− Лихоманка что ли? — возница отодвинулся на козлах, наблюдая как дрожь пригибает странного покупателя.

− Нет, − ответил Костас. — Продай, триенс дам, — пообещал он, видя что возница собирается попросту удрать. Уже и кнут половчее в руку взял.

− Шутишь? — не поверил тот. В шесть раз против цены! Он за весь день не больше девяносто фоллов выручил!

− Правду говорю, − Костас оторвал кошель с пояса и протянул вознице. — Сам возьми.

Тот было потянулся, но рука застыла на полпути. А ну как схватит да стащит?

− Чего ты? Бери сколько надо…, − позволил Костас торговцу.

− Неее, кидай! — поостерегся возница. Вдруг уловка какая? А если не уловка, так от хворого дальше держись, здоровей потом будешь.

Костас превозмогая боль, швырнул кошель. Швырнул неловко, но возница исхитрился поймать.

− Тебе петушка или курочку, − спросил возница оглядывая округу. Желание смыться со всем богатством, в кошеле солидов тридцать, крепло в нем с каждым мигом. Ведь не догонит, хворый. Но усовестился. Не по-людски будет. И так денег отвалил.

− Все равно, − простонал Костас.

Возница взял триенс за куру, прибавил семисс за честность и десяток фоллов за риск и вернул кошель. Пошарил в клети и вытащил первую попавшуюся пеструшку. Стянул ей бичевой лапы и крылья.

− Держи, − протянул возница покупку.

Костас потянулся за курицей.

Возница ошалело уставился на пальцы. Ногтей-то нет! Там где они должны быть, кровянила и вздулась кожа.

− Давай до деревни довезу. Там знахарка есть, − сердобольно предложил возница. — Тут недалече.

− Так не издохну, − выдавил Костас.

Возница кинул спутанную курицу ему в руки, шустро хлестнул лошаденку и торопко поехал дальше. Вжарил бы коняге еще, да быстрее все одно не помчит, древняя.

Костас прижимая трепыхающуюся птицу, вцепился зубами в шею. Курица жалобно заквохтала, забилась. Перекусил, отгрыз голову, захлебываясь пил горячую кровь. Дурея от боли и голода, разорвал дергающуюся тушку. Сглатывал куски нежеваными, с костями и перьями.

Возница, отъехав подальше, засомневался. Может прихватить человека с собой? Вдруг помрет от хвори. Создатель грех засчитает. Не помог ближнему и немощному. Бросил в лихой беде. Придержав лошадку, оглянулся. И похолодел, обомлел со страха. Человек рвал птицу и жрал её как хищный зверь. Оборотник?!!!

Как не стара лошадушка, но и она почувствовала неладное. Иначе за что бы её так охаживали кнутом? Били нещадно, нежалеючи, рубцевали − со шкуры шерсть летела! Ох, насмерть забьет кормилец! Лошадка тряско припустила во всю древнюю прыть.

Слабость отступила. Боль притупилась, голод утих. Опираясь на яри, Костас поднялся. Желание сбросить мешок и идти налегке показалось естественным и правильным. Не сбросил, упрямо понес с собой. Потихоньку, враскачку и расхаживаясь, устремился к лесу. Он не осознавал, почему туда? Почему не к людям, за помощью, пережить, переждать пока пройдет напасть?

− А не пройдет? — спросил он себя.

Чаща дружески заслонила, закрыла от сторонних глаз. Костас постоял минуту другую, жадно вдыхая сумрачный легкий воздух. Потом пошел прочь, в сторону от дороги.

Хрустят под ногами сушины, хлопают ветки, липнет и рвется нечаянно зацепленная паутина. Чем дальше и дольше идет, тем легче его шаг, безшумней движения, осторожнее действия, тем яснее он видит лес. Костас не ощущал себя здесь чужим, не чувствовал непрошенным гостем. Он свой. Горло судорожно издает хрип. Свой!

Приостановился. Вслушался в шелест, втянул запахи леса. Нос поймал псиную вонь лисы, уловил кислую прель муравейника, в порыве холодного ветра, на излете пришла волчья нотка. И что-то еще? Он задышал глубоко и часто. Резко вдыхая воздух. Подхватив, выставил яри. Острие клинка медленно двигается справа налево. Обратил внимание на запекшуюся кровь на своих руках. Сердце опалило дикая необузданная ярость. Краски леса притухли, звуки и запахи обострились. Он почувствовал жертву. Добычу. Костас пригнулся к подлеску и крадучись, короткими перебежками проскользнул вперед, к краю низины. Замер за поваленной осиной.

Лось склонился к зацветшей воде, втягивая её толстыми губами. Чуткие уши ловили малейшие шорохи определить опасность. Поет славка, трещит без умолка сорока, звенит мошка. Ветер цепляет сухой веткой о кору и гонит рябь по воде. С бережка прыгнула лягушка, кругов стало больше. Камышина дрогнула от волн. С пушистого соцветия взвились стрекоза. Вдохновенно свистит синица. Нет, лучше нее в лесу песенника. Простая песенка, а чудная…

Костас оценил расстояние. Добросит яри? Добросит. Кто другой нет. А он добросит. Но разве этого ему нужно? Этого? Костас срубил сучок с валежены. Резкий треск перекрыл спокойную гармонию лесных звуков. Лось вздрогнул, стремительно рванулся перепрыгнуть лужу, поскользнулся, присел, тут же выправился и помчался вглубь леса.

Вот что ему нужно! Костас перемахнул укрытие, начиная охоту. Он не в силах сдержаться. Полурык-полукрик заставляет лес примолкнуть в тревоге. В небо, расширяя круги, поднимается коршун. Увидеть… увидеть… увидеть…

Лось, стремительно преодолев сотню шагов, замедлил бег. Человек ему не ровня. Слаб и быстро выдыхается. Так ли? Прислушался. Двуногий и не думал отставать. Лось припустил вперед, прибавляя на каждом шаге. Он бежал, рачительно сберегая дыхание, выбирая легкий подъем и не крутой спуск, когда выбора не представлялось, как тараном проламывал кусты, сшибал папоротники и молодые елочки. Рано или поздно человек отстанет. Рано или поздно. Но человек не отставал. Человек словно игрался, то сокращая расстояния преследуя сзади, то забегая с боку и мчась параллельно. Так ведет себя хищник, желая натешиться прежде, чем прольет кровь.

Продравшись сквозь молодой ельник, лось спуститься к реке. Река глубока и вода в ней холодна в любое время года. Не спасает даже его толстая шкура и привычка к любой непогоде. Что уж говорить о человеке.

Беглец безоглядно сжег силы в стремительном отрыве. Потом отдохнет. На том берегу. Пока преследователь будет барахтаться в стылой воде, и бороться с течением.

Холод перехватил горячее дыхание. Из-за плеска не расслышать погоню.

Костас не раздумывая, заскочил на склонившуюся над водой березу, пробежал с пяток шагов, швырнул яри и панарий на противоположный берег и на раскачке, высоко подлетев вверх, прыгнул в поток. От холода его кровь закипела неудержимой энергией, прибавила сил. Нырнув в глубину, долго скользил у самого дна и всплыл у берега. Подхватив яри, заскакал по зарослям лопуха, продолжая гон.

Вымотавшийся лесной красавец остановился, широко расставив ноги и свесив рогатую голову. Легкие забиты хрипом, усталость сковала мышцы. Он не ушел от преследования. Он проиграл. Жаль не осталось сил для схватки, достойно встретить врага. Вот в чем его ошибка. Не сможет даже сопротивляться.

Костас подошел к загнанному животному. За четыре шага попал острием яри в набухшую вену шеи. Лось пошатнулся, наблюдая как человек подставляет ладони под хлещущую горячую кровь и пьет…пьет…пьет…

Два дня Костас не отходил от туши. Ободрал часть шкуры, вырезал куски мяса и ел сырым. Ел много, до отрыжки, до барабанной раздутости живота. Спал тут же, положив голову на добычу. Объев ногу, выворотил мосол, с жадностью обглодал хрящи. Затем разбил кость камнем и высосал мозговую кашицу. Решив, именно этого ему не хватает, обрезал мясо с крупных костей, сгрызал хрящи и высасывал костный мозг.

На запах крови, дразнивший всю округу, пришел волк. Матерый хищник решил, человеку слишком много его добычи и он слишком слаб, сохранить её для себя.

Бой был честный. Клыки и когти против зубов и рук. Никакого оружия. Ярость на ярость, дикость на дикость, сила на силу. Рык, вой и визг распугали птиц. Осторожная лиса, прятавшаяся поблизости и дважды подкрадывавшаяся к месту пиршества человека, ушла подальше в чащобу. Зверьки поменьше устремились прочь, от пугающих звуков.

Тело волка Костас сбросил в воду. В знак уважения к противнику.

Потом все стало плохо. Настолько плохо, что память отказывалась сохранить происходящее с ним.

Преодолевая болезненную ломку, он крутился в подлеске и зарывался во влажный мох. Скинув одежду, ползал в береговой грязи. Его, то палил жар и Костас истекал потом, то он замерзал и трясся не в силах согреться. Глотал воду от жажды, не обращая внимания на муть, пиявок и жучков. Блевал, опившись сверх всякой меры. Потом снова черпал воду в пригоршни и выцеживал головастиков и мальков. Лежал с переполненным брюхом, глядя в пустое небо. Не замечал, как впадал в полузабытье, в полубред. Очнувшись, равнодушно жевал подпахшее мясо лося и замирал, уставившись в одну точку. Иногда он чувствовал боль. Она уходила и возвращалась. Иной раз он терпел, иной раз выл подобно волку, иной раз залазил в реку и сидел в холоднющей воде. Иной раз срывался в бег и носился по лесу, не разбирая дороги.

Исцеление пришло внезапно, так же как свалила хворь. Он очнулся от невероятного покоя внутри и покоя вовне его. Но если тело выздоровело, то разум продолжал жить инстинктами зверя.

Костас обследовал окрестности. Он лазил по деревьям разорять гнезда, выжил из норы лисицу, обнаружив медвежий след, долго шел по нему. Мишка, трехлеток, оказался трусоват. Не приняв вызова, удрал. Укараулив в овраге барсука, потешившись сердитым фырканьем зверька, задавил. Содрал шкуру, с удовольствием съел мясо. Долго смаковал жирные куски. Жир мягко и щекотно стекал в горле. Он приловчился добывать рыбу. Боевая перчатка заменила ему острогу. Мелочь ел тут же, счастливо ощущая, как трепыхающаяся живность проваливается в желудок. Крупную, отделив голову и выпотрошив, ел до приятной тяжести. Два раза цеплял тайменя. Здоровенная рыба легко не давалась. Одна разнообразила ему стол, вторую выкинул. Таймень вонял и был покрыт буграми паразитов. Костас часто купался, доплывая вверх до бобровых хаток, и следил за трудягами. Говорят хвост бобра деликатес. Не понравилось. Может потому что ел его сырым. Огня не разводил. Ему даже мысль такая не пришла. Он обходился без него и чувствовал себя превосходно.

Однажды на поляне, облюбованной им поваляться, Костас обнаружил гадюку. Змея грелась на гнилине в вечернем солнце. Тварь благоразумно попробовала уползти, чего не скажешь о его благоразумии. Он не позволил ей скрыться. Побеспокоил, растревожил, раздразнил, устроив опасную игру. Подсовывал руку. Змея кидалась, широко раскрывая пасть и выставляя ядовитые зубы. Его реакция превосходила стремительность бросков. Желая еще больше раззадорить, тихонько стукал гадюку по плоской голове. Змея шипела, приподнималась, вилась кольцами и атаковала с удвоенной силой. Ни шанса на успех. Забава ему нравилась. Разгоряченная адреналином кровь бухала, надрывая вены. Припав к земле, как это делают хищники, он, то совался вперед под её бросок, то уклонялся вправо-влево, то подавался назад. Разум змеи кипел безумием. Был ли его разум в ином состоянии? В еще худшем. Наверное. В какой-то момент Костас ощутил холодное дуновение в лицо… Хаййе… На мгновение увидел мир глазами своей жертвы, наполнился её яростью как своею, осознал бесполезность последнего броска. Именно последнего… Удар кулака сбил змею и вмял её голову в землю. Не отпускал руки, ожидая окончания агонии. Скрученные кольца распались и только кончик хвоста едва заметно дрожал, не в силах расстаться с последней искрой жизни.

Он долго сидел, разглядывая неподвижное тело с блеклым серым рисунком. Необычное чувство не свойственное человеку, а тем более хищнику тревожило его. Ему не стоило так поступать. Смерть змеи напрасна, как напрасна всякая необязательная смерть. Энергия в его венах угасла, ушло опьянение силы, мысли замерли. Навалилась опустошенность, сродни вселенской, и в этой вселенной мелкой пылинкой плавала его сущность.

Костас добрел до реки. Нет, жажда не мучила его. А что его мучило? Он показался себе грязным. Только ли?

В черном зеркале потока, он увидел свое отражение, ярко светящиеся глаза, похожие на глаза гиен, из той памятной ему ночи. Ударил, разбрызгав видение. Вода утекла и то, что исчезло, явилось вновь. Темный абрис лица со светящимися глазами.

Он просидел на берегу до рассвета. Утренний дождь вошел в лес шорохом и шлепаньем. Теплые капли выбивали круги на речной воде, барабанили по листья, ласково стекали по коже. Крохотные ручейки словно нежными пальцами пробежали по плечам, по спине, прошлись по бокам, сошлись на животе, прокрались к лобку, к паху… Исподволь пришло желание женщины. Сперва вкрадчивое, тихое, потом лавинообразное, неотвязно одуряющее. Тело откликнулась на желание возбуждением и эрекцией. Попытку мастурбировать организм не принял. Требовался тактильный, визуальный, вербальный контакт.

Костас бухнулся в холодную реку. Долго барахтался и плескался. К удивлению (только теперь!) обнаружил − на голове растет шевелюра, пах и подмышки покрылись порослью, на пальцах рук и ног отросли ногти. Он настороженно вгляделся в новое-старое отражение. Трудно признал себя в самом. Отвык. Задержав дыхание, нырнул под воду. Терпел долго. Показалось, он сможет обойтись и без воздуха. Столько сколько необходимо. Даже целую вечность. Вынырнул. Желание женщины никуда не делось, затаилось, отступило на край сознания.

Он тщательно выстирал одежду. Сырой надел на голое тело. Скоро собрал пожитки и ушел от реки, предоставив дождю замывать пролитую им кровь, поднимать вытоптанную его ногами траву, зализывать оставшиеся после него следы. Предмет, завернутый в или-тон, остался надгробием над телом раздавленной змеи.

Ночь неотступно подглядывала за ним мириадами звезд и провожала шорохами. Клочья тумана, что вешки указывали путь. Сюда…сюда…сюда… И тут же пропадали, прячась у комлей деревьев и под листьями папоротников. Обратно? Неееет!

В предрассветной серости лес поредел и посветлел. Ель и сосна уступали места осинам и березняку. Листочки молодых деревцев трепетно шелестели по ветру. Костас походя подбирал красные бусинки костяники. В утренней тишине услышал стук топора. Прерывистый и слабый. Словно неумеха дровосек приступил к работе. Костас приостановился, определить направление.

Стук. Тихо. Стук-стук. Опять тихо.

Женщина неловко взмахнула топором. Лезвие неглубоко вонзился в дерево. Она с трудом вытащить его. Повторила попытку. Ударила неловко, топор соскользнул по коре и сорвался, едва не поранив ногу.

− Помочь? − спросил Костас.

Женщина вздрогнула и оглянулась. Костас воткнул яри в землю, сбросил мешок, шагнул навстречу. Она черноглаза, темноброва, голова плотно закутана в платок. Вязки кофты растянуты. Жарко.

− Сама управлюсь, − испугалась черноглазая и отступила назад. Удивительно, но не озиралась в поисках защиты. Наверное, и не рассчитывала её найти.

Костас протянул руку. Женщина нервничая, поправила узелок платка, поддернула концы вязок на кофте. Она не сможет воспользоваться топором как оружием, и отдала его.

Инстинкты не знают чувств и не знают жалости. Они побуждают к действию. Немедленному, безотлагательному, стремительному. Они не обременены моралью, ритуалами, обычаями, запретами, не подчиняются людским и небесным законам. Они подчинены себе.

Он ухватил её за кисть, и рванул к себе. Женщина вскрикнула, хотела что-то сказать, но не смогла, заглянув в зрачки обезумевшего зверя. С нарастающим ужасом она наблюдала сузившиеся в щелки его глаза, резче обозначившуюся складку вокруг носа и рта. Подрагивающую и поднимающуюся вверх губу, преобразившую рот в хищный оскал…

Ветер гнал легкие облака, а сорвавшийся с рябины лист пытался за ними угнаться. Пушистые зонтики беззаботно водили хоровод, взбираясь ввысь. Сердито крокнула ворона. Ей ответил обиженный голос подросшего птенца.

Костас усмехнулся. Женщина вороненка и напоминала. Беззащитного, глупенького, с большими черными глазками. Ему захотелось узнать, о чем она хотела сказать. О чем? В лицо дунул холод… Хаййе…

«Только не убивай», − прорвалось сквозь вихри его едва сдерживаемого желания.

Перед Костасом, внезапно, вспышками, промелькнуло её прошлое. Он увидел, как в одночасье война отняла у нее родных, лишила крова, а саму погнала с обжитого места, из края в край, не давая приюта. Время словно запуталось в бесконечности дорог. Пыльных летних, непролазных осенних, вьюжных зимних, слякотных весенних. И не разобраться уже, какие пройдены, а какие предстоит еще пройти. И стоит ли идти ими? Ведь в началах тех дорог обыденные житейские радости, а в конце… Что в конце их?

Мало что осталось ей от прежней поры. Вышитый матерью плат и юбка наряжаться на праздники. Самый ценный конечно плат, куда выплачешь обиды, укутавшись, согреешься памятью, дашь отчаявшемуся сердцу последнюю надежду, последнюю зацепку держатся за эту злую горькую жизнь. Может и не хватила бы материного тепла оберечь её в отчаянии, от последнего шага за черту бытия и сгинула бы она беспамятно, но сжалилась лихая судьба. Или проглядела. Или устала измываться. Позапрошлой осенью, почти под первые метели апеллеоса[37], сердобольная бабка, доживавшая век в одиночестве, приютила её, позволила остаться. Зиму прожили вместе, бедно и голодно. Но прожили.

Не обогреться у чужого очага, трудно найти помощи у чужих людей. От безысходности хотела допустить к себе деревенского старосту, но бабка вразумила. Одному позволишь, всех перетерпишь. Легче житье не станет, а лишних врагов наживешь. Мужиков потешишь, бабы их взъярятся.

Возможно, все бы и сладилось. Возможно, выкарабкались бы, зажили чуть лучше, сытней, но этим годом, звонким от капели весенним утром, окончились бабкины годы. Умерла, оставив её мыкаться одну. Сегодня, встав засветло, она тайком отправилась собирать хворост. Топить печь надобно, а платить за дрова нечем, потому и таилась. Поймают, хорошо плетей прилюдно всыпят, а то в Баглон, в мимарий, каторжников тешить отправят. Обернулось не лучше.

Все это Костас узнал. Откуда и для чего? Опять легло на ум, во второй раз за короткий срок, поступит он с ней как те гиены, воспользовавшись беспомощностью и беззащитность. Но что хуже, не попросит она оставить её в живых. Устала от не удач, от обид и безысходности. И возможно выход этот, смерть, самый лучший. Не самой грех на душу брать.

Сознание его сорвалось, словно нырнуло в неведомый поток, открывая недозволенное. День завтрашний, послезавтрашний, грядущий. Его день, не её. И то, что подобрал он с залитого кровью пола в трактире и бросил в лесу на поляне есть самая прочная цепь, накрепко связавшая его судьбу с судьбами иными. И разорвать эту цепь можно только одним способом. Остаться… нет, не крысой, гиеной.

Костас прислушался к её дыханию, вгляделся в лицо. Женщина, словно стыдясь его взгляда, отвернулась. И заныло под сердцем! Косынка на ней, не для удобства, а скрыть короткие волосы. По зиме побираться ходила в город. А закон фемы велит побирушек и попрошаек стричь коротко. Чтобы от честных людей отделить.

− Как звать?

Молчание долгое, под бестолковый счет кукушки, под кружение пушистых зонтиков, под поклоны приневоленных ветром березок.

− Элиника.

Хорошее имя. Легче облака, светлее ясного дня, ласковей воды в прогретой солнцем реке.

Костас отпустил её руку.

− Далеко живешь?

− В Метахе, − ответила она невпопад. — Не очень.

Он кажется ей огромным и безжалостным.

Костас наблюдает, ей хочется убежать. Позвать − мамочка!!! и броситься безоглядно прочь. Не побежит.

− Провожу? — спросил Костас в общем-то ненужного ему разрешение.

− Нет-нет, − воспротивилась Элиника.

Костас сунул топор за пояс, подобрал свой мешок, взвалил заготовленную охапку на спину. В свободную руку подхватил коряжину, что женщина пыталась разрубить.

− Показывай куда идти. И прихвати яри.

Колыхнулись белоголовые ромашки, расступаясь, провожая их. То чему они свидетели, пусть останется, быльем зарастать.

Элиника жила в деревни на отшибе. Последний дом на улице заброшен, окна заколочены крест накрест, предпоследний, доставшийся от бабки-бобылихи, её. В деревни жить не сладко, работы всегда больше, чем сделаешь, а одной, тем более бабе, трижды тяжко. Мужской руки в хозяйстве не достает, а помочь не всякий вызовется, даже по-соседски. Каждый выгоды ищет. А какую выгоду с одинокой поиметь можно. Понятно какую.

Вокруг дома ограда. Ветхая, дырявая. Честного человека остановит, нечестному в любом месте проход. Калитка провисла в навесах. Чертит углом по земле полукружие. Костас подождал, пока Элиника отворит, впустит во двор. Ступая по натоптанной дорожке, глянул в колодец. Чистить надобно, вода затхлым отдает.

Сложив дрова в дровяник, Костас из любопытства заглянул в сараюшку. Когда-то коз держали. Дальше под навесом клетушки для кроликов. Пусто. Летняя печка, кривенькая и закопченная, заставлена прохудившимися корзинами. Где-то квохчет, беспокоится наседка, пищат цыплятки. Все живность. Не считая кота. Большого лохматого умницы.

За домом огород. Ряды грядок. Ухоженные, прополотые, политые. В конце огорода, на косогоре, яблоньки ветки опустили. Яблоки! Во!!! Краснощекие! Ароматные! Груши не особо, не богат урожай. Две-три висят скромными янтарными слезками. Слива, наоборот, усыпана сине-фиолетовыми плодами. У дальнего забора небольшая бахча. Круглые полосатики подставили зеленые бока солнцу. Грелись, поспевали.

Сосед, хромоногий крепкий дед, увидев Костаса оторвался от улика. Окуривал дымарем, сгонял пчел, собирался забирать соты. Из любопытства, не из вежливости, поздоровался. Ответит ли? Костас на приветствие ответил.

Оставшийся от бабки домишко невелик. В одну комнату. Перед печкой кухня, за печкой спальня, сбоку светлица. С какой стороны станешь там и окажешься. В кухне, в спальне или светелке. У окошка стол, широкая лавка вдоль стены. Кровать под ситцевым пологом от мух и комаров. Две полочки с безделушками. Свистулька глиняная в форме медведя, подсвечник резной, пирамидка Создателя. Сундук с неподъемной крышкой, застелен самовязанным ковриком. У печки, в кухне: тарелки, чугунки, сковородки, ларь под муку и крупу. На видном месте шкафчик со слюдяной вставкой. За ней, в скол видать, оловянная расписная тарелка.

Сени маленькие, в конце кладовочка. Полки пусты. Даже мышами не пахнет. Нет серым проглотам поживы. В полу лаз, в погреб. Там запасов − картошки плетушка, морковин и свеклин с двадцаток.

Обойдя хозяйство, Костас решил вернуться в лес и принести еще дров. Потом меньше отвлекаться. На третьей ходке заленился ходить, и такое бревно припер, соседский дед только ахнул. Сколько силы в мужике!

Первый день мелькнул и угас быстрым багряным закатом. Костас постелил себе в светлице. Постелил? Бросил панарий в голову и лег, вытянулся на жестком дереве. Элиника укладывалась долго. Молилась, шуршала одеждой и накрывалась.

Костас долго не мог уснуть, невольно вслушиваясь в беспокойные звуки. Скрипнет кровать под жарким бабьим телом, зашуршит одеяло, обтягивая тугое бедро, собьется, сползет с плеча, откроет вырез в ночной рубахе. В вырезе упругая грудь с торчащим соском… До сна ли тут? Желание, оно никуда не пропало. Таится, рядится в предутреннюю грезу. Так обернется, сразу и не поднимешься. Что у малолетки прыщавого, стоит — выпирает! Хорошо феморале не обмарал.

Ночь это ночь, днем заботы другие. Забор поправил, за крышу на доме взялся. Хотел сам наготовить кровельный материал. Потом понял, времени уйдет много. Купил дранки у соседского деда. Все равно на продажу лежала. Еще разок в лес сходил, бересты надрал. Под лагу, дранку подстелить, чтобы не гнила.

Узнав, к пришлой мужик прибился, нет-нет мимо околицы деревенские бабенки пройдутся глянуть, верно ли хозяйственный да трехжильный. Верно! И где глазастая стерва высмотрела такого? Может дезертир, в лесу скрывался?

Мужики наведывались словцом перебросится о житье-бытье. Костас отмалчивался. Работы много. Но и здесь польза. Сговорился с ними, три телеги дров привезли. Не прели валежной, а березы и малость смолянин сосновых. От смолянины жар и дух долгий!

Староста приходил, налоговую недоимку собирать, заодно поинтересовался кто таков. Многое не вызнал, но и приходил не зазря. И налог собрал, недоимку за прошлый и нынешний год, и благодарственную заработал. На радостях (получилось как в плохом анекдоте) позволил сена накосить. Так и сказал Костасу, сколько за день успеешь скосить, твое. Сказал не подумавши. Костас как с утра впрягся, так и до вечера косу не выпускал из рук. Выпластал луг и еще с неудобиц поживился. Не себе сгодится, на продажу пойдет.

На чистку колодца Костас потратил целый день. Работа монотонная, надоедливая. Таскай вверх-вниз ведра, да переворачивай. Вычерпав воду, спустился вниз. Поднимать бадью с грязью у Элиники не хватило сил и Костас позвал деда. Дед покряхтел, но помог. Когда Костас вылез, перемазанный с макушки до пят, и уселся на сруб отдохнуть, поддавшись порыву, Элиника, обхватила его сзади и, уткнувшись в потную спину, поцеловала между лопатками. Прижалась щекой. Дед отвернулся, не смущать её. Пускай. Бабья ласка мужику души не выест.

Чтобы с грязью два раза не возится, Костас переложил в доме печь. Помнил дедовские наставления, печник он в деревне завсегда при хлебе. На второй или третий день Элиника хотела наседке голову рубить. Работника кормить надо. Костас не позволил. С наседки мяса на раз, а цыплята пропадут. Не кот, так коршун вытаскает. Спозаранку, скроив от сна часок, сходил к болоту, набил уток.

К вечеру, закончив, возится с печью, Костас умылся, вытерся поданный полотенцем, старым и застиранным. Сели ужинать. Элиника напекла пирогов. Маленьких. На один зубок.

После сидели на крылечке. От стрекоту кузнечиков закладывало уши. Им в пику попевки лягушек в соседнем пруду, где дед пытался разводить рыбу. Зеленопузые так горланят, куда там травяной братии.

И снова ночь смотрела на него мириадами глаз. Чего увидеть то хочешь, желтоглазая?

Костас еще не спал, прислушивался к стуку мотылька в окно. Шлепая босыми ногами по полу, пришла Элиника, взяла за руку и потянула за собой. Подчинился. Не мог не подчиниться. Не об этом ли он думал? Не это ли донимало его последние ночи? Она подвела его к кровати, отдернула занавесь, села. Её решительность иссякла. Ему уйти, значит обидеть. Остаться? Костас сцепил зубы, подавляя растущую черную волну желания. Не её время. Не время гиен!

Он подхватил Элинику на руки и, преодолевая слабое сопротивление, притиснул к себе. Слушал её сбившееся дыхание и учащенное сердцебиение. Чуть покачивал. Как малого ребенка.

− Отпусти. Не пуховая, так-то держать, − попросила Элиника.

Костас положил её на кровать. Хотел выпрямиться, притянула к себе.

Откуда что берется между людьми? Одних любим, других ненавидим. От одних бежим, за другими гоняемся сами. В чем тут промысел божий? Или суть тому глупость наша людская? Или все-таки мудрость? Мудрость она ведь не от прожитых лет. От встреч, от разлук, от радости и печали, от ненависти и любви. От любви, пожалуй, больше, чем от всего остального.

Вечера сменялись ночами и были они длинны и коротки, как бывают коротки и длинны ночи для мужчины и женщины. Когда на сон остается час-полтора перед самым рассветом. Когда звездное небо подернется серой вуалью нового дня. Когда устелют землю седенькие кудри тумана. И все же… И все же была в их страсти горечь прошлого. Будто Элиника заполняла бреши и лакуны в прожитых днях и ночах, днями и ночами нынешними. Много ли их будет? Сколько есть — её!

В деревне сосед соседа всегда выручит. Дед помог Костасу с колодцем, Костас помогал деду пиловать и колоть дранку. Тому на продажу, а себе на сарай.

− Уйдешь поди скоро? — спросил дед, прилаживаясь в тенек. Староват стал, за помощником угнаться, силенок нет.

− Уйду, − не стал скрывать Костас.

− Чего так?

Костасу вспомнился предмет завернутый в илитон и оставленный в лесу. Придется вернуться. И многое еще придется сделать. И сделает. Причина ли это уйти?

− Дело осталось.

− Дело? — дед покосился. Врет или правду говорит?

− Не я уйду, ко мне придут.

— Тогда конечно. Вернешься?

− Как управлюсь.

Хитро сказал. Вроде да и вроде нет. Пойми его.

− Она баба справная, − с расстановками, подбирая слова произнес дед.

− Угу, − согласился Костас.

− Присмотрю, − пообещал дед. — Обидеть могут.

Про обидеть правильно сказал. Когда Костас в очередной раз ходил в лес, жерди понадобились, его подкараулили двое. Не деревенские. В деревни никто оружие не носил. Подкараулили попугать, поглумиться да денег стребовать. Их тела он утопил в болоте, в том, где уток бил. Никто про то и не узнал.

Дошла очередь сарай крыть. На улице жарища, пот в сто ручьев гонит. Элиника принесла ему воды. Костас спустился со стропил, жадно пил, проливая влагу на голую грудь и живот. Её шершавая ладошка коснулась вытереть. Пахло раскаленным деревом, звонко шелестела под ногами пересушенная трава. Элиника потянулась к нему первая. Костас отставил кувшин на столбик загона, растянул плечики её платья-туники и оно само спало через широкую горловину. Солнечные лучики испятнали обнаженное тело озорными веснушками. Он прижал Элинику к себе, гладил спину, спускаясь от лопаток к ягодицам. Ворох сена золотым облаком закрыл их от посторонних глаз, заглушил шелестом их движения, не отпустил далеко слова, не предназначенные другим.

− Не надо так миленький…. Не надо…, − шептала Элиника пересохшими жаркими губами не отпуская Костаса от себя. — Понесу ведь…

Что испытывал он к ней? Нежность. Нежность мужчины к женщине, за которую в ответе.

Костас уходил на седьмой день к вечеру, к самой закатной заре, бегущей от серых туч. Проверил панарий, осмотрел яри. Элиника собрала ему небольшой узелок, положив с десяток пирожков. Тех, что на один зубок. Проводила до калитки. Они не разговаривали. Не прощались. Прощание это навсегда. Пусть уж так, без слов. Да и зачем им слова. Они понимали друг друга без них. Такое бывает.

Элиника едва улыбнулась ему. Костас знал её маленькую хитрость. Припрятала в его вещи иголку с ниткой. Чтобы вернулся. На нитке три узелка. Зарок. Столько деток ему народит.

Сразу за поворотом дороги Костас свернул в лес. Нельзя уходить, не свершив положенного.

Небо куталось в тучи, не желая видеть дел людских, а самой большой угольно-черной тучей завесило луну-фонарь. Так что и лучик не прорвется.

Лагерь апелатов[38] дано спал. Смолкли песни, крики, визг Лаймы и Клаи, общих потаскух пользуемых по очереди. Заткнулись самые трепливые, утихомирились скандалисты и склочники, напились досыта охочие до выпивки.

Кубеж проснулся от желания поссать. Выдул вечером лишнего, пузо горой! А чего не пить? Дармовое. Прихватили купчишку с товаром, вот и гуливанили. Кубеж довольно вздохнул. Удачлив у них атаман. Почитай два года в лесу, а ни егеря, ни равдухи их не нашли. И не найдут. Но думай не думай, ворочайся не ворочайся, а подымайся и иди. Все одно не перетерпишь.

Апелат привстал на локте, собираясь спустить ноги на пол. В горло уперлась острая сталь. Кубеж вздрогнул и хотел было выругаться, дескать, что за шуточки, но замер с открыты ртом. В темноте медленно вспыхнули два хищных глаза.

− Деревню Метаха знаешь?

Апелат только сглотнул, дернув кадыком в подтверждение. Слово сказать или кивнуть в ответ не смог.

− Травина сломится, с тебя спрошу. Как с главного.

Кубежу показалось, говоривший, убрав нож от его горла, слизнул кровь с оружия.

«Бескуд!»[39], − сомлел апелат и обоссался.

Пролежал в мокроте до утра. Боясь шелохнуться или позвать кого. Он уверял себя, с перепоя кошмар ему привиделся. Но кошмар начался на утро. Кто-то вырезал половину фатрии. Не горла вскрыл. Выпластал брюшины, вывернул ребра. Смотреть жутко. Атамана Крыня подвесили за ноги на дерево. Выпавшие кишки сложились горкой под головой. Стекшая кровь собралась в ведро. На краю ведра — ковш.

10

К удивлению многих лавка симодария Матуша не работала. Вернее сказать работала, но в нее никого не впускали. Тех, кто шел по делу, отдать долг, договорится об отсрочке, заложить вещи, вежливо просили зайти позже. Лучше завтра, с утра. Тем, кому было охота порассуждать за жизнь, за Матушем такой грешок водился, столь же любезно рекомендовали сегодня не беспокоиться. Настаивать и убеждать бесполезно во всех случаях срочности и надобности, поскольку двери лавки караулил амбал Друз, а к его словам стоило прислушаться, для блага своего драгоценного здоровья.

Сам шен Матуш, как и заведено, находился за прилавком. Был он круглолиц, круглотел и короткорук. На добродушном лице всегда присутствовала улыбка. К месту или не к месту, он предпочитал улыбаться. Его клиентов это устраивало, ибо вселяло некоторую надежду, просьбы их услышат, дела уладят наилучшим образом, а вознаграждение, которое с них возьмут за хлопоты, не окажется чрезмерным. Переживать за собственный кошелек излишне не придется. Так было всегда, кто с шеном Матушем, год, два или десять лет, знаком. Хотя честно сказать никто доподлинно его не знал. Те, кто к нему обращался, и не только и не столько как к симодарию, спроси их, не смогли бы сказать о нем ничего конкретного. Разве утверждать, человек он достойный, трудолюбивый и не живодер. И говорили они так минимум по двум причинам: малой информированности и нежелании пострадать за свой болтливый язык.

Лавка представляло собой не большое, но светлое помещение. Вход обозначен ажурными стеклянными дверями, единственными во Трапезитском кастроне. Однако, не смотря на хрупкость преграды, ни одному здравомыслящему вору и в ум не приходило покуситься на имущество симодария. Не от того ли что они как раз знали истину, кто такой шен Матуш. Под стать дверям огромное окна с хорошим мохэйским стеклом. «Люблю когда светло» говаривал владелец лавки и ему верили. Как не верить хорошему человеку? Пол зала настлан из дубовых плах, тщательно проструганных, подогнанных и надраенных песком. Вдоль стен витрины со всякой всячиной. В одних диковинные монеты, в других не менее диковинные аксессуары: кошель из человеческого скальпа, шкатулка с двойным дном, хитрый ларь с замком никем не открытым, даже на спор, огромная плеть семихвостка, каждая коса которой заканчивается погремушкой с хвоста скального трещеточника. И многое-многое другое. Кроме упомянутого имелись два столика из ногарского мрамора и под стать им стульчики, ажурные, почти игрушечные. Все для солидных клиентов. Ведь шен Матуш знался не только с босяками, купеческими товариществами и гильдиями ремесленников, но и благородными кирами. Дела велись за прилавком из красного дерева. Звучит грубовато для такой изящной вещи, но все же, прилавок, а не стол. Боковины и фронтон украшены резьбой и эмалевыми вставками, сама столешница ровнее и глаже зеркала. И видывало зеркало всякое. К примеру, весь прошлый месяц столицу будоражило исчезновение рейнха Юрра. Его сбились искать родственники, его вынюхивали пронырливые равдухи, землю рыли его кредиторы, томились в догадках друзья. Враги же недоумевали, не тот человек рейнх чтобы взять и скрыться неведома куда, не получив сполна за обиды и не ответив достойно за оскорбления. Но шлепнулся на прилавок кошель всей тяжестью в двести солидов и судьба рейнха в одночасье решилась. В данный момент от многоуважаемого Юрра ничего не осталось, ибо несчастного живьем скормили бойцовым псам в столичном пригороде. А за его казнью наблюдала некто, оплатившая заказ. Или другой пример, бэну Хости. Горячо любимая супруга Ги ди Шамо. О её нахождении высказывалось множество предположений и самое правдоподобное, она покинула империю вместе со своим любовником Лиазье. Их видели толи у границы с Остией, толи на пароме пересекающим Раабский пролив. И то и другое враки! За каких-то триста солидов и бэну Хости и её любовник, связанные доброй конопляной веревкой, упокоились на дне одного из императорских прудов, откуда повара добывают раков к столу Экбольма Первого. Многое видывал прилавок шена Матуша, но на счастью многих нем он и бездушен.

Другая примечательная вещь в лавке, огромный шкаф, битком набитый всякого рода сводами законов, уложениями, пояснениями к кодексам и прочей законодательной литературой, регламентирующей торговые отношения. Гордостью коллекции по праву считается рукописный свод земли Прин из союза Свейди. Сама земля находится бог весть где, не всякий про нее слыхивал не то, что бывал. Весь свод десять главок, в каждой доходчиво прописано, буде меж людьми спор, великий иль малый, сутягу их разбирает тархан, на свое тарханское усмотрение и разумение.

К упомянутому выше прилавку приставлен (сидя лучше думается) табурет. Сказать обычный, язык не повернется. Необычный? Тоже неправда. В иных забегаловках лучше и добротней бывают, однако же в лавке симодария рассохшийся, скрипучий, на деревянных гвоздях и клиньях, табурет имелся! На нем и восседал шен Матуш, ведя свои беседы и дела с посетителями. Сидел он на нем и сейчас, прибывая в не лучшем настроение.

Облокотившись, шен отвлеченным взглядом скользил по помещению, будто не знаком ему здесь каждый угол и всякий предмет. То он рассматривал витрину с ларем, то глядел на плеть, то вовсе куда-то в потолок, на круглый светильник с сорока дорогими вритеннскими свечами. Когда их зажигали, а зажигали их редко в какой вечер, то становилось светлея божьего дня.

В лавку сунулась кудлатая голова Друза.

− Идут, − предупредил он и скрылся.

От услышанного известия Матуш пошел пятнами и вспотел. Пот вытер тыльной стороной руки, но спохватился, извлек из-за пояса фазолетто — надушенный платочек и промокнул лоб и щеки. Шен Матуш радушный человек, но в данный момент, он ни какой радости от визита не испытывал.

Табурет сочувственно скрипнул под грузным телом симодария. Но что ему сочувствие?

Послышались голоса. Друз восхищенно бубнил, перебивая женский голос. Наконец дверь распахнулась и в лавку вошла бьянка Кайрин ди Смет, облаченная в мужской охотничий костюм. Костюм сшит с расчетом всячески подчеркнуть формы хозяйки, не умалив ни одно из её достоинств и скрыть мелкие недостатки. Вопрос только были ли они у нее. Скорее, всего нет. Голову бьянки украшал ток с вуалькой. Косица-облако убрана в серебряную нить. Знак помолвки и скорого замужества.

Матуш приветливо улыбнулся. Так ему показалось. В улыбке проскользнуло нечто наивное, беззащитное, словно его собирались незаслуженно обидеть.

− Приветствую вас бьянка Кайрин, − как можно радостней пробубнил симодарий. — Мои поздравления. Пусть небо будет чистым над вашим домом.

Ответа он не услышал и от того настроение его расстроилось окончательно.

Кайрин направилась к прилавку. Сопровождавший её тенью скользил следом, держа на согнутом локте корзинку. Корзинка Матушу не глянулась. Уж очень она не вязалась с обликом сопровождавшего. Варш способен изрубить в куски декархию скутариев, но таскать корзинку? Увольте! И уж совсем сомнительно, чтобы ею пользовалась Кайрин ди Смет.

− Серебряные нити вам к лицу, − отпустил комплемент Маруш. Ему говорить комплементы столь же необычно, как Варшу таскать корзинку. — Разрешите преподнести скромный подарок с наилучшими пожеланиями.

Матуш сунул руку под прилавок. Варш положил руку на рукоять даги. Ею он управлялся тысяча одним смертельным способом и проверять его таланты даже не стоило. Жизнь одна, и до обидного коротка. Для чего её делать еще короче?

Симодарий извлек из-под прилавка коробочку. Бережно открыл. Скрытый механизм заиграл простенькую мелодию. Матуш развернул коробочку и пододвинул к Кайрин.

− Поверьте в чистоту моих помыслов и дружественную предрасположенность к вам.

Кайрин едва взглянула на подарок. Все его труды напрасны. Бьянке Кайрин зубы не заговоришь.

− Я рассчитывала получить ту вещицу, которую вы, шен, обещали доставить сегодня.

Девушка поморщилась. Татуировка на плече саднила и причиняла маленькое, но неудобство.

− И доставим, − заверил Маруш, хотя по нему не сказать, что он в этом слишком уверен. — У нас еще целый день. Не сомневайтесь клариссима, ваша просьба будет исполнена надлежащим образом.

− Есть ли хоть одно доказательство что так и произойдет?

− Конечно! По последним имеющимся сведеньям Гроу… мой посыльный, третьего дня, кабы не раньше, прибыл в Ирль. Дел у него там особенных не имеется, потому рискну предположить, он вот-вот въедет в Золотые ворота Тайгона.

− Что вы еще рискнете предположить? − Кайрин посмотрела в сторону витрины со шкатулкой. Матуш вздохнул с облегчением. Если бы симодарий знал, она отвернулась скрыть эмоции и сдержаться, не отвесить ему оплеуху, то не особо радовался.

− Бьянка Кайрин, вы знаете, я дорожу репутацией. А раз так, то берусь только за то, что могу выполнить. А выполнить я могу многое, если не все. В границах столицы разумеется. Я допускаю, олух мог задержаться в кабаке, но к назначенному сроку он прибудет. Как только появится, первый же мой человек отправится к вам с известием.

− Я не люблю, когда люди ориентируются на крайние сроки. Это значит, они не столь радивы, как хотят показаться.

− Бьянка Кайрин! − возмутился Матуш, но осекся. Варш вбил в прилавок дагу. По лакированной поверхности пошли трещины и отколы.

− Держи пасть закрытой, − порекомендовал Варш.

Матуш скрипнул зубами. Эх, он бы их!

− И зубы береги. Пригодятся. Не старый еще, − пригрозил Варш.

Стоило прислушаться.

− Меня мало волнуют ваши заверения, шен Матуш. У нас с вами уговор. Я плачу деньги, вы выполняете. Деньги вы получили наперед. Так когда вы выполните свою часть уговора? Или вас прельщает участь рейнха Юрра? У меня хватит денег заплатить и я найду людей которые сделают нужное.

Матуш вздрогнул от неожиданности. О судьбе рейнха знали всего три человека. Он, исполнитель и заказчик. Откуда известно ей? Не далее как вчера, Матуш раздумывал над сложившейся ситуацией, в которой оказался. Она может обостриться. Если уже не обострилась. Из-за чего? Из-за пустяка! Этот идиот Гроу задерживается. Матуш мог конечно пойти на конфликт. Но один умный и очень старый человек, единственный кому симодарий полностью и безоговорочно доверял, только услышав о конфронтации с фрайхой Смет, сочувственно покачал головой и произнес.

− Будь она сама по себе, ты бы ничем не рисковал. Сунул в мешок и все. Но похоже за бьянкой стоят большие люди, большая власть и большие деньги.

− Насколько большие? — Матуша интересовали прежде всего солиды.

− А по-твоему любой сможет нанять Ночных Рыб? И я молчу о попе. О Бриньяре. Не знаю, кем она ему приходится, шпионкой, содержанкой или кем-то еще.

В тот момент Матуш ругал себя последними словами. И за то, что связался с ней и за то, что поручил дело Гроу.

Кайрин сняла с руки легкую шелковую перчатку и хлестнула ей по лицу Матуша. Она торопила Матуша с ответом на свой вопрос. Симодарий только выкатил глаза и шевелил губами, подыскивая нужные слова.

Варш сунулся в корзинку и извлек оттуда человеческую голову.

− Вы мне подарок и я вам подарок. Ценность вашего не идет в сравнение с моим. Завтра по полудню заказ должен быть исполнен.

Матуш закивал, таращась на голову. Голову Мобаса.

− Вы слышите меня?

− Да, бьянка, − протяжно выдохнул Матуш.

− Вот и отлично. За каждые три дня прострочки голова одного из ваших людей. Через неделю за каждые два, − заверила бьянка Кайрин и, стремительно развернувшись, пошла к выходу. Варш злорадно скривился.

− И почему бы не начать с Тонни.

Матушу сдавило в груди. Имя сына в списке стояло первым. Симодарию понадобилось минута-две прийти в себя.

− Друз! — гаркнул он.

Друз моментально оказался в лавке.

− Звал?

Матуш едва сдержался не выругаться. Конечно, звал!

− Нос вернулся?

− Нет пока. Вы же его отправили…

− Сам знаю, куда я его отправил и зачем. Найди, срочно!

Друз похлопал глазами. Все-таки он туго соображал.

− Убрать, голову? — зачем-то спросил Друз, не спуская взгляда со страшного подарка.

− Носа найди! — повторил Маруш.

Друз наконец сообразил, проторчит в лавке еще минуту и его прибьют.

Охранник пропал, оставив хозяина одного. Симодарий покосился на голову Мобаса. Хороший был парень. Был. Если он не выполнит заказ, о многих его людях будут говорить в прошедшем времени. Да и о нем самом тоже. Матуш сердито стукнул кулаком по столешнице. Ведь не хотел же связываться! Нет гордыня заела! Хвастался, любое дело по плечу. А тут такой пустяк! Вывернуть загашник какого-то выжившего из ума архитектора и привести его барахло в столицу. И провал! А может она сама все подстроила? Извести его? Симодарий осторожным умишком прикину, кому он мог перейти дорогу. Благородным? Торговцам мошнозадым? Кому? Матуш стукнул кулаком еще громче. В лавку, было, сунулась служанка, но увидев человеческую голову на прилавке, только вскрикнула и пропала.

Прошел час, прежде чем дверь широко распахнулась, и на пороге показался Нос. Прозвище он получил в полнее заслужено. Нюхательный орган напоминал растоптанную картофелину. Как он утверждал в боях со степняками. Врал! Попьяне, в драке, упал и получил два раза в морду сапогом. Хочешь жить красивым, не падай.

− Чего Друз засветился…, − принялся гундосить Нос, но когда сообразил, что на прилавке у Матуша, осекся.

− Ну что? Где эта гнида? — закипел Матуш, скрипя табуретом.

Нос подошел поближе.

− Не было его в столицы. Я всех опросил, − Нос безбоязненно поднял голову за волосы и сунул в оставленную корзинку. − Кто его?

− Те, чей заказ исполняет Гроу. Поторапливают.

− Баба, что ли?

− Баба, − со злостью выдохнул Матуш.

− Ответить надо, − Нос повел плечами, только скажи, мы им почище подарок преподнесем.

− Об этом подумаем. Мне Гроу нужен. Мне эта тварь криворожая нужна и дружок его Куцепалый. Где они оба сейчас? — Матуш со зла загрохотал кулаком. До синяка руку отбил.

− Кто его знает. Едут. Может, оказия какая.

− Какая оказия! Какая оказия?! Вернуться с посылкой, по пути заскочить в Ирль, где за ними ничего нет и ни одна собака не знает, рассчитаться с Питюром и живо сюда. Все! Все!

− Говорю же оказия.

Матуш понял, кричать он может долго, но действовать необходимо незамедлительно. Как только он рассчитается с этой сучкой, а он землю вывернет, но рассчитается, все знают шен Матуш слово держит, вот тогда и подумает, как наступить ей на хвост. И плевать ему на Ночных Рыб! На Бриньяра! И на большие деньги! Доброе имя дороже дорогого!

Симодарий зло припомнил косицу-облако с серебристой нитью. Безумная мысль показалась ему равнозначной за унижения и обиду.

− Сделаешь так. Кликнешь Белого, Циркача и Везунчика. От Ирля в столицу можно попасть только тремя путями. Каждого поставишь на свою дорогу и отправишь в обратку искать. Может эта тварь Гроу, где в мимарии со шлюхами тянется. Не встретят, в Ирле пусть поищут. Там обратятся к Питюру, он в Жужелах трактир держит Малая Денежка. И ребята у него толковые есть, пособят. Найдут Гроу, живо сюда. И главное товар! Посылка сраная! Самого можете собакам скормить. Понял?

− Сделаю в лучшем виде.

− Сам тут покрутишься. Копнешь, что за мудень этот Куцепалый.

− Дружок Гроу.

− Это я и без тебя знаю. Ты узнай, чего не знаю и расскажи. Человек он приметный…

− Понято!

− Сильно не рисуйся. Вдруг из Старого Города или с Крысиного поля. Мало ли с кем Гроу дружбу водил пока к нам прибился.

− Да мне по херу откуда. Хоть из задницы Создателя.

− Не наследи! А то притащишь сюда равдухов или катаскопов.

− Чисто будет.

Матуш кивнул. Сунул руку под прилавок, достал толстый кошель. Отдал Носу.

− Ступай. Прямо сейчас.

− Не плохой парень был Мобас.

− Ступай! — поторопил симодарий подчиненного.

После ухода Носа Матуш помедлил и потом крикнул.

− Салли! Приберись здесь, дура!

Нос был мужчиной деятельным и инициативным, но для данного поручения скорее подходил Белый, человек здравомыслящий, изворотливый, дамский угодник и подлиза. Давно установлено, требуется отыскать женщину, вопросы следует задавать мужчинам. Ищешь мужчину, то женщинам. Белый так бы и сделал. Он бы нашел пару шлюшек по симпатичней, угостил винцом, поговорил о погоде и цветах, поплакался о злой судьбе. Не пятая, так двадцатая непременно подсказала, не далее как в тетарти[40], похожий на искомого субъект, ввалился к маман Заре. Маман Зара, женщина со всех сторон замечательная и добрая, содержала два публичных дома и лекарскую лавку, где продавались снадобья для любви, от неосмотрительных последствий любви и от всевозможных любовных недугов. Поскольку маман Зара, как всякая умная и одинокая женщина, предпочитала помалкивать о клиентах, стоило еще потрудиться её разговорить. Но тут Белый мог рассчитывать на свою славу непревзойденного любовника. А какая женщина не мечтает быть любимой? Но, увы, за дело взялся Нос и отправился он, считая правильным, с обходом питейнь и рынков.

Тот, кого Нос искал, лежал в дальней комнате на третьем этаже мимария «Розы и Страсть». Лежал на койке, на заскорузлом от грязи матрасе, и почти не дышал. Кроме него в помещение находилось трое. Один, в мантии лекаря, возился со склянками и эликсирами, второй, высокий с обветренным загорелым лицом, стоял в стороне, третий сидел за столом и как ни в чем не бывало, потягивал винцо. Последний не выказывал ни малейшей заинтересованности в происходящем.

− По-моему он больше мертв, чем жив, − подошел к Фицу лекарь.

− И что нельзя ничего предпринять? — спросил его загорелый.

− Отчего же, шен Борг, можно. Если дать ему жидкого золота.[41]

− Только не плачься, что это баснословно дорого, − проронил Борг, заглядывая на раненого через плечо лекаря.

− Удивляюсь, как он вообще добрался до столицы. Его пропороли насквозь, как свинью.

− Одно из двух, встретились или неумелый забойщик или вертлявый кабанчик? — мрачно пошутил Борг.

− Делом займись, Джуф, − поторопил третий, отрываясь от кружки.

− Я и занимаюсь делом, кир Райа. Этим я только и занимаюсь.

− Результат где? — потребовал с лекаря Борг.

Движения лекаря стали уверенней и быстрей.

Райа в очередной раз налил себе вина. Вино было приличным. В таких заведениях его не подавали. Но он был не обычный гость и владелица мимария, маман Зара, расстаралась.

Джуф порылся в своей огромной бесформенной сумке. Достал склянку.

− Есть у меня одна настоечка. Расчудеснейшая! Пять лет рецептуру составлял.

Лекарь поглядел снадобье на свет. В содержимом толстый осадок хлопьев. Показал Боргу. Глянь только!

− Не вздумай рассказывать, что раньше твоего совета не гнушался и сам великий Джэлех. Не иначе следуя им, он и угодил на костер, − насмеялся над лекарем Борг. Всем лекарствам он предпочитал вино.

− Джэлех? Джэлех был великим алхимиком. Величайшим! — Джуф взболтал склянку.

− Теперь он величайший покойник.

− В этом баласане, − козыпнул Джуф непонятным словом, означавшим всего на всего «бальзам», − Сорок три ингридиента.

− А меньше ему уже не помогут? — опять поддел его Борг.

− Главное чтобы заговорил.

Джуф налил тягучей жидкости в большую ложку.

− Подержи ему голову, − попросил лекарь Борга.

Борг приподнял голову Фица. Джуф оттянул раненому нижнюю челюсть.

− Если он сейчас сдохнет, я заставлю тебя выпить остатки, − предупредил Райа, отставляя кружку.

Рука у Джуфа дрогнула и часть лекарства вытекла Фицу на подбородок. Однако лекарь переборол страх и влил в рот баласан.

Фиц инстинктивно глотнул, раз другой, кашлянул, всхлипнул, глубоко втянул воздух в легкие и открыл глаза.

− Киирр, − едва произнес он, различив подошедшего поближе Райа.

− Да, Фиц, − отозвался тот.

− Я ранен? — повел глазами Фиц, силясь припомнить последние события.

− Тебе немного попортили кишки.

Лежачий сухо глотнул.

− Воды…, − попросил он.

− Воды? — удивился Борг. — Где бы её тут взять.

Райа протянул свою кружку.

− Насколько я его знаю, ему подойдет.

Джуф напоил Фица. Тот жадно сглотнул вино. Болезненно осклабился.

− Неплохо быть раненым.

− Есть преимущества, − хмыкнул Борг.

− Зачем мотался Гроу? — вмешался Райа.

Фиц поводил глазами припоминая. Заговорил спридыхом. Момент улучшения проходил.

− Заказ тихушникам был… забрать у зо…. у зодчего Аргама ро Фая. В илитон завернут. Квадрат… тяжелый…. Плитка…

− Что завернуто? — Райа непроизвольно сделал шаг к кровати.

− В серо-жжжжж…

− Серо-желтую? — подсказал Райа, приблизившись Фицу вплотную. Даже склонился.

− Да…

− И обвязана проволокой? — последовал быстрый вопрос.

− Да…

− А печать?

− Из свинца… большая…

Фиц умола. Он пытался вздохнуть и захрипел. Лицо его приобрело землистый оттенок. В уголке рта скопилась кровь.

− Дай ему еще настойки, − приказал Райа лекарю.

− Это его может убить, − закивал головой в осуждение Джуф.

− Он все равно мертвец. Дай! — настоял Райа.

Лекарь опять налил лекарства в ложку. Не полную, а половину. Бесцеремонно сунул в рот раненого. Фиц сглотнул и погодя открыл глаза и продолжил, будто и не прерывался.

− На печати…

− Древо растет из короны? — подсказал Райа, торопя с ответами раненого. Он в любой момент мог замолкнуть окончательно.

− Да, − подтвердил Фиц.

− Какая ветка выделена? Какая больше остальных?

Глаза Фица закатились под лоб. Челюсть немо зашевелилось. Он вздохнул и выдохнул в последний раз.

− Чет…ве…ртая…

− Где сейчас клиди[42]? У кого? Слышишь меня? — Райа в нетерпении тряхнул Фица.

Раненый не ответил. Кровь тонкой струйкой побежала изо рта.

− Отжил, − уведомил окружающих Джуф.

Борг хотел о чем-то спросит Райа, но подождал. Лучше не спешить. Кир не на все вопросы отвечает словами. Случается и сталью.

Кир Райа заговорил сам.

− Лучше вам забыть, то что он сказал, − предупредил он. Тон его слов не был шутливым или притворно грозным. Тон именно такой, чтобы люди слушавшие кира Райа поняли, так они и поступят. − За фрайхой глаз да глаз, − продолжил Райа обращаясь к Боргу. — Чтобы волос с её головы не упал. Предупреди Коштового, пусть своим объявит. И разузнай к кому она ходит в Старый город. И вообще проверь красавицу. Дагфари не трогай. Его время еще придет.

Для Борга последняя фраза означала одно, Райа желает знать о Кайрин ди Смет всё. От девичих грез доверенных подушке, до предпочтений в еде, в питье и постели. Любой, от нищего на паперти обратившегося к ней за подаянием, до старого маразматика, тайно купившего у прислуги ношенные фрайхой фундоши, входят в число лиц подлежащих изучению и докладу.

− А с этим делать что? — спросил лекарь.

Райа вытащил из рукава шабер и спокойно всадил в грудь Фица. Придержал дернувшееся тело.

− Так вернее. Надеюсь, твои друзья алхимики не умеют говорить с мертвецами?

Лекарь развел руками — увы, нет. За свою бытность он еще ни разу не видел Джера ди Райа в таком состоянии. Кир больше походил на охотничьего пса взявшего след хорошей добычи. И ему лекарю, алхимику, естествоиспытателю благоразумно о том не знать. Чем меньше ты посвящен в тайны, тем дольше и спокойнее живешь. Наглядный пример его учитель Джэлех. Путь к секретам мироздания привели мэтра на костер.

Поскольку покойники в лечении не нуждаются Джуф собрал сумку.

− Зайди к Триссе, − попросил Борг.

− Опять беременность или…

− Или, − рассмеялся проситель.

− Хорошо.

Джуф раскланялся и ушел. Обязанность лечить страждущих и занемогших, каким бы местом они не страждали и занемогли, возложена на него Создателем.

− А что такое задумала бриньяровская девка? − осторожно спросил Борн. Запрет ведь его не касался.

− Вполне возможно ничего, − в задумчивости ответил Райа, как будто припомнил давнее.

− Ничего для меня, ничего для вас, − выдал присловье Борг. — Ваши слова?

Райа неприятно рассмеялся.

− Я их только повторяю. Бекри.

− Глориоза Бекри?

− В ту пору он не был глориозом. Вестарх Бекри. За день до мятежа к нему пришли Хенеке просить поддержки. Бекри командовал столичными войсками и скутариями. Его вмешательство могло оказаться решающим. Выслушав их, он потребовал ни много ни мало корону. В качестве оплаты услуги.

− И ему отказали.

− Хенеке были слишком честны обманывать. Им нечего не стоило пообещать, но они по обыкновению открыто заявили. Их дело убрать тирана с трона, а не торговать короной. Поэтому он получить то же что и они. Ничего. На что Бекри ответил. Ничего для меня, ничего для вас.

− Это легенда?

− Легенда? Я слышал слова собственными ушами, в тот самый момент, когда его тесть и два его шурина стояли перед ним не далее, чем ты от меня.

− Так вы…

Райа не дал договорить Борну, погрозив пальцем. Молчи!

11

Дорога раскисла и превратилась в сплошное болото. Три дня худые небеса обложенные свинцовыми тучами исходили дождем. Три дня Костас месил глину, шагая в сторону столицы. Если бы не куртка из странного материала, добытая в Морте, он бы вымок до нитки. Но куртка воду не пропускала.

Далеко за лесом полыхнула молния. Ветер пробежал по листве. Ему вдогонку сухо треснув пронесся гром. Костас поправил отяжелевший от воды плащ, поддернул лямку панария, удобней переложив на плече. Оттянет еще, до жилья топать и топать.

Дорога съехала к реке. За прибрежными кустами показался мост. Мутная вода шумно билась о сваи. По всей глади нет-нет зашлепают дождинки, наделают кругов и пузырей и пропадут.

Костас перешел реку. Срезал расстояние через лужок.

Темнело. На западе, кипень туч прорвал розовый закат, обещавший на завтра погожий денёк. Послышался заунывный звук колокола. Отзвонили вечерю. Над тополями выглянула маковка церквушки. Промокшая, старое дерево черно от воды, и продрогшая, звон уныл и тих. Костас честно отмахал оставшееся расстояние до первого подвернувшегося трактира. На вывеске углем нарисована тарелка с дымящейся уткой и выведена мудреная кривая надпись местного грамотея.

Оббив о ступени крыльца грязь с сапог, отворил тяжелую скрипучую дверь. Вошел, отыскал себе местечко. Прежний посиделец, сполз с лавки под стол и мирно дрых, положив щеку на чужой сапог. Костас уселся, пристроив завернутое в кожу яри за спину, в угол.

− Чего подать? — подскочила к нему служанка. Для того она и бегает по залу. Пришел — заказывай, а переждать дождь или просто отдохнуть можно и в сарае, во дворе. Туда пускают бесплатно, а здесь нечего народ теснить!

− Баранины с луком, − попросил Костас, доставая из кошеля монету.

Служанка глянула на денежку, платить есть чем? и отправилась за заказом. Костас пока огляделся.

Трактир каких не счесть вдоль имперских дорог. Низкий потолок, грязный пол, в окнах промасленная бумага. Народ все больше бедный, не всякий из них солид и в руках держал. Увеселяя публику, играет на лютне музыкант-скиталец. Плата известная, кусок хлеба и десять фоллов. Больше не перепадет, сколько не старайся. Тихий инструмент почти не слышно из-за гула голосов, смеха и ругани. Хозяин, смурной мужик с обиженным лицом, оживленно толкует с посетителем. Толковать толкует, а глаз с зала не спускает. Чуть что — свара, а ему убытки.

− В кости не желаешь? — подлез к Костасу сосед. — В астрагалы или кивы. Все честь по чести, сколько на кубике упало все твое.

В более законопослушном месте таким парням за чрезмерную честность, запросто рубят руки. За непреднамеренные пассы во время игры.

− Нет, − отказался Костас.

− Из далека? — не отставал с разговором игровой. Сейчас отказ, через минуту согласие. К людям подход нужен.

− Пешком не доберешься, − ответил Костас.

Служанка принесла тарелку с бараниной. Навязчивому собеседнику выставила пиво. Тот вцепился в кружку и хлебнул.

− Марна, я воду не заказывал, − возмутился игровой, после первого же глотка.

− Не нравится, не пей, − огрызнулась служанка.

− Пиво неси, − попросил игрок.

− А это чем плохо?

− На тебя похоже. Никакой радости, − ответил игрок, корча недовольную рожу.

Служанка фыркнул. Выискался тут благородие бесштанное.

Костас пододвинул тарелку, зачерпнул ложкой мясо с луком, принялся есть. Баранина что подметка сапога — не жуется, лук раскис от долгой готовки. Одно достоинство блюдо горячее и жгуче-перченое.

Марна поменяла пиво игровому. Чувствовался аромат напитка.

− Эдак зарядил, − пожаловались на непогоду.

− Дождь-то? И не говори. А я еще сено с дальних лугов не вывез.

− Может разъяснится.

− Разъяснится-то разъяснится, а ехать?! Ребячьи сопли гуще чем дорога.

− Это верно, − вздохнули и взбодрились. — Ну так чего? По маленькой?

− По маленькой, да не последней!

Стукнулись кружки.

Перебивая мирную беседу, рядом за столом заспорили.

− Да ни к херу эти хускарлы не способны.

− Не скажи брат. Я сам видел как они выступали в прошлом годе на состязаниях в честь нашего императора.

− Откуда честь у мабуна? — вставил кто-то словечко.

− А я бы свою задницу на скипетр променял, − засмеялся кто-то.

− А ты пощупай, мой не подойдет? — ответили шутнику.

− Напрасно говоришь. Хускарлы в бою чисто зверье. Их глориоз Бекри против вестарховых спафариев выставлял. Они благородиев в пух и прах разделали. Один прямо на арене окочурился.

− Скажешь!? Разве кто против глориоза попрет? Хошь не хошь подставишься.

− То-то на парадах и на игрищах все молодцы. Мечом махать не хер дрочить. Рука быстрей устает.

− Ты язык-то попридержи!

− Я же для образности сказал.

− В хлебало получить не хочешь? За образность?

− А что не правда? Под Рурром? Дали нам тогда горцы простраться и хускарлы не спасли. Треть Магара оттяпали.

− Император мира захотел. Да и провинция одни камни. Утром ящерицы повылезут на солнце погреется… Брррр Сами чисто каменные, не шелохнутся.

− А за что тогда бились? Если все одно уступили?

− За престиж. А то всякая шваль захочет себе землицы оттяпать.

− Захочет и оттяпает. Вру скажешь?

− Оттяпает, − признал спорщик.

В трактире спокойно. Толи выпито мало, толи дождь на всех подействовал. В другой бы день свалку устроили, мебель переворачивали и посуду швыряли, а нынче погрызлись и разошлись. Даже зубов никому не пересчитали.

− Комната есть? — спросил Костас, подозвав Марну.

− Нету, так за семисс рядом положит, − подлез с шуткой игрок. Он уже достал стаканчик и тряс кости. На него поглядывали со всех сторон. Всегда найдутся те, кто захочет поставить на удачу кровные деньги и хорошо если не последние.

Марна не ответила на шутку. С каждым зубатиться, работать когда?

− Найдется, − судя по её тону, игрок отчасти прав.

− Комнату, свечу и воды умыться, − потребовал Костас и подал триенс в расчет.

− Сделаем, − служанка ловко подхватила монету.

В комнатушку едва вместилась кровать. К окну, затянутому промасленной бумагой, притулился табурет. Вещи сложить, если трех гвоздей в стене не достаточно. Широкий подоконник заменял стол. Служанка поставила свечу на окно, а таз и кувшин с горячей воды на табурет. Испытывающе глянула на постояльца. Может…?

Костас закрыл за ней дверь на задвижку, вбил в дерево рондел, как предохранитель. Захотят, не откроют. Снял плащ, повесил на гвоздь. Таз с кувшином задвинул под кровать. Сел к подоконнику, достал сверток и развернул илитон. Увесистый квадрат, затянут в серо-желтую кожу и обвязан крест-накрест проволокой. Концы проволоки сведены вместе, перекручены, просунуты сквозь свинцовую пломбу и заправлены за обвязку. Не болтаются, не цепляются. На свинце оттиск. Корона. Над ней дерево с девятью ветвями. Четвертая ветвь нарочито выделена.

Оставленный в лесу сверток Костас нашел без труда. Ни разу не сбился, не заплутал. Берег реки, поляна, лес уже и забыли о его пребывании здесь. Трава поднялась, кусты распрямились, кости от его пиршеств растащило зверье. Змею не тронули. Иссохшая спираль лежала не потревоженная. Илитон защитил останки гадюки от надругательства. Костас забрал сверток. Тогда же впервые рассмотрел, перебарывая жгучее желание зашвырнуть предмет в реку. Но зашвырнуть нельзя. Начавшись, события требуют завершения. Логичного, алогичного, предсказуемого, непредсказуемого, счастливого, несчастного, но завершения. Не поставить в них точку в ленной прихоти легким мановением руки. Теперь не поставить. И обманываться, скорым финалом не стоит. Доставка свертка по назначению всего лишь отсечка времени. Или жизненная веха. Как хочешь, так и думай.

Поддев проволоку, Костас освободил и расправил концы. Поскоблил металл. Лезвие скинду легко сняло слой. Забелело железо. Задрал свинец вверх. Хорошо не залили, а просто вдавили оттиск. Погрел свинец над свечкой. Прижимая подходившую к свинцу проволоку, с усилием, медленно, еле подалась, пломбу стащил. Осторожно снял обвязку и кожу. В руках оказалась обожженная глиняная плитка. В одном из углов сфера-углубление, а на дне сферы квадрат-иероглиф. В противоположном, выпуклая сфера с отверстиями. С обратной стороны плитки руническая надпись. Толщина у плитки разная. Угол с углублением задран выше прочих. Костас положил плитку на подоконник рассмотреть, угадать смысл рельефа. Напоминало лабиринт. Хитрый лабиринт и есть. От отправной точки-углубления, до выпуклости доберешься десятками способов. Но верный, скорее всего, один. Костас сдул пыль и поднес плитку к свету. Никаких царапин или иных указующих знаков. Тогда что укажет правильный путь? Раз есть уклон, то по лабиринту можно что-то прокатить. Круглый камешек. Но камешек, тем более круглый, не всегда под рукой. Вода? Догадку следовало проверить. Костас намочил илитон в кувшине и отжал над углублением в плитке. Водяной шарик перескочил через край переполненной сферы и побежал по ложбинкам. Первая капля высохла, проделав часть пути. Костас капнул еще. Вторая капля стремительно побежала за первопроходцем. Следующая провалилась в отверстие. Четвертая, пятая заполнили полость, шестая показалась на поверхность, седьмая побежала дальше… и так до самого конца, в нижний угол. Тайна открылась и что? Где применить обретенные знания и стоит ли заморачиваться с ними? Может ограничиться, запомнив дорогу от сферы-углубления до сферы-выступа? На всякий случай. Костас запомнил. Вниз, ответвление слева пропустить, вправо, вниз, ответвления справа и слева пропустить, вниз, вправо, вниз, влево, вниз….

Он оторвал от свечи кусочек воска и впихнул его в одну из дырочек на пути воды. Помнить одно, но и иметь свой ключ к чужому секрету не помешает.

Костас дольше возился, восстанавливая обвязку и свинцовую пломбу, чем развязывал и экспериментировал с плиткой. Осмотрев результат «реставрации», обжег царапины над свечой. Так-то лучше.

Умывшись, погасил огарок свечи и лег спать. Снизу доносились возбужденные голоса. Речь не разобрать, но очевидно грызлись игроки в кости. Грохот опрокинутых лавок свидетельствовал — миром игра не закончилась.

Спал чутко. Ночью два раза возле двери слышалась возня, но открыть задвижку не смогли. За стенкой пререкались мужской и женский голос. Разговор то накалялся, то остывал. И когда светало, когда запели-загорланили петухи и защелкал бич пастуха погнавшего стадо на луг, окончанию споров положила звонкая оплеуха и женское завывание.

Утром Костас спустился в зал. Служанка тут же подошла.

− Есть телятина с грибами. Пиво. Новый бочонок только почали, − предложила она. Не прижимистый клиент всегда в почете. Ему и первая ложка и полная кружка. Ну, а если пожелает, то и покряхтеть под ним не совестно, лишь бы платил.

− Неси, − согласился Костас и на телятину и на пиво.

Несмотря на такую рань, за соседним столом, трое мужчин, судя по ухоженному оружию и дрянной одежде керны, скудно завтракали сыром и молоком. Огромную краюху хлеба ломали руками. Один из троицы заедал хлеб чесноком. Резкий запах шибал в нос.

− Как ты его жрешь? — недовольно бурчал на товарища его сосед. Был он старше сотрапезников, носил длинные космы, схваченные на затылке лентой. Лоб его пересекал свежий плохо зарубцевавшийся шрам. На правой руке не хватало мизинца. Хубен[43] под плащом придавал его фигуре объемность и солидность, но в дырах проглядывала набивка из конского волоса.

Напротив старшего сидел юноша. Одежда на парне совсем рвань и требовала хорошей починки, а лучше замены. Ел он нехотя, еда ему не нравилась. Проглотив кусок, отвлекался править оселком лезвие меча. Меч был в не плохом состоянии и лучше не станет, сколько не точи. Третий, обрюзгший и нечесаный, низко склонившись над столом, чуть ли ни носом уткнулся в столешницу, ел быстро, что кролик. Плащ керна в засохшей грязи и соломе. Медные клепки на левом наруче зазеленели не зная чистки.

− Кэртис, прекрати ширкать. Дай пожрать спокойно, − поднял голову любитель чеснока.

− Ну и ешь, − не послушался юноша.

− Действительно убери оружие, − посоветовал старший. — Нечего показывать. Не на парад собираешься.

− На парад не на парад, а меч должен быть в порядке. Сам учил.

− Сколько с дерьмом не возись, все одно дерьмо, − поддел его приятель.

Кэртис оставил замечание без внимания. Разве только совсем есть перестал.

По лестнице спустился еще одни постоялец. В ладной одежде, с пузиком на выкат. На поясе расшитый кошель, с другой стороны сандедея. Навершие украшено фальшивым хрусталем.

− А вот и шен Пран, − буркнул старший.

− Вы уже в сборе? — подивился Пран, хлопая заспанными глазками. Потом сладко зевнул, широко открыв рот. Потянулся.

− Давно, − сообщил старший.

− Кто рано встает, тому бог подает, − пробурчал чесночник с набитым ртом.

− Ну, я не бог, − скорчил важную гримасу Пран. — Марна, подай им пива за мой счет.

− Вот это дело! — оживился керн не обращая внимание на грозный взгляд старшего.

− Тебе Стур только бы мочу эту глыкать, − укорил его Кэртис.

− Так задарма! Чего не пить-то?

Служанка принесла пиво. Керны, кто нехотя, кто с удовольствием, разобрали кружки.

− А мне принеси утиных пупков и каши. Лучше гречневой, − высказал пожелание Пран, усаживаясь за отдельный стол. По ближе к окну, где светлей.

Марна нырнула на кухню.

− Что скажешь Лигом? — обратился Пран к старшему.

− А что скажу. Трое нас.

− Не годится, − отмахнулся Пран. − Там такой лес! Ух! Зверья не счесть!

− А что нам зверье? — встрял Кэртис, приглядываясь к отблеску света на клинке.

− Так я не про тех, кто хвост прячет, а тех, кто на конях скачет, − ответил присловьем Пран.

− Так и мы не молокососы, − встрял Стур, оторвавшись от кружки.

− Вижу, что нет. Только говорю там места такие. Нарвемся, всем конец. Надо еще одного.

− Где его взять? — пожал плечами Лигом. − В этой дыре нет никого. А если и были, дождь всех разогнал.

− Не знаю, где возьмете. Мое условие прежнее. Охраны не менее четырех. По двое на каждую телегу.

− Да чего такого ты в телеге той повезешь? Лейлский шелк?

− А хоть и шелк. Или картошку. Или пустой поеду. Я плачу, я и требования выставляю. Согласны − нанимаю, нет − ищите другого.

− А может отделаться хочешь? Сюда тебя доставили, волосинки не упало с твоей головы, − Стур осклабился. Пран плешив, как коленка. Легкий пушок на затылке во внимание не принимается.

− За то вам уплачено сполна. Далее путь труднее и опаснее, потому плата другая и требование другие. Вам охота денег заработать, а мне нужно товар в Миран доставить, да шкуры забрать. Таких бобровых шкур, нигде нет. А потом еще с ними в столицу ехать.

− А если не найдем четвертого? Так и будем туточки сидеть? — влез в разговор Кэртис.

− Так и будем, − согласился Пран.

Марна принесла кашу и он принялся есть. Запивал не пивом − вином. От удовольствия щурился, что кот на теплой печке. Кот да не тот. Не бывает лысых котов.

Кэртис посмотрел в сторону Костаса. Старший перехватил его взгляд и тоже пригляделся. Один Стур остался равнодушным. Пиво он допил, а до остального ему нет дела. Наконец Лигом насмелился, поднялся и провожаемый взглядами, направился к Костасу.

− Извините, шен, − обратился он. — Не пожелаете ли присоединится к нам. Мы сопровождаем купца и нам в помощь необходим четвертый человек.

Костас дожевал, равнодушно хлебнул пива и потом спросил.

− А что один человек может усилить охрану?

− И я про то толкую, а он заладил четверо и четверо. Согласитесь, долю получите равную. Питание за счет нанимателя.

Костас допил пиво. Шикарный вкус напитка остался беззубым. Хотя обещал приятно разогреть кровь и вскружить голову.

− Почему бы и нет, − ответил Костас согласием.

Разговор он слышал. А каким путем добираться в столицу все одно. Грязь месить еще долго, а так глядишь, относительно комфортно доберется.

− Имя то назовешь? — спросил керн.

− Костас, − представился тот.

− А я Лигом, самый молодой, Кэртис, мой племянник. Стур, наш товарищ. А кто давится кашей, купец и есть.

− Когда выходим?

− Как диптон* отзвонят.

Лигом вернулся к своему столу, обрадовать своих и нанимателя.

— Я нашел четвертого.

− Ложу половину жалования, — заартачился ни с чего Пран. — Как новичку.

− Ну, знаете ли! — возмутился Лигом. — Или всем поровну или езжайте один. Надоели ваши фокусы.

Пран пожевал каши, поводил носом. Отогнал назойливых мух, роем круживших над его тарелкой.

− Ладно.

− И кормежка за ваш счет, − потребовал керн.

− Ладно, − опять односложно ответил Пран. — После обеда выезжаем. Мне тут надо кое-что прикупить.

Время до полудня Костас провел прогуливаясь. Кривенькие грязные улочки сходились у пруда. Запертая плотиной вода, вырываясь на свободу, вращала колесо водяной мельницы. На бережку, на ровной огороженной площадке, под одобрительные выкрики двое деревенских козыряли удалью. По очереди гоняли свинью и били дубинками. Измученное животное до последнего боролось за жизнь, но что оно могло противопоставить человеку? Визг и прыть? Ни то, ни другое её не спасло. Неподалеку от места увеселения, на взгорке, дом эгемона. Во дворе суетились карнахи, разгоняя путавшихся под ногами кур. Соблазненный запахом, Костас купил у салдамария копченую рыбу. Потом не удержался взял еще две. Съел, разжевав распаренные в мякоть кости. Отведал и здешней медовухи. Торговец, напиравший на её сногсшибательные качества, удивленно смотрел ему вслед. Одолев жбан, медовуха оказалась необычайно вкусна, Костас спокойно отправился к трактиру, хотя должен был не шагать, а в лучшем случае плестись нога за ногу.

С отправкой запоздали из-за Прана и выехали далеко за полдень. Обоз из трех телег вывернул на дорогу и покатил или вернее сказать пополз по грязи в сторону Мирана. Костас, примостившись на задок последней телеги, наблюдал, как городок отстает от них с каждым шагом лошадей. За бугром скрылись дворы, за лесочком пропали соломенные крыши, нырнула в кроны тополей маковка церквушки. И лишь звук колокола долго еще гнался за ними.

Лошаденки налегали изо всей мочи, тащить груз. Мешки, тюки, короба. Иногда приходилось спрыгивать с телег, давая роздых животным. В пригорок и вовсе требовалось пособить, толкали, надрывая животы.

Елозя в грязи, спустились с холма к лесу. Могучие ели подступили к дороге со всех сторон плотной стеной. Редко-редко в просвет увидишь плешину или полянку, буйно заросшую травой.

− Ну и лес, − бурчал Кэртис и передразнил купца. — На конях скачут. Тут и раком не проползешь! Заблудится раз плюнуть.

Парню тяжко долго молчать и он лезет поговорить к Костасу.

− Давно с найма живешь? — переключился Кэртис с жалоб на расспросы.

− Недавно, − ответил Костас. Отмалчиваться глупо, все равно надоест. Не расспросами так трындением. Как жил у мамки с батькой, да на девок заглядывался.

− Я у тебя меча не видел.

− Яри обхожусь.

− Яри? Не серьезное оружие. Меч он в любую руку ляжет, в любом месте выручит, в любое время, − выучено повторил Кэртис. Для убедительности слов вытянул клинок из ножен и показал спутнику.

− Каждому свое, − не стал спорить Костас.

− Воевал?

Традиционный вопрос, ответ на который определял статус мужчины. Война для мужика мера из мер. Даже если в обозе отсиделся, или первым с поля боя удрал, можешь гордится — воевал!

− Не без этого.

− Видно немного навоевал, коли по дорогам блукаешь, − разочаровался Кэртис односложным ответам. Вон Стура только зацепи, такого нагородит, не угадаешь правду сказал или брех пустой нес.

Костас усмехнулся ловкому словцу. Именно блукает!

− Расскажи чего-нибудь, − Кэртис хихикнул. — Старшие любят всякие истории рассказывать. Какие они молодцы да удальцы. Был у нас такой. Все хвастался пловец, мол, отменный. Озеро в версту быстрее гуся переплывал. А когда лодка перевернулась первый и утоп.

− Лучше ты похвались.

− Мне хвалится нечем. Мы с дядей больше караваны сопровождали. Или к купцам нанимались. Только так денег не заработаешь. Сегодня при деле, завтра сидишь безвылазно в трактире, заказа дожидаешься, то, что заработал, проедаешь.

Найдя благодарного слушателя, Кэртис трепался не умолкая. Покончив с небогатым боевым прошлым, рассказал о мамке, об отце, о старшей сестре.

− Отец сказал, замуж её отдаст.

− Надоела?

− Не. Иной день из рук у нее все валится, а утрами сосцы на грудях торчком стоят. Мать её тряпкой хлещет, а отец говорит, сучья кровь играет. Взрослая.

Кэртис огляделся, не подслушает ли кто.

− Это что! У сестры подружка есть. Толли. Так она в сарае закроется и по уговору себя показывает. Корну, за фунт рыбы, титьки. Семиру, за два туеса грибов, менжу[44].

Костас с насмешкой глянул на рассказчика, тот воспринял взгляд как проявление недоверия.

− Не вру! У нее вот тут, − Кэртис ткнул себя в ляжку близко к паху, − родинка.

Уморившись чесать языком без умолку, затих, потом придремал.

− Ложись, чего маешься? — пожалел пацана Костас.

− Не. Пран заругает. Он не любит, когда в дороге бездельничают. По сторонам говорит лучше смотрите.

Чтобы обороть сон, Кэртис запел.

Аль не любый ясный день?

Аль не любо солнышко?

Аль не любый ветра шум?

Ветру в поле волюшка.

Песня сменяла песню. Одна тоскливей другой. Как на похоронах. Слава Небесам вскоре певец охрип.

Остановились на ночевку. Лигом возился с лошадьми, выпрягая их из телег. Кэртис развел костерок и принялся за готовку. Стур сходил к ручью за водой, а потом за хворостом. Пран перещупал мешки, укутал, укрыл, подоткнув тряпки и кожи, на случай дождя. Не хватало товар попортить. Костас сидел в сторонке, привалившись к сосне спиной.

− Помог бы, — укорил за безделье Лигом. — Из одного котла есть будем.

− Не хочу, − отказался Костас. На душе спокойно, лес шумит, никто не лезет ни с рассказами, ни с расспросами.

− Как скажешь.

Дымок от костра весело вился вверх, ныряя под лапы сосен, карабкался на самые макушки. Пахло кашей и горелым маслом.

− Говорил, мешай лучше! Мешай! — взъелся на кашевара купец, испробовав походное блюдо.

− Я мешал.

− Мешал! Жри теперь твои подгарки!

Пран выдал к общему столу бутылку вина. Сел на лучшее место.

− Согреемся. Сырость для костей вредна.

Бутылку пустили по кругу. Костасу не предложили. Сидишь в сторонке ну и сиди! После глоточка приступили к еде, по очереди черпая из котелка. Первым Пран, разгребая крупу, черпал со дна, где масло больше. Потом по старшинству. Кэртис, подцепив, подставлял под ложку ладонь. Просыплет − подберет с руки.

С кашей управились быстро.

− Эх, мал котелок, − вздохнул Стур. — И мясца для плотности не хватает.

Совсем рядом затрещали ветки. Лигом насторожился. Пран закрутил головой. В лесной темноте, за первыми деревьями, ничего не видно. Кэртис схватил ветку, сунул в костер, подождал, пока займется и, собрался пойти поглядеть.

− Сиди, − прикрикнул на него Лигом.

− Гляну!

− Нечего глядеть. Зверь ходит.

− У обоза будь, − всполошился Пран. Купца Кэртис послушался.

Зверя этого Костас отлично видел вприщур век. Двуногий зверь. Меч на боку, лук за спиной, на плечи наброшен плащ с башлыком. Пригнувшись ночной гость, обходил лагерь. Забеспокоились лошади. Зафыркали, оторвались от травы. Запрядали ушами.

− Волк? — спросил Кэртис.

− Откуда тут волки? — отмахнулся Прана.

Человек приложив руку ко рту, коротко завыл. Шутки шутить самое время.

− Есть, значит.

Двуногий «волк» повернул в другую сторону. Отойдя от лошадей, встал, распрямился в рост, не боясь, что увидят.

− Ушел? — не мог угомониться Кэртис. Он уже и меч обнажил, к бою приготовился.

− Ушел, конечно. Что ему тут. Огонь горит. Люди.

− И кашу сожрали, − рассмеялся Стур.

− Нашел над чем скалиться, − Лигом дружелюбно толкнул приятеля.

Постояв в темноте и ничем не выдав своего близкого присутствия, человек тихо исчез.

− Далеко до деревни? — спросил керн купца.

− До Мирана? Завтра до полудня будем, − сообщил Пран, доставая из пожиток теплый двойной плащ. Сунув под голову котомку, лег. С удовольствием повозился. Накрылся под самый нос.

− Посматривайте, − приказал, зевая.

Лигом поглядел на Костаса. Включать его в стражу или нет? Каши то не ел, вина не пил. Хитер!

12

К Дню Тезоименитства люди относятся по разному. Кто-то ждет от святого тезки подарков, кто-то наоборот сам щедро одаривает. И те и другие полагают, день станет богат на сюрпризы. Ларс ди Бекри имел возможность в этом убедиться. Утром, едва глориоз закончил одеваться, прибыл человек с посланием. Черный от дорожной пыли, недосыпания и дурной пищи, гонец валился с ног, но не пожелал отдохнуть и минуты. Бекри, и по занимаемому положению и по кругу знакомств, вел обширную переписку и ничего удивительного, что почта к нему прибывала регулярно. Иной раз он получал до десятка писем в день. Но в столь неурочный час его побеспокоил посыльный от Жийно ди Крайта, пэранса[45] герцогства Райгел.

Глориоз покрутил в руках запечатанный вощенным шелком свиток. Официальным послание быть не могло. Герцогскую печать с орлом на скале ни с чем не спутаешь. Неофициальное? Они не водили короткого знакомства − за всю бытность обменялись едва ли сотней слов, не являлись противниками − пэранс обитал в своем медвежьем углу, и не могли стать союзниками — владетеля Райгела нынешний император устраивал. Экбольм не лез к Крайту с советами, ничего не просил, присылал раз в году приглашение посетить Ристания в свою честь, которые пэранс чаще игнорировал, чем принимал. Не граничь Райгел с вечно ненасытной Лейлской державой, пэранс не раздумывая надел бы корону самодержца. Но, увы, алчные аппетиты Лейла сдерживала лишь империя Манора, маячившая за спиной герцогства.

Бекри сорвал шелк и развернул свиток. Уверенный подчерк испещрил все пространство листа. Пэранс походя спрашивал о здоровье Экбольма и о предстоящих Ристания в честь Нобилиссима. Он собирался на этот раз, отринув дела, прибыть в Тайгон. Крайт выразил непонятную благодарность от своего имени и имени своей дочери Армин, за заботу и внимание коими девушка была окружена, прибывая в столице. Тут же упомянуто имя Грегора, младшего сына глориоза. Строку о прекрасном воспитании и обходительных манерах, глориоз прочитал дважды. О Грегоре ли писано? Далее пэранс изъявлял желание встретиться, дабы обсудить один деликатный вопрос, касающийся обеих семей. И все.

«Обсудить конечно есть что,» − согласился для себя глориоз. У Крайта сорок тысяч отменных мечников и десять тысяч конных тяжелых копейщиков. Был ли глориоз польщен перспективой союза? Нет. Удивлен? Нет.

Бекри отложил письмо подальше от ненужных глаз, собираясь поразмыслить над ним основательно. Исстари сложилось, то, что нельзя завоевать оружием, купить за деньги (скорее следует говорить о недостаточности сумм) приобреталось посредством династических браков. Единственное о чем стоило хорошенько помнить, вместе с новой родней и новыми друзьями приобретаешь новых врагов.

Едва Бекри позавтракал, принесли письмо от Фаруса, мажордома семьи Буи. В письме кратко и вежливо передавались слова Аяш ди Буи о невозможности заключения брачного союза между ней и Брином ди Бекри. Севаста ссылалась на отсутствие главы фамилии. Вскользь говорилось, сама она остается противницей затеи родителя. Глориозу собственно мало интересовало мнение дочери севаста о предстоящем браке. Бекри сам рассматривал возможность отменить договоренность. И основная причина, отсутствие севаста по не выясненным пока обстоятельствам.

«Как и Юрра,» − провел аналогию Бекри. Но Юрра был из лагеря Бриньяра, а севаст мог стать добрым союзником.

Глориоз недолго размышлял над ответом. Сегодня ему предстояла встреча с Леей ди Буи и фрайхом Гешем. Что скажут они? Наверняка, нечто прямо противоположное изложенному в письме. Иначе, зачем его писать.

Когда глориоз объявил о визите членов семьи Буи, зашедшему к нему Грегору, тот высказал догадку.

− Не иначе просить помощи.

Догадка имела под собой твердое основание. Насколько глориоз знал дела в Лэттии хоть и стабилизировались, но далеки от нормальных. Все ресурсы коими распоряжался Геш поглощала война со стратами и конфликты с беженцами из Варрена. Степняков удалось остановить в двух-трех не крупных сражениях. Страты не сильно рвались через границу империи. Во всяком случае пока. С беженцами обстояло гораздо хуже. Доходило до жестоких столкновений. Ладно, беженцы, в империю повалили дезертиры, не желавшие защищать короля и свою страну. Вооруженные и обозленные они представляли серьезную проблему. Их негде разместить, их нечем накормить, их нечем занять. Новоявленные подданные не требовались ни Лэттии, ни империи.

− Мы знакомы с фрайхом, − недоумевал Бекри. − Он прекрасно понимает две вещи. Ко мне он может прийти в любое время, без излишней официальности. И я не дам ему ни единого мечника. Ни задрипанного торквеса, ни распоследнего керна. Если так необходимо, пусть продает Тшев. Севаст этого и хотел. Потом нанимает птохов, гэллогласов, спафариев, кого угодно и столько сколько позволит вырученная сумма.

− Поэтому бэну Лея здесь. Смягчить ваше сердце разговором о будущем родстве, − рассмеялся Грегор.

− Прекрати. С её братом мы договорились заключить брак между Аяш и Брином. И если бы не отсутствие севаста Буи, подготовка к обряду Клятв велась бы полным ходом.

− Не знаю, спросили ли согласие рыжей красавицы, но Брина не спрашивали точно.

− Мне незачем спрашивать мнение собственного сына, − рассердился Бекри. Определенно Грегор сегодня не выносим. Значит допоздна пропадал в «Императоре и Дрофы» и крупно проигрался в кости. Страсть сына к азартным играм глориоз не понимал. В его молодость юношескую дурь выбивали на полях сражений с Остией, Децимией или Пуштой.

Бекри сердито глянул на Грегора. Вылитый он сам, только сорок лет назад. Вьющиеся черные волосы, высокий лоб, брови в разлет, глубоко посаженные темные глаза, нос с горбинкой, хищно вырезанные ноздри, реденькие усы, подбородок с ямочкой. Но если с внешним сходством все в порядке, то привычки и характер полная противоположность. Глориоз припомнил строки письма Крайта. Прекрасно воспитанный и обходительный. Пэранс ничего не напутал?

Оставшееся до визита время Бекри провел за рассмотрением бумаг. Вести с границы с чикошами приходили не утешительные. Однако эти же вести обнадеживали. Нынче он, так или иначе, получит пост друнгария, а с ним и всю имперскую армию.

− Мне уйти? — спросил Грегор отца, когда доложили о прибытии Леи ди Буи и сопровождавшего его фрайха Геша.

− Останься, − не попросил, приказал Бекри. Когда необходимо, сын был достаточно серьезен и давал добрые советы. Опять же, когда считал необходимым.

Встречать гостей в независимости желанны они или нет, обязывалось стоя. Нерассмотренные документы глориоз смахнул в выдвижной ящик и вышел из-за стола.

− Чем могу быть полезен, кир? — сухо спросил Бекри, обращаясь к фрайху Гешу и раскланиваясь с женщиной.

− Бэну Лея объяснит вам суть нашего визита, − ответил тот, уступая место переговоров сестре севаста.

Бекри недолюбливал её. Всегда в одной поре. Что сегодня, что пять лет назад, что десять. Когда женщина не стареет, значит, она достаточна для этого умна.

− Слушаю вас, − Бекри выразил вежливость еще одним поклоном.

− Мой визит обусловлен желанием выяснить, действительна ли взаимная договоренность, достигнутая вами и моим братом севастом Буи, по поводу заключения брака между нашими семьями? — бэну Лея постаралась уложится в одну фразу.

− Разве Севаст Буи не посвятил вас в подробности? — спросил Бекри, переглянулся с сыном.

− Посвятил. Но его сейчас нет, а я не смею настаивать на их выполнении. Только прошу ответить, отказываетесь ли вы от договора?

− Вы намерены содействовать союзу? — своим вопросом Бекри дал понять, что ему известно об её неодобрении брака.

− Я говорю о воле моего брата, − уклонилась от ответа Лея, чем еще больше поразила глориоза. Дипломатичность? У Леи ди Буи?

− Но севаста Буи нет, − произнес Грегор. Его присутствие позволяло участвовать в разговоре. Тех, кто не имел право голоса, на такие встречи не приглашали.

Взгляд бэну Леи однозначно сказал ему, от ныне и на веки, он не относится к числу её друзей и скорее принадлежит её врагам.

«А, наплевать!» — не особенно огорчился Грегор. Будь сестре севаста двадцать лет её вражда и тогда не стоила переживаний.

Глориоз молчал. Проклятье! Он уже уведомил сына, самому подыскивать себе пару, поскольку брак с семьей Буи вряд ли возможен. В откровенном разговоре Буи, не скрывал, его сестра и его дочь противятся его решению.

− Я должен поговорить с Брином, − ответил Бекри.

Ответ не понравился бэну Лее. Вольно и не вольно он задел честь её семьи. Он спросит сына!? Кто под чьей властью? Решение принимает старший в роду и никто другой!

− Тогда прошу вас, прислать мне свой ответ до завтрашней полудни, − резко заявила бэну Лея.

Краткий разговор закончился обменом поклонов. Грегор удостоил бэну Лею милой улыбкой, она его холодным враждебным взглядом. Визитеры удалились через пять минут, как вошли.

− И не слова о хускарлах, − подивился Грегор.

Этому подивился и сам глориоз. Они оба обманулись? Или это хитрость бэну Леи.

− Как и я вот об этом, − Бекри подал письмо мажордома Фаруса сыну.

Грегори вскользь пробежал его, потом перечитал две-три заинтересовавшие его строчки.

− Почему вы не дали им ответ сразу?

− Наверное, потому что они не попросили хускарлов.

− Но могут попросить. Или вы их дадите сами, − с остановками говорил Грегор. — Спасать приданное.

Вошел слуга и передал глориозу записку. Маленький свиток плохой бумаги. Прочитав, глориоз пришел в негодование.

− Григор, что это значит!?

− Если вы объясните суть вопроса или позволите взглянуть на послание, я попытаюсь вам ответить, − Грегор не удивился смене настроения родителя.

− Я отвечу, − прервал младшего брата Элиан, стремительно входя в комнату. Привычке не стучаться он не изменил.

Средний отпрыск ничем отца не напоминал. Ни единой родовой черточки, ни в лице, ни в фигуре, ни в манере речи или характера. Пожалуй только большая нетерпимость к слугам Создателя и страсть к нарядному оружию. Поигнард[46] на его поясе больше ювелирная причуда чем опасный клинок.

− Тогда отвечай! — глориоз швырнул свиток на стол.

Грегор хотел за ним потянутся, но передумал.

− Не далее как два часа назад ваш сын и наш брат Брин ди Бекри, − начал Элиан с легкой манерностью, − вызвал на дуэль катепана Тофера ди Эйрса и его приятеля тана Рэйла.

− И…, − кипел гневом глориоз.

− И уложил обоих, нанеся легкие ранения. К сожалению легкие. Бой был честным. Один против двух. Тому тьма свидетелей и в том числе я.

− Честный бой! Я посажу его в подвал и, буду держать там, пока он не отучится хвататься за клинок без серьезных на то причин!

− Брин наказал наглеца и хвастуна Эйрса.

− Мотив?

− Превосходство Братства Ворона над школой мэтра Филлипо. Брин доказал обратное.

− Мне не по нраву, его склонность решать вопросы при помощи оружия. Он поступил, как худородный бретер, прокладывающий путь к чинам.

− Клинок расставляет точки в конце всех споров. Таков девиз школы мэтра Филлипо.

− Это с Эйрсом. Какого лешего он сцепился с Рэйлом?

− Отец, если его дальний родственник имеет нашего императора, то это не дает права думать, что так можно поступить с другими.

− Хватит! — одернул сына Бекри. — Я не потерплю не уважения к трону!

Грегор и Элиан переглянулись. Старший Бекри сегодня на взводе. И явно намерен накрутить себя еще больше.

− Если ваше любопытство удовлетворено, могу я идти? — спросился Элиан.

− Не можешь!

− Позвольте узнать почему?

− Ты мне нужен здесь и сейчас…, − Бекри указал сыну стул, где тому надлежало сидеть.

− А вот и тот на кого вы гневаетесь, − комедиантствовал Грегор. — Отец позволь обнять героя, до того как упрячешь в подвалы?

Младший поднялся и распростер объятия. Брин вопрошающе глянул на Элиана. Что с ним? Тот нахмурил брови и взглядом показал на меч. Уголки губ Брина пренебрежительно поползли вниз. Из-за таких пустяков!

Первенец глориоза заслужено носил серебряное кольцо наследника рода. Скопиров в точности родителя, природа не смогла обойтись без излишеств. Чуть больше чем отец циничен, самонадеян, скандален, вспыльчив, принебрижителен. Из-за этих «чуть» получился «пересол», испортивший «золотого» мужчину.

Бекри указал на стул и Брину. Сам же наоборот встал. На удивление братьев, глориоз резко сменил тему.

− Я могу обойтись без вас, но поскольку дело касается всей семьи…

На лице Грегора скорбное — брат твоя участь печальна. Брин нахмурил брови. Элиан равнодушно глядел в окно. Венчать собирались не его.

−…Сегодня сюда явится Мэдок ди Хенеке.

Три удивленных взгляда вопросили. Это правда? Что ему тут делать? Ты пригласил его?

− Я обещал императору, встретится с ним.

− Но не думали, что он поспешит в отцовские объятья? — позволил очередную остроту Грегор.

Секрета в происхождении Мэдока ди Хенеке ни для кого нет. То, о чем неделю говорит весь императорский двор, не может быть теперь секретом. Да и собственно никогда и не было.

− Вы серьезно? − не поверил Элиан услышанному.

— Наш единокровный брат счастлив поделиться с нами доброй новостью, − вздохнул Грегор. − Император признал невиновность родов Хенеке и Лэйдгоу.

− Подозреваю, Мэдок ди Хенеке придет требовать владений своей матери, − произнес Брин осторожно. Отец мог вспылить и от меньшей неприятности. Глориоз оставался на удивление спокоен.

− Или признания прав в семье, − развел руками Грегор. Он находил ситуацию потешной. И гадал когда же не выдержит старик. Когда его гнев вырвется наружу.

− Потребовать? — изумился Элиан.

− Попросить, − поправился Грегор. − Если ты считаешь, что требовать, слишком грубо сказано.

Бекри подождал, пока сыновья немного наговорятся.

− Не слышу умных суждений, − обратился глориоз к сыновьям.

− Он Хенеке, но и полноправный Бекри… Давайте отметим наше воссоединение! — рассмеялся Григор.

− Ты находишь это веселым? − произнес Элиан. Ему было с чего волноваться. Случись подобное, его наследственная рента, которую он будет получать, уменьшится. Значительно уменьшится.

− Я придумал, как нам поступить, − ответил Грегор брату уже серьезно.

− И…? — рассердился окончательно Элиан. Что может придумать этот пустомеля и зубоскал.

− Поручим Брину прикончить его, − ответил Грегор. — Он с утра уже попрактиковал руку. Одним больше, одним меньше. Какая разница за скольких сидеть в подвале? За двоих или троих. К тому же ему будет приятно сознавать, он нас очень выручил. Главное успеть до того как новый родственник подаст прошение о вступлении в права владения имущества своей матери.

Грегор рассмеялся под неодобрительным взглядом старшего брата. Нашел время!

− Отец, тебе придется признать его, − рассудил Брин. − Слово императора! Он объявил бездоказательными обвинения против семей Хенеке и Лэйдгоу.

− А можешь не признавать. В прочем никто из присутствующих этого делать не собирается, − произнес Грегор, отбросив шутливый тон. − Но тогда придется вернуть земли его фамилии.

− Еще чего! — выпалил Элиан.

− Не отдать, пойти против закона, − Грегор смотрел за реакцией отца.

− Ерунда! — не успокаивался Элиан, словно это касалось его больше остальных.

Глориоз слушал их, но… но как-то отвлеченно. Будто параллельно с разговором обдумывал что-то еще.

− Не случайно Бриньяр учредил новый орден Керкитов, − продолжал Грегор. − Закон превыше всего! Не пройдет и полдня, Мэдок явится опять, но уже спрашивать за нарушения указа императора. Теперь он важная шишка. Декарх.

− Не плохая карьера. Полмесяца назад он числился простым оруженосцем без всяких видов на рыцарский пояс, − дополнил Брин.

− Из выше изложенного следует, − подытожил глориоз речи сыновей. — Мне или признать его, сохранив земли, или не признавать и вернуть земли, пришедшие к нашей фамилии в качестве приданного его матери.

− Оба варианта неприемлемы! − объяснил ситуацию Элиан.

− Но выбирать придется, − продолжил Брин.

− Придется, − согласился глориоз, ничуть не волнуясь. — Если я верну ему земли, потеряю почти половину владений. В виду малоземельности пост друнгария мне не дадут. Даже те кто поддерживали меня воспротивятся моему назначению.

− Друнгарий тот же император только не на троне, а на щитах армии, − напомнил Грегор. − Кусок слишком хорош, чтобы не попытаться его откусить. Их можно понять.

− И где решение? — обратился ко всем Элиан. Выходило Грегор абсолютно прав, дело лучше поручить мечу Брина. Тот справится в три минуты.

Глориоз задумался. Он не привык пересматривать однажды принятые решения. У него нет законного сына по имени Мэдок.

− Здесь не о чем думать отец, − рассудил Брин. − Надо поступить согласно закону. Иначе твои враги приумножатся за счет твоих бывших друзей.

− Отец вы забыли о семье Буи, − напомнил Грегор. — Взамен утраченного, приобретем новое.

Брин предупредительно глянул на Грегора. Ты серьезно так считаешь?

− Сестра севаста просила дать ответ о действительности нашего с ним договора, − сообщили сыну глориоз.

− И что вы ей скажете? — затаился Брин.

− Пока ничего.

− Если земли Буи присоединятся к нашим, а Брин уступит их в твое управление…, − высказал предположение Григор.

− Ты забываешь, не я буду ими распоряжаться, − верно заметил Брин.

− Попросишь крошку Аяш. Как жена может отказать мужу? Жены созданы ни в чем не отказывать мужьям, − Грегор сделал невинные глаза.

Элиан отвернулся к окну. Брак? Они знают, что Брин пьет настойку вьюнка и ртутные пилюли? История может закончиться большим скандалом. Надежда и гордость фамилии и сифилис?! Фу! Какой стыд! Хотя здесь может выручить происшествие с Мистаром. Если сместить акцент с убийства на свидание Аяш и Джено ди Хааса. Братишка Брин вполне выкрутится.

− Признаться, я не в восторге от нашей будущей невестки? — подначил Грегор Брина. − Тоща больно. Каких внуков она родит отцу, а нам племянников? Бекри всегда отличались отменным здоровьем. Чтобы держать меч не нужна смазливая морда. Здесь важны крепкая кость! — увидев кислую мину брата вздохнул. − Агнец на заклании! — и понизив голос, прошептал. — К тому же она рыжая!

− А если страты всерьез возьмутся воевать? — спросил Брин отца. − Ринутся через границу.

Разговор прервали. В дверь постучали и в кабинет заглянул слуга. Бекри-старший наградил его недовольным взглядом.

− Прибыли фрайх Вейн и рейнх Этан ди Маггон, − доложил слуга. — Просят принять.

− Пригласи, − разрешил глориоз, не медля ни секунды. Можно долго рассуждать, но решение принимать ему. Осталось выслушать Мэдока ди Хенеке. Без него, его беседа с сыновьями не стоит выеденного яйца. Мальчишка действительно может потребовать землю рода. И будет по-своему прав.

Слуга поклонился и вышел. Через минуту в кабинет вошли оба гостя.

− Рад приветствовать тебя старина, − поднялся на встречу Вейну глориоз.

Они сердечно обнялись. Военная молодость проведшая обоих через горнила войн и битв придает дружбе высочайшую закалку.

− А ты не стареешь! — похвалил друга Вейн и покачал головой в восхищении. Если бы не седина, глориоза не примешь за родителя взрослых сыновей.

Пока старшее поколение обменивалось любезностями, Этан поприветствовал своих кузенов.

− Брин прими мои поздравления.

− Не примет, − ответил за старшего брата младший, Грегор.

− Передумал? — удивился Этан, обращаясь сразу и к Брину и к Григору.

− Нет. Он еще размышляет, − снова ответил за промолчавшего брата Грегор.

— Думает, не взять ли лучше в жены Райгельскую фею, − попробовал пошутить Элиан.

− Вот тут я спокоен, − безрадостно покривился Брин. Все разговоры о женитьбы его настораживали. И не только из-за его вялотекущей болезни. — Сердце бьянки Армин занято.

− Грегор тебе не следует краснеть! — мстительно поддел брата Элиан.

Младший был достаточно «толстокож» чтобы стушеваться от простенькой подначки. Однако в словах его братьев имелась значительная доля правды. Армин ди Крайт, гостившая в столице два месяца назад, из всех молодых людей представленных ей выделила его. Почему? Грегор грешил, на влияние Кайрин ди Смет, новоприобретенной подруги наследницы Райгейла. Конечно, сам Грегор выбрал бы фрайху, но, по его мнению, девушка отличалась высокомерием и заносчивостью. К тому же она воспитанница эгуменоса Бриньяра. Что касается Армин, Грегор не возражал бы, не отличай бьянку жуткая худоба. Бекри-младший сомневался, носит ли она строфиум, ибо для её комплекции этот атрибут женского белья явно необязателен, ему нечего поддерживать. Прибавьте невзрачность личика, безвкусицу в одежде и ограниченность ума. Из положительных моментов солидная и безупречная родословная, огромные владения отца, неисчерпаемая герцогская казна и… доброе сердце. Последний пункт не столь важен.

Разговаривая с Вейном, глориоз краем уха слушал, о чем токуют молодежь. Фрайх не мог этого не заметить.

− Этот молодой разгильдяй, умудрился попасть в лапы фонарщикам, − влез в разговор юнцов Вейн. − И если бы не помощь одного ловкого птоха я бы и по сию пору прибывал в уверенности, он прожигает жизнь в столице.

− Что такое? — нахмурился старший Бекри. Он болезненно воспринимал малейшие выпады в адрес его семьи и родни. Этан ди Маг-гон приходился ему племянником.

Польщенный всеобщим вниманием, Этан принялся рассказывать.

− Я выехал загодя, рассчитывая лучше познакомится со столицей. Едва отъехал от Ирля, мне на встречу попался фургон. В тот самый момент, когда я проезжал мимо него, мошенниквозница отвлек меня речью. На меня накинули мешок и свалили с лошади. Так ловко скрутили, и не пошевелиться! Потом привезли обратно в город и бросили в какой-то сарай, где я провел пять дней без воды и еды, стреноженный как овечка на заклание. Однажды ночью поднялась суматоха и меня освободил птох. Видно он тоже не нашел общего языка с моими похитителями. Но для него все слаживалось более-менее удачно. Он тащил меня на себе, пока я приходил в чувства…

Этан несколько изменил акценты в рассказе.

−…Убегая, мы довольно бесцеремонно ворвались в дом какого-то бедолаги и укрылись на время. Не поверите, наше бегство всполошило весь квартал. Не менее полусотни фонарщиков высыпало на ночные улицы и отправились нас ловить. Просто чудо, как нам удалось ускользнуть от них! С одиночками расправится, хлопот не вызывало. Они плохо вооружены, неуклюжи и, как правило, пьяны. Но вот когда до дома оставалось буквально рукой подать, напоролись на пятерых клефтов. Я не упомянул, у птоха был протазан. Но…, - Этан задохнулся от избытка впечатлений. — Он справился с пятерыми быстрее, чем я вам об этом говорю!

− Протазаном? — удивился Брин. Он немало времени проводил в фехтовальном зале, числился в лучших учениках маэстро Филли-по, и соответственно отдавал предпочтение полуторному клинку. Протазан же обычное парадное оружие. Атрибут власти, а не войны.

− Именно! Пять взмахов и они предстали перед Кайраканом. Потом, мы отправились ко мне привести себя в порядок. Я был в грязи, в крови и мышином дерьме. Мой спаситель выглядел не лучше.

Фрайх Вейн отнесся снисходительно к фантазиям воспитанника. Юноша хочет выглядеть героем. Он тоже хотел, когда ему было столько же. Все с этого начинают. Маленькие украшательства в рассказе простительный пустяк.

− С той поры я только и слышу от него, как птох мастерски управлялся оружием, − вмешался в речь воспитанника Вейн. Не столько дополнить, сколько сбить восторженный накал рассказчика.

− И какова была твоя благодарность? Сонетом? — спросил Грегор. Родственник знал, юноша балуется написанием стишков. Он да-же позаимствовал один, для одной романтической особы.

− Достойное деяние, достойно хорошей награды, − согласился Бекри-старший.

− Он отказался, − объявил фрейх Вейн.

− Отказался? — удивился Грегор. — Надо было предложить ему браслет. Серебряный уж точно.

− Я предложил Золотой.

Элиана рассказ Этана ни чуть не растрогал. Брин отнесся к восторгам юноши снисходительно. Все рассказчики приукрашивают действительность. Посмотреть бы птоха в деле, испытать, а так… слова.

Грегор пришел в некоторое замешательство от слов Вейна.

− Отказаться от Золотого браслета он мог только в одном случае. Он не тот за кого себя выдавал.

− Жаль, что он ушел, − подосадовал Этан. — Я хотел попросить его припадать мне несколько уроков.

− Возможно причина отказа в его болезни, − предположил Вейн. — Выглядел он весьма необычно. Лыс, облезлая воспаленная кожа, на руках отсутствуют ногти.

− Истинный образ прекрасного рыцаря, спасающего невинных! − пошутил Грегор.

− И о нем справлялся столичный равдух. Но это еще не все.

− Думаю из-за дуэли, − сразу предположил Этан.

− Равдух с тавлионом, − дополнил себя Вейн.

− Ну и что? Я ему обязан, − не стал слушать Этан.

− Вот это больше всего меня и настораживает, − переглянулся Вейн с Бекри.

− Рано или поздно такой парень попадет в столицу, − заключил Грегор. — Здесь просто рай для тех, кто ловок в драках и грабежах. Прогуливайся чаще по Эшафотной площади. Допускаю, голова твоего удальца, уже выставлена на всеобщее обозрение. Или он сам, целиком сушится на перекладине.

Молодые люди непринужденно рассмеялись. Даже глориоз не сдержал улыбки.

В кабинет опять постучали и слуга неуверенно объявил.

− Кир Мэдок ди Хенеке с визитом.

Веселье закончилось. По выражению лиц собравшихся фрайх Вейн определил, предстоит не самая приятная встреча.

− Мы с Этаном прогуляемся, − собрался уйти Вейн.

− Останься, − попросил его глориоз.

13

До полудня асикрит Менез самоуправно отменил все назначенные эгуменосом Бриньяром аудиенции. Он исходил из твердого убеждения, состояние здоровья не позволяет иллюстриссу заниматься делами — у него болит голова, в теле слабость и утомленность. Особо настырных асикрит просил обратится к иерею Бараману. Перспектива встречи с инквизитором отбивала у просителя всякую охоту к каким-либо разговорам и делам.

Бриньяр пребывал в полюбившемся ему в последнее время Круглом зале. Зал действительно одна идеально круглая, оштукатуренная и выбеленная стена. В потолке линза окна. Свет спускался сверху осязаемым столбом на стул для эгуменоса и стул для посетителя. Между ними, розово-коричневый грушевого дерева столик и на нем два колокольчика. Безвинные безделушки. Но именно они вводили в трепет и вселяли страх в собеседников Бриньяра. Когда рука эгуменоса тянулась подать сигнал, те пугались и бледнели. Кто явится на звонок? Иерей Бараман или вестарх? Аскетисзм Круглого зала Бриньяр считал оправданным. Ничто не должно отвлекать.

Ныне эгуменоса одолевала апатия. Всеобъемлющая. Ровная белая стена никак не способствовала активности. Больше часа он сидел в тишине, наслаждаясь игрой света в аквамарине перстня Местоблюстителя. И тишина и сияние камня, еще больше располагали к ничегонеделанью. Однако в полдень Бриньяр собрался с духом, сотворил краткую (что уже грех!) молитву Создателю и не за паству, а за себя (что грех еще больший!!!) и вызвал асикрита. Согбенная фигура помощника напомнила о праздности. Свою ношу несешь до последнего вздоха. Ни переложить, ни отказаться от нее нельзя. Служа Создателю тем более.

− Бьерка, − назвал он первого кого собрался принять.

Асикрит умоляюще поглядел — пожалейте себя, иллюстрис! Бриньяр ограничился постукиванием ногтя по столу. Нарушитель субординации отправился выполнять приказ.

Бьерк явился незамедлительно. Не успел сквозняк колыхнуть портьеру, тот открылзакрыл дверь и стал перед эгуменосом.

− Что расскажешь?

Человек-призрак сжато доложился. Его сведенья взбодрили Бриньяра больше, чем микстуры носокомия Клюза.

− Кайрин смогла убедить волхва в своей чистоте? Ты уверен что бьянка Шари не солгала, утверждая что убийца тана взял нашу фрайху силой? Волхву случаем не упало в руку небесное благоволение в виде золотых солидов?

− Абсолютно уверен. Сабурн видел все в точности. К тому же ни один волхв не пойдет на обман, находясь под Древом Кайракана. Ни за какие деньги, − Бьерк сделал паузу. Совсем недавно эгуменос сам убеждал его в немыслимости подкупа. — Обряд проводил сам Корум. Его невозможно подкупить, невозможно разжалобить или чем-либо напугать.

− Знаю-знаю, − поморщился Бриньяр. Нужно отдать должное, его противник, человек обладающий высшими человеческими достоинствами.

Эгуменос задумался на мгновение.

− Вот что, выясни для меня о семействе Сарази. Меня интересует не парадная история, а то, что осталось за порогом. За гербовым щитом и титульным листом генеалогического древа.

То же самое он не так давно поручил асикриту Менезу. Любопытно будет сравнить.

− А если допросить? — предложил Бьерк простой и в иных случаях весьма действенный способ дознаться правды.

− Ты предлагаешь отдать её Бараману? Узнать ради чего она обманула рейнха? Не годится. В конце концов, Сарази не первый обманутый мужчина в мире. Важнее, почему именно он. Ведь она рискнула пройти Небесное Дарение.

Бриньяру пришла в голову, на многие вопросы смог бы ответить Туром. Но идти на поклон к старому мошеннику? Увольте-увольте! Только не к нему!

− Вовсе необязательно чтобы она догадалась о наших знаниях.

Бьерк кивнул − понял, сделаю все что прикажите.

− А заодно узнай все о Джэлехе.

− Иллюстрис запамятовали, алхимика сожгли два года назад.

− Я не запамятовал, а ты попробуй поискать. Сжечь сожгли, но как-то поспешно.

− Его казнь видели тысячи.

− Достаточно того, её не видел я и потому усомнился в смерти еретика. Если бьянка Шари сказала правду, то единственным человеком, который мог помочь в обмане волхва это Джэлех. Или кто-то из его близких учеников. К примеру… Джуф. Или Аршот. Хотя сомневаюсь. Алхимик был весьма ученым человеком. И если бы не трагедия в семье, толкнувшая его на путь чернокнижия, он бы до сих пор пользовался покровительством императорского двора. Так что поспрашивай.

− Хорошо, иллюстрис.

− Обрати внимание на торговцев книгами. Особенно по алхимии. Редкие книги всегда имеют своих хозяев или быстро их приобретают.

− Я учту ваши слова.

− И не стоит проявлять настойчивость. Не торопись. Кайрин ди Смет ценнейший мой слуга. Просто немного хитрый. Знать хитрости и изъяны слуги обязанность хозяина. Это окупится уверенностью, однажды тебе не всыпят яд в бокал.

Бьерк соглашаясь, склонился.

− Есть у тебя еще что-то?

− Кайрин ди Смет в натянутых отношениях с симодарием Матушем.

− Ну и что? Их никто не любит. С ума сойти! Пройдохи дерут восемьдесят процентов годовых со всех подряд!

− Дело дошло до крови.

− Даже так?!

− Она часто посещает трактир Святые Путники.

− Ну, в нем протирают штаны половина лоботрясов столицы и метут юбками любительницы интрижек и адюльтеров. У нее талант ловить золотую рыбку в самой мутной воде. Забыл о фрайхе Бортэ?

− Её видели в Старом городе.

Бриньяр ткнул пальцем в сторону Бьерка.

− Вот! Джэлех! Я тебе говорил! Ищи! Ищииии!

− Сделаю все, что в моих силах.

− Сделай сверх своих сил! Прыгни выше головы! − произнес Бриньяр и он не шутил. — Но будь осторожен. Если это ради того чтобы скрыть…

Эгуменос не договорил. Секрет его воспитанницы прост. И если он прав то получается… получается, она спасла мерзкого еретика от костра. Ничего ему не сказав. Первое правило, которое он вдалбливал в умы подчиненных и соратников, они служат Создателю и торжеству его веры. Дойдет ли очередь до них самих, не суть важно.

− Ступай, − буквально выгнал эгуменос своего шпиона.

Бриньяр дотянулся за колокольчиком и отрывисто позвонил. Следующий!

Посетителя ввел сам асикрит. Буквально держа под локоток. Увидев его, Бриньяр нахмурился. Неприятный человек. Даже вернее сказать, противный! И уму, и сердцу, и глазам.

Вошедший скрывался под широким плащом с капюшоном. Войдя в кабинет, с облегчением сдвинул капюшон с головы и поклонился эгуменосу.

− Рад видеть вас во здравии, иллюстрис. Чем могу быть полезен?

Человек напоминал паука. Толстое брюхо, руки-ноги в непрерывном движении будто ткут паутину. Маленькая черная голова крутится на тонкой шее. Поза словно приготовился к прыжку. Хвать жертву! В прочем, не смотря на внешность человек не был глуп, ибо глупый не протянет столь долгий срок в должности Коштового воеводы. Больше десятка лет! А именно столько Жереми Пинса прибывал при исполнении возложенных на него обязанностей, пользуясь почетом и уважением. Если можно говорить о почете и уважении такого отребья как обитатели Крысиного Поля. Воеводой был доволен магистрат, не им разбираться с человеческими отбросами, ему благоволил император, ставя в пример придворным его изворотливость. Что не говорите, а умение балансировать на грани закона и беззакония своего рода талант политика. В любой момент может случиться не поправимое. Плаха императора для того кто забыл о законе, стрела в спину или удар кинжалом из-за угла, тому кто слишком рьяно закон блюдет.

Должность Коштового воеводы возникла не на пустом месте и не по чьей либо ленной прихоти. В Великую Смуту горные племена даров вторглись на пашни и нивы только-только образовавшейся империи Манора, Империи Девяти Родов Кайракана. Натиск горцев был яростен и жесток. В течении лета спалив дочиста Магар и Баррик, они дошли до самых ворот Тайгона. Тогда город именовался Сфаром. Осада растянулась на долгие пять месяцев. Подмогу, рвавшуюся к столице, горцы раз за разом громили и гнали прочь. В ту роковую минуту Родгер Пустые Ножны пошел на крайние меры и обратился к карийцам, народу им же покоренному, с призывом помочь в обороне города, пообещав послабление налогов и торговые льготы. Уцелевшие от предыдущих войн аборигены здраво рассудили, без их помощи новой власти не устоять, а от горцев им не поздоровиться еще больше чем от кайракан. Карийцы помочь согласились, но потребовали автономию в пределах города, должность для представления их интересов при дворе и сохранение оружия после войны. Родгер скрипя зубами наглое условие принял, пообещав в добавок платить их воеводе жалование из собственного кармана. Отгремела война, минули столетия одно, второе, третье, ассимилировались карийцы и памяти о них − одно имя. Но по-прежнему существует должность Коштового воеводы и призрачная автономия Крысиное Поле, получившее свое название после того как в достопамятную осаду, в разгар голодухи, на здешнем рынке стали торговать тушками богомерзких грызунов. Жить захочешь, будешь жрать и крыс.

− Можешь, коли здесь стоишь, − обошелся без фамильярности Бриньяр.

− Я весь внимание, − черная голова Пинсы склонилась ниже.

− Что ты знаешь о Ночных Рыбах? — прозвучал простой конкретный вопрос иллюстриса.

− Ничего, − последовал незамедлительный и четкий ответ.

− Так ли?

− Зачем мне обманывать? — голос Пинсы праведно чист.

− Ты знаешь, есть много способов узнать правду.

− Я знаю один, который позволяет её сокрыть.

− И какой?

− Тот, что отправляет к Создателю, − Пинса указал пальцев вверх. — Оттуда не скажешь ни словечка и не отпишешь ни строчки.

− Ты не так прост, − мысленно Бриньяр добавил «прохвост». Получилось складно. Эгуменосу стало легче.

− Это похвала? — расшаркался Пинса.

− Тебе не надоело быть Коштовым воеводой?

− Признаюсь должность хлопотная. Порой приходится отдуваться за тех кто не стоят и упоминания.

− Кто же это?

− Некто Габрин. Вы знаете, карийцы уважительно относятся к благородным кирам. Максимум, позволят себе отнять кошелек. Но проламывать голову? Прилюдно? Днем! Такого до селе никогда не случалось.

− А не подскажешь, куда делся рейнх Юрра?

− Могу поклясться жители Старого города, а уж тем более карийцы не причем. Ни их масштаба птица.

− Оставь свои заверения для императора. Экбольм спрашивал меня как идут поиски Юрра.

− Уверен Нобилиссим примет мой ответ, − похвалился Пинса. — И обратит свой лик на других.

Эгуменос припомнил историю с ограблением дома столичного эгемона. Благодаря хлопотам Пинсы семейные реликвии, но не деньги и украшения, вернулись к владельцу.

− Что ты подразумеваешь, говоря о других?

− Исчезновение должно быть выгодно, − Пинса тряхнул кошель на поясе. — Тот кто поимел с этого дивиденты и есть виновник. Поскольку ничего не пропало… Значит виновник из динатов.

Довод понравился эгуменосу простотой и ясностью, но он воздержался от похвалы гостю.

− Оставим выяснять это равдухам и вернемся к твоей персоне. Не сегодня-завтра или послезавтра тебе, несомненно, надоест отдуваться за грехи твоих подданных.

− Несомненно, − заявил Пинса, отбивая десятый поклон. Слишком уж любезен. Как носокомий. Сперва повздыхает сочувственно, потом уморит лекарствами.

− И тебе захочется сменить сутолоку столицы и обрести место успокоения души и тела. Небольшое поместье где-нибудь в Гарриане или Вритене подойдет наилучшим образом.

− Боюсь показаться не учтивым, но летать я не умею.

− Летать?

− Следы на облаках самые не долговечные.

− Не переживай! Произойдет это не сию минуту, так что можешь пока обдумать мои слова. Разрешаю внести свои поправки. Вдруг ты окажешься любителем морских прогулок.

− Уже подумал.

− Слушаю.

− Можно я с вашего разрешения удалюсь? Мне нездоровится.

− Нет-нет, раз уж ты здесь. У меня есть к тебе одна личная просьба.

− Да, иллюстрис, − с неохотой отозвался Пинса. Кланяться он перестал. Интерес к разговору потерял.

− Мне нужно знать, что делает в Старом Городе одна особа.

− Она ваша…, − почти улыбнулся Пинса, но спохватился. — Ох, простите иллюстрис, общаясь с людьми низкими, сам начинаешь глядеть на всех их глазами. Позвольте узнать её имя.

− Кайрин ди Смет.

− Никогда не слышал, − с озабоченным видом ответил Пинса. Озабоченность его проистекала отнюдь не от желания ввести в заблуждение Бриньяра. Чтобы сказал эгуменос, узнай он, не далее как два часа назад к Пинсе прибыл человек от самого кира Райа с тем же вопросом и предупреждением, если с Кайрин ди Смет случится нечто задевающее её честь и достоинство, первый с кого Райа снимет голову, будет Жереми Пинса. Зачем императору лишние заботы изыскивать кандидата на освободившуюся должность Коштового воеводы? Действительно, зачем?

Пинса яростно почесал лоб. Вот и выбирай воевода с кем водить дружбу. С Ночными Рыбами или эгуменосом.

− Теперь услышал. Моя просьба содержит три вопроса и я бы хотел в скором будущем получить полные и ясные ответы. Что, где и с кем? Вот и все.

− Только о ней?

− Только о ней, − заверил эгуменос.

− Это будет трудно, − почесал затылок Пинса. — Если только…

− Если что?

− Вы же знаете в жизни столько если, порой диву даешься.

− Скажем тысяча солидов.

− Это много. Но не все вопросы, вернее ответы стоят столько.

− Думаю все.

− Я придерживаюсь обратного мнения.

− Тогда давай встретимся через две недели и обсудим наши разногласия. Я приглашу иерея Барамана.

При упоминании грозного инквизитора Пинса насупился.

− Так что? Договорились?

− Лучше я пришлю кого-нибудь.

− Кого?

− Кто спросит у вашего асикрита о новом священнике в Старом Городе.

− Жду подробностей, − отпустил воеводу эгуменос.

После ухода Пинсы, Бриньяр взял полчаса на передышку. Полчаса он медленно пережевывал прописанную носокомием жевательную пастилу. Он совсем не почувствовал её вкуса. Бриньяр озабоченно покусал язык. Не чувствителен к боли.

Эгуменоса отвлекли. Асикрит доложил.

− Прибыла Кайрин ди Смет. Ожидает вашего дозволения войти.

Бриньяр тяжко вздохнул.

− Где она?

− В зале приемов.

По заведенному давным-давно правилу, ожидающие аудиенцию не видели тех, кто её уже получил. Время рассчитывалась таким образом, чтобы нечаянная встреча не произошла. Но от случайностей никто не застрахован. А Кайрин подобные случайность могла и подстраивать.

− Дай мне две минуты для молитвы.

Асикрит благоговея, удалился и Бриньяр принялся молиться. Вторично. Без надлежащего тщания. Мысли сбивались, строки молитвы путались, он по нескольку раз произносил одни и те же слова. Эгуменос оставил попытки обратиться к Создателю. Или это Создатель не желает слышать его слов?

Появление Кайрин ди Смет Бриньяр встретил неожиданным, как он считал, вопросом.

− Расскажи-расскажи чему ты подучила молодого Мэдока?

Пытливый взгляд Бриньяра напрасно искал следы смятения или хотя бы смущения на прекрасном лице Кайрин.

− Несколько дружеских рекомендаций, − спокойно ответила она. Кайрин ди Смет как всегда предстала перед наставником обворожительной. Все! Буквально все заставляло ею восхищаться. И марлотт[47], и колье и косица-облако, убранная в серебряную нить, и прическа. Даже фолия[48], оттенявшая лицо, лишь способствовала изумительному блеску голубых глаз.

«В женщине всегда есть тайна, − подумал эгуменос. — А в Кайрин пожалуй их слишком много последнее время».

− Каких именно?

− Надо привыкать самому и приучать других, Хенеке достойная фамилия.

− Мудрое наставление.

− Он достаточно самолюбив и хорошо помнит о славных деяниях предков.

− И только?

− Начнем с того что теперь доброе имя рода Мэдока восстановлено.

− Я сам приложил к этому старания.

− Поскольку брак заключали по обычаю Кайракан и по обряду Создателя, то и развод должен был быть соответственно оформлен. Император Горм аннулировал все официальные документы за подписью представителей рода Хенеке, потому на стороне малыша Мэдока остался только Кайракан. Чтобы отказаться от прав на сына, Бекри требовались волхв и мать мальчика или представитель рода Хенеке. Волхва глориоз не вызывал, мать Мэдока умерла при его рождении, а родня нашего протеже еще раньше канула в небытие в сражении при Кузах. Остальных извели равдухи и палач. Отказ глориоза если и прозвучал, то прозвучал в пустоту. Однако после расправы, земли мятежников поделили между верными короне родами. Тогдашнему вестарху Бекри оставили владения полученные в качестве приданного жены. А император Горм присовокупил к ним титул глориоза, за верность.

− Милая откуда у вас такие способности к многословию? Уж не влияет ли дурно на вас мой асикрит? Его послушать, две строки обеденного меню в Великий пост, увлекательней рыцарского романа.

− Я рассказываю только необходимое.

− Которое, я знаю. Так что там наш юноша, если потребовалась такая длинная преамбула?

− Сегодня Мэдок отправился с визитом в дом Бекри, где официально откажется от всяких претензий на наследство матери, на которые имеет полные права.

− Откажется? Зачем? Ведь теперь он…, − Бриньяр в недоумении уставился на Кайрин. — Ведь лишившись земли, он лишится всего!

− При необходимости у императора найдется для него феод. Тем более при таком покровители как вы.

− Объяснись, − строго потребовал Бриньяр.

− Мэдок откажется от земли за одну маленькую уступку со стороны глориоза. Бекри должен восстановить могилу своей жены и матери Мэдока в своем родовом склепе.

− И только?

− Перезахоронив прах Брэйгис ди Хенеке, глориоз тем самым добровольно подтвердит законность рождения Мэдока и фактически признает его сыном. Что позволит юноше в дальнейшем не обращать внимание на разного рода кривотолки и сплетни.

− Бекри не примет его в семью, не смотря на такой подарок, − эгуменос сердился больше и больше, с каждым сказанным словом.

− Это не обязательно. Главное, согласно закону империи, традиций кайракан и признанию самого глориоза, он законный сын Бекри.

− И в чем же победа?

− Отдай малое, отдай последнее, и Создатель воздаст тебе стократно! — процитировала Кайрин. − Строфа восьмая, псалом Тифина. То от чего откажется Мэдок можно вернуть, унаследовав утраченное.

Бриньяр в молчании уставился на Кайрин.

− Я правильно тебя понял?

− Думаю да. Если Создатель призовет первым самого глориоза, то Мэдок останется лишь Бекри, наследовав меньшую ренту из возможных. Десять или меньше тысяч солидов в год. Но если случится нечто и отец переживет своих трех сыновей, Мэдок ди Хенеке окажется единственным наследником. Право последнего в роду выше прочих прав, − Кайрин чуть помолчала и снова процитировала. — Не откажется родитель от семени своего ни перед богом, ни перед людьми, ибо будущее выше прошлого.

− А если глориоз не примет его отказ?

− Он просто не может позволить себе отказаться.

− И все-таки?

− Дело даже не в том, что вместо Бекри друнгарием выберут кого-нибудь другого.

− Не понимаю тебя.

− Что вы скажите на это? − Кайрин протянула Бриньяру небольшой свиток. — Копию я получила сегодня. Послание доставлено глориозу утром.

Эгуменос заинтересованно читал и хмурился по мере прочтения.

− Что здесь правда?

− Все до последней строчки. Бекри не может предстать перед пэрансом Крайтом малоземельным динатом.

− Больше похоже на интригу.

Кайрин достала второй свиток.

− Вот это прислала мне Армин, дочь пэранса.

Она передала свиток Бриньяру.

− Письмо личное, − предупредила она. — Предпоследний абзац.

Бриньяр оценил её доверие и прочитал указанные строки вслух.

− Посылаю тебе свое послание вслед за письмом отца. Он, наконец, сдался и написал глориозу. Ты не представляешь, каких трудов стоило мне убедить его в том, что Грегор достаточно хорошо относится ко мне. Но не столь хорошо, как я к нему.

Эгуменос потер лоб. Партия глориоза неожиданно приобрела нового сильного союзника. Что же делать?

− Теперь родство с семейством Буи ничего не дает глориозу. Ведь изначально Бекри нуждался в союзнике в императорском совете, а не в землях далекой Лэттии. Севаста нет, а приданное его дочери вот-вот растает в жарких руках стратов. Как не велик Озерный край, но он только на треть восполнит потерю владений принадлежавших роду Хенеке, − ответила Кайрин. — Если вообще что-нибудь восполнит. Зная стратов, предположу, они потянутся за куском. За плохо оберегаемым тем более. Укоротить им руки некому. Женщины не приносят вассальной присяги, а Геш всего лишь командует невеликой армией севаста. Тшев все еще не продан. Фрайху не на что нанять пополнение.

«Это вариант событий она предусматривала», − подумалось Бриньяру. Эгуменос немного растерялся. Подобно кукловоду, сделавшему неприятное открытие — не только он дергает за нитки своих кукол. А кто еще?

− В партии, карточному игроку следует делать отличный ход, даже если он только что хотел сделать хороший, − завершила свою речь Кайрин.

− Ты цитируешь Турома? — упрекнул её Бриньяр.

Девушка лишь улыбнулась. Без смущения или извинения.

− Для Бекри союз с пэрансом Крайтом беспроигрышный вариант. Он получит такую поддержку, что пост друнгария станет для него фикцией.

Бриньяр с неприязнью и настороженностью подумал.

«Теперь после обряда, она носит на плече знак древа Кайракана. Тавро Кайракана,» − и задался вопросом. − «В твоем ли стаде овца сия, пастырь?»

− Подождем известий от Мэдока, − закончил аудиенцию эгуменос. Он устал. Он так устал, что с удовольствием лег бы прямо здесь, на полу. И пусть его не тревожат. Час. Два. День.

Кайрин не торопилась уходить.

«У нее, как и Бьерка еще есть, что сказать, — угадал Бриньяр. − Хорошее ли?»

− Сейчас я думаю это не столь важно, но рейнх Венсон погиб, − произнесла Кайрин обыденно. — Должно быть я плохая ученица.

− Все в руках Создателя, − только и ответил Бриньяр, изменив привычки подшучивать над неудачниками.

После ухода Кайрин эгуменос невесело размышлял. Все что он хотел, сбывается. Но… но не сметет ли и его самого и труды его, созданный им ураган? Очистит ли буря от скверны или смешает со скверной добрые всходы? Не к нему ли обращен вопрос Создателя в книге Завета? Так ли ты честен, взвалив ношу сеятеля? Не обманываешь ли? Не выкраиваешь ли себе больше положенного? Вправе ли требовать бескорыстия от других, если корыстен сам?

«Вся моя корысть в торжестве веры Создателя!» — едва не вырвалось у Бриньяра.

Правдивы ли слова твои? Руки судьи подписавшего приговор, не чище рук палача его исполнившего. Сказавший другому укради, не худший ли из воров? И не важно, что им движило. Благо ли, зло ли.

Чтобы прервать разрушающий поток навалившихся сомнений, Бриньяр позвонил в колокольчик.

− Пригласи…, − эгуменос запамятовал очередность аудиенции.

− Равдуха Дентри, − подсказал Менез.

− Да, его. Остальных завтра, − попросил асикрита Бриньяр и подумал.

«Пусть будет равдух. Если уж получать неприятности, то полной мере. Нечего прятаться от них. Сколько не прячься? все одно не спрячешься.»

− Садитесь шен, − Бриньяр указал Дентри на стул. Сам он устал настолько, что даже не делал попытки выйти из-за стола. Хотя затекли ягодицы и ныла спина.

− Я постою, − вежливо отказался Дентри.

Равдух прибыл в столицу день назад, получил разнос от своего непосредственного начальства, удостоился неудовольствия иерея Барамана, и заслужил нелестного эпитета от столичного вестарха Гроза. Теперь Дентри покорно ожидал выволочки и от эгуменоса. Все знали, поручения от Бриньяра исполняются. И никак иначе! Он не исполнил. Не довел до конца.

Бриньяр пристально посмотрел на равдуха. Даже не зная о чем, тот будет говорить, можно предположить, добрых вестей нет.

− По возможности кратко и по существу, − сразу заявил Бриньяр, чего ждет от подчиненного.

Дентри начал свой беглый рассказ с того момента, как отправился на поиски убийцы тана Мистара. Поведал обо всех перипетиях пути и следствия, чуть подробно остановился на событиях в Морте и о происшествии в Ирле. Рассказывая, к своему удивлению обнаружил, иллюстрису совсем не интересна судьба фрайхи Бортэ и он ничуть не озабочен происшествием с молодым Маггоном.

− Неделю я рыскал по Вальдии и Баррику. Прочесал все деревни, хутора и выселки. Последний раз убийцу видели на дороге между Ирлем и Ходицей. Деревней по объездному тракту. Ему нездоровилось. Возница рассказал, что продал ему курицу. Самую лучшую что у него была. За триенс…

«Зачем он так многословен?» − апатично подумал Бриньяр. Но не стал прерывать рассказа. Начинала болеть голова.

−…Возница видел, убийца тана откусил птице голову и пил её кровь.

− Пил кровь? — оживился эгуменос.

− Кровь, − подтвердил Дентри. — С той поры он нигде не объявлялся.

− Если ты предположишь, что преступник умер от неизвестной болезни…

− Ни в коем случае, − открестился от подобных предположений Дентри.

− Дальше! — поторопил рассказчика Бриньяр.

− Возможно, помочь в дальнейших поисках сможет некто Шайот. Его доставят сразу как только поймают. Мерзавец сбежал из-под стражи. Предмет, который он вез, и за которым посылал карнаха Рюта, теперь у убийцы тана. Слуги фрайха Вейна видели завернутый в илитон сверток среди его вещей. Мы узнаем, что это за сверток, велика ли его ценность и кому он предназначался. Получив ответы разыщем предмет Шайота и с ним обнаружим и след убийцы.

− То есть ты предлагаешь сидеть и ждать? − Бриньяр хотел сказать грозно, но не хватило сил и получилось холодно и равнодушно. Однако эффект получился лучший. Дентри испугался. Именно равнодушие. Так говорят с осужденными, отказывая в помиловании. Все решено окончательно и бесповоротно. А как решили с ним?

− Ни в коем случае! Ни в коем случае, − заспешил говорить равдух. − Убийца птох и значит, ему, хочешь, не хочешь, а надо срочно поступать на службу. Он умелый воин, его с удовольствием наймут. Мы возьмем под наблюдение все конфликтные ситуации. Их не так много. В Маргиане, Гаррии, Магаре. К тому же его внешность позволяет сразу выделить его среди прочих. К тому же отсиживаться убийце в захолустье опаснее, чем воевать.

Бриньяр поморщился. Из-за недомогания он мог прослушать важное.

− Убийца, убийца, − раздраженно произнес Бриньяр. − Мы даже имени его не знаем.

− Почему же? Его зовут Бор…з, − равдух нечаянно поперхнулся на последнем слоге и буква «о» выпала из слова.

− Борз[49]? — встрепенулся Бриньяр.

− Борз, − обомлел Дентри.

Борз?! Из Эвергетов?! Борз! Волк! А с ним мехахо − торгаши, пхьу − псы, монгалхо — косари! Мехахо приходят покупать. Обязательно найдутся те, кто захотят денег. Найдутся, которые запросят золота слишком много или откажутся, посчитав, им предложили слишком мало. Этих поручат борзам и это будет первая кровь. Кровь древних родов и фамилий. За борзами придут пхьу. Им достанутся фигуры помельче. Псы привнесут в жизнь ростки паники, страха и недоверия. За псами − монгалхо. За монгалхо не остается ничего. Только поля мертвых и сожженные дотла города и деревни. Тактика Эвергетов проверена и приносит плоды. Всегда и со всеми!

Бриньяр посмотрел наверх. Синие чистое небо подглядывало за ним в линзу окна.

− Ступай, − отпустил он равдуха. — Скажи асикриту, я хочу побыть один.

Дентри выскочил за дверь, закрыл её за собой и привалился спиной.

− Иллюстрис просит его не беспокоить. Он хочет побыть один, − передал просьбу равдух.

Бриньяру нечем дышать. Словно не воротник, а удавка сжала горло. Эгуменос дернул ткань, растягивая сутану. Золотая пуговица отлетела прочь и покатилась по столу. Как монета. Орел или решка? Орел или решка? Не вошло ли у него в привычку полагаться на случайность? И на кого поставить? На кого? Кто стоит за Эвергетами? Кто указал им цель или кто позвал их, заложив как в ломбард целую империю? И чем пожертвовать ради выкупа Манора из залога? Жизнями! Десятками! Сотнями! Тысячами жизней!

Эгуменос откинулся на спинку, с раздражением слыша скрип дерева. Так кто же тот или те, что готовы отдать страну врагу? Кто? Важно выделить ключевую фигуру. Она всегда в тени, всегда за спинами других, всегда не на виду. Надо отрешиться от показного, того что на поверхности, того что отвлекает, того что кажется важным. Важным? Глориоз? Империя нужна ему самому! Кайрин ди Смет? Эвергет Борз? Мэдок ди Хенеке? Они пешки, солдаты, наймиты, кто угодно, но не они! Просто ширма, за которой прячется… Кто? Кто?

− Туром? — вырвалось у Бриньяра имя само напросившееся на язык.

И сразу в памяти всплыл давнишний разговор. Тогда они еще могли спокойно разговаривать друг с другом. Бриньяр не был эгуменосом, а Туром не сидел в Шароне, под бдительным оком вестарха Гроза.

−… Мы напрасно чураемся Эвергетов. Ведь они, так же как и мы, дети Создателя. На их знаменах трехцветная пирамида!

− Но поступают они почему-то вопреки заветам Всевышнего.

− Ну, у Создателя для каждого из нас свой завет.

− Для них он единственный. Воевать! И никаких прочих!

− Создатель не отказывается ни от мирян, ни от воинов. Кому-то надлежит сеять, кто-то создан сражаться.

− Скажи лучше грабить. Всегда и всех!

− Не только. Кроме войны они успешно торгуют. К примеру с чикошами. Орден единственный кто с ними торгует.

− Ты называешь это торговлей? Награбленное идет в уплату за оружие, чтобы затем грабить еще больше.

− А когда мир существовал по иным законам? Вспомни историю возникновения империи Манора. Наши предки постарались на славу, откроив неплохой кус землицы.

− И потому ты не находишь предосудительным союз с грабителями и мародерами?

− А какая собственно разница с кем дружить. Был бы нам прок.

− И какой прок от Эвергетов?

− Они помогут восторжествовать учению Создателя в империи! Хе-хе-хе! Не этого ли мы страстно хотим? Не об этом ли молимся денно и нощно?

− Вера на чужих мечах?!

− Не на мечах, на крови. То, что сцементировано кровью, стоит долгие века!

Они оба были амбициозны, оба долго находились в тени, оба стремились подняться по иерархической лестнице. В какой-то момент им стало тесно. Если бы Бараман, купленный с потрохами за обещание не придавать огласки некоторые из его прегрешений, еще неизвестно кто сидел бы в Шароне. И сидел бы? Туром не слишком миндальничал с противниками. Он отправлял их не в ссылки и не в тюрьмы, а на погост.

«Наконечник на оружие птоха!» — вспомнил Бриньяр загадку гибели рейнха.

Эгуменос сжал голову руками. Казалось, она лопнет от гула пульсирующей крови. Туром! Туром! Туром! стучал в висках кровоток.

− Если это он, то тогда…. За ним…. Надо проверить…. Проверить и перепроверить…. Проверить и перепроверить…. С самого начала.

Следствием напряженных размышлений и переживаний оказалась сумасшедшая головная боль и обильное носовое кровотечение. Сами размышления повлекли ряд действий. Равдух Дентри, как частное лицо, тем же вечером отбыл инкогнито в Венчу для сбора информации о некой особе, о её брате и о связях княжества с орденом Эвергетов. Приговоренный к смерти фальшивомонетчик и вор Гибиус был выпущен, получив устное указание Бриньяра. Какое? Никто этого не знал. Но рыдающий от счастья мошенник клялся всеми клятвами и целовал прах под пятой эгуменоса, обещая оправдать доверие. Тогда же, на утро, вызвали дьякона Тренна, ученейшего мужа, заведующего архивами церкви и инквизиции.

14

Войдя в двери кабинета глориоза, Мэдок ди Хенеке остановился на третьем шаге. Согласно этикета, первый уважительный поклон отцу, второй, легкий, едва обозначенный кивком головы, остальным. Говорят, он родился в этом доме. На втором этаже, в комнате над цветником. В час, освященный Кайраканом, на большой и широкой кровати, в специальном установленном для роженицы кресле без сидения. Так появлялись на свет многие Бекри. И поколение назад, и три, и шесть, восходя к далекому предку Энгусу Длинному Ножу. Но в отличие от своих братьев, Мэдок двенадцати часов отроду был изгнан из-под отчего крова. И его, орущий напуганный сверток, сердобольная нянька, тащила звездной ночью через столицу, в район Сломанных Мечей, под крышу полуразвалившейся хибары, к своему дальнему родственнику, Марчу ди Аё. Ветеран рейдов на чикошей, передвигался на костылях, предпочитал вино еде, и ходил по нужде под себя, когда не успевал до ночного горшка. Вот к нему и поселили Мэдока, несостоявшегося Бекри и канувшего в лету Хенеке в одном лице. Если ты не подох в младенчестве, можешь поблагодарить небеса. Но справедливей сказать спасибо тем, кто не пожалел тебе последний фолл на молоко, поделился куском хлеба, дал место у огня. Когда ты болел, облегчал, как мог твои страдания, когда плакал, вытирал твои слезы и сопли, когда ты делал первые шаги, поддерживал тебя. Спасибо им! Няньке, чье имя забылось и ветерану Марчу ди Аё, обозленному на весь свет калеке.

В малолетстве время не воспринимается. Ни физической единицей, ни божьим велением, ни прихотью Бытия. Вообще ничем! Его для тебя не существует. Но, тем не менее, ты растешь, ты вглядываешься в окружающие и пытаешься угадать свое место в этом мире. И если оно не по нраву, присматриваешь другое, ибо чего ты достоин, как не лучшего!

Юноша вспомнил, как однажды, над ним зло пошутил Аё, увидев препоясанным веревкой и заткнутой за нее деревянной палкой. Кир Мэдок!

− Убирать за инвалидом не малая доблесть. За горшки тоже положен рыцарский статус.

Тогда Мэдок захотел убежать из дома, в поисках лучшей доли, фрайх Аё удержал его.

− Там не лучше, чем здесь. Ты ничего не умеешь, мало что смыслишь. Тебя съедят. Здесь, по крайней мере, ты знаешь одного старого пса.

− Ну и пусть! — не желал внимать Мэдок предупреждению и готовый прибить инвалида, если понадобится расчистить путь к свободе.

− Тебе опротивел я или ты хочешь перемен? — спросил его хитрый Аё.

− И то и другое! — признал мальчик.

− Давай поступим так. Я постараюсь не быть тебе слишком большой обузой, а в замен научу кусаться. Надеюсь, я не забыл, как это делается.

Мэдок принял соглашение. Наверное, потому что иметь свой дом и учителя не так и плохо. Большинство его ровесников в Сломанных Мечах не имели и этого.

Ты навсегда запомнишь тех, с кем рос. По именам, привычкам, обидам и мечтам. Их голоса снятся тебе. И не будет вкуснее уворованных и разделенных поровну яблок, как не будет теплей костра согревающего тебя и их, и не достанется свободы большей, чем идти вместе на закат ли, от заката ли, под дождем, под снегом, под ветром или зноем. Сколько их осталось? Двое? Трое? Тех, кому навсегда ровня. С кем в уличных драках, держался плечо к плечу, а когда приходилось совсем туго и врагов было слишком много, вставал спина к спине. Твою и их жизни выводили одними чернилами на единых страницах книги Судеб. И там не было длинных строк. Никто не отпускал им и тебе долгого срока земного бытия. А когда высший промысел свершился, ты остался один.

В ту пору Мэдок не знал о своем происхождении. Нянька давно умерла, и они вдвоем с Аё жили на скудную ветеранскую пенсию. Потом на смертном одре Марч открыл ему тайну рождения и причину нахождения у него. Мэдок не знал радоваться или выть от злости, поскольку происхождение обязывало другое положение в обществе. Марч прочел его мысли. Или угадал.

− Не стоит обольщаться, сынок. Если о тебе не вспомнили до сих пор, значит, крепко забыли. Или надеются, ты околел. Не осуждай и не огорчайся. Ты умеешь держать клинок, а это искусство востребовано под небесами во всех краях и уголках земли. Возьми жизнь на остриё. Мой тебе совет.

Все что он получил в наследство после смерти Марча ди Аё, меч. Децимийский добрый меч старой работы и крохотный клочок бумаги. Не рекомендация, а скорее просьба к старому другу пристроить Мэдока к делу. В бумаги он звался Мэдоком ди Аё.

− У старого блядуна был сын? — удивился получатель записки. Он был сух как старая береза и столь же крив и скрипуч.

− Я его приемыш.

− Интересно, чей же ты ублюдок? — усмехнулся будущий покровитель. — Раз Аё прикормил тебя

− Глориоза Бекри, − ответил Мэдок.

− Ух, ты! — загоготал тот. — Не всякий знает своего папашу. Обычно матери предпочитают называть выдуманные фамилии.

− Моя мать носила фамилию Хенеке. Как и я.

Получатель записки смял бумагу и выбросил её.

− Парень, мне не нужны лишние заботы. Я, конечно, кое-чем обязан Аё, но…

Тогда Мэдоком овладела необычное упрямство.

− Я, Мэдок ди Хенеке, и точка! Платите, раз обязаны. Марч завещал мне свои долги.

Глупо было ругаться с единственным человеком, который мог помочь.

− Умение скалиться не означает умения укусить, − услышал в ответ Мэдок и, получил чувствительный удар в лицо. Он упал, тут же вскочил и выхватил клинок. Бой на мечах удивил противника.

− Узнаю руку Марча, − удостоился похвалы Мэдок.

В конце концов, опыт одержал верх. Мэдока обезоружили и прижали к стене. Под изучающим взглядом противником, он, из последних сил, сдерживал слезы бессильной ярости.

— Так мы договорились?

− Нет. Я, Мэдок ди Хенеке. И ни кто другой! — твердо стоял на своем юноша и, жертвуя целостностью одежды и собственной плоти, вывернулся из-под клинка. Подсечка по ногам сзади, уронила его на пол. Мэдок прокатился кубарем, но успел подхватить свой меч. В проигрышной позиции, лежа на спине, он выставил оружие, готовый к новой схватке.

Так он попал в орден Хранителей Дорог и начал свой путь как Мэдок ди Хенеке. Возможно это и вправду было ошибкой. Но совершал он её сознательно. Под этим небом у него было лишь две вещи. Меч завещанный Марчем ди Аё и родовой имя матери — Хенеке. Ни того ни другого он опозорить не мог. Ибо тогда что ему в имени и мече?

Шесть пар глаз впились в немом вопросе, что ты собственно тут забыл, ублюдок? Ублюдок это обязательно. Это как звание, пожизненная определяющая всем прошлым поступкам и будущим, как приговор всем стараниям и надеждам, как указующий перст — где твое место от ныне и вовеки веков.

− Смелый поступок, − произнес Брин первым. Старший сын стал возле отца, готовый в любую минуту защитить родителя если потребуется или удержать того от необдуманных действий, если возникнет необходимость. А она могла возникнуть.

− Моя смелость не причем, − спокойно ответил Мэдок. В отличие от братьев он был действительно спокоен.

− Как понимаешь, вышвырнуть тебя отсюда, мне мешает данное императору слово встретиться с тобой, — прозвучал напряженный голос глориоза. Рука Брина легла на плечо отца. Не траться попусту. Мы сами разберемся.

− Явиться сюда меня подвигло одно обстоятельство, которое требует разрешения.

− И оно не могло подождать? — Грегор, как всегда улыбался. Его улыбка полна яда сарказма.

− Не могло.

− И в чем же суть? — опередил брата Брин, иначе предстояло долгое словесное противостояние.

− Монаршим указом честь рода моей матери восстановлена…

− И ты как раз вертишь в руках писульку о том, что фамилия Хенеке чиста перед законом и вашим Создателем? — произнес Брин.

− Бумага со мной совсем по другому поводу. И надо мной длань Кайракана.

− Можно я угадаю? Ты пришел получить земли своей матушки обратно, − погрозил пальцем Грегор. — Я угадал?!

− Нет, не угадал, − ответил ему Мэдок. — Это мое отречение от владений принадлежавших моей матери и перешедших под руку к роду отца.

Лицо глориоза помрачнело, словно он услышал неприятное известие.

− Чтобы не затягивать визит, разрешите изложить суть. Вы вправе отказать мне или принять то, что я предложу. Но, думаю, так будет быстрее.

− Разумно, − согласился Брин.

− Кир, − обратился к отцу Медок, — выбирая себе жену, вы нашли мою матушку достойной вашего выбора. Вы с ней обвенчались по закону Кайракана и закону Святой Церкви.

Глориоз терпеливо слушал, Брин кивнул соглашаясь. Действительно так. Он присутствовал на свадебных событиях. Тогда ему было весело. Его щедро угощали, многие старались с ним поиграть. Ему нравилась новая мама. Она была голубоглаза, безумно красиво, как фея из книги сказок, улыбчива, а речь её нежная и спокойная напоминала шелест травы.

− Потом род моей матери, но не моя мать, принял участие в заговоре против императора. И вы посчитали это достаточным поводом порвать с мятежным родом. Вопрос, причем здесь Брэйгис ди Хенеке оставим другим. Мое рождение не ознаменовалось вашей радость, но я премного благодарен, вы сочли возможным оставить мне жизнь.

− Твоя благодарность была бы большей, не появляться здесь вовсе! — не заговорил, прошипел Элиан.

− Я учту твои пожелания, братец, − не удержался Мэдок от намека. Глаза Элиана бешено сверкнули, а лицо налилось кровью.

− Как ты смеешь…

Жест глориоза оборвал тираду Элиана.

− Я продолжаю, − спокойно ответил Медок и, хотя его не перебивали, выдержал паузу. — Предыдущий императорский указ аннулировал ваш брака с Брэйгис ди Хенеке и вы согласились. Согласно закону Извечного Неба при разводе супругов имущество возвращается прежним владельцам или выплачивается его денежный эквивалент при невозможности вернуть часть имущества или полностью. Дети, при условии, что отец не будет возражать, могут быть переданы матери. Теперь после указа императора, когда восстановлены права и привилегии рода моей матери, я вправе потребовать от вас её земли себе. Я ничего не исказил?

− Как будто нет, − согласился Грегор.

− Здесь мое отречение от всех земель в вашу пользу. При условии, вы восстановите могилу моей матери в своем родовом склепе.

− То есть откажусь от своих же слов? — спросил глориоз.

− Вы сами знаете, ваши слова не справедливы. Она не виновата, что мужчины захотели большей власти чем им полагалось.

− Это единственное твое требование? — не поверил Грегор, перестав ерничать.

− Да. Это мое единственное требование.

− Требование?!! — взорвался негодованием Элиан. — Думаю, хватит терпеть этого выродка!

Он вскочил со своего места, выхватил поингард и попытался ударить Мэдока. Его поступок был столь неожиданным, что никто из присутствующих не успел его остановить ни словом, ни действием. Столь же неожиданно было продолжение. Мэдок уклонился, пропуская выпад. Одновременно захватил кисть противника и ударил в сгиб локтя. Не отпуская кисти, перехватился, толкая локоть вверх, пока зажатое оружие не уперлось в горло Элиана.

− Закон запрещает обнажать мне оружие в доме, где умерла моя мать, − не изменив спокойствия произнес Мэдок.

− Отпусти его! — поторопился на выручку брату Брин. Извлекаемая сталь меча шелестела о ножны. Глориоз жестом удержал Брина.

− Но не что не мешает мне воспользоваться чужим, − Мэдок усилил нажатие и Элиану пришлось приподняться на цыпочки, чтобы не поранится. Он сжал побелевшие губы и испугано водил глазами.

«Попросит пощады,» − подумал Вейн. Фрайх был уверен в своем наблюдении. Слишком быстр переход от агрессии к страху.

− У тебя нет шансов, − заверил Брин, следя за малейшими движениями Мэдока.

− Я предлагаю тебе честный поединок! — вызвался Этан. — Любым оружие и на твоих условиях. В обмен на…

Юный рейнх покраснел от волнения, но голос прозвучал уверено.

− В обмен на что? — спросил юношу Мэдок.

− Отпусти его, − попросил Этан.

− Это тебе не поможет? — посчитал возможным вмешаться Вейн. Его воспитанник мог нажить себе неприятностей на ровном месте. То что он не противник Мэдоку ясно с первого взгляда. Кому как не наставнику знать способности ученика.

Из всех присутствующих спокойствия не потеряли только двое, глориоз и Мэдок. Один в силу большого жизненного опыта, второй в силу опыта жизни обретенного в Сломанных Мечах.

− Отпусти Элиана, − попросил глориоз и обратился к среднему сыну. — А ты, если урок не достаточен, проведешь полгода в полку хускарлов на границе с Пуштой. В рейдовом полку.

Мэдок выдрал из руки противника поингард и освободил захват. Элиан одернул сбившуюся одежду и отправился на свое прежнее место. Он не считал себя проигравшим.

«Он жалок,» − оценил среднего Бекри фрайх Вейн.

− Можешь продолжать, − попросил глориоз. — Больше тебя никто не перебьет.

Мэдок сунул поингард за ремень. Его трофей не оспаривали.

− Вина моей матери лишь в том, её муж не поддержал род её отца. Женщины не воюют, кажется так вы сказали обороняя Фаргау от чикошей?

Брин глянул на родителя. В разговоре с ублюдком, тот явил удивительную сдержанность. Брин заподозрил весь спектакль устроен посмотреть как поведут себя они.

«И как?» — спросил сам себя Брин. — «Как свора шавок.»

Грегор раздумывал совсем над другим. Мальчишка требует перезахоронить прах матери в обмен на фамильные владения. Сам же отрекается от всех претензий и не требует ничего. О чем тут думать? Грегор даже представил, отец в порыве благодарности расцеловывает бастарда. Улыбку он прикрыл, потеребив нос. Элиан старался не думать вовсе. Любая маломальская мыслишка о Мэдоке, окрашивалась в тона мести. Мести, которую он обязательно устроит. И его не интересовали права на земли, из них он не получит и пяди, поскольку наследник Брин. Другое дело деньги которые он будет получать в качестве наследственной ренты. Чем больше земли, тем толще мешок с солидами. Но в итоге все равно − ничего!

− А если я тебе откажу, − произнес глориоз.

− Не думаю.

− Отчего же? Ведь выбор за мной?

− Видимость выбора.

Последовавшая пауза показалась всем присутствующим неприятной. Откуда такое ощущение каждый бы назвал свою причину.

− Я обдумаю твое предложение.

− Вы думали восемнадцать лет, − произнес Мердок. — Или я ухожу с вашей подписью на договоре, в знак согласия с моими условиями, или завтра императорский викарий потребует у вас передачи земель под мою руку.

− По-моему ты метишь стать Бекри, − Грегор показал на пустой стул в углу. − Чувствуется хватка.

− Мне достаточно того что я Хенеке. Моя забота о добром имени моей матери. Имя отца в защите не нуждается и ему ничего не угрожает.

Глориоз махнул рукой — подай. Медок подошел и протянул ему свиток.

Фрайх Вейн, молча наблюдавший за развитием событий, подивился, как бастард похож на отца. Не внешностью, здесь он, пожалуй, стопроцентно Хенеке, а теми малоприметными черточками в манере говорить, держатся, в движениях, в хладнокровии разбей всех гром! Он действительно Бекри!

«Да он больше Бекри, чем все здесь присутствующие,» — пришла к Вейну крамольную мысль. Фрайх поглядел по сторонам, не прочитал ли кто крамолу на его лице.

Глориоз ознакомился с договором.

− Подай мне перо, − попросил он.

− Ты позволишь мне взглянуть? — попросил Брин отца.

− Тут все предельно ясно. Он отказывается от права владения земель принадлежащих ему по праву рода матери в мою пользу. Я их принимаю.

− А условия?

− Условие одно, − произнес сдержано Мэдок. − Восстановить могилу моей матери в двухнедельный срок. Условие устное. Слова глориоза достаточно.

Глориоз подписал бумагу и протянул Мэдоку.

«Пожалуй, он подумал, так же как и я,» − пришла в голову Вейну неожиданная догадка.

− Теперь надеюсь все? — спросил глориоз.

− Все. Впредь постараюсь вас не беспокоить личным присутствием в вашем доме.

Уходя, Мэдок почтительно поклонился отцу и едва кивнул остальным.

− Странно, − произнес Грегор. — Сейчас он обменял свое благополучие на право быть одним из нас. А затем отказался и от него.

− Право, которым как я понимаю, он никогда бы не смог воспользоваться, − дополнил его Брин.

«Потому что оно ему за ненадобностью,» − подумал Вейн, подглянув за глориозом. Тот погрузился в раздумья. О чем? Искал подвоха? Или же осознавал, что не правильно поступил с юношей? Сам Вейн думал о Мэдоке без неприязни и с удовольствием свел бы с ним Этана, в надежде подружить. Они почти одногодки, сойдутся быстро. Разница только в том, Мэдок имеет жизненный опыт, который тяжело дается, копится годами и не слишком радует нас.

− Я так думаю, брак с Аяш ди Буи теперь не обязателен, − рассмеялся Грегор, глядя на серьезное лицо брата.

− Обязателен, − ошарашил всех глориоз. — Теперь обязателен.

− Отчего же? — спросил за брата Грегор.

Старший сын глориоза оторопело смотрел на отца. Хотел спросить и передумал, подобно рыбе немо шамкнув ртом.

− Таково данное мною слово Перку ди Буи.

− Но теперь, когда владения остались за вами, брак с севастой в отсутствие главы рода выглядит, малопривлекательным.

− Он выглядит так же, как и две недели назад. До того как заговорили о Хенеке и Лейдгоу.

− И все-таки…

− Я решаю, что привлекательно, а что нет, − повысил голос севаст.

− Почему же вы пересмотрели свое решение? — спросил Брин.

− Потому что имею на то право, − голос глориоза тверд. Всем понятно, он не отступится.

Грегор глянул на Брина. Собирается ли он спорить с отцом?

− Можете идти, − объявил Бекри сыновьям. — Покажите Этану столицу. Пожелает, сводите его к блядям в Императора и Дроф.

От слов глориоза все буквально онемели. За исключением разве что самого Этана. Император и Дрофы!? Место, где императорский двор проводит время в увеселении, где за кувшином вина сводят нужные знакомства, где встречаются провести одну, но незабываемую ночь, где свое слово в случае спора нужно подтвердить мечом. Где юноши становятся мужчинами, где обольщение столь естественно, а обольстительницы столь прекрасны, что считать ли общение с ними грехопадением? Или просто взлетом греха?

− Можете идти, − повторил присутствующим глориоз. — Вейн, прошу, останься. И пусть принесут сюда вина.

Глориоз терпеливо подождал, пока выполнят его поручение. Он собственноручно налил Вейну и себе. Слуг глориоз тоже выпроводил.

− Ты надолго? — задал Бекри вопрос, как только они выпили.

− Собственно моя роль препроводить Этана в столицу. Мальчишка мог опять угодить в переделку. И во второй раз рядом мог не оказаться кто-то способный помочь.

− Ты мне нужен здесь.

Вейн не торопился соглашаться, дожидаясь пока глориоз объяснит причину просьбы.

− Мне нужны твой ум и скорее всего, понадобится твой меч. Менее чем через три месяца совет вынесет на рассмотрение о назначение в империи друнгария.

− Хочешь получить жезл командующего армиями?

− Рассчитываю.

− Империя собирается воевать?

Глориоз тяжело посмотрел на старого друга. Рассказывать ему или нет? Он слишком честен, скрывать правду и слишком монархичен.

− Война будет, — согласился глориоз, не уточняя, что за война и с кем.

− Ты не хочешь брать сыновей с собой? Вспомни нас! Вспомни наших отцов, − Вейн рассмеялся. — Они бы выгнали нас пинками, заикнись, что не можем последовать за войском.

− Согласен. Но моему отцу так и не удалось подняться выше фрайха, командира сотни хускарлов. И ему не присылали вот этого.

Глориоз подал Вейну письмо от пэранса Крайта.

— Ты присмотришь за Брином, Элианом и Грегором. Их глупости в такую пору обойдутся мне дорого. Бриньяр добивается поста друнгария для вестарха Ромуила. Этот пост нужен и мне.

Вейн помедлил с вопросом. Прямым. Не собирается ли его старый друг довести до конца дело своей родни. Сместить династию с трона. Когда он уже решился спросить, понял, делать этого не стоит. Глориоз подтвердит его подозрения, а подтвердив, непременно захочет втянуть в грядущий мятеж. Нужные знакомства, нужные люди. Вейн помнил чем все обернулось восемнадцать лет назад. Бойней в Кузах и плахами. Возможно, не будь он связан с обязательствами опеки над молодым Маггоном он и принял предложение глориоза. Но ставить судьбу юноши в зависимость от успеха или поражения в мятеже не станет.

− Возможно, я совершил ошибку, позволив Мэдоку уйти, − медленно, будто раздумывая над каждым словом, произнес Бекри. − Его надо было либо оставить, либо убить.

«Или не следовало отказываться от парня восемнадцать лет назад,» − подумал Вейн.

15

Купец не обманул, в Миран прибыли к полудню. С трех сторон деревню окружал непролазный хвойный лес, а с четвертой подпирал речной берег. За рекой виднелись заливные луга, а дальше теснились крохотные пашни, отвоеванные у леса. В основном Миран жил с пушного промысла, сбывая мягкое золото. Белку, зайца, лисицу, волка, медведя, редкость − длинношерстого бобра, рысь, куницу и прочего зверья, чьи шкуры гожи к продаже. Отдельно били лосей, отправляя мясо к столу обители Херитов*. Авва[50] Лайш был охоч да бульона из сохатинной губы, а обувь предпочитал носить из лосинной, выделанной особым способом, кожи. Добывали и косуль, доходя до отрогов Желтых и Игольчатых гор. Особо гонялись за маралом. У изловленного или подраненного, но живого красавца вырубали рога, выварили их, взвар выпаривали, а полученный порошок продавали в саму столицу! Редко какой любитель чужих женок обходился без маральего порошка. Сила мужская увеличивалась в разы. Даже дряблые старики, чьих силенок осталось шептунов пускать, отведав малую капелюшечку снадобья, заглядывались на молодок и плодили бастардов, гневя законных наследников и попов. Отдельной статьей в доходе − мед. Бортничество дело хлопотное, это не пасеку держать. Зато медок какой духмяный! Во всем крае первое лакомство. Праздничный стол не стол, коли на десерт не подадут блюдце с нарезанными сотами. При таком богатстве жить бы деревне в достатке и сытости, так нет, приписана она Иссе ро Фису, а тот и рад стараться три шкуры драть. Сам на лебяжьих перинах спит, с золота есть, в золото по нужде ходит, а мужички его в драных портах в праздник в церковь ходят. Срамно смотреть! А куда деваться? На новые денег не нажили. Два раза за вилы брались, справедливости требовали. Одни раз капитан прибыл, бунт всеобщей поркой закончился. В другой раз сам спафарий пожаловал. Без крови не обошлось. Всех умыл. О тех неспокойных временах память в Миране горькая — полтора десятка сожженных подворий. Не стал спафарий правых и виноватых искать. Железом да кнутом разогнал строптивых по домам и сжег. Стариков, взрослых и детей малых.

Остановился Пран на единственном постоялом дворе без вывески и прозвания. А зачем оно, прозвание, если он единственный в деревне и на десять тысяч шагов в округе. Содержал двор Дарно, неопрятный и ворчливый мужик. Помогали ему жена и сын с невесткой. Сын, когда не пьет, человек человеком. Работящий, приветливый, а как клюкнет пива или бражки, хуже свиньи и видом и поведением. Невестка — помощница! Без нее, как без рук. Да и когда пригреетприголубит свекрушку. Сродственники ведь.

Кэртис, Лигом и Стур обедали, дружно черпая ложками густое наваристое хлёбово. Мяса кухарка не пожалела, крупу вовремя вбросила, та юшку мясную впитала, в маслице коровьем вытомилась. Объедение, а не харч!

Костас сидел в стороне. Он попросил оленьих ребер, тщательно обгладывал кости, сгрызал хрящи. Лук, которого едва ли не больше мяса, поддевал прямо куском хлеба. Жир обильно тек по пальцам, сползал за рукава, капал на стол.

Еду керны запивали медовым пивом. Вкуса оно конечно благостного, а вот крепости мало. По второй испили, а весь толк − животы вздулись. Хоть ложки бросай. Но стражное ремесло такое, сегодня сыт, а завтра пуп к хребту подвело. Потому и терпели.

Закончив с едой, Костас отправился во двор. Ополоснуть руки. Поплескался в бочке с дождевой водой, умыл лицо, макнул голову, стряхнул влагу с отросших волос, обтер руки о штаны.

− Ночевать останетесь или дальше отбудете? — несмело спросили у него.

Костас обернулся на голос. Бабенка. Не старая. Скорее замученная работой. Лицо осунувшееся. Черные прядки под платок прибраны. Выглядит не нарядно, но немытым телом и потом не пахнет.

− Останемся, − ответил Костас.

Женщина отвела взгляд. Натруженные руки не знала куда деть. То узелок платка поправит, то пуговицу на кофте тронет.

− Тесно тут и грязно. У меня комната лишняя имеется, − проговорила с боязнью. — Дом мой напротив. Через дорогу.

Она так и не осмелилась открыто посмотреть на Костаса.

− Райна меня зовут.

На крыльцо выполз Пран. Выставил брюхо на солнце, пальцы засунул за ремень. Кошель с пояса свисает ниже мотни.

− Опять ты тут путаешься! — прикрикнул он на Райну. — Погоди, Дарно прознает, получишь мяла.

Райна сникла и собралась уходить.

− Так что? — с надеждой спросила она.

− Иди-иди! Не приставай к человеку! — возмущался Пран и предупредил Костаса. — Под каждого приезжего мужика ложится. Мандавошек небось, что мурашей в муравейнике!?

Райна робко ответила. Не для Прана, для Костаса.

− Чистая я.

− Чистая!! Как же! Иди пока собак не спустил.

Женщина понуро побрела прочь. Худые лопатки остро выпирали под поношенной кофтой. Костасу показалась, Райна всхлипывает.

− Постой-ка! — окликнул её Костас и быстро нагнал.

Райна испугано оглянулась, подняла руки к груди, успеть защититься, если ударит.

Костас сунул руку в кошель, выудил тройку монет. Два триенса и семисс.

− На. Держи.

Райна замерла, не зная, что делать. Костас взял её руку. Сжатые в кулачок пальцы не хотели разжиматься. Он разжал и положил монеты.

− Ждать когда? — сбивчиво спросила она, поднимая виноватый взгляд. — Лепешек напеку. К варенью или к грибам.

− Как надумаю.

Женщина в волнении судорожно сглотнула.

− Ты это…. С апелатами он, − едва слышно предупредила она.

Провожая Райну взглядом, Пран ворчал на Костаса

− Денег должно быть много. Раздаешь всякой швали. Через нее знаешь, сколько ебарей прошло? Я купец и то счета такого не знаю. И врет, что чистая.

Костас прошелся по подворью. Осмотреться. В конюшне наемный пенит усиленно чистил пол насвистывая что синица. А чего? На сытое брюхо и работа не в тяжесть. Под навесом шорник чинил упряжь. Этого Пран позвал. Дальше хлев под низкой соломенной крышей. Весело чавкали из корыта упитанные хрюшки, квохтали их соседи куры. За хлевом разбит небольшой огородик. Капустка, морковка, лучок, чесночок.

Закрапал дождик. Костас чтобы не мокнуть понапрасну, вернулся в дом.

− Подать чего? — крикнул ему хозяин и предложил. — Ржаной бражки не желаете? Пробу снять.

− Тащи! — оживился Стур, хотя предложение прозвучало не ему. — Чего молчал? Сладенькую водичку для детишек хлебали!

Гутти, третья или четвертая по счету жена Дарно, принесла по кружке браги. Фигуру она имела отменную, держалась отчужденно, и даже улыбки не подарила постояльцам. Замужняя женщина в строгости себя держать должна.

Стур не церемонясь, сделал два глотка. Больше не сумел.

− Ядрена! — выдавил он, ровняя сбившееся дыхание и опять сунулся пить. Остатки выдул с прихлебом. Осадок не отцеженный тоже сглотнул.

Лигом попробовал напитка и осуждающе поглядел на Кэртиса. Юноша пыхтел, борясь с брагой.

Костас опрокинул кружку в себя и сплюнул попавшееся зерно. Брага действительно крепкая. Должна быть…

− Может еще? — подначил Дарно, светясь не доброй радостью.

− Уххх, − помотал головой Стур. — Шибануло.

Керн рассмеялся. Довольно и пьяненько.

Лигом отставил кружку, не одолел за раз, и отобрал у племянника.

− Ты чего? — возмутился Кэртис. — Тут глоток остался!

На самом деле он не осилил и трети. Жидковат боец в питие.

− Потом допьешь, − устрожил его Лигом, отодвигая кружку подальше.

− Что ты ему нянька? Он же мужик! — поддержал Дарно юношу. Не столько с целью вдохновить, сколько разжечь ссору.

− Мужик будет когда детей заведет, − огрызнулся Лигом. Он сам захмелел, осоловел, движения его утратили уверенность.

− Пусть к Райне, через дорогу сходит. У нее трое. Двое своих да приблудный, еще один не озоботит, − рассмеялся Дарно.

Во дворе топот лошади, приглушенные голоса. Входную дверь толкнули. В зал ввалился охотник. Можно сказать, охотник. Кроме лука имел меч на боку, который ни коем образом не вязался с обликом лесного промысловика.

− Привет, Пирс! − махнул ему рукой Дарно, сразу наливая пиво. Свежего, пенистого, пахучего.

Охотник снял с плеча чехол с луком и аккуратно пристроил к прилавку.

− Никак бражкой прет?! — оживился Пирс.

− Почали только. Подать?

− Спрашиваешь! — но и от пива не отказался, оприходовал.

Облокотился, обвел зал цепким к мелочам взглядом.

− Как охотишка? — Дарно поставил гостю браги.

− Пострелял, капканы проверил. С прибытком ноне, − похвалился Пирс

− Велик ли прибыток?

− На бражку хватит.

− Всего-то! — заквохтал Дарно.

− Небось, не бесплатно пью, − успокоил его Пирс. — Гляжу, у тебя народишко толкается.

− Охрана. С Праном пришла.

Костас без труда узнал в Пирсе человека наблюдавшего за лагерем.

− А чего его охранять? Там самое ценное его задница. У нас не столица, на такое добро не позарятся! — рассмеялся Пирс. Вроде и бражки не пил, а уже весел.

К Дарно подошла невестка и что-то шепнула, тот кивнул головой.

− Слышь! Киры и шены или как вас звать-величать!? Пран во двор кличет. Надобность ему в вас возникла неотложная.

− Для чего? — отозвался Стур. От бражки его развезло и керн прятал опьянение за улыбкой. Негоже с одной кружки набок валится боевому человеку.

− Сам и скажет. Кажется, пропало что-то.

− Что пропало? — навострился Лигом и возмутился. − Ничего пропасть не должно!

− Его и спросите, − развел руками Дарно. − Я причем? Он зовет, я предал.

− Нашли с кем связаться, − отсалютовал им кружкой Пирс. — Святого вокруг пальца обведет, не постесняется. Мало его волтузили за пакости?

Кэртис поглядел на охотника, соображая, о чем он говорит.

− Меня не обманет, − заверил хмельной юнец.

− Плату как обычно хочет урезать! — подзуживал кернов охотник.

− Сейчас посмотрим, чего он урежет! Гнида! — разозлился Стур.

Троица дружно отправилась, выяснять отношения с купцом. Кернов заметно пошатывало. Стур шел, цепляясь и отталкиваясь от столов.

− А ты чего? Ждешь, особо попросят? — отставив не отпитую кружку, спросил Пирс.

− Или бражка моя по вкусу? — осклабился Дарно. — Давай подолью!

Костас поднялся с места.

− Ступай коли кличут, а то без денег оставят, − поторопил его Пирс и потряс тугим поясным кошелем. Монеты густо звякнули.

− Твои заберу, − ответил на шутку Костас, подхватывая яри.

Не успел он шагнуть за порог, сзади за дверь заложили засов.

Двор полон вооруженных людей. Человек двадцать набралось. Все на взводе, в кураже, галдят как в базарный день. У некоторых обнажено оружие. У въезда лучник, крутится в седле, высматривает. Глаз верный, не промахнется.

− А вот и четвертый! — воскликнул кто-то из всадников. — Ай, да Пран! Не подвел сучья морда.

Керны стояли кружком, спина к спине. Мечи долой, затравлено озираются. Хмель с них как рукой сняло.

− Ну и ты давай к ним, чего стеснятся, − разрешили Костасу. — Был бы в юбке, тогда бы и стеснялся.

− Не боись! Целовать не будем! — потешались лихие парни. Гуртом оно веселей!

Из-за спин гогочущих апелатов выехала девка, одетая по-мужски. Косица-облако выбелена, а не украшена. Вооружена хорошо: меч, дага, набрюшный доспех из пластин поверх кольчуги. Легко соскочила с лошади.

− Этот мой, − извлекла она меч и ткнула в Кэртиса. Керн едва не получил рану в предплечье. Попробовал сделать ответный выпад, запнулся. Лигом подхватил его за шиворот.

− Ах, ты, сикуха! — рассердился керн. Ему бы помолчать, но язык у пьяного обычно работает сам по себе и чаше во вред своему хозяину.

− Оскорбление! — завопил один из апелатов, задирая дюсак кверху.

− Оскорбление! — подтвердили дружки в голос.

− Чего надо-то? — проговорил Лигом, выискивая главаря фатрии[51].

− Да не многого, − выехал вперед вожак. Выделялся от остальных ростом − высок, хорошо сложен, да шлемом. Его подчиненные такой частью доспеха пренебрегали. — Скучно в лесу. Изо дня в день одно и тоже. Вот мы и развлекаемся, как сподобимся.

Вожак спрыгнул с лошади.

− Грабежом? — не понял сказанных слов Лигом.

− Обижаешь, − развел руками тот. — Нам, вашего не надо.

− Чего же тогда прицепились?

− Как чего? Вот вас четверо, а отпустим одного. Кто уцелеет. И барахлишко ваше ему достанется, и плату получит от Прана, и мы деньжат подбавим. Язык только укоротим, меньше разболтает. Глаз вынем, лишнего не увидит, − вожак обвел взглядом своих людей. — Биться будем! — и опять развел руками. − До смерти.

− Как же биться, если вас вон сколько, − попробовал усовестить апелатов Лигом.

− Дак и ты не один. Четверо вас. Как никак воины. За деньги клинки продаете. Представь, мы на вас в лесу напали, − вожак достал меч и махнул им, призывая Костаса присоединиться к кернам. — А ты чего неродным в сторонке? Кучней друг к дружке держитесь. Сподручней будет в обороне стоять.

− Дай я с этим схлестнусь?! — подступила к вожаку девка. — Хенч! Ну, позволь! Не люблю я свалки.

Хенчу, не до её капризов! пошел по кругу, оглядывая кернов, иногда делал выпад мечом, проверяя реакцию. Больше вздыхал обреченно. Барахло не солдатики!

− Предупреждал Дарно, не давай дурням браги! Они теперь что новобранцы после марша, стоя спят!

− Хенч! Позволь с молодым сойтись! — ныла девушка, следуя за вожаком по пятам.

− Все бы тебе помоложе? Вон того бери! Стеснительного. С копьем, − Хенч опять махнул в сторону Костаса.

− Он на пугало похож с копьем со своим! Я на мечах люблю.

− Кэрри! — одернул он приставучую девку. — Не лезь!

− Что Кэрри?! Ты обещал!

− Бери копейщика!

− Он старый! — ныла Кэрри, наступая вожаку на пятки.

− Старый конь борозды не испортит. Если его правильно поставить, − хохотнул Хенч.

− И направить, − смеялись апелаты.

Кэрри залилась краской гнева от соленых шуточек.

− И заправить!

Хохоту за три мили слыхать!

− Не хочешь с девицей сойтись? — спросил Хенч у Костаса. — Она взаправду в драке бешенная!

− Не мечом порубит, так закусает!

− А уцелеешь, она тебе даст! — выкрикнул кто-то.

− Так пора уже! А то зарастет.

Вся фатрия покатывалась со смеху. Девка кинулась к обидчику. Тот, перебарывая смех, счел за благо отъехать. Пришибет, ненормальная.

− Согласна? — Хенч сдерживая улыбку, обратился к девушке. — Жизнь она тоже чего стоит?

− Да я его! − Кэрри ринулась в сторону Костаса.

− Погодь! − остановил её Хенч. Если с троицей все понятно, то краснеют, то бледнеют, зыркают затравленными волчатами. У это рожа, как у статуи, выражение не меняет. Не прост парень!

− Что еще? — не посмела ослушаться девушка.

− Линн, спытай-ка молодца.

Апелат ловко спрыгнул с пятнистой кобылы и стремительно пошел на Костаса. На третьем шаге потянул меч. Плохо ухоженное оружие туго шло из ножен. Линн отвлекся на секунду. Те, кто и видел короткий выброс руки, не смогли предупредить товарища. Сделав еще шаг, апелат запнулся, удивленно глянул куда-то поверх крыши и рухнул боком на землю.

Кэрри оторопело уставилась на поверженного. Хенч удивился меньше. Не зря стало быть остерег сестру. Пока заминка, кернам самый момент ринутся в атаку и пробиться к сарай или к конюшне. Попытаться занять более удобную позицию для обороны. Но они всего лишь керны, к тому же под мухой, и потому продолжали торчать посреди двора.

− Дай-ка я! — прорычал седоусый апелат и, пригнувшись к гриве, направил лошадь к крыльцу. Костас спокойно смотрел на приближающегося врага. С такой посадки удар не нанесешь, не дотянешься.

Приблизившись, нападающий чуть развернул коня. Рука взмыла вверх… Быстрый шаг на встречу… Яри ударило на опережение подмышку. Меч вылетел из пораженной руки. Апелат согнулся в седле. Лошадь чувствуя кровь, храпя попятилась. Второй удар пришелся в гортань. Кровь хлестанула, обильно потекла за расстегнутый ворот рубахи. Противник Костаса вывалился из седла. Лошадь в испуге затанцевала, втаптывая бьющееся тело. Несколько кровяных капель попали Костасу на лицо. Он спокойно зачерпнул воды из стоявшей около крыльца бочки и обмыл кровь.

− Ну, так что? — заговорил Костас с притихшей Кэрри. — Согласна?

Он вспомнил Райну, измученную и тощую, продававшую себя, чтобы прокормить детей. Своих и приблудного. Вспомнил Элинику, за свой невеликий век, больше потерявшей, чем обретшей.

− Не лезь! − приказал девице Хенч.

− Сама разберусь, − Кэрри взяла во вторую руку дагу и мелкими пружинистыми шажками пошла к Костасу. Ноздри её раздувались от еле сдерживаемого бешенства. Она не боялась и хотела победы! Только победы. Победит и её перестанут считать маленькой сестренкой.

Кэрри ловко поменяла из руки в руку меч и дагу, став в левостороннюю стойку. Что не ожидал?

Костас держа яри одной рукой направил острие ей на встречу. Апелаты притихли. Хенч зашел с боку. В случае опасности помочь, прикрыть.

Девушка остановилась. Напружинила ноги, готовая в любой момент переместиться в удобное положение для атаки. Костас поддержал древко второй рукой. Со стороны хват кажется не достаточно удобным. Обе руки близко одна к другой. Всякий бы посчитал это оплошностью. Костас ткнул яри в лицо противнику. Расстояние велико и девушка лишь качнулась назад наблюдая. Слишком пристально наблюдала. Рука Костас сорвалась с древка. Рондел, рукоятью, больно стукнул пальцы ноги.

− Ай! − воскликнула она. Побороть боль ей понадобилось секунда. Этого много. Удар по запястью, выбил у нее меч. Острие яри уперлось в горло. Поверх кольчужного воротничка. Ранка сразу же заалела.

− Если твой придурок не оставит в покое лук, она умрет, − обратился Костас к запоздавшему с помощью Хенчу. Вожак лишь усмехнулся.

В следующий момент уходя с линии полета стрелы, Костас подался вперед и в сторону. Его передвижение ознаменовалась махом правой руки. В противоходе мелькнули стрела и рондел. Кинжал по рукоять вошел в грудь лучника. Стрела, прошипев за спиной Костас, угодила в ляжку Хенча. Вожак осел на землю. Рядом с ним шлепнулась Кэрри. Костас подбил её под коленки. Лигом кинулся вперед и подставил клинок к груди Хенча.

− Это что за цирк? — раздался грозный оклик.

Апелаты, готовые ринуться в атаку, смешались. Вооруженные люди въезжали на запруженный двор.

− Э! Дружище Хенч! Кажется, я вовремя, чтобы спасти твою шкуру, − из кавалькады выехал подтянутый мужчина. Непомерно широкие плечи говорили о не дюжей физической силе. — И крошка Кэрри здесь?

Прибывших человек десять, но апелаты беспрекословно уступали им место.

− Циркач!? Каким ветром занесло? − простонал Хенч, зажимая рану.

− Для тебя это счастливый ветер. Убери меч от горла моего приятеля.

Лигом вопросительно поглядел на Костаса, ища поддержки. Не нашел. Тому безразлично, как поступит керн.

− Убери, говорю, − повысил голос Циркач. − Считай, свою свободу ты завоевал.

Керн убрал клинок и показательно, щелчком, вогнал в ножны.

− А что с тобой Кэрри? Похоже, братец плохо тебя учил, раз ты не в лучшей ситуации, чем он сам. Всегда говорил и говорю, дело женщин постель, кухня и пеленки. Причем постель первенствует. А ты приятель осади малость назад! Это же девушка! Погляди, какая красотка! А сиськи!? Что скажешь? Ух, хороши!

Кэртису очень хотелось отомстить. Он с ехидством выпалил.

− Сиськи сиськами, она манду проиграла.

− Это правда? Кэрри? Детка?

Хенч злобно глянул на керна.

− Заткнись, падаль! — предупредил вожак апелатов.

Но Кэртис не унимался. Ему просто ужас как хотелось отыграться за унижения.

− Уговор каков? Проиграет — подставит! Все свидетели.

− Кэрри у тебя серьезные неприятности, − Циркач рассмеялся ничуть не заботясь как отнесется к его смеху Хенч. − Или приятности? Пари есть пари.

− Но Циркач…, − попробовал спорить вожак апелатов.

− Ты же знаешь, долги надо отдать, − в голосе Циркача и насмешка и приказ. — Ты вот не послушался меня и к чему это привело. Так что…, − он кивнул Костасу. − Можешь тащить её в сарай. Косицу только не вздумай ей срезать! Женю!

Дверь дома приоткрылась. Выглянул Пирс. Незамедлительный мах руки. Увидев опасность Пирс дернулся спрятаться. Рондел, разбрызгав глаз, вошел через глазницу в мозг. Охотник свалился через порог.

− Чувствую руку, — восхитился Циркач и приказал одному из своих. — Собери швырялки, я погляжу.

Его приказ тут же выполнили.

− Как ты с ними управляешься? Они паршиво сбалансированы? Дерьмо не оружие!

− Практика, − ответил Костас.

Пожонглировав ронделями, Циркач выбросом кисти метнул один в дверь. Клинок вонзился в доску и слабо задрожал.

− Ладно. Вижу, толковый человек. Не мудак.

Циркач вернул оставшиеся рондели Костасу. Тот забрал оружие.

− Айда парни, угощу. Да и разговор есть. А ты… сено твое.

Девушка не верит, что с ней поступят не благородно. Но что такое вера? Всего лишь наши заблуждения в чужих истинах и в своей правоте.

Рука Костаса сжала сзади её шею. Сжала больно не вздохнуть, не взбрыкнуть.

− Пустииии, − тянет Кэрри, не в силах шевельнутся. — Ой! Ой!

Чем громче она ойкала, тем сильнее сжимались пальцы Костаса.

− Шею не сверни, − посоветовал Циркач.

Костас повел Кэрри к сараю. Та мелко перебирая ножками, послушно шла.

Хенч сунулся за оружием помочь девушке.

− Тпру, парень! − пресек Циркач попытку вмешаться. — Говорил не повожай девку. Нечего ей с мужиками валандаться. Вот и до валандалась.

Вожак апелатов застыл не в силах ослушаться приказа. Циркач с великим удовольствием наблюдал за внутренней борьбой. Ослушается или нет. Если рискнет, хрен с ним может и отобьет свою сестрицу. Хенч не рискнул. Циркач многозначительно глянул на своего ближайшего подручного. Как после этого верить попам? Человек подобие Создателя? Червяку он подобен. Вше прыгучей!

− Ну, так что парни? — снова обратился к окружающим Циркач. − Или вы теперь не пьете за чужой счет? Вас тоже приглашаю ше-ны керны. Есть у меня пара вопросов ко всем. И к нему тоже, − и рассмеялся. — Как освободится.

16

Злой ли, добрый, наполненный звоном булата или утопающий в садах, лежащий в руинах или поднимающийся к небу по строительным лесам, Мир такой, каков есть и всецело принадлежит мужчинам. Это простая истина, не требующая никаких доказательств. В нем, в Мире, действуют правила мужчин, установлен порядок мужчин и главенствует сила мужчин. И правила, и порядок, и главенствующая сила могут видоизменяться, но суть остается неизменной. Мир был, есть и будет Миром мужчин. Женщины должны помнить об этом. Те, кто считает возможным тягаться с мужчинами на равных, глубоко заблуждаются в своих устремлениях. Равенство мнимое! И хорошо если заблуждение обойдется безнаказанно или искупится малой мерой жертв. В большинстве случаев женщине напомнят, жестоко напомнят кто она. Можно вздыхать о несправедливости, всхлипывать о подлости, молить богов об отмщении, но ведь это Мир мужчин! И он таков! Правда, приходится признать, и мужчины признают, самое прекрасное, что есть в мужском Мире − женщина. Мать, сестра, жена, дочь, возлюбленная…. Разве недостаточно?

Кэрри изредка вздрагивала. Ей хотелось плакать, реветь, выть, но она пересилила слабость. Не дождется! Подумаешь, важность! Не он, так другой бы ей ноги раздвинул! Но другого она, возможно и простила, но его… Его нет!

− Убью, − произнесла она легко, будто говорила о чем-то обыденном. Настолько легко, что ей веришь. Она так и сделает.

− Верю, − согласился Костас. Её желание понятно и объяснимо.

− Не сейчас. Позже. Когда смогу!

Она отомстит. Действительно отомстит. Но не ему. Как охотничий пес, пройдет по его следу вспять. Доберется до Метахи. Начнет с деда, обещавшего присмотреть за Элиникой и не дать в обиду. Потом очередь дойдет до самой Элиники. Женщины жестоки. Невообразимо жестоки. И жестокость их одного корня с инстинктом материнства. Переступить все и всех, но выносить, выходить потомство, пустить в жизнь. Но как часто бывает, материнство не реализовалось и ждет своего часа, а жестокость: подлая, вседозволяющая, страшная, на поверхности, готовая воплотиться в явь.

− Ммм… − выдохнула она, не сдержав клокочущую ярость.

Её неистовство Костас почувствовал кожей, потом принял сознанием.

− Понадобится, буду искать тебя всю жизнь! Слышишь?

Кэрри было бы легче, ударь он. Значит права, значит так и следует поступить!

− Слишком долго, − посочувствовал Костас и вогнал дирк ей под сердце.

Девушка дернулась и вытянулась. Жажда мести так и осталась желтой крапинкой в застывших глазах, направленных вверх.

Костас сел, взялся за рукоять выдернуть оружие, но так и оставил торчать в остывающей плоти. Что он испытывал сейчас? И испытывал ли вообще? Почему там внутри него спокойно? Не колыхнулись ни гнев, ни жалость, ни иное свойственное человеку чувство.

Он поднялся, стряхнул солому с одежды и с волос. В значительно подросший ершик набилось трухи. Оторванный в борьбе с Кэрри ноготь, цеплялся за одежду. Откусил его и сплюнул.

Рассуждать о вариантности прошлого бессмысленно. Если бы да кабы! Он специально отпустил Кэрри из захвата, едва они скрылись в сарае. Урок преподан, осталось сделать выводы. Она могла заплакать. Могла просить и умолять. Могла забиться в угол. Могла, в конце концов, попробовать сбежать. Кэрри предпочла ринуться в драку. Выхватила припрятанный стилет и атаковала, брызгая слюной и грязно ругаясь.

− Мабун паршивый! Говноед! Я тебя мерина вонючего…

Схватка закончилась в два касания. Она опять не победила. Но сошла бы ей с рук и эта глупость, утихомирься она хоть на мгновение. Не утихомирилась.

Приведя себя в порядок, Костас вышел во двор. Сторожевой недобро глянул в его сторону. Бежать удумал? Беги. Вытащил стрелу из колчана, дунул на оперение. Ну и?

Костас отправился в дом.

Циркач расхаживал по залу, дожидаясь пока в зале выпьют. Пили не по первой. У многих раскраснелись лица, спало напряжение, пошли разговоры и перешептывания. Самое время для беседы.

− А теперь я задам пару вопросов и каждый из вас подумав, ответит мне. Если кому есть что ответить, − Циркач дождался тишины. − Я ищу человека. Звать его Гроу. Обычный человек. Наш человек. На морде шрам, − он показал на себе место и размер шрама. — Встретишь, не забудешь. Доброжелательный, любит потрепаться о том о сем. Компанейский. Выпить не дурак, повеселиться охоч. Особенно если за него заплатят. На баб падок. Нормальный мужик словом. Так вот видел ли кто его? Когда? Где? Может, слышали о таком человеке. От кого? Теперь подумайте, пока пью эту кружку, и потом говорите. Если ответ достоин награды, вы её получите. Сейчас и здесь.

Циркач медленно со вкусом выцедил кружку ржаной браги. Одобрительно помотал головой — хороша! Ставя кружку на прилавок, нарочно громко стукнул.

Зал молчал. За отведенное время встречу с таким человеком не припомнили.

− Что никто ничего не знает? — продолжал Циркач.

Кэртис несмело встал с места.

− Не могу утверждать, о нем ли речь…

− Все равно говори!

− Мы ужинали в Брюхе Капуцина, фускарии в Коромыслах, в Ирле. Там по соседству, двое мужчин заспорили. Они сидели ко мне спиной и лиц я их не видел. Один отговаривал другого. Дескать, не с твоей резаной рожей светиться.

− А что в ответ?

− В ответ мужчина, которому говорили, рассмеялся. Сказал вряд ли к каждой шлюхе здесь приставлен равдух. Да и ребята обидятся. От угощения отказался.

− Так и сказал? − Циркач изобразил нечто среднее меду кудахтаньем и хихиканьем.

− Да, − согласился Кэртис. — Смех точь-в-точь как у него.

Циркач немного знал Гроу и по делам, и в жизни доводилась сходиться. Плохого не скажешь, но и сильно не захвалишь.

− Еще что?

− Все. Они разговаривали очень тихо и только под конец повысили голос. Потому я и услышал. А потом облаву виглы устроили. Хватали всех без разбору. Они через задний выход ушли. Нас тоже загребли, но разобрались и отпустили.

− Те, что разговаривали в трактире, были среди задержанных?

− Не видел. Слышал только, Куцепалый двоих виглов завалил.

− Куцепалый?

− Ага. Куцепалый.

Циркач на секунду задумался.

− Держи, − и он швырнул Кэртису тощий кошель, не больше десятка триенсов. — Кое-кто хочет видеть этого человека и как можно скорее. А сведения о нем желает слышать первыми из всех новостей империи.

− Задолжал что ли? — спросили с заднего стола.

− Более чем полагается честному человеку. Есть кому сказать по существу вопроса? − голос Циркача прозвучал плаксиво и растянута. Ирльский судья да и только! В зале тихонько рассмеялись.

Весело всем кроме Хенча. Циркач ехидно улыбнулся, сидящему как на иголках вожаку апелатов.

— Радуйся, что вы не угодили к егерям или спафарию. Помнишь Севра? Фиса с него шкуру с живого снял и в кипящем жире сварил.

По залу прокатился возмущенный гул. Севр кто? Браконьер. А смерть принял тяжкую, не по грехам и деяниям.

− Сам видел потому и говорю.

Рану Хенча врачевали по-простому, на скорую руку. Без всяких лекарских премудростей. Штанину разрезали, стрелу протолкнули сквозь мышцу. Вышедший наконечник отломили, остатки с оперением вытащили. В рану насыпали золы.

− Может прижечь? Для надежности? — спросили у Хенча.

− Во двор дуйте! — воспротивился Дарно. — Будет здесь паленым вонять! Подумают, на кухне чего подгорело!

Золой и ограничились. Рану перевязали разрезанным вдоль полотенцем. Как дополнительно дезинфицирующее и противоболевое налили кружку браги.

− От хмеля жизнь, как в святых книгах, − одобрил лечение Циркач. − Кусок хлеба сам за тобой бегает и всем ты друг и брат.

Хенч покривил губы. Улыбнулся? Ишь ты, улыбчивый какой.

− Ладно не переживай лишнего. Рано или поздно кто-то их подминает, дружище, − напомнил Циркач о Кэрри.

Услышав подначку, Хенч в сердцах стукнул кулаком по столу.

− Этим ты дырку сестрице не заштопаешь, − насмешливо успокоил его Циркач. — Пора бы парню угомонится. Эй, снимите его с девки и тащите сюда? И сестренку нашего друга прихватите. Только пусть обмоется.

И опять в зале хохотки и смешки. Весело в основном людям Циркача, апелаты больше хмурились и морды воротили в стороны.

Никто не успел еще с места сдвинуться выполнить приказ, вошел Костас.

− Легок на помине, − Циркач махнул рукой подзывая к себе. − Сто лет проживешь.

− Не проживет! — Хенч вскочил с лавки и, хромая, кинулся на Костаса. В руке шабер. Вороненая сталь почти не различима в полумраке.

− Ты чего удумал, дурила? — насмеялся над ним Циркач.

Костас на встречном движении ударил Хенча в колено. Треск ломающейся кости заглушил громогласный крик. Хенч выронив оружие, покатился по полу. Держась за изувеченную ногу, подвывал. Циркач поморщился.

− Ловко ты с ним. Эй, Дарно, убери дурака куда-нибудь, пока ему шею не свернули. Гутти пойди глянь что с его сестрицей, может он и ей ноги вывернул. Лекаря позови. Хотя я думаю лекарь вряд ли поможет. — И снова рассмеялся. — Особенно ей.

Смешливый человек Циркач. Он когда людям пальцы выламывал-выкручивал, тоже веселился. А что? Не ему же! Не его черед выпал.

Хенч шевельнулся и попытался с пола достать Костаса.

Пробив лобную кость, острие подтока вошло по самое древко. В помощь вожаку подскочил один из апелатов. Через головы сидящих, потянулся мечом достать Костаса. Где там! Яри в кружение чиркнуло сталью в воздухе. Апелат отвалился на спину, закрывая рану на шее и сипя перерубленной гортанью. Второго, только схватившегося за оружие, Костас ударил носком сапога. Его фуэте[52] поаплодировал любой ценитель савата[53].

Кэртис подхватился на подмогу Костасу. Как-никак вместе сюда прибыли. Лигом рванул юношу за ремень, усадил на лавку. Чтобы не особенно геройствовал, въехал кулаком в печенку. Кэртис скривился хватаясь за бок.

− Ну-ка, орлы! — призвал к порядку Циркач, зашевелившийся в беспокойстве удалой люд. — Крылья прижмите, пока я вас сам не общипал!

Движение в зале успокоилось. Один-два рычали, но больше для видимости. Циркач довольно расплылся в улыбке. Им в рожу плюнули, а они утерлись и сидят, вроде так и надо.

− Поторопился, − укорил Костаса Циркач. − Не плохой был мужик. Только вот теперь уже был. Ладно, хлопцы, допивайте и проваливайте, а я с человеком на дорожку поговорю.

Провожая взглядом уходивших посетителей и уносящих тела Хенча и своих товарищей, жестом пригласил Костаса за стол.

− Садись, потолкуем.

Костас сел напротив него. Дарно поставил перед ними кружки с пивом. Настоящим ячменным, прибереженным для особого случая. Такой случай как раз и наступил. Не всякий день в деревню наведываются люди Матуша.

− Что скажешь?

− Кошель с Пирса, − потребовал Костас.

− С этим разберемся, − заверил Циркач. − Для начала спрошу, нигде не встречал человека с таким шрамом, − и опять показал метину на себе.

Костас в ответ отрицательно мотнул головой.

− И не слышал? — разочарованно продолжил Циркач.

Ответ повторился.

− Ты, братец, не многословен. Это не плохо. Хочешь к нам?

Снова отрицание. Циркач прищурил глаз. Приложился пару раз к кружке, шумно глотая хмельной напиток.

− Как говорится жизнь долгая и все в ней меняется. Будешь в столице, найди шена Матуша. Симодария. В Трапезитском кастроне лавку держит, − опытным глазом зацепил, не пропали слова, запомнились. − Сейчас в городе не спокойно, глориоз с эгуменосом того гляди схлестнутся. Тогда и наступит наше времечко. А до той поры Матуш тебе работенку посильную отыщет. С голоду не подохнешь. Нынче без рекомендаций в стольном граде невпротык. Никто не возьмет. Если только в паракеноты[54]. Радости в каждую вонючую щелку лезть!? Опять же, вредная работа. Нервная. А хороших людей сильно побеспокоишь, ловкие парни за них вступятся. Ловчей тебя.

− Я запомнил, − подтвердил предложение Костас. Имя Матуша он слышал в трактире в Ирле, куда ходил с карнахом. Судя по всему, разыскивают не человека, а именно сверток, тот, что в его сумке.

− Эй, Дарно! Соберешь воителя в дорогу, как положено, − распорядился Циркач и спросил Костаса. − Лошадь нужна?

− Ногами вернее.

− Уплатишь ему за лошадок, − наказал Циркач. − Он их в бою взял. Звать то тебя как? Если искать придется.

− Секрет.

− Не наше имя. Издалека видно, − оценил скрытность Циркач, но не рассмеялся.

− Из далекого далека.

− Вообще в империю разные люди прибывают. Как мухи на говно липнут. Но иногда и доброго человека судьба пригонит.

Циркач поднялся с места.

− Ладно, мне пора. Создатель позволит, свидимся еще. На-ка на всякий случай, − Циркач протянул круглый жетон с выбитыми цифрами. — А то птохам нынче беспокойно живется. Говорят, один ушлый тана Мистара проткнул. Не слыхивал?

− Слыхивал, − согласился Костас.

− С этой круглой херней, еще пять дней в своем праве, − пояснил Циракч. − Успеешь до Матуша доскочить. Если надумаешь.

Циркач стремительно вышел зала. Во дворе раздался его зычный голос, отдающий команды. Затем, судя по наступившей тишине, все, и апелаты и люди Циркача, съехали прочь со двора.

Костас прихлебывал по глоточку пиво. Напиток приятно шипел и щекотал язык. Дарно хлопотал за прилавком поглядывая на постояльца. Конечно, он бы его с удовольствием выпроводил, да еще пинка дал на дорожку, но ослушаться Циркача? Не приведи Всевышний! То, что произошло во дворе Дарно, почему-то в расчет не принимал. Может потому что не видел. А возможно привык. Он человек торговый. Хоть стоя на голове ссыте, лишь бы ему прибыль с того. В зал вбежала Гитти.

− Он её убил, − простонала бледная жена Дарно.

Тот вперил в Костаса непонимающий взгляд. Как убил!?

− Убил, − только и произнесла она и, всхлипывая, спрятала лицо в ладони.

− Ты это…, − не нашелся, что и сказать Дарно. Нет Пирса, нет Хенча и если вдруг…

Костас сунул руку в кошель и бросил через проход на прилавок семисс. Монета прокатилась по столешнице. Дарно подхватил её на самом краю.

− Чего подать?

− Попа позовешь. Хватит?

− Не из благородиев, хватит, − ответил Дарно.

Гутти выскочила за дверь, не сдерживая рыданий.

− Что велено сделаю, − пообещал Дарно. Смелости просить — Только убирайся отсюда поживее! ему не хватило.

Вернулись керны. Впереди как всегда Лигом, за ним Кэртис и Стур.

− Куда ты теперь? — спросил старший, подсаживаясь к Костасу.

Вопрос не праздный. Находятся они в богом забытой деревне, посреди леса. А в лесу апелаты. Никто не поручится, что за первым же поворотом дороги не перестреляют насоливших им кернов.

− Хотели потолковать с Праном по-свойски. Смылся тварючья харя, − продолжил говорить Лигом, дожидаясь ответа на первый вопрос. − Думаем вернуться в Ирль.

− Мне в другую сторону.

− В столицу собрался? — влез в разговор Кэртис.

− Ирль я уже видел, − ответил Костас.

В памяти почему-то возник образ рыжей. Возник мимолетно, зыбко, неясно и в следующий миг пропал в круговерти незнакомых лиц и событий, которые он не мог помнить. Костас прикрыл глаза, переждать видение.

− Что же…, − замялся Лигом. Он рассчитывал, правда не особенно, попутчик, здорово проявивший себя в схватке, пойдет с ними.

Кэртису опостылела дядькина неуверенность и юноша заявил.

− Я с тобой. Город не деревня, народу много. Глядишь, куда пристроюсь.

Лигом стерпев самовольство юнца, снова обратился к Костасу.

− Может оно и верно про столицу. И дорога веселей…

− Зверья не боитесь, − посмотрел Костас на юношу.

− Зверье в лесу, а то столица, − произнес довольный Кэртис. Лигом с неудовольствием на него глянул. Эх, умишка не богато у парня! Не сообразил о чем речь! Человек он похуже всякого хищника.

Через полчаса Костас принял из рук Дарно узел с едой и кошель Пирса, пополненный деньгами. По весу денег в нем прибавилось незначительно.

Узел забрал, а деньги вернул.

− Отдашь Райне, − наказал Костас.

Движение руки почти неуловимо. Скинду чиркнул Дарно по отвислой щеке. Чиркнул легонько. Мелкий порез только покраснел.

− Не забудешь?

Тот отступил, сжимая в руках кошель.

− Вижу, нет, − произнес Костас.

Дарно соглашаясь, кивнул.

17

Два века назад «Император и Дрофы» представлял собой прекрасный замок с башенками и грифонами у подъемного моста. Не очень большой, бессмысленный в плане военном и достойное похвалы место приятного времяпрепровождения. Принадлежал он одному из фаворитов тогдашнего сидельца трона. Императорский любимец, добился высот положения, устраивая разного рода увеселения и проказы. Но однажды зарвался, позволил себе лишнего и сложил голову на плахе, замок в назидание прочим решили снести. Попы слюной и желчью исходили, требуя искоренить вертеп порока! Император, памятуя о счастливых часах проведенных в замке, не поддался на уговоры и приказал передать фортификацию толковому человеку «дабы использовал строение с умом, на пользу городу и трону». Таковой быстро отыскался и через три года «Императорская дрофа», в ту пору заведение называлось так, гостеприимно распахнула свои двери. Последующее переименование, по утверждениям знатоков старины обусловлено желанием потрафить венценосцу. Грэйг Второй, романтик и блудня, называл свои недельные загулы охотой на дроф. Стоило ему объявить большую выездную охоту, все понимали Нобилиссим и Феликиссим отправляется веселиться со шлюхами.

Из четырех стен замка оставили две. Прикупив по соседству землицы, обустроили парк с прудом и катанием на лодках. Донжон укоротили в половину, но рядом возвели пристройку. Оборудованный в бывших узилищах винный подвал, вызывал зависть столичным выпивохам и восхищение ценителей. Любителям благородных напитков дозволяли спуститься в казематы, где оное вино хранилось в бочках, бутылях и кувшинах и самим выбрать напиток. Многие, пройдя круг дегустации, оставались на отдых. Комнату таким предусмотрели.

На первом этаже укороченного донжона гостей встречали накрытые столы. Рослые смазливые парни в штанах в обтяжку и облегающих мускулистые торсы рубашках разносили яства. Симпатичные служанки в легкомысленных платьях, прозрачный шелк поддерживался на нежных плечиках тонкими нитями-бретельками, подавали напитки. В функцию прислуги входило собирать плату, передавать записочки и если требовалось развлекать посетителей приятной и веселой беседой.

Второй этаж донжона отвели под меблированные комнаты. Всякий, за отдельную плату, мог укрыться в них от посторонних и любопытных глаз. На этаже царил полумрак порока и тишина интриги. Редкие свечи в напольных светильниках стояли на страже адюльтера. В моду вошли предохраняющий шелковый мешочек Фаллопия и простыни из черной тафты, на которых женские тела смотрелись весьма соблазнительно.

Пристройка, легкое здание из мрамора и витражей, предназначалась для балета и театральных действ. Последняя новинка — маскарад, прошел на ура и если бы не конфуз, у рани Ливэни украли украшения, владелец «Императора и Дроф» с удовольствием бы повторил шумный праздник. Когда не давали представления, в пристройке устраивали танцы. Играла музыка, скользили пары. В сумерках, освещенных теплом неярких свечей, блистательные кавалеры кружили своих партнерш. Сердца бились в унисон, шептались слова, с губ срывались признания. Тех, кто потерял голову от выпитого и любви, ждали комнаты второго этажа донжона. Если хотелось чего-то особенно утонченного, в парке полно крытых беседок и ротонд. Памятен случай, когда эрли Матисса и рейнх Лон устроили купание в пруду. На их игры любовались луна, звезды и затаившиеся зрители, готовые рукоплескать отчаянным любовникам. Иногда спокойствие вечера взрывалось звуками бесшабашных веселых тарантелл и чардашей. Ритм, движение, скорость, вольность рук, поддержки, подбрасывания, бесстыдство глаз, взметающиеся юбки, изящные туфельки, божественные колени…

Рядом с донжоном, в гармонии с парковым ансамблем, расположился цирк, где высокочтимые бэну и неотразимые бьянки с галерей второго этажа выступали в роли зрительниц и судей. Они с упоением лицезрели мужей, сыновей и поклонников, придающихся извечному увлечению мужчин − фехтованию. Здесь заключались пари, оценивались качества будущих любовников, наслаждались мастерством владения клинком и рисунком поединка.

Брин ди Бекри выбрал легкий меч. Проверил крепление пробки защищающей острие или вернее противника от ранения острием, надел на себя легкий, из лакированной белой кожи, доспех. Он обещал Этану ди Маггону поединок. Рейнх подсматривая за кузеном, невольно повторил его выбор. Клинок был ему не по руке, длинноват и излишне тяжел, а доспех широк и стеснял движения. Но Этан был счастлив. Только усилием воли он заставлял себя не вертеть головой. Когда же ему показалось, две прелестные бьянки обсуждают именно его, покраснел до корней волос и был готов сразиться с десятком противников!

Брин привычно обежал взглядом галерею, откуда лицезрели поединки. Не только его, но и всех, кто сейчас выходил на мраморные плиты цирка. Жены, сестры, любовницы. Среди присутствующих с удивлением заметил Аяш ди Буи. Редкая гостья. Случаи её присутствия в цирке пересчитаешь по пальцам. Выделить девушку из толпы не составляло труда. Таких волос как у нее не было ни у кого. К тому же бардовое гамурра[55] очень шло ей.

«Солнечная Аяш,» − так звали за глаза дочь севаста Буи. Кто с насмешкой, кто с восхищением. Сам Брин склонялся к последнему. И начало этому положила их помолвка. Под высоченными сводами храма Святого Терена, под звенящие голоса хора, под монотонное чтение священника, ему было скучно до зевоты. Даже больше того, тоскливо. Он не верил в Создателя и ему все равно, каким словом благословят намерения соединить в будущем сердца. Под чтения псалмов он успел разглядеть резьбу алтаря, крапильную чашу, белоснежный полотенец, надлежавший ему и ей завязать в узел по окончанию обряда. Ничто не вдохновляло и не удивляло. Ни прекрасный наряд девушки, ни она сама, так похожая на зимнее солнце в снежном вихре. Вот только венка… венка, пульсирующая на её шее. Венка приковала его взгляд. Брин видел, как она учащенно пульсирует и пульсация тем быстрее, чем ближе к концу обряда. Он знал, как приятно ощущать эту пульсацию языком, доводя её обладательницу до высочайшего пика наслаждения. Тогда же он поймал себя на том, что действительно вот-вот высунет язык. Как пес почувствовавший течку суки. Завязывая узел на полотенце, его рука соприкоснулась с рукой Аяш, словно с раскаленным железом. Это касание разом разожгло пламень страсти в его груди. Касание и пульсирующая венка…

Брин сделал несколько мулине, разогревая мышцы. Продемонстрировал парочку финтов и контрприемов. Воздух упруго гудел под движущимся клинком. Красуясь, проделал удар в прыжке с разворотом. Удар театральный, неестественный, но неизменно производящий впечатление на зрительниц.

Раздались одобрительные хлопки. Брин изящно поклонился. Аяш смотрела не в его сторону, очевидно кого-то поджидая. Самолюбие кольнуло Брина в сердце. Он привык к вниманию женщин и был им не обделен и пожалуй избалован. И хотя прошло меньше недели, как носокомий Добг разрешил ему не принимать раствор селитры, ртутные пилюли и настойку вьюнка, посчитав постыдный любовный недуг излеченным, Брин не собирался отказываться от славы сердцееда. Он к неудовольствию вспомнил, сегодня мельком видел Джено ди Хааса. Не ради ли него она здесь? Неприятная мысль сделала зарубку в памяти. Если это так, с ним следует встретиться.

− Приступим? — спросил Этан, становясь в позицию. Рейнх горел желанием удевить прекрасных зрительниц. О том, чтобы не посрамить науку наставника фрайха Вейна он и не думал.

Брин трезво оценил противника. Этан таковым не являлся. Юноша правильно встал и старался держать оружие согласно вызубренной науке. Но бой не наука.

Брин коснулся своим мечом клинка Этана.

− Как скажешь.

Обязательный салют, отступление на шаг и схватка. Клинок Брина сделал полуоборот и мечи звонко соприкоснулись. Этан попытался удержать клинок противника. Брин не стал глупо тягаться силой, а протолкнул свой меч вперед. Пробка ткнулась в грудь Этана, оставив красный след на белом доспехе.

− Ваш верх! − признал поражения Этан и вновь занял позицию.

Вторую схватку он проиграл столь же быстро, как и первую.

− Парень, смени оружие, − посоветовали рейнху.

Советчик только что испятнал своего противника, и тот выглядел, словно подхватил корь. Обратившийся к Этану был ровесником Брина, высок, громогласен, длиннорук и очень гибок.

— Ты не чувствуешь клинка!

− Приветствую тебя Робер, − раскланялся Брин с говорившим.

− Рад тебя видеть, − ответил тот. — Разреши помочь твоему приятелю?

− Это мой родственник. Кузен Этан ди Маггон.

− Робер ро Уг, − назвался советчик. − Так что? Сменишь клинок? Или этот хитрец измажет твой доспех от груди до мошонки. С него станется!

− Не сочтите за труд, − попытался быть любезным Этан. Он старался скрыть досаду. Эх, если бы тогда птох не ушел без его ведома, и показал ему пару приемов, из тех, что рубил клефтов, он сейчас бы не выглядел неумехой. Протазан в его руках не знал бы неудачи!

Пока Робер подбирал Этану клинок, Брин еще раз оглядел галерею. Аяш беседовала с Шари ди Дуци. Вернее слушала девушку. Судя по лицу известия не из разряда приятных. Брин припомнил недавнюю историю с убийством тана Мистара. Имя Джено ди Хааса значилось в списках участников. Теперь уже ревность кольнула в сердце сына глориоза. Само по себе проявление такого чувства необычно. Может быть тому виной содержание письма, пересказанное ему Грегором? Нет, пожалуй помолвка. С того момента как венка участила пульс.

Второй тур Этан держался чуть лучше, но с тем же результатом.

− Позволь я, − оттеснил его Робер. — Ты не будешь возражать?

Брин постарался незаметно глянул на галерею.

− О! Понимаю твою озабоченность, − разулыбался Робер перехватывая его взгляд. — Думаю, в глазах будущей жены ты будешь выглядеть героем.

Брин усмехнулся. Дата назначена на начало апеллеоса. Срок чуть меньше трех месяцев.

− Она расстелет для тебя Лэттию и Гравер, а в изголовье бросит подушку, отроги Свейра. Говорят в лесах Кироиды славная охота. В основном на беглое ворье, но так даже интересней. Какое счастье! — насмешничал над женихом Грегор. — Летом я буду отдыхать на озерах. Свежий воздух пойдет мне на пользу! Я чахну в этой дыре от безденежья, лени и чрезмерной родительской опеки. На природу! Только прогони степняков! Умоляю!

Брин был против решения отца. Но нынче… Спроси его, счастлив ли он будет видеть в женах особу со столь сдержанным характером и столь примечательной внешностью? Он бы ответил утвердительно. И не колебался ни мгновения.

«Солнечная», − опять подумал Брин об Аяш. Пожалуй, это становилось похожим на наваждение! Кто бы мог загадывать, «бесчувственный» Брин растаял!

− Бьянки, − громогласно объявил Робер, взмахнув руками. — Парад!

Ему долго рукоплескали. Спафарий Уг слыл всеобщим любимцем. Несмотря на обычную внешность, он покорял красавец веселым нравом и легкостью манер.

Они сцепили с Брином клинки и сбили друг у друга с оружия защитные пробки.

− Время? — обратился Робер к галерее.

− Три! Пять! Десять! Час! — озвучили прекрасные зрительницы продолжительность поединка.

− Час? — якобы удивился Робер. — Бьянка Мойя, я знаю только один поединок, который следует вести час!

На галерее одобрительно зашушукались, захлопали, замахали веерами.

— Но для этого мне нужен другой противник и не столько много места.

− И что еще вам нужно? — насмешливо спросили Робера.

− Подушка.

− Вы собираетесь спать? — опять смешки и перешептывание.

− Пусть лучше кусают её, чем меня, − последовал ответ Робера и его галантный поклон.

Смех стал звонче, шушуканья больше.

Брин неожиданно осознал, уже в течение минуты смотрит на Аяш. Девушка, должно быть, почувствовала его взгляд, и посмотрела в его сторону. Брин склонился в приветствии. В ответ получил сдержанный кивок. Обмен любезностями не остался не замеченным. Галерея заволновалась больше, чем от слов душки Робера.

− Прошу! — пригласил Робер Брина. — Пять минут достаточно для подобной глупости, потом Солнечная Бьянка исцелит твои раны. Вкупе с сердечными.

Аяш присутствовал здесь не ради жениха, как многие ошибочно полагали. И сын глориоза и она сама и совершенный ими обряд Обмена Клятв вот уже четыре дня являлись объектами пересудов и сплетен императорского двора и всей столицы. Те, кто присутствовал на торжествах в храме Святого Терена, делились мельчайшими подробностями, кто не удостоился такой чести, мельчайшие подробности придумывали. И тем и другим было что обсудить и о чем поговорить. И потому обсуждали и говорили. Четвертый день. Тем не менее, самой пикантной подробности никто не знал и вряд ли узнает. Почему Аяш ди Буи, несмотря стойкое нежелание связывать свою судьбу с Брином ди Бекри, все-таки изъявила согласие на обряд.

− Раз отец дал слово…, − так объяснила она уступку бэну Леи.

Это была ложь. Первая ложь между девушкой и женщиной заменившей ей мать. Спасительная ложь. Бэну Леи не пришлось извиняться пред глориозом, что посчитала бы крайне унизительным, и ей не пришлось отправлять строптивую племянницу в храм Мереты. А ведь отослала бы! Честь рода слишком высока, чтобы считаться с чьей-либо судьбой. Даже единственной наследницы. Что касается Аяш…. В данном случае вразумительного объяснения не найти. Она, просто-напросто поддалась чувству, на протяжении последних дней тревожившему её. Чувству крайне странному. Некий сплав надежды, веры и ожидания. Все изменится, нужно лишь немного времени! Чуть-чуть! Девушка укоряла себя, что уподобляется маленькой девочке начитавшейся сказок. Объявится добрая волшебница и устроит её жизнь в лучшую сторону. Тем не менее, Аяш чувству уступила, пообещав, это единственная уступка, какую себе позволит. Венчанию, если дело дойдет до него, не бывать!

Так что, о чем бы ни шушукались на галереи, присутствие Аяш в рядах зрительниц обуславливалось просьбой Шари встретиться здесь. Конечно, поговорить можно где угодно, но среди фехтовальщиков находился её избранник, Матео, и этим сказано многое. К тому же после обеда в Императоре и Дрофах, объект обожания обещал Шари прогулку в Камерный Лес. Молодой человек продолжал дурить несчастной девушке голову. Бедняжка готова отправиться за ним на край света, но на край света Матео ди Дерте не собирался. Покуда раз в неделю приносили кошель с пятнадцатью солидами, столица его устраивала. За месяц ему набегало шестьдесят монет! Неплохо! Столичный вестарх получал жалование от императора в размере девяноста, а пропадал на службе и в праздники и в будни!

− Где вы встретились? — спросила Аяш подругу.

− Я поджидала Матео у Серебряного пруда, в Одиноких беседках. Я даже не заметила, откуда он появился! Буквально, из ниоткуда!

− И что хотел от тебя тот человек?

− Он спрашивал о Кайрин, − страшно таинственно прошептала Шари.

− Кто он такой, чтобы задавать о ней вопросы?

− Я не знаю кто он такой. Он сказал, что уполномочен допросить меня и если потребуется заключить в тюрьму для выяснения правды.

− В тюрьму? — не поверила услышанному Аяш.

− У него указ вестарха Гроза с императорской печатью! − девушка взволновано поджала губки. − Он обещал неприятности Матео.

− Что именно его интересовало? — Аяш уже догадалась о чем мог спрашивать незнакомец столь напугавший бедняжку Шари.

− Сначала расспрашивал об убийстве тана.

− Все что знали, мы рассказали.

− Он спрашивал, что произошло с Кайрин?

− Откуда он мог знать, что там произошло?

− Я не знаю. Но он требовал правды!

− Ты сказала? — возмутилась Аяш. Ведь они обещали ничего никому не говорить!

− Нет, − не уверенно ответила Шари.

− Ты сказала!

− А что мне оставалось делать? У него предписание подвергнуть аресту свидетелей убийства тана Мистара, сокрывших важные сведения. И он угрожал Матео и Джено!

− Он обманул тебя и ты выдала Кайрин, − упоминание воздыхателя никак не тронуло Аяш.

− Я сказала только, что убийца затащил её в шатер. А когда мы пришли, Кайрин лежала на ковре и платье её было смято. И мы помогли её смыть кровь и привели в порядок.

− Это более чем достаточно.

− Он тоже приходил к тебе?

− Нет.

− Значит придет. Он обещал прийти ко всем и узнать правду.

− Он уже узнал что хотел. Ты ему рассказала, − рассердилась Аяш. Её просто удивила глупость Шари.

− Но ведь с Кайрин ничего не случится? Ведь она прошла обряд? У нее все в порядке, − девушка вспыхнула маковым цветом.

«Создатель милосердный!» — догадалась о причинах подобной реакции Аяш.

− Я, думаю, стоит уведомить Кайрин, − уже спокойно сказала севаста.

− Она рассердится, − ужаснулась Шари. Только теперь девушка сообразила, выдав секрет, она потеряла подругу. И хорошо если только одну!

− Скорее, всего, да. Ты могла сразу её предупредить.

− Она попадет в беду?

− Уже попала.

− А мы?

− Это же про нее расспрашивали, а не про меня или тебя!

− Значит Матео тоже в опасности?!

«Какая дура!» − едва не произнесла в сердцах Аяш. Слезы в глазах Шари остановили её от грубости. Сейчас девушка походила на актриску из дешевенького театра. Расплачется, начнет заламывать руки и не успокоится, пока её не утешат и не простят.

Аяш обратила свой взор вниз, где шла яростная схватка между Брином и Робером. Под ахи и охи прекрасных зрительниц, под их ободряющие хлопки, под возбуждающий звон оружия товарищей, поединщики разошлись не нашутку. Они то сокращали дистанцию пробуя друг друга на силу, то расходились, стараясь поразить контратаками с уклонением или выпадами броском. Прием со скольжением, выполненный Робером, вызвал одобрительные выкрики у зрительниц. Грация леопарда! Браво!

В одной из встречных атак Брин получил царапину на плече, но не сумел коснуться противника.

− Представляю, сколько горючих слез падет на твою рану! — подсмеивался над ним Робер. — Ах, если бы меня так любили?

Робер прибеднялся и лукавил. Сестры Арда и Лэш, сполна давали ему и то и другое. Причем обе сразу. Когда дело дошло до спора кому он отдаст предпочтение, хитрец выдвинул ультиматум или обе или он прощается.

− Мое сердце столь велико! Вам обоим хватит места, − заверил Робер разобиженных сестер.

Бьянки Арда и Лэш дулись на него неделю. Однако, приметив избранника с новой пассией, пошли на мировую. Он вернулся к ним, сполна черпая и любовь и деньги богатеньких сестричек. Две сестры, в два раза больше подарков, но и два раза больше забот и хлопот. Особенно по ночам. Но Робер справлялся.

Очевидно, воспоминания о прекрасных станах сестриц отвлекли его и он пропусти выпад Брина. Черточка прокола украсила доспех на груди поединщика.

− Они принесут тебе венок, − мрачно пошутил Брин.

Робер беззаботно рассмеялся. Они раскланялись под бурные хлопки зрительниц. Брин посмотрел на галерею и не нашел Аяш.

«Рыжая курва», − подосадовал он на её холодность и невнимание.

В зале легкое замешательство. Пятеро керкитов в одежде из черной лакированной кожи, в коротких плащах с вензельной короной на плече, прошествовали сквозь зал.

Вел их декарх Мэдок ди Хенеке.

− Севаст Огюст ди Саб? — обратились он к одному из присутствующих.

Статный франт презрительно оглянулся на них.

− Допустим. И что?

− Ваше имя Огюст ди Саб? — потребовал четкого ответа Мэдок. − От имени закона мы разыскиваем Огюста ди Саба. Это вы?

− Скажи, что не нашел, — скривился Огюст.

− Вы арестованы. Сдайте клинок, − потребовал Мэдок.

− Тебе? С удовольствием!

Огюст, он только закончил разминочный тур, атаковал Мэдока. У Брина, наблюдавшего со стороны, дернулось веко. Так всегда, когда он был чем-то внезапно взволнован. Карьера Мэдока могла окончиться прямо здесь, от одного единственного удар. Огюст ди Саб слыл приличным фехтовальщиком.

Мэдок отшагнул, повернул корпус, уклоняясь от выпада. Движения ухода выполнил легко, как в танце. Остальные керкиты рассыпались полукругом, доставая оружие. Не помочь своему декарху, а не допустить других в схватку. Горячие головы готовились ввязаться в спор. Ведь с галерей на них смотрели прекрасные глаза прекрасных бьянок и бэну.

Легко вытянув меч, Мэдок парировал второй выпад. Хотя чему удивляться. То, как она справился с Элианом не доказательство ли умения постоять за себя? Брин подивился хладнокровию и реакции юноши. Огюст атаковал еще раз и опять безуспешно. Пожалуй, неоправданно много бесполезных движений для такого скандального бретера как Саб.

Севаст чуть отступил. Поменял стойку. Брин знал, в ход пойдет знаменитая «связка Ройга». Каскад ударов, наскоков, финтов последовал незамедлительно. Маэстро Филлипо называл их вульгарными, но весьма эффективными. Тех кто пользовался «связкой Ройга» маэстро величал ремесленниками большой дороги. Зал на мгновение затих наблюдать редкое действо. Кто-то хотел насладится мастерством, кто-то полюбоватся как утрут нос новоявленным законникам, кто-то в желании подсмотреть. Обрести умение «связок Ройга» стоило дорого.

Все старания Огюста пошли прахом. На середине связки, когда клинок вовлечен в непрерывное движение и ничего сделать нельзя, Мэдок неожиданно контратаковал. Огюст буквально наскочил на меч декарха керкитов. Буян оторопело уставился на расплывающееся по одежде кровяное пятно.

− Если вы не отдадите оружия, − Мэдок чуть надавил на клинок, кровь побежала быстрее. — Вы умрете.

− Мне нужен носокомий! — потребовал Огюст.

− В Шароне он есть, − заверил его Мэдок.

Присутствующие онемели. Бросить благородного севаста в Шароне? В эту дыру, где сидят хосарии и клефты!

− Я отказываюсь идти, куда бы ни было, покуда мне не окажут помощь! — огрызнулся Огюст.

− Тогда я вынужден вас убить, − объявил Мэдок. — Этого требует закон и слово императора.

− И в чем его обвиняют? — выступил вперед один из дружков Саба.

− В тройном убийстве на площади Саран.

− Это была дуэль! Я был секундантом тана Ифиа.

− Тогда почему у секундантов противоположной стороны раны на спине?

− Они были трусы!

− Это вам и предстоит доказать, − ответил Мэдок. — И заодно объяснить, за что тан Ифиа уплатил вам двести солидов, если это был поединок чести?

В зале мгновенно стало тихо. Обстоятельства дуэли Ифиа и кентарха Сэрона муссировали неделю. Слабо верилось, что малодушный Ифиа одолеет боевитого Сэрона. Но одолел и теперь понятно как или точнее с чьей небескорыстной помощью.

Не прошло и минуты, Огюста ди Саба увели, а в зале прежний смех и оживление. Не такой человек Огюст, заставить долго помнить и печалится о себе.

Брин, Этан и Робер вместе покинули зал, пропустить по стаканчику винца. Хороший бой и знакомство следовало отметить. На одной из тенистых аллей Брин опять столкнулся с Аяш. Девушка сидела в беседке. Брин счел возможным подойти и еще раз поприветствовать.

− Примите мое восхищение, бьянка Аяш, − легкости и грациозности его поклона позавидывали бы танцовщики балета. — И разрешите представить моих спутников.

Аяш дозволяющее кивнул.

− Этан ди Маггон, мой родственник из Ирля и Робер ро Уг, мой добрый приятель.

Молодые люди по очереди откланялись. Не столь изящно, но…

− Желаю кирам доброго дня, − ответила Аяш. Отказ от дальнейших бесед прозвучал изыскано и безапелляционно.

И Этан и Робер посчитали должным отойти. Брин задержался.

− Вы кого-то поджидаете? — спросил он, любуясь девушкой. Почему же девушкой? Будущей супругой.

− Да, − ответила Аяш с неохотой.

− Вы присоединится к нам в зале трапез? — изъявил просьбу Брин. Чем больше он глядел на Аяш, тем более находил справедливым комментарий Грегора. Такой не будет ни у кого! Она не дурна, не глупа и не очень стремится быть в обществе. И что не маловажно, полностью соответствует представлением отца о качествах жены его сына. Ибо настоящую жену в понятии старшего поколения должно заботить две вещи муж и дети.

− Я не могу ответить вам положительно, − отказалась Аяш.

− Тогда скажите где и когда мы можем встретиться, − проявил настойчивость Брин. — Если вас стесняет шум и присутствие посторонних, я подыщу спокойное место.

− Я не нахожу причин по которым желала бы встречи с вами. Ни в зале для танцев, ни в покоях второго этажа.

− Но рано или поздно такое время настанет.

− Если этому суждено сбыться произойти.

− Суждено? — не понял её слов Брин.

− Именно.

«Она совсем не умеет гневаться», − подметил Брин и признался.

− До не давнего времени я не находил предложение брака с вами заманчивым.

− Почему вы переменили мнение?

− Я самолюбив. И то, что есть у других и нет у меня, вызывает во мне белую зависть. Но я предпочитаю обладать тем, что вызывает зависть у других.

Аяш сдержано посмотрела на Брина. Пусть уж лучше Джено, чем он! Джено к которому чувства столь же внезапно остыли, как и вспыхнули.

− Искренне надеюсь, обстоятельства изменятся, и мы останемся просто знакомыми.

− А я искренне надеюсь, на обратное, − поклонился Брин, прощаясь. — Как и на то, что вы встречаетесь не с Джено ди Хаасом.

Брин ушел. Его самолюбие немного утешилось. Он сумел вызвать в Аяш хоть какое-то чувство. Не будь Брин излишне гордецом, то, наверное, предпочел оставить последнее слово за ней. Но он любил побеждать во всем. Увы! Женщины не прощают своих поражений. Тем, кого недолюбливают − никогда.

Брин, Робер и Этан двигались по аллеи, окунаясь то в тень деревьев, то в солнечный свет.

− Тебя не похвалили? — спросил Робер приятеля, видя его не лучшее настроение. Кто поймет этих баб? Можешь разбиться в лепешку и они не удостоят тебя взглядом. А бывает из-за какого-нибудь миленького пустячка ввиде колечка или кулончика, осыпят ласками и вниманием.

− Легче упросить Кайракана устроить сейчас снегопад, − съязвил Брин. Не смотря на словестную победу, он был зол. Джено ди Хаас не шел у него из головы.

− У тебя очень красивая невеста, − вставил слово Этан.

− Ты же не думал что он выберет каргу? — рассмеялся Робер. — Ничего мы и тебе подыщем. Хочешь, я уступлю тебе одну из своих сестричек? Лэш! Она такая насмешница!

Он заливисто расхохотался. Из их троицы у него одного было расчудесное настроение.

Брин собирался сказать приятелю колкость, но не успел. В груди столкнулись ревность, злость и все остальные чувства сразу. Ревность одолела все!

На встречу Брину, в сопровождении трех друзей шел Джено ди Хаас, бывший (или настоящий!?) возлюбленный Аяш ди Буи. Вся компания блистала новенькими перевязями с серебром и песочного цвета плащами дефенсоров[56] Шестой кавалерийской турмы.

− Что это с тобой? В твоем лице жажда драки? — перестал веселиться Робер. — Уж не хочешь ли ты впутать нас в скверную историю?

− Если боитесь, подождите меня в Дрофах.

− Ну нет! — возмутился Робер. — Что я расскажу своим крошкам? Ничего?

− Вы собираетесь драться, − зашлось сердце от радости у Этана. Определенно он попал в столицу в удачное время. Он еще только неделю в гостях, а уже столько повидал. Предупреждение Вейна об осмотрительности юноша даже не припомнил.

Примерно через полста обоюдных шагов тройка и четверка встретились.

− Могу я узнать, куда вы направляетесь? — задал вопрос Брин Хаасу.

− Собственно вам, что за дело? — удивился Джено.

− Раз я спрашиваю, следует отвечать, − уставился Брин на дефенсора.

− Кир, вы ищете ссоры? — открыто спросил Джено. Молодой человек сделал шаг назад. В таких случаях надо держать дистанцию. Дуэли не турнирные поединки. Правила схваток минимальны и просты.

− Разве я похож на человека ищущего ссоры? — возмутился Брин.

− Именно так.

− Киры меня оскорбили, назвав скандалистом, прошу вас быть секундантами своего приятеля, − заявил Брин. Дефенсонам ничего не оставалось, как согласится.

− Дуэли здесь запрещены, − напомнил один из дефенсоров, без особых иллюзий замять ссору или перенести в более подходящие место.

− Это не займет много времени, − пообещал Брин.

− Ой, ли! − не согласился один из друзей Джено.

− Сейчас узнаем.

Джено отдал плащ одному из товарищей.

− Так-то лучше, − одобрил Брин и ринулся в атаку. Он пренебрег всеми правилами. Не поприветствовал противника, не справился готов ли тот защищаться, не скрестил клинки знаменуя начало боя, не испытал защиту.

Сталь зазвенела яростно и часто. Джено хватило дистанции вытащить меч, но он едва отбивался, отступая на каждый удар. Брин безрассудно наращивал скорость атак и темп боя. Раздавить, растоптать, сломить, унизить! Все желания в одном порыве! Аяш поджидала этого хлыща! После того как их союз осветили в церкви под ликом её обожаемого Создателя! А этот певец любви летел к ней как на крыльях! Хотел похвастаться своей новенькой амуницией! Назначить встречу в укромном уголке! Как же! Старая любовь не проходит!? Брин даже сбавил шаг. Так ли она невинна, как хочет казаться!? Не следует ли ей во время венчания испить воды гагат![57]

Сердце Брина окунулась в черную грязь ревности. А что если… он и она… что если…

Не смотря на пассивность действий и осторожность, Джено умудрился пропустить удар и меч Брина ткнул ему в бедро. Дефенсор вскрикнул и отскочил на пару шагов. Брин остановился из опасений, что противник попросту удерет.

− И вы носите плащ Шестой турмы?! С такой выучкой и в Пушту? Там полно покойников и без вас, − умышленно произнес Брин. Теперь Джено, даже если и думал сбежать, не сбежит. В присутствии однополчан выказали неуважение, не просто Джено ди Хаасу, а дефенсору турмы. Долг обязывает доказать обратное сказанному или умереть.

− Ну! Смелей! Смазливый любимчик, − подстегнул Брин к атаке свою ярость и устремился вперед. Джено защищался, как мог. На большее его умения не хватило. Вполне возможно он выжидал, когда противник выдохнется. Будь это обычная схватка, несомненно, ему бы удалось выгадать момент и подловить Брина на контратаках, но мотивация противника была многократно выше его собственной.

Косой секущий удар располосовал Джено лоб, разрезал веко не повредив глаза, вспорол щеку до зубов и зацепил кость на скуле.

− Теперь севаста Буи не сочтет тебя столь привлекательным кавалером. Или она любит мужчин носящих шрамы?

Джено шатаясь отступил на полшага. Кровь заливала глаз. Он выдернул платочек, прикрыл рану. Сдаваться он не собирался, продолжая держать меч перед собой.

− Брось клинок! — крикнул ему Этан. — Брось!

Ошалевший от боли Джено не услышал его. Но, даже услышав, не мог отказаться от продолжения схватки.

Брину показалось, он увидел на краешке платка вензельную вышивку буквы «А». Барабан сердца застучал новую атаку.

− Брось!

Меч Брина описал мулине, отвел, меч Джено в сторону. Проникающий укол в грудь и второй режущий вниз живота, к паху.

Джено упал, подплывая кровью и слабо шевелясь.

− Думаю, теперь она сочтет тебя никудышным любовником, − стряхнул кровь с клинка Брин. − Киры, я даю ему жизнь, − и отсалютовал дефенсорам. — Не знаю, нужна она ему или нет.

Товарищи подхватили Джено и потащили к лекарю.

− Ваш последний удар был необязательным, − произнес Этан. Идти куда-либо ему расхотелось. Он не так представлял поединки между благородными людьми.

− Кто может сказать наверное, − покручивая жидкий ус вздохнул Робер. Голос весельчака не столь радостен, как прежде.

Брин осмотрев клинок, вытер его тыльной стороной перчатки и вложил в ножны.

− Юноша, − обратился он к родственнику, − когда вас сочтут достойным поединка или вы обретете мастерство, дающее право их назначать, можете поступать, как заблагорассудится. Казнить или миловать будет зависеть от вашего великодушия. И чем больше у вас великодушия, тем короче ваш дуэльный клинок. Потому примите логику моих поступков сейчас. Лучший враг это тот, который после первой встречи с вами никогда не сможет вам навредить впоследствии. Из этого следует, лучший враг − мертвый враг.

18

Черный лебедь изящно скользнул по глади пруда, не колыхнув белоснежных лилий и не смутив вод. Ему на встречу, словно отражение, плыл второй. Величественные птицы встретились, потянулись друг к другу клювами, обвились шеями, исполнили легкий пируэт. На их кружение и ухаживания можно любоваться долго, не жалея потраченного времени.

Аяш в надежде глянула на аллею и подосадовала. Неужели слуга не передал её просьбу Кайрин?

Фрайха Смет находилась совсем неподалеку. Прогуливалась у розария, держа под ручку свою приятельницу. Нужную приятельницу. Кайрин внимательно слушала щебетание Нании ди Гроз, стараясь за неудержимым потоком слов не пропустить важное. Занятие не из приятных, но приходилось терпеть, поддакивать, кивать головой, соглашаться с глупостями и вздором.

Нания, полнотелая, туго затянутая в корсет особа, являлась до мозга костей сплетницей. Будучи женой столичного вестарха Гроза, она без зазрения совести злоупотребляла добросердечием своего мужа, знавшего секреты столицы от подвалов лачуг и до крыш дворцов. И пускай вестарх слыл человеком крайне жестоким, в семье он позволял себе роздых. Не давать отдушины чувствам − скоро нажить душевную болезнь, предупреждал носокомий и Гроз ему верил. Потому вернувшись из пыточных камер Шароне под крышу своего дома, он преображался из безжалостного судии в рохлю и подкаблучника. Конечно, досадная слабость жены совать свой нос в служебные дела осложняла их взаимоотношения, но не настолько, чтобы считать семейную жизнь Гроза безнадежно загубленной. Он был по-своему счастлив. Ибо упрятанное за семью печатями от сторонних глаз и ушей по причине государственной важности, легко открывалось Нании в ночной тиши. Не только вестарх славился умением добиваться ответов. Он сам ничего не мог противопоставить сладким пыткам своей бэну.

Приятельницы прогуливались более получаса и за это время Кайрин уяснила: равдуха Дентри прибывшего из Ирля, и увы! и не схватившего убийцу тана Мистара, тем же днем отправили в Венчу с секретной миссией возложенной самим эгуменосом. Непонятно почему, тайно отпущен на свободу Гибиус, которого с таким трудом выскребли с самого дна Старого Города. С непосильной для равдухов и инквизиции задачей, она справилась за три месяца. Бараман безуспешно бился почти два года. Ирльский катепан Дуфус усилено прочесывает окрестные леса и овраги, ловит сбежавших из Баглона каторжников. Особенно одного, со шрамом на лице. Нания сама держала в руках описательный лист, где подробно указаны приметы преступника. К сожалению, на вопрос Кайрин что такого натворил человек со шрамом на лице, Нания внятно не ответила. Приплела какой-то мор в Морте. После того как Венсон позволил себе погибнуть, судьба владений фрайхи Бортэ перестали интересовать Кайрин. Во всяком случае теперь. Нынче все её внимание приковано к Мэдоку и запаздывающей доставке некоего архиважного предмета.

Кайрин проводила подругу в цирк, смотреть поединки. Она точно знала, Нанию привлекают не фехтование, о чем та постоянно утверждала, а их участники, стройные и мускулистые юноши, совсем мальчишки. Ее собственный муж не мог похвастать статью и умением драться. Заводить адюльтер Нания справедливо опасалась. Поскольку рано или поздно секреты большие и малые, постыдные и не очень, становились известны её мужу, вестарху Грозу. Однако у Кайрин имелись кое-какие соображения по этому поводу и она уже предприняла некоторые шаги.

Оставив Нанию на попечение сестер Арде и Лэш ди Тенери, Кайрин поспешила в парк, где её давно заждалась Аяш. Но по пути получилась непредвиденная задержка − встреча Натаном ди Сарази. Избранник рассыпался в любезностях, приветствуя её. Даже улучшив, момент шепнул.

− Вы очаровательны как никогда!

− Вы находите? — сделала удивленные глаза Кайрин. — Насколько?

Выслушивать пустые комплементы, у девушки совсем нет времени. Но тут особый случай.

− Мне не с чем сравнить! Разве с этим солнечным днем, − пел соловьем Натан. − Вы не выходите у меня из головы с того самого дня когда волхв даровал вас мне! С той минуты как я прикоснулся к вашим…, − женственный жест холеных ручек ясно показал, о чем именно он говорит.

− А как же крошка Луиз?

Сарази задохнулся, словно его облили ледяной водой. Имя его любовницы знали не многие. Два-три приятеля? И кто же из них проболтался?

− О чем вы, бьянка? — легко сделал невинное лицо Сарази.

− О её сбитых локтях.

Тут уж Сарази вовсе не нашелся с ответом. Луиз всему прочему предпочитала doggystyle[58] и нежно звала его «мой кобелек». Сарази умилялся прозвищу и старался, как мог. Порой, даже слишком.

− Матушка справлялась, ждать ли вас к обеду? — благоразумно сменил тему рейнх.

− Нет. У меня встреча.

− Надеюсь не с мужчинами? — Натан наиграно нахмурился.

− Покажите мне хоть одного, − ответила Кайрин.

− Тогда позвольте вас проводить? − спросился Натан примирительно.

− Я не заблужусь, поверьте, − последовал незамедлительный отказ Кайрин.

Раставшись, она поспешила к месту назначенному Аяш, но все же нашла возможным перемолвится словцом с одним из слуг и отправила того с запиской. Солид придал посыльному удивительной прыти.

− Твой Брин сегодня блеснул, − весело произнесла Кайрин, обменявшись приветственным поцелуем с Аяш.

− В таком случае Мэдок ди Хенеке предпочтительней, − не разделила восторга подруги севаста.

− Если хочешь, я вас познакомлю, − с ходу закинула удочку Кайрин, уловив в словах Аяш отчужденность.

− Ни к чему не обязывающие знакомства, как правило обременительны, − оказалась девушка.

− Можно подумать! − рассмеялась Кайрин. — К чему тебя обязывало знакомства с Джено? А?

Упоминание вызвало досадливый вздох у Аяш. Тогда Кайрин тихонько пропела.

Как прекрасны ваши локоны,

С ароматом вечерних цветов.

Как красивы вы и жестоки вы!

И жестока ваша любовь!

Джено чудесно исполнил песню, аккомпанируя себе лютне. Он посвятил пение солнцу и все догадались кого взволнованный юноша имел ввиду.

Аяш осталась спокойной и Кайрин заподозрила, некто другой занял сердце или по крайней мысли её медноволосой подруги.

− Так о чем ты хотела поговорить? — перешла к делу Кайрин. Проводить время в приятном обществе хорошо. Но у нее сегодня назначены две встречи, которые никак нельзя отложить или перенести.

− К Шари приходил человек и интересовался убийством тана Мистара.

− Таких последнее время много.

− Он требовал правды и предъявил бумаги, выданные вестархом Грозом и заверенные печатью самого императора.

− С печатью императора?

− Так утверждает Шари.

− Таких бумаг не может быть. Ни император, ни патрикий такими вопросами не занимаются. Вестарх, либо равдухи, либо инквизиция Барамана. Их документы заверяются собственными печатями, а не печатями Нобилиссима, − уверенно, со знанием вопроса ответила Кайрин.

Аяш лишь нахмурилась, услышав бюрократические подробности. Знания, несвойственные обычным смертным, остались без её внимания, и напрасно!

− Он угрожал заключить в тюрьму и Матео и её.

− Матео? — не удивилась Кайрин. Не составит труда догадаться, о чем могли спрашивать Шари, на чем подловили и выведали правду.

− Она рассказала, − признала Аяш. Ей было неприятно это говорить, будто она сама выдала секрет, сохранять который они поклялись.

Севаста с тревогой следила за Кайрин. Блеск в голубых глазах можно истолковать по-разному. Волнение, слезы, гнев.

− С этим ничего не поделать, − смиренно произнесла Кайрин. — Если правду знают двое, значит, её знают все.

− Ко мне еще никто не приходил, − заверила подругу Аяш.

Кайрин кивнула. Её занимала мысль, кто тот человек, что встречался с Шари. Вряд ли рядовой равдух. А если и так, то за ним стоял некто, кто направил и позволил визитеру добиться правды, прибегнув к угрозам и обману. Таким человеком мог быть эгуменос Бриньяр.

Кайрин тяжело вздохнула.

− Тебе плохо? — забеспокоилась Аяш. Со стороны она наблюдала за подругой.

− Нет-нет, все хорошо, − не стала делиться своими размышлениями Кайрин.

− Если он заявится ко мне, я ничего не скажу.

− Спасибо, я знаю, − печально произнесла Кайрин и печаль её была весьма правдоподобна.

Они прогуливались по аллеи в молчании. Аяш считала бестактным что-либо говорить, а Кайрин не спешила расстаться с подругой. Та хоть и присутствовала, но не мешала, обдумывать сложившуюся ситуацию. А сложилась она из рук вон плохо. И чтобы её поправить, придется сегодня сделать еще один визит. Отбывший в Венчу равдух её не беспокоил. Обернется не скоро, а вызнает немного. Если вызнает. Расспросы сами по себе её тоже не сильно волновали. Максимум в чем её обвинят в обмане. Но обман надо доказать. Эгуменос не станет связываться с волхвами, для этого он достаточно осторожен и дальновиден. Единственный человек способный приоткрыть изнанку обряда, Джэлех. Алхимика рано или позно найдут, вне всякого сомнения. Но не завтра и не послезавтра. В лучшем случае через месяц. К тому времени она что-нибудь придумает. Хуже другое. Если увязать поиски каторжника с опозданием доставки клиди, то очевидно эгуменос прознал про вартовский секрет. Значит ли это что Бриньяр знает о самом клиди? Тут только предположения. Задержка посылки, пожалуй, самое уязвимое место. Реликвия рода Хенеке перевесит любую фигуру в империи. Заговорит гонец заговорит и шен Матуш. Симодарию незачем упорствовать, а с учетом её угроз, он с радостью выложит все. Тогда самой придется отвечать на неприятные вопросы. Так или иначе, из-за реликвии достанется Мэдоку. Парень может пострадать. Плохо! Очень плохо. А медлить еще хуже…И начинать следует с…

− С симодария, − вырвалось вслух у Кайрин.

− Ты что-то сказала? — не поняла Аяш. Севасте хотелось как-то утешить подругу, выразить свое сочувствие, но она боялась сделать еще хуже. Не трогай рану, быстрее заживет. Насколько высказывание справедливо по отношению к ранам душевным?

− Ты остаешься? — спросила Кайрин, опуская ответ на вопрос подруги.

− По-моему я здесь и без того слишком долго нахожусь, — не раздумывая ответила Аяш. — Я тут только из-за Шари. Видите ли, в другом месте ей не так удобно.

− Увивается за Матео? — усмехнулась Кайрин. В кошеле доставляемом еженедельно воздыхателю Шари, её деньги.

− А по кому еще? Он обещал ей прогулку в Камерный Лес.

− Где сосны до неба! — вздохнула Кайрин. — Была там недавно с Натаном. Удивительно, как мужчины могут испортить приятное времяпрепровождение. Обязательно надо лезть целоваться и распускать руки.

Аяш помрачнела. До назначенного дня её собственной свадьбы оставалось восемьдесят шесть дней. Действительно ли все обернется к лучшему.

− Давай заедим на Ста Кравватин. Хочу посмотреть ткани, − предложила Кайрин. — Говорят, выбор очень велик. Больше чем на Панагорие[59].

− Только ненадолго, − согласилась Аяш. Дома её ожидали новые мулине, доставленные златоторговцем. С той поры как портрет дорисован дело не сдвинулось. Нитки ей казались блеклыми, не в состоянии передать живую человеческую искру. Вот если бы она еще раз увидела того человека. Его глаза. Необычные. В них за пеплом выжженной утратами судьбы упрятана боль надежд.

Они покинули «Императора и Дрофы» в доаспэ[60] Кайрин. Темно-гнедые жеребцы, яростно храпя и перебирая ногами, готовы нестись быстрее ветра, сметая препятствия на своем пути. Грум оборвал вожжи, сдерживая их буйное рвение.

Ярмарка тканей открылась только вчера и люд. Простой и богатый, стекался на площадь со всей столицы, поглазеть или купить. К некоторым прилавкам не пробиться, толчея, ор и ругань. У других наоборот почти никого. Либо качество товара не устраивало, либо цена. Дополняли общую суматоху бродячие жонглеры и фокусники. Развлекая зевак, давали представление на мало-мальски свободном пяточке. Собирали своих зрителей певцы и чтецы, тревожа души байками о любви, войне, разлуке и встречах. Где-нибудь в сторонке, неприметно, располагались гадалки. Обряженные в цветастые юбки и кофты, в бусах, браслетах и ожерельях из монет, они катали шарик по блюдцу с буквами, гоняли перышко по воде, подвешивали кольцо на нитке, раскладывали семь черных и семь красных карт, из последовательности толкуя грядущее. Всяк зарабатывал кусок хлеба. Кто честным торгом, кто обманом, кто воровством. Ради пресечения краж шныряли в толпе катаскопы, шептались с виглами. Подозрительных задерживали, допрашивали, обыскивали. Пойманным с поличным, декарх виглов рубил пальцы на высокой чурке. Отрубленные фаланги горкой лежали в специальной корзине.

Большинство прилавков Кайрин миновала, не поворачивая в их сторону головы. Торгуют дешевкой. Может какой деревенской ше-не или провинциальной бэну товар и подходит, но только не ей. Аяш еле поспевала за подругой. Но вот Кайрин укоротила шаг, стала подходить к одному торговцу, к другому.

− Прекрасная бьянка обратите внимание, − торговец тряхнул в воздух батист. Ткань зависла облаком и медленно опала. — Легче пения птиц. Легче утреннего ветерка.

Кайрин потрогала ткань, но её внимание привлекла другая.

− Всех обойдете, а лучшая объярь[61] у меня, − похвалился торговец и сверкнул веселыми глазами. Врет ведь! Но врет уверенно. − Посмотрите бьянка отсвет! Золотистый,− Торговец пододвинул тюк. — Есть с серебристым, − просто указал на полку. − Она дешевле. Могу предложить парчу из Рааба. Лучшую парчу. У меня только самое лучшее. Поверьте, бьянка.

Кайрин покрутила носом. Товар хорош, но не то.

Со следующим торговцем она и разговаривать не стала.

− Зачем мне твоя чанча[62]? Я похожа на нищенку? — вспыхнула Кайрин, услышав первые слова предложения о покупке. Торговец стушевался, не зная, отвечать или лучше промолчать.

− Что ты ищешь? — спросила Аяш. Ярмарка большая не один час пройдет, пока обойдешь-обсмотришь.

− Ткани, − коротко ответила Кайрин. Из её уст это прозвучало настолько претензионно, что Аяш усомнилась, найдет ли она вообще что-нибудь её устраивающее. Но Кайрин нашла.

− Смею ли я показать свой товар? — спросил разрешения торговец. У него была несколько странная вязкая речь. Он не проговаривал окончания.

Выглядел торговец спокойным. Не на гран не волновался по поводу покупателей, заведомо зная, простой смертный не может себе позволит ни пяди из его тканей. Он сутул, крючконос, загорел, на голове маленькая кругленькая шапочка. Едва торговец заговорил, из-за ширмы появилась девушка, тонкая, гибкая и смуглая.

− Чира поможет вам советом, если он вам понадобится.

Торговец положил на прилавок один тюк, второй.

− Это эрральди[63]. Идеально подходит для верхней одежды. Он не очень тяжел.

− И не очень наряден, − дополнила Чари. — У нас есть муга[64]. На ярком свете ткань кажется золотой, — она выложила ткань перед Кайрин и развернула. − Но только кажется.

− Какой наряд вы хотите сшить? — спросил торговец, не видя особой заинтересованности у покупательницы.

− Свадебный, − ответила Кайрин, стараясь заглянуть за спину торговца. Хороший товар всегда предлагают в последнюю очередь. Ведь его все равно купят.

− О, ваш избранник заслуживает увидеть вас не превзойденной! — покачал головой торговец.

− Мой избранник заслуживает увидеть меня обряженной в бурет[65].

Чари звонко рассмеялась.

− Мужчины не умеют чувствовать ткань. Они видят лишь внешний блеск, но не понимают сути. Если вы поклоняетесь Создателю, могу предложить вам викунью. Это не шелк, шерсть. Но очень тонкая и очень дорогая. Животное стригут раз в три года, потому и цена на него соответственная. Есть белая, есть с золотым шитьем, есть окрашенная в пурпур.

− Хоть надо мной и Создатель, но обряд пройдет по обычаю Кайракана.

Торговец переглянулся с Чари. Та на минуту пропала.

− У нас есть то, что вам понравится, но…

К удивлению Кайрин торговец не вздохнул. Они ведь всегда вздыхают, собираясь заломить занебесную цену.

− Ваше но обнадеживает.

− Я даже боюсь говорить, насколько она хороша и насколько она дорога, пока вы не взглянете.

Чари принесла длинный ящик из лаврового дерева и открыла. Аяш, она стояла позади в стороне, показалось, в ящик просто налили золото. От легкого толчка по нему пошла легкая рябь. Чари отдернула занавесь с окошечка и пододвинула ящик под солнечный свет. Ткань ярко вспыхнула. Стало светлей, чем на улице. Отблески солнца, от темно-желткового до белого, заполнили внутреннее пространство в палатке.

Кайрин восхищенно вздохнула, протянула руку потрогать материал.

− Это шелк из паутины паука-круглопряда. Паутину ткут только самки и только несколько месяцев в году.

− Сколько?

− Вы разочаруете жениха. Это не бурет и не твилл и даже не головер.

− Сколько?

− Две тысячи солидов, − произнес торговец со спокойствием. Ему незачем волноваться. Ткань и так его, а вот покупательнице…. Надо знать тщеславие женщин. Тем более в день свадьбы.

− Доставьте покупку завтра на Энас Сфэндамос, в дом фрайхи Кайрин ди Смет. Вы получите свою цену, − согласилась Кайрин, не задумываясь.

Пока Кайрин и Чари обсуждали достоинства и качества ткани, торговец обратился к Аяш.

− А вы? Неужели не одна из моих тканей не смогла понравиться вам. Наверное, я плохой торговец. Если позволите? Чари!

− Бьянка у вас тоже серебряная нить в косице-облако, − обаянию юной помощницы трудно противостоять. − Или вы уже сшили наряд?

− Я могу предложить вам такую же ткань, − вкрадчиво произнес торговец.

− Нет. Создатель не поймет моей не скромности.

Торговец не настаивал. Искусство торговли состоит в умении продавать, а не врачевать душевные раны.

− Вы из Децимии? — спросила Кайрин торговца, не торопясь уходить.

− Да, бьянка. Я имею счастье быть подданным Аррага Шестого.

− А что носят сейчас при дворе Нобилиссима?

− Их величества? — переспросил тот, не поняв смысла последнего слова.

− Да.

− Вам лучше спросить об этом у Чари.

− Фасон разный, − ответила Чари. — Крой не такой свободный. Особенно заужают лифы, что бы подчеркнуть…, − девушка глянула на торговца.

− Я ничего не слышу, − рассмеялся он и отошел в сторонку.

− Подчеркнуть область груди. Вырезы пожалуй через чур откровенны и мало драпируются. Позволяют видеть, то что раньше дозволялось лицезреть мужу.

− О, да! — подтвердил торговец, хотя якобы ничего не слышал.

− Повсеместно отказались от шлейфов, − голос Чари стал тише. − Не носят фундоши.

Кайрин с Аяш переглянулись. Возмутится бесстыдством или повеселится свободе нравов.

− Все из-за нового танца. Картадала.

− Это когда кавалер высоко, как только может, подбрасывает свою бьянку, − с невозмутимым видом пояснил торговец. — Чем выше взлетает она, тем выше взлетает подол, тем больше вероятность зрителю убедиться, под юбками нет нижнего белья.

− А цвета?

− Цвета? — его спокойный взгляд преисполнился лукавства и он заткнул уши.

− Предпочитают оттенки красного, − ответила за него Чари.

− Какие именно? — выпытывала Кайрин. Ей было не понять, что за тайна такая заставила вдруг умолкнуть торговца.

Чари вытянулась через прилавок и поманила к себе Кайрин.

− Если вы знаете стародецимийский… Ла Филлетте, ла Вирдже, ла Даме, ла Релиджис.[66]

Кайрин фыркнула и покосилась на торговца. Слышал ли? Он ничего «не слышал».

Когда они вышли, Аяш спросила.

− Что такого сказала тебе торговка?

− Поверь, Создатель будет благодарным если я не скажу, а ты не узнаешь, − и снова рассмеялась.

Потом они расстались. Кайрин уступила ей доаспэ, сказав, что заглянет еще в одно место. Они обменялись поцелуями в щеки, и Аяш отправилась на выход. Народу на ярмарке прибыло, и пройти между толкучкой не так просто. Иногда она ловила на себе посторонние взгляды. Женщина без провожатого или без компании всегда объект пристального внимания. Где-то сбоку яростно закричали. Визгливый голос требовал доплаты. Голос неприятен. Она невольно посмотрела в ту сторону, откуда он доносился. Из-за этого Аяш едва не наступила в лужу, ловко поддернула подол, широко перешагнула и столкнулась… с убийцей тана Мистара. У Аяш перехватило дыхание. Сердце учащенно забилось. Она снова почувствовала себя там, на поляне. Девушка поспешно отвела взгляд. Но чего она боится? И почему? Тут же вскинула голову, стараясь выглядеть невозмутимой. Человек пропал. Вокруг другие лица и фигуры. Его нет! Аяш даже привстала на цыпочки посмотреть, куда он пошел, не затаился ли рядом?

− Вы кого-то потеряли, бьянка? — вежливо обратился к ней вигл.

− Нет. Я никак не могу пройти к выходу, − взволновано произнесла Аяш.

− Вас сопроводить?

− Если можно, − согласилась девушка.

Вигл довел её до доаспэ и пожелал хорошей дороги. Протянутый триенс не взял.

− Я на службе, бьянка.

Аяш рассеяно кивнула и приказала ехать быстрее. Теперь с вышиванием портрета не должно возникнуть никаких трудностей. Но разве в портрете дело?! Странное чувство не обмануло! Все изменится!

Кайрин пройдя вдоль рядов, добралась до «Святых Путников». Сэм уже поджидал её. Кайрин бросила ему короткую фразу.

− Через полчаса.

Внутри тишина, прохладно и сумрачно. Традиционный солид канул в бездонном кармане трактирного слуги. Девушка надела маску и поднялась на второй этаж. Народу не много, человек восемь. Но никто не поручится, что среди них нет сикофанта.

Как заведено, принесли прохладительный напиток.

− Вы ждете кого-нибудь?

− Мне хочется развлечься. Сыграть в шахматы, − ответила Кайрин и с отстраненным видом, выложила монету — свейдийский тарий.

− Попробую вам помочь, − пообещал слуга, забирая деньги.

Вскоре на стол поставили доску с фигурами.

Мимо занятого ею столика прошел мужчина. Вид его довольно сер, ни одной запоминающейся или броской детали в одежде. Он напоминал бедного (весьма бедного!) искателя глупеньких красоток, за чей счет можно неплохо существовать, услаждая им слух любовными небылицами и веселыми фривольными стишками.

Мужчина о чем-то перемолвился со слугой, поздоровался с одним из посетителей. Посетитель запоздало кивнул. Вряд ли он был одним из благородных киров, которому позарез понадобился человек для выполнения щепетильного поручения. Скорее посетитель этим самым человеком и являлся. Плавные движения, спокойный изучающий взгляд, от которого не ускользнет ни единая подробность.

После «раскланивания» мужчина отправился обратно и чуть задержавшись у стола Кайрин.

− Вы играете в шахматы? — удивил искренностью искатель глупеньких красоток.

− А что в этом такого?

− Здесь редко кто в них играет. Предпочитают кости или карты.

− Кости слишком скучны. Карты вульгарны.

− Вы позволите? — мужчина отодвинул стул, но не сел, а замер в ожидании.

− Что именно?

− Сыграть с вами?

Подоплеку словесного спектакля Кайрин понимала. По-другому на чужих глазах и быть не могло.

− Хорошо.

Мужчина расположился на самом краешке стула. Те, кто имел с ним возможность когда-либо общаться, утверждали, от него веет холодом как от гигантской льдины. Кайрин полностью согласилась с наблюдением.

− Какими желали сыграть? — вежливо спросил мужчина, снимая перчатки. Между средним и безымянным пальцем левой руки угольная метка знака Рыб.

− Всегда играю белыми, − прозвучала одна из ритуальных фраз.

− Приму, как должное, сыграть черными, − последовал столь же ритуальный ответ.

В течение времени они не говорили, а действительно увлеченно играли. Белые сильно давили в центре, но безнадежно уступали правый фланг. Пешка черных рвалась в ферзи.

− У вас слабая позиция, − покачал головой мужчина.

− Не настолько чтобы волноваться.

− Но, вы взволнованы.

− Совсем по другому поводу.

− И каков он, если заставляет переживать такую неординарную и прелестную бьянку.

«Прелестную» произнес, словно языком лизнул. Липко и неприятно.

− Шари ди Дуци и её друг Матео ди Дерте.

− О, вы ревнуете. Сочувствую.

− Ревность не причем. Сегодня после полудня они отправляются в Камерный Лес.

− Разделяю вашу озабоченность. Не слишком хорошее место для прогулок, − вздохнул мужчина и сделав ход, предупредил. — Бьянка у меня второй ферзь. Желаете продолжать?

− Проигравший платит двойную цену, − Кайрин достала кошелек и бросила на стол.

− Здесь слишком много, − начал отказываться победитель. Закономерное поведение. Услуги Ночных Рыб обходились не дешево.

− Денег много не бывает, − Кайрин бросила еще один кошель.

Мужчина принял оплату.

− Извините, я спешу, − собралась уходить Кайрин.

− Простите, кто обучал вас игре?

− Солер ди Шан. Он покоится на Ветеранском кладбище, слева от входа.

− Достойный человек! Я возложу ему цветы?

− Только не красные.

− Что вы! Белые!

Посвященный сказал бы: «Сказано предостаточно!» Непосвященный: «Пустая болтовня из учтивости.» Хвала Создателю первых гораздо меньше чем вторых!

Когда Кайрин покидала Святых Путников, её уже поджидал легкий скромный экипаж. Он ничем не отличался от прочих, каких десятки на столичных улицах. На козлах сидел Варш, на запятках пристроился Сэм.

− Подарок? — спросила Кайрин.

− Готовят бьянка, − заверил её Варш. — Передадут по пути.

− Трогай.

− Ноооо! Пошли! — прикрикнул Варш и звонко хлестнул воздух над головой чалого.

Быстрая езда в столице предосудительна, но Кайрин в данный момент плевать на чье-либо мнение.

19

Кэртис вертел головой по сторонам. Того гляди рот откроет от удивления. От самых Свейский ворот он прибывал в эйфории. Сколько всего! Дома − одноэтажные, двухэтажные и трехэтажные; вывески — резные кованые и рисованные; ограды — каменные, решетчатые и живые изгороди; лотки − с хозяйственной мелочевкой, дешевой бижутерией, колбасой остро пахнущей чесноком, белоглазой рыбой, отдающая рекой и тиной, одеждой, ношеной и новой. Все ему интересно. Юноша постоянно отставал, бросался нагонять товарищей, опять удивленно таращился и замедлял шаг.

Когда его окатила грязью из лужи проезжавшая повозка, он не расстроился. В повозке сидела обворожительная особа. И пусть её взгляд уничижителен, а грум чуть не съездил по морде хлыстом — не путайся под ногами! все равно и грязь, и взгляд, и хлыст настроения Кэртису не испортили.

− Запустили щучку в пруд к карасям, − подхихикивал над юношей Стур.

− Как же щучку, − хмыкнул Лигом и толкнул в бок товарища, смотри!

Двое громил внимательно приглядывали за улицей. Цепкие взгляды не упускали ни единой детали. Вот один что-то сказал другому, ответный кивок и оба скользнули в тупичок, вслед за мужиком, тащившим тяжелый мешок.

И Лигом и Стур отвернулись, сделав вид, что ничего не заметили.

Костас несколько раз останавливался спросить направление. Говорить с ним начинали только получив в качестве мзды двойной фолл.

− Совести у народу не много, − бурчал Лигом. Он уже жалел о своем согласии следовать с остальными. В толчие города он чувствовал себя потерянным. Даже меч на поясе не вселял прежней уверенности.

На углу Кунэли и Мустарды к Кэртису прицепилась шлюха.

− Не хочешь славно провести времечко? — промурлыкала она, напирая на юношу грудью. А грудь у нее… Справная грудь.

− Хотелось бы, − покраснел Кэртис, поняв намек.

− Так в чем дело? — расцвела шлюха, подставляя согнутый локоток. Держись и пошли!

− Пужливый он, − отгородил Лигом юношу от девицы.

− Этого что ли боится? — девица задрала подол, продемонстрировав безволосый лобок. — И не заразная.

Девка прогнулась назад и развела ноги в сторону. На коричневых складках чисто. Ни сыпи, ни выделений. Стур загоготал от восхищения. Совсем обестыжила баба!

− Прикройся! Люди смотрят! — пристыдил её Лигом, ошалевший от девкиной выходки.

− А я бесплатно показываю. Деньги только за перепихон беру, − рассмеялась шлюха, опуская подол.

Керны ретировались прочь. Они конечно жизни поведали, но Тайгон!!! Вон оно как оборачивается. Чисто слепые котята по свету блуждали.

Свернули в другую улицу. Поуже и поплоше. Из нее как из трубы несло кислой мочой. Дубильщики где-то рядом, корпят у своих чанов.

Новый поворот. В капилеи буйная драка. Местные завсегдатаи сцепились с заезжими торгашами. Так разошлись − равдухи сбежались. Власть рукоприкладствовала без разбору и горожан и гостей.

Мимо прополз фургон перегруженный горланящими гэллогласами. Вернувшись с пограничья с Пуштой, бравые ребята гуляли вторую неделю, не давая ни сна, ни покоя всей столице.

На Эшафотной не пробиться. Народу тьма! Кайракане и Истинные[67] кучковались всяк к своим, к единоверцам. Помощь духу. Легче смерть смотреть.

Ныне жгли подлых еретиков, публично добиваясь отречения. Способ один. Палач огромным ломом ломал руки и ноги. Особо упорствующим заливали в глотку кипяток и били по животу. Человека рвало кровью с водой. Кто послабей, быстро сдавался, принимая легкую смерть от топора, другие, дойдя до крайности терпения и характера, выли моля о милосердии. Таким вскрывали брюшину и несчастные умирали раньше, чем огонь поглощал их.

На еретика что упорствовал до последнего, озлобились все присутствующие. Ломанный переломанный мужик, виснув на цепях, страшно кричал.

− Тьму вижу! Страх ваш вижу! Смерти ваши вижу!

− Пасть ему затворите! Ломом его! Ломом! Пусть заткнется! — орали из толпы.

Палач месил окровавленные конечности, превращая кости в кашу. Еретик не сдавался. Зайдясь от злобы, палач ударил поперек груди. Ребра, прорвав плоть, торчали клыками. Народ отшатнулся.

Плюясь кровью, еретик выл.

− Уорнеш чтите! Её время! Время гиен!

Последний удар разнес обреченному голову. Занялось пламя и, обвислое тело выгнулось будто погибший хотел о чем то крикнуть, предупредить.

Первые ряды попятились.

− Здесь он! И она здесссссссь……, − слышалось им в треске огня.

Никто конечно толком не понял, но все равно боязно.

Площадь затянуло дымом и вонью горелого мяса. Пламя вскинулось в небо, к облакам и солнцу.

Кэртис запахнулся плащом. Лигом, на что человек бывалый едва не сблевал, так затошнило. Одному Стуру хоть бы хны. Божий знак на себя наложил, да на храм поклонился. Отошли подальше, легче стало.

Нежданно их занесло на кондитерскую улочку. С утра не ели, а уж почитай далеко за полдень. Кишки бузят. Есть охота, сил нету. Не удержались, купили кто ватрушку с повидлом кто маковый рулет. Кэртис потратился больше всех. Купил пирожное с огромной шапкой безе.

− А ты чего? — спросил Лигом Костаса, равнодушно прошедшего мимо угощений. Такие кренделя! Все бы попробовал!

− Ел уже, − отказался он.

Керн пожал плечами, как хочешь. Ел он! Ел-то, ел, да когда?! Вчера вечером.

Угощение проглотили за раз. Кэртис опять учудил. И смешно и грешно. Дитятко великовозрастное морду в безе уделало. Жаль язык короткий, облизнуться до ушей нельзя.

Опять толчея. Думали сызново на казнь подгадали, оказалась ярмарка. Им сказали так короче. Может в будний день идти действительно ловчее, а при таком скоплении народу еле протолкались.

Костас внимателен и осторожен. Дорогу выбирает скорее пройти. Не закружить, не запутаться в рядах, не сбиться в людской толчее. Но много такая внимательность стоит? Словно дразня и насмехаясь, проведение вновь свело его с медноволосой. Он проглядел её, хотя проглядеть такую? Немыслимо! Однако проглядел и столкнулся лицом к лицу. Рыжая испугалась. Костас ясно увидел, встреча повергла девушку в страх. В краткое мгновение, когда рыжая опустила взгляд, он успел стянуть с головы капюшон плаща, шагнуть в толпу и повернуться спиной.

Уходил быстро, подавляя желание оглянуться. Зачем ему оглядываться? Словно в ответ в памяти потянулись липкие нити его видений. Он снова почувствовал холодное дуновение в лицо.

Хаййе…

Нет, так не пойдет!

На крепкого парня Костас налетел умышленно.

− Глаза в жопе что ли? — зарычал обиженный детина ему во след.

Костас вздохнул. Ощущение холода прошло.

Им оставалось пройти набережной Кривого канала (канал прямее натянутой струны), перейти мост, а там по Кривой улице (вот улица зигзаг на зигзаге) к Трапезитову кастрону. Буквально милю они шли мимо сваленных тюков, корзин, ящиков, мешков. Грузы подвозили на лодках, увозили на лодках, перекладывали с повозок на лодки и с лодок на повозки. Грузчики под бдительным присмотром надрывались, таская товары.

Сегодня, с самого утра, на мосту торчали двое. Прохаживались от перил к перилам, оглядывали причалы. Меняясь местами, встречаясь на середине, перебрасывались словом-другим и шли дальше. Почему эти двое здесь и для какого дела, ни купцы, ни карнахи не спрашивали. Оба молодца походили друг на дружку одежкой и наглым спокойствием. А различались цветом волос. Один был чернявым, с торчащими во все сторонами патлами, второй соломенным. Странный цвет больше всего походил на выжженную солнцем солому. Сведущие люди без труда признали бы в них новобранцев Ночных Рыб, но признать еще не значит орать о том во все горло.

Денч, или чернявый, выполнял поручение самого Борга, подсчитывал, сколько лодок пристанет за день. И все? Хитроватым умишком клефт подозревал, ему назначена обычная проверка. Выполнит он задание или, усевшись, где потише и сутолоки меньше, скоротает службу за кружкой пива. Соломенный, он же Бабур, придан Денчу в помощь, и тоже считать лодки.

За полдня занятие обоим обрыдло. И видимо от скуки Денч решил сыграть шутку с появившимися карнахами. Выгорит, при деньге будет, нет, так и убытка никакого.

Денча учили, определи главного и действуй. Прижмешь вожака, остальные превратятся в тявкающих щенков.

«Этот! С копьем!» — верно угадал Денч. Он стал на середине, загораживая проход. Левую руку в бок, вторую на эфес ромфея[68].

− Куда прете? Пошлину платите! Триенс с рыла! — нагло заявил Денч. — Или поворачивайте.

Именно сейчас Костасу меньше всего потребны препирательства, споры и чьи-либо дурацкие шутки. В другое время может и разошлись тихо мирно, но только не нынче. Странное чувство, он не должен задерживаться ни на минуту, подталкивало к быстрым действием. Почему не задерживаться? Почему спешить? Ответы скрывались где-то в памяти, к которой он не рискнул обратиться. Однако Костас твердо верил, сейчас ему надо торопиться.

− Оглох? Кому сказано? — рявкнул Денч, щелкнув замком оружия.

Костас громко стукнул яри в мостовую, и сделал пару шагов, правой сунул кошель. Не ожидавший такой сговорчивости, клефт старался сообразить, почему копье торчит воткнутым, а деньги подают чуть в сторону. Соображал медленней, чем действовал. Потянулся за кошелем. Костас прыгнул вперед, за Денча, сходу, правой, захватил шею. Удушая, резко повалил на спину. Противно хрустнули сломанные позвонки.

Второго Костас поймал за кисть, чуть провел, пригнул и, используя инерцию движения, перебросил через перила. Руку придержал, не выпуская. Клефт взвыл от боли в вывернутом плече и плюхнулся в воду. Он всплыл всего лишь раз, гыркая водой в горле. Те, кто видел, сделались незрячими, те, кто слышал, оглохли, только мелкий человечишка у слухового окна склада сделал пометку и продолжил стоять, где стоял.

Костас подобрал кошель, выдернул яри. Острие подтока не пострадала, угодив в песок между булыжниками.

− Идем! — поторопил он, ничего не понявших спутников.

В Трапезитов кастрон их впустили неохотно. Босяки и при оружии! Что там делать? Только расспросив и разглядев жетон предъявленный Костасом, разрешили пройти.

В квартале спокойно. Народ чинный шествует. У некоторых пузо мешком через ремень виснет. У иных к поясу мошна больше брюха привешена. В такую руку запустишь, жменю возьмешь, и еще на тридцать три раза останется. Видать деньги легко дают, коли не прячут, ворья не боятся, достаток встречным поперечным выказывают.

На всякий случай Костас уточнил у прохожего о лавке Матуша.

− Туда дальше. Дверь стеклянная будет.

− А написано что? — поинтересовался Стур. Глазея по сторонам, прочитывал вывески подряд. Товарищество Беррика, Золотой солид, Удачливый горожанин.

− Шен Матуш написано. Его лавку и так найдете. Тут одна со стеклянной дверью. Другой нет, − снисходительно пояснил прохожий. Да что им объяснять? Провинция, мать-деревня!

Лавку они нашли. Действительно, дверь стеклянная. У двери здоровяк с фальшионом на поясе. По роже убогий немного. Но силищи невпроворот. Плечи под сажень.

− Куда прете? — преградил дорогу страж.

− К Матушу, − ответил за всех Костас.

− Понятно не в мимарий к мокрощелкам. Чего надо?

− Циркач прислал.

Страж недоверчиво оглядел компанию.

− Ты входи, − кивнул он Костасу, очевидно пологая, человек с копьем безопасней мечников. — Эти пока тута обождут.

Костас вошел в лавку, оставив спутников на улице.

Настроение шена Матуша за последнее время не улучшилось нисколько. От стука входной двери, симодарий вздрогнул.

− Чего тебе? — набычился Матуш, завидев посетителя. Нынче не до сторонних дел. Все силы брошены на поиски Гроу, проклятого курьера пропавшего вместе с заказом. Из-за него он уже получил четыре головы своих людей от взбешенной фрайхи. Люди, те, что духом послабей, стали от него отходить. Хорошо если предупредят. А такие, как Студень, по тихому отвалят. Были и нету. Но люди, ладно. Людей найти можно. Поплоше − за дешево, путевых − за дорого. А вот слушок пойдет, а он непременно пойдет, что у него с благородными неприятности, уйдут клиенты. А клиенты это деньги. А деньги это основа основ!

− Циркач сказал, поможешь обосноваться в столице, − сразу ответил Костас.

− Циркач? — оживился Матуш. Может добрые вести принес пришлый?

− Он самый.

− Где виделись?

− В Миране. Он человека искал.

− Нашел?

− Ищет пока.

Матуш скрипнул зубами. Вестей от посыльных в Ирль он ждал и боялся. Что если Гроу умыкнул товар и теперь отсиживается. Но он же не дурак? Не сегодня-завтра найдут. Мысль о завтрашнем дне вогнала симодария в тоску. Заявится бьянка и на прилавок ляжет чья-то голова.

Костасу присматриваться к Матушу незачем. В беспокойстве человек. В большом беспокойстве. Нервные движения, настороженный взгляд, дерганая мимика.

− Нет у меня работы, − отмахнулся Маруш. — Ступай, не до тебя.

Дверь резко распахнулась, хрустнула вывернутыми навесами. Посыпалось стекло. На пол грохнулся Друз. Проехал юзом и остался недвижимым. Вошел Варш, перехватил увесистый мешок и жестом пригласил спутницу. В лавку ступила Кайрин ди Смет.

− Что скажешь? — почти с порога спросила Кайрин, даже не глянув на посетителя. Нищий, бродяга, птох! Таких в столице тысячи тысяч. Они ей напоминали мышей. Такие же пронырливые, противные, наглые, охочие до дармовой жратвы. Только птохам еще и золото подавай.

− Завтра жду, бьянка, − промямлил Маруш. — Мои люди уже в Ирле. Вот человек весть привез.

− Какую? — потребовала Кайрин ответа у Костаса.

Тот едва не рассмеялся. Яростный голубой взгляд он однажды видел. Костаса даже не насторожила мысль, что она может его узнать. Не узнает!

− Пустой номер! — ответил он, сделав вид, что не замечает умоляющих ужимок симодария.

Ложь Матуша вызвала у Кайрин сдержанный вздох.

− С человеком могло что-нибудь случиться. Гроу мог заболеть, его могли ограбить! − запричитал Матуш. −Я верну деньги! Вернул две тысячи! Три тысячи! Как неустойку!

− Выходит ты позарился на деньги, все сделал из рук вон плохо, понадеялся на какого-то болвана?

− Вы сами просили сделать все тихо и незаметно. Я мог бы послать декархию…, − оправдывался симодарий.

Кайрин поманила Варша. Тот грохнул на прилавок мешок, распираемый чем-то круглым. Матуша замутило.

− Я как видишь, держу слово, − спокойно сказала Кайрин. От её спокойствия симодарию сделалось совсем худо.

Варш разрезал веревку стягивающую горловину и поддернул мешок за угол. Из мешка выкатилась голова. Суон?! Племянник жены! За ней вторая. Жердяй! Смотрящий за базаром в Сломанных Мечах!

− Как он выглядел?

− Ккктоо?

− Гроу? Приметы! Особенности?! Кривой, хромой, горбатый?

− У него шрам, − Матуш показал на себе место увечья. — Здесссь.

− Твоего посыльного с ног сбился, ищет катепан Ирля, − звучит тот же спокойный голос.

Лицо Матуша полиняло с красного в белый.

− Не может быть…

− Тогда почему его нет до сих пор? − в голубых глазах столько сдерживаемого гнева, хватит с избытком на всю инквизицию.

Костасу показалось голубоглазая сейчас прибьет симодария. Не прибила.

− Три дня. Последний срок. Деньги вернешь.

Кайрин резко повернулась (каблуки по полу скрипнули) и направилась к выходу.

− Мне заплатишь? — спросил Костас вслед.

− Пошел прочь! − рыкнула Кайрин, не сбавлял шага. — Пока хвост не прищемила!

Костас, извлек илитон.

− Бьянка! — в голос вскрикнули Матуш и Варш.

Кайрин раздраженно обернулась. Что еще?

− Бьянка! Это… это… — задыхался Матуш. Бледное лицо симодария покрылась испариной.

Костас покачал предмет на ладони, наблюдая за девушкой. Расправилась хмурая морщинка на лбу, грозный взгляд потеплел. Горный лед обращался в весеннюю льдинку.

− Дай! — потянулся Матуш и не получил ничего.

− У тебя нет для меня работы, − отказал Костас.

Кайрин так же быстро, как уходила, вернулась.

− За входом посмотри! — приказала она Варшу.

Матуш подался вперед через прилавок, разглядеть предмет своих несчастливых испытаний. Его щеки обрели жизнерадостный румянец, в груди звенело сердце-колокольчик. Все! Все! Все!

− Если именно то, что требуется, ты получишь деньги, − Кайрин в нетерпение протянула руку за илитоном.

Костас отдал. Ему показалось, от радости она готова прижать предмет к груди и закружиться вихрем. Интересно, что же это за штука?

«Клиди!» − кольнула его память. Воспоминание не ассоциировалось с радостным приобретением.

Отступив в сторону (другим не увидеть), Кайрин развернула илитон.

Получая желаемое, ожидаешь обрести большее. То чего нет ни у кого, но будет у тебя. Увесистый предмет, спеленованный серо-желтой кожей и перетянутый проволокой не предполагал у себя наличия уникальных особенностей. Не предполагал, но обладал ими. Потому что являлся ключом, картой, стражем — совокупностью способной открыть путь к Хранилищу Девяти Изначальных Родов Манора. Хранилищу, упрятанному в катакомбах под Тайгоном и вверенному охране рода Хенеке. О катакомбах мало кто знал, о Хранилище знали и того меньше, о клиди ведали единицы, предпочитающие молчать.

Кайрин провела ладонью, погладила кожу. Шершавая мертвая древность. Она тщательно проверила свинцовую печать. Не сорвана ли? Подергала проволоку. Цела ли?

− Как он у тебя оказалась? — впилась девушка взглядом в Костаса. Любопытничал ли он больше положенного?

− По наследству.

Кайрин уловила памятную нотку в голосе. Могла ли она слышать его раньше? Или они встречались? Лицо собеседника показалось знакомым. Некоторые черточки.

Девушка внимательней оценила посетителя Матуша. Для обычного птоха слишком спокоен. Не волнуется ни за жизнь, ни за деньги, ни за то, что могут просто отобрать дорогую вещь. Ничего этого он не позволит.

− Ты, кажется, искал работу? Возьму тебя конюхом, − предложила Кайрин, продолжая присматриваться. Она не сомневалась, когда-то их пути пересеклись.

Нечто подобное Костас ожидал услышать. Что ответить? Его продолжают искать и будут искать еще долго. Он птох, а значит первый на подозрении. К тому же срок действия жетона истекает через два дня и ему следует поторопиться с новой службой. Получается, спешил сюда, наняться к голубоглазой? Нет, что-то другое. Другая причина.

− Я ничего не смыслю в лошадях, − признался он.

− Тогда тебе придется доказать чего ты стоишь, − предупредила Кайрин, решая пригодится ей птох или нет. Возможно, над ней довлеет обычная предосторожность, человека доставившего клиди, первое время лучше не выпускать из вида.

− Доказательства на руках.

− Может ты его украл? — Кайрин бережно завернула клиди обратно в илитон.

− Украсть тоже надо суметь.

− Ты сумел.

Виной ли тому хорошее (отличное!) настроение, или же подозрения по поводу ранешнего знакомства с птохом, или же иные подспудные ощущения, сомнения и желания, но в голове у Кайрин возникла идея. Не очень хорошая, и от того прилипчивая и рискованная. Но как утверждал мэтр Туром, хочешь победить — удиви!

− Меня интересует все твои умения. Докажешь что отменно готовишь, возьму поваром. Мастер обращаться с садовыми ножницами − садовником. Умение определит род занятий.

Всем надо что-то доказывать. Руджери, Хенчу, теперь ей. Хорошо не себе.

Хаййе…

Морозное дуновение…. Замелькали образы и события, коим не могло быть места в его памяти. Костас недоуменно поглядел на Матуша…

Симодарий дождется возвращения Циркача, Белого и Везунчика. Костас мог поклясться, что не слышал двух последних имен, но он их почему-то знал. Более того память четко рисовала ему людей носящие эти имена. Они подкараулят голубоглазую в Старом Городе. Девушка пойдет к старику, понесет книгу. Жизнь Кайрин ди Смет закончится на второй день после того как она попадет им в лапы. Её смерти не позавидует даже те, что сегодня приняли мученичество на Эшафотной площади.

Движение неуловимо. Удар Костаса пришелся в лоб Матуша, поразив тройничный нерв. Симодарий дернулся назад, но усидел на табурете. Внутри Костаса сделалось легко. Вот для чего он здесь!

− Можешь сказать ему что-нибудь. Пока он жив и слышит, − предупредил Костас.

− Его здоровья хватит на троих, − не поверила Кайрин.

Матуш повалился вперед. Голова безвольно стукнулась о прилавок. Щека макнулась в набежавшую из мешка лужу крови.

Варш потрогал его за шею.

− Отжил.

Кайрин недобро сверкнула на Костас глазами. Она не любила своеволия. Это ей привил Бриньяр. Насколько она своевольна вопрос отдельный.

− Нам найдется что обсудить.

− Со мной еще трое.

− Они мне не нужны.

− Я скажу, пусть уходят.

− Уйдем только мы, − Кайрин поманила Варша поближе. − Прибери тут. И тех троих. Надо же кому-то ответить за безобразие.

Костас безразличен к её словам. Наверное, там, в памяти, о кернах тоже есть отметина. Чернильный штрих на белом листе.

Они вдвоем вышли из лавки. Кайрин пересадила Сэма на козлы. Костас пристроился на запятках экипажа. Новый слуга Кайрин ди Смет вряд ли кому-то запомниться.

− Парни давай сюда! — позвал Варш уставших толкаться в безызвестности кернов. — Работы не боитесь?

К вечеру Трапезитский кастрон гудел растревоженным ульем. Трое наемников ворвались в лавку Матуша и искромсали бедолагу на сто кусков. Друз справился с ними, но хитрожопому симодарию от этого не легче. Вдова и сын уже заказали по покойному панихиду. Причин для проистекших трагических событий находили уйму. И месть конкурентов, и разногласия покойного с Ночными Рыбами (в пользу этого говорил обнаруженный мешок с головами), и не исполнения обязательств перед благородными. Имен участников конечно не называли. Называть имена в таком щепетильном деле все одно что сказать привет кладбищенскому сторожу. Пропустит вне очереди. Поскольку гибель Матуша благородных не коснулась, а виновники понесли заслуженное наказание, служба равдухов никакой инициативы больше, чем положено не проявила. Вопрос кто же сядет на табурет шена Матуша муссировался гораздо дольше, чем происшествие в лавке. Многие сходились на том, покуда не вернется Циркач говорить, что-то определенное не приходится. Иные пророчили Носа, некоторые, в основном богатые вдовы и незамужние дочери купцов, склонялись в пользу Белого. Странно, но никто не вспоминал законного наследника Матуша.

20

Вершину Энас Сфэндамос (холм на востоке столицы), самую его маковку, украшала кленовая роща. Сейчас роща выглядела обыденной, но поздней осенью, когда деревья оденутся в багряный наряд, она покажется рубиновой. От того холм иногда называли Патриаршим, по аналогии с митрой высшего иерарха церкви Создателя. В Старом Городе про рощу зубоскалили без должного пиетета. Что у рыжей телушке, волос на мандушке! А что еще могут сказать завистливые мужланы! Район Энас Сфэндамос считался престижнейшим в Тайгоне и потому, земля стоила непомерно дорого. Не многие из весьма и весьма обеспеченных людей могли позволить себе иметь здесь дома. Как любили шутить здешние обитатели, чтобы купить югер земли, надобно заплатить югер золота в палец толщиной. Вторая шутка, желаешь потешить тщеславие, между собачьей будкой на Энас Сфэндамос и императорским дворцом, выбирай собачью будку. Не смотря на небедность владельцев драгоценных югеров, усадьбы их на удивление однообразны по архитектуре. Двух, реже трехэтажный, дом-квадрат с внутренним двориком, а вокруг него сад или виноградник. Границы усадьб обозначены посадками все тех же кленов. Рубиновых в позднюю осеннюю пору.

Костаса препроводили в полуподвал. Что-то вроде трапезной для слуг. Однако в помещении чисто — стены оштукатурены и побелены, прибранолавки расставлены и столы протерты, светло от свечей и пахнет свежей выпечкой. Ему быстро собрали еды и выставили кувшин.

− Может, еще чего желаете? − крутилась рядом Свия, шустрая востроносая служанка.

Не дожидаясь просьбы, предупредительно налила вина в кружку. Щедро! С чего бы?

− Попробуйте гайяк, − подала служанка вино. Обходительная. К чему бы?

Он приналег на рубленную молодую телятину и съел грибного пирога. Вина пригубил и отставил. Гайяк или еще какое — вода водой!

Кайрин наблюдала за ним со стороны. Идея озарившая её в лавке симодария не оставляла в покое, но уже не выглядела столь заманчиво.

«Парень не очень,» — призналась она.

Однако радость по-прежнему будоражила кровь. Клиди у нее! И она готова прощать.

− Меру знаешь или осторожничаешь?

− Когда как.

− Для птоха исключительно не характерная черта. Для них норма всегда не меньше таза для мытья ног.

Служанка по знаку девушки постелила на лавку и стол чистые полотенца. Поставила небольшое блюдо с кусочками мяса.

«Компанию составит?» — глянул Костас искоса.

Кайрин подсела и звонко постучала вилкой о край блюда. Откуда-то из-за её спины на стол прыгнула ласка. Прыжок за куском, прыжок прочь и пропала из вида.

− Начнем с имени, − произнесла Кайрин, проследив за ловким зверьком.

− Костас.

− Так коротко?

− Легче запомнить.

− Чем занимался?

− Чем может заниматься в империи птох. Зарабатывал войной.

− У тебя необычное копье. Ты из Варрена? Беженец или дезертир?

− Нет, не из Варрена.

− А откуда?

− Из далека.

− Дальше горизонта? − прозвучала её насмешка. Так спрашивали в Венчи моряков, начинавших неумеренно «заливать» о далеких плаваниях за тридевять земель.

− Вы знаете, кто живет в доме за оградой в форме спиралей?

− Нет, − ответила Кайрин в недоумении.

− Он всего в трех кварталах от вас, а вы его не знаете. Не обязательно жить за горизонтом.

Кайрин заинтересовано выслушала его. Птох? Через чур языкат для птоха. Но справится ли с тем, что она хочет ему поручить? Должен, но…. На укол сомнений, водопад елея радости. Клиди у нее!

«Может тому виной грязь у него под ногтями?» — доискивалась она причин своей неуверенности. — «Или давно не знавшая бритвы щетина? Или кислый запах пота? Или…», − девушка поморщила носик, − «душок запрелых ног? Он вообще мылся от рождения? Или хотя бы в последний год? Волос короток. Стригся, вшей выводил?»

− Давно в империи?

− Приблизительно с месяц.

− А в Тайгоне?

− Первый день.

− С законом все в порядке? — Кайрин собралась услышать ложь. Редко кто скажет на такой вопрос правду. А птох? Птох почти никогда. Дело в другом. Насколько солжет? Если грехов полно от идеи, скорее всего, придется отказаться. Равдухи иной раз весьма умело исполняют свои обязанности. Найдут.

− У меня с ним да. У него со мной, надо думать, нет, − прозвучал его ответ.

То, что грешен Кайрин «расслышала», но отказываться, все-таки не торопилась.

− Так откуда у тебя клиди?

Костас, сдержано, в двух словах, поведал о визите в Малую Денежку.

Рассказ сомнений у Кайрин не развеял. Скорее добавил новых. Птох ли её собеседник? Слишком сдержан. Обошелся без самовоспевания. Не горит желанием наниматься? Или опасается за дешево сложить голову?

− Возможно, у меня найдется для тебя работа.

− Конюхом?

− Посмотрим. Керуш! — позвала Кайрин.

На пороге трапезной появился слуга не слуга, не пойми кто. Ниже среднего роста, узкоглаз, на запястьях браслеты. Дублет из воловьей кожи с роговыми пластинами, на поясе скимитар[69].

− Поест, испытай на что годен. И прикажи Расми, готовить лошадей. Для двоих. Поедет со мной, − распорядилась Кайрин. Костасу пообещала. − Вернусь, договорим, − и потребовала. − И помойся ради Спасителя! Воняешь козлом!

Узкоглазый зыркнул на Костаса. Все понял, джордэ[70]? Чего же не понятного.

Переодевшись в мужскую одежду, закутавшись в пенулу, так что не признать и с двух шагов, Кайрин покинула усадьбу. Избегая улиц, где могла встретиться с запоздавшими прохожими или разъездами виглов, выбралась к набережной. Туда, где Старый Город спускался к неподвижным водам Вексы.

Полчаса езды, убедиться в отсутствии слежки, и они у неприметного домика. Расми ключом открыл дверь, впустил фрайху, завел лошадей во двор и остался снаружи, укрывшись в непроглядную тень арки. Сердце Кайрин преисполнено радостных тонов и волнений. Пожалуй, еще никогда она так не волновалась, отправляясь на встречу. И волнения ли это? Не добрые ли предчувствия перемен?

Девушка поспешила пройти темной аллейкой, отсчитывая каждый шаг. На крыльцо не поднялась. Под зарослями плюща нащупала дверь. Толкнула, вслушалась в легкий скрип петель, потом вошла.

В доме темно. Держась за перила, поднялась по лестнице. Несмотря на ветхость, ни одна ступенька под ногой не скрипнула. Проходная комната. Ночного света звезд, падающего через узкое оконце, освещать путь недостаточно.

Темноты Кайрин не боялась. Но это была особенная темнота, искушающая, когда хотят что-то скрыть. Ей стало не по себе. Как тогда, в монастыре Смета-Ткача…

…Тихий стук бубна подгонял её незрячие шаги по ледяным плитам огромного зала. То, что зал огромен, говорили чуткое эхо шлепанья её ног и звук ударов, взлетавший высоко-высоко.

− Стой! — приказали ей.

Она остановилась. Чьи-то жесткие сухие пальцы взяли её за руку. Только теперь ей стало страшно. Не от темноты. От присутствия кого-то неизвестного.

С нее сняли тунику и положили на возвышенный камень. По коже побежали мурашки. От холода и страха. Зажгли факелы. Их мало осветить зал, но достаточно, разглядеть людей в масках. Они, маски, склонялись над ней. Ниже и ниже, пока полностью не заслонили окружающее пространство.

− Для чего ты здесь? — полушепот-полурычание.

− Принести клятву, − заученно шепчет она.

− Кому? — визгливое подвывание.

− Великому Смету.

− Для чего?

− Не забыть.

− Ты не забудешь! — шипит маска.

Её хватают за руки и за ноги, растягивают в стороны и прижимают к камню. Не пошевелиться, не вырваться. Она и не пытается. Противиться посвящению, противиться самому Смету! Богу Отмщения.

Резкая боль в промежности заставляет вскрикнуть.

− Он первый! — шипит маска. — Его не забывают…

…Кайрин приостановилась, переждать некстати нахлынувшие воспоминая. Последнее время они возвращаются чаще и чаще. Возможно, хотят поторопить. Долгое мщение признак слабости. Месть должна быть быстрой.

Она ненароком прикоснулась к клиди. Легонько. Как к святыне.

Справа мелькнул огонек. Девушка направилась на условный знак. Запнулась.

− Осторожней! — запоздало предупредили её. Голос нарочно изменен и звучит приглушенно. Очевидно, говорящий прикрывает рот повязкой.

− Все в порядке кир, − заверила Кайрин, пытаясь разглядеть фигуру во мраке.

Ширмочку, заслонявшую свечу, убрали. Огонек слабо осветил пространство вокруг себя. Ничего не увидеть. Ничего лишнего. Угадывалась мебель, портьеры, стулья. Однако говоривший с Кайрин все равно из предосторожности отступил от света. Его почти не видно. Смутный контур фигуры и… Девушка на миг затаила дыхание. Рахш!!! Капля крови Кайракана. Редкость из редкостей! Бесценность из бесценностей! Даритель удачи и долгой счастливой жизни. Мечта властителей и венценосцев. Рахш[71] — красный алмаз с горошину, вставлен в его перстень!!!

Сладкий запах «Горного Миндаля» вернул её к действительности. Для чего мужчине пользоваться духами? Ей каждый раз хотелось его спросить об этом, но не осмеливалась. Она здесь отвечать на вопросы, а не задавать их. Таково правило. Однако правило не мешало ей пренебрежительно мысленно величать его халезанак. Баба.

Кайрин не знала и никогда не видела человека, говорившего с ней из темноты. Но благодаря ему, его деньгам и связям, она преуспела во многих своих делах. Когда она покидала Венчу, её предупредили.

− Он найдет тебя сам, когда посчитает, что ты готова. Он напомнит тебе о клятве Смету. Вот и все.

Встреча произошла год назад на торжествах окончания Ристаний в честь Нобилиссима.

Она сидела в беседке одна, отдыхая после тура танца. Неожиданно с ней заговорили.

− Кайрин?

− Да? — вздрогнула она, поворачиваясь на голос. За густыми зарослями хмеля ничего не увидела. Только почувствовала духи. Запах миндаля. Тогда же он и получил обидное прозвище.

− Ты помнишь клятву? Ты помнишь Первого?

− Помню, − ответила она.

Халезанак назначил ей встречу в этом доме. С той поры они встречались лишь семь раз. Включая этот.

− Клиди? — потребовал нетерпеливый голос. Оказывается Халезанак способен на эмоции?!

− Он у меня, кир, − с радостью признала Кайрин.

— Почему задержка?

− Человек, доставлявший его, попал в неприятности. Клиди привез другой.

− Что с первым?

− Пока точно не могу сказать. Похоже, его ищет катепан Дуфус по приказу Бриньяра.

− Это опасно.

− Человек, сделавший заказ по моей просьбе, мертв.

− Посыльный может указать тебя?

− Не знаю, но я улажу и с ним.

− Что второй?

− Обыкновенный птох. Клиди он получил случайно. Решил заработать. Я найду ему применение.

− Избавься от него, − приказали ей поспешно. Слишком поспешно. Настораживающе поспешно.

Рахш алым лучом, как стрелой пронзил темноту в сторону девушки.

«Говорят, три таких в императорской коронационной короне», − подумала она, залюбовавшись игрой камня и, спохватилась, что не ответила.

− Как прикажите, кир, − выразила согласие Кайрин.

− Клиди не пострадал? Не вскрыт?

− Все в целостности и сохранности, кир. И печать и обвязка.

Кайрин извлекла из-под полы плаща сверток.

− Дозволено мне будет взглянуть на него?

− Не теперь! — последовал быстрый отказ. — Думаешь, почему он обернут в кожу? Под ней сильный яд. Непосвященные о нем ничего не знают. Хенеке умели охранять секреты, − но Халезанак счел возможным пообещать. — Когда яд нейтрализуем, ты его увидишь.

Кайрин усомнилась отговорке. Хенеке никогда не прибегали к яду, считая отравление низким и недостойным занятием. Халезанак солгал! Для чего?

Отыскать клиди было первым поручением для нее.

− Я потратил прорву времени и не нашел, − посетовал Халезанак. — Может, ты будешь удачливей.

− А зачем вам клиди?

− Мне? Нам! Наааам! Чтобы покончить с врагом, достаточно нанять убийцу. Но месть должна быть сродни воде в жаркий полдень. Каждый глоток истинное наслаждение. А клиди? На добычу льва сбегаются падальщики. Чем крупней добыча, тем больше падальщиков. Порой их столько много, что лев вынужден уступить. Согласись, обидно отдать победу тем, кто способен воевать только с мертвым врагом. Справедливость требует наградить лаврами победителя именно льва, а не падальщиков. Того, кто убил, а не тех, кто снял шкуру. Для этого клиди и нужен. Гарант справедливости.

Сказано пространно и не очень понятно. Кроме одного. Справедливость и месть в его устах синонимы.

Кайрин разыскала клиди. Успех не стоило приписывать исключительно удачливости. Как ей удалось? У каждого свои маленькие секреты.

Девушка, отшагнув в сторону, положила на край стола. Отпустила с осторожностью. В темноте легко ошибиться и клиди упадет. Тяжесть обманчива, он хрупок. Беспокойство за сохранность клиди обернулось беспокойством другим. Она его отдала! Маленькая радость, согревающая душу с того момента как он попал к ней, угасла беспомощной искоркой прогоревшего уголька. Отдала…

− Как Мэдок?

− Осваивается. Он очень толковый юноша.

− Рад слышать.

− Он Хенеке.

− Вне сомнений.

− И всегда может рассчитывать на мою помощь.

− Советую тебе забыть, что и ты Хенеке. Иначе это отразится на твоих поступках.

− Я учту, − пообещала Кайрин.

− Учтешь!!? — вознегодовал Халезанак.

− Я забуду, − проглотила обиду Кайрин.

− Что дальше? После Мэдока.

− Семейство глориоза Бекри.

− У тебя есть человек? Он надежен?

После того как ей приказали забыть кто она, желание делиться своими планами пропало. У нее забирали последние крохи прошлого.

− Настолько насколько надежен человек сам по себе.

− Кто он?

− Его зовут Дагфари. Его подготавливают.

− Как отнесся к твоей идее эгуменос?

− Он готов её принять.

− Примет?

− Конечно, − заверила Кайрин, не открыв подробностей своей уверенности. − Ему трудно принять такое решение. Бриньяр размышляет и… бездействует. Но время не его союзник.

− Эгуменос не бездействует. Севаст Буи сидит в подвале в замке катепана Фанка. С подачи эгуменоса разумеется.

− Вы шутите? — не поверила Кайрин.

От такого сообщения она даже сделала шажок вперед. Халезанак вытянул вперед руку предупредитьни шагу больше! Свет колыхнулся и рахш хищно заморгал. Кайрин тут же отступила.

− Кир, мне предпринять что-либо по этому поводу?

− Нет. Возвращение севаста внесет путаницу. Его жизнь на совести Бриньяра.

− Севаст Буи, отец моей подруги.

− Это важно?

− Нет…, − неуверенно ответила Кайрин.

− Тогда зачем об этом говорить.

Последовала маленькая пауза, прежде чем с Кайрин заговорили опять.

− Сегодня Бриньяр обратился к императору с просьбой о созыве собора церкви Создателя.

− Он ничего мне не говорил об этом, − удивилась Кайрин новости.

− Он хочет выборов патриарха. Он хочет стать патриархом!

− Бриньяр столько лет был Местоблюстителем? Для чего это ему?

− Значит, ему надоело стоять по правую сторону от пустующего престола первосвященника. Он возжелал сидеть на нем.

− У него достаточно власти и без сана.

− Есть разница. Незримая власть это та, о которой догадываются. Зримая, перед которой, не стесняясь, гнут шею и, хотят не хотят, простираются ниц.

− Сомневаюсь, что это истинная причина.

− Так узнай истинную.

− Да, кир.

− Будь осторожна с Ночными Рыбами. Когда им платят слишком много и регулярно они норовят заглотнуть и нанимателя.

Кайрин в молчании склонилась. Увидел ли он знак понимания? Скорее всего.

− Кир, мне нужна книга «Splendor Solis» Соломона Трисмозина. Из императорской библиотеки.

− Книга запрещена, − четко произнес Халезанак, напоминая Кайрин о чем! она просит.

− Я знаю. Книга плата за услугу.

Халезанак помолчал.

− Я не стала бы вас беспокоить, если могла бы найти её сама. Костры инквизиции напугали всех книготорговцев. «Сад Благоуханный»[72] и тот не продают.

− Надеюсь, услуга стоила того.

− Цена соответствует проделанной работе.

− Я о том, что не следует рисковать в канун перемен, − в голосе яд торжественности. — Приходят сроки сеятелю пожинать плоды трудов своих.

− Но…

Халезанак протянул руку, призывая к молчанию.

Кайрин замолчала. Больше разговаривать не разрешено.

− Я пополнил взнос для тебя в банке Туима Габора.

Рука с перстнем нависла над свечой и уронила солид на огонек. Прощаясь, рахш пронзил темноту алыми лучами. Стало темно. Кайрин почувствовала легкой движение, Халезанак скользнул мимо. Её обдало запахом надушенных кружев рубашки. Она различила свистящее дыхание, будто мужчина простужен. Человек хорошо ориентировался в комнате. Лишь легкий шорох выдал действия. Он забрал клиди и вышел.

Выждав время, Кайрин ди Смет покинула дом, вернулась к себе на Вельтий и поднялась на этаж. В своей комнате устало плюхнулась в кресло. Время к утру, а у нее еще масса дел. Она звякнула в колокольчик. На зов явилась служанка. Лэли. Боязливая, опрятная скромница.

− А где Свия?

− Она приболела, − не раздумывая, соврала служанка. Что-что, а уж ложь слуг Кайрин распознавала сразу. Но сейчас ей не до выяснения причин обмана и почему ей лжет Лэли.

− Ничего серьезного?

− Нет.

− Позови Керуша. Пусть явится ко мне.

− Сейчас?

− Да, сейчас.

Когда Лэли ушла, Кайрин замерла в кресле, борясь с желание уснуть прямо в нем. Неудобно, но когда не осталось сил даже шевельнуться, сгодиться и кресло, и циновка на полу и просто пол. Она так бы и поступила. Час, полчаса, минутку выпрашивала Кайрин сама у себя. Но, ни часа, ни полминутки желанию поспать не уступила. Не время. Сегодня она впервые не рассказала всего, что должна была рассказать. Как заставила глориоза принять условия Мэдока, как обманула Бриньяра угрозой союза Бекри и пэранса Крайта, для чего ей новоприобретенный птох и многое другое, оставшееся недоговоренным. Возможно виной тому рахш, алый алмаз, редчайший камень мира и потому баснословной стоимости! Почему ОН надел его? Желал похвастаться? Забыл предосторожность и не снял? Умышленно показал ей? Чтобы она признала ЕГО в иной обстановке? Или хотел подчеркнуть кто ОН и кто она? Почему так поспешно потребовал избавиться от птоха, доставившего клиди? Опасался, что тот узнал лишнего? Тогда им стоит опасаться и её. Вопросы, вопросы, вопросы… Задай один, получишь десяток. Не найдешься с ответом, прозвучат сотни. А ведь еще недавно все было так просто. Кто она? Кайрин, дочь Винза ди Хенеке, намуйе[73] (другие скажут − каниз[74]) Смета-Ткача. Смысл её жизни? Месть! Цель её мести? Глориоз Бекри. А теперь? Кайрин стало вдруг неуютно и беспокойно. Первая мысль о клиди. Реликвии её рода, которую она отдала. И факт этот не смогут облегчить никакие ожидания о ближайшем отмщении. Как нарочно припомнились слова Турома. «Насколько уверен паук висящий на паутине в том, что паутина действительно его? Не угодил ли он в чужую? И с чьей легкой руки охотник обращен в приманку или что хуже в жертву?»

В комнату прихрамывая, вошел Керуш. Правая рука подвязана к груди.

− Это что еще такое? — изумилась Кайрин. Сонливость моментально слетела.

− Он задал мне трепку.

− Кто? − не сообразила Кайрин.

− Птох.

Кайрин с усилием потерла виски, окончательно приводя себя в состояние нормально и трезво мыслить.

− Ничего не понимаю.

− Как ты велела, после ужина я отвел его в зал и попросил выбрать оружие для поединка. Он ответил, что ему все равно и выбрал простую палку, в три локтя длинны. Сказал, давно хочет убедиться в справедливости одной легенды.

− И…, − потребовала ясности Кайрин. Хотя, что тут не ясного.

− Ты видишь результат. На нем ни царапины, а я…

− Вижу, — вырвалось у Кайрин. Она устало рассмеялась. — Тебе досталось.

− Я не знаю, кто его учил и где, но он умеет обращаться с оружием. И он не боец. Не фехтовальщик. Он гавкош. Живодер. Убийца, − уверено произнес Керуш.

Кайрин вспомнила приказание избавиться от птоха. И вспомнила свою рискованную идею. Первоначально для этого предназначался Дагфари. Но о Дагфари знает Халезанак и знают Ночные Рыбы. О её новом птохе − никто.

«Всегда держи в рукаве козырного туза», − советовал, посмеиваясь, Туром. — «Даже если это пятый туз в колоде. Или шестой. Так даже интересней.»

− Где он? − Кайрин выпрямилась в кресле.

Керуш промолчал.

− Только не говори, что он собрал пожитки, прихватил столовое серебро и дал деру. Ему не понравился столь горячий прием?

− Он в комнате Свии.

− Замечательно! − взорвалась она. − Покалечил моего телохранителя и подмял мою служанку!

Кайрин сорвалась с кресла. Спустилась на первый этаж, пролетела коридором, толчком (почти ударом) открыла дверь. Остро и терпко пахло потом и излитым мужским семенем. Свия раскинувшись на постели, устало дышала. Как дышит пресытившаяся обожравшаяся кошка. Только не муркала.

Костас стоял у окна, почти не видимый за портьерой. Его взгляд обращен на утреннее небо. Рассвет карабкался по крышам домов, тянулся к луне и подгонял облака.

− Выйди вон! − грозно произнесла Кайрин служанке.

Свия подхватилась, сгребла одежку и, роняя на пол кляксы вытекающей спермы, выскочила из комнаты.

− Ты легко освоился, − произнесла Кайрин, шипя негодованием.

− Инстинкты. Хочешь женщину — возьми, желаешь есть — ешь, чувствуешь жажду — пей, − в его словах сквозило любопытство. Какова реакция голубоглазой?

− Не теперь.

− И что изменилось?

Костас встал так, чтобы пробивающийся в окно рассвет осветил его лицо. Только лицо. Остальное осталось в тени.

− Условия, — голос под стать голубому взгляду. Лед и сталь!

− Что посулишь?

− Посулю? − её гнев вот-вот обрушится ураганом на его спокойствие.

− Крысы не лезут добровольно в ловушку, их туда заманивают. Чем приманишь ты?

− Об этом рано говорить.

− Но, ни рано подумать.

− Для начала, − голубые глаза восхитительно горели злой решимостью, но голос сделался подозрительно спокойным. − Отправишься в Гиле. Городок в предгорьях Игольчатых гор. Небольшой курс хороших манер, этикета, законов и обычаев.

− И…

− Буду ждать твоего возвращения через два с половиной месяца.

− В качестве кого?

− Разве после стольких лет разлуки брат не будет рад повидать единственную сестру?

Он не успел с ответом. Хаййе… дыхнуло холодом. Стужа подобралась к самому сердцу, замедлив его биение. Кусок из жизни промелькнул одним длинным мазком времени. Было бы весело, если бы не было настолько плохо!

− Вопрос. Один, − глухо произнес Костас.

Согласия нет ни словом, ни жестом.

− Что ты больше всего не любишь?

− Не рано ли тебе задавать вопросы? — Кайрин прячет злость за резкостью ответа.

− И все же.

− Когда пахнет пылью, − честно призналась девушка.

Эпилог.

Кир Райа пристально смотрел на Борга. Тот с достоинством выдержал взгляд. Не каждому такое удавалось. Ему удалось. Сегодня. Может потому, что сделал несколько больше, чем просили?

− И куда он направился после встречи? — Райа потревожил огонек свечи. Пламя недовольно фыркнуло капельками воска.

− В дом патрикия Престо.

− И что он там забыл?

− Гораздо интереснее, что забыл Экбольм у патрикия?

− Экбольм? — недоверчиво переспросил Райа.

− Экбольм, — подтвердил Борг. — Он отбыл из дома через час после возвращения со встречи с фрайхой. А прибыл к Престо за час до встречи.

− Откуда известно?

− Отбытие проследил лично я. Хотя у нее очень глазастый слуга.

− Расми, − припомнил Райа.

− А прибытие… если угостить кого нужно вином, память становится просто поразительно цепкой к разного рода мелочам.

− Любопытно, − задумался Райа.

− И только? — удивился Борг сдержанности своего кира.

Райа конечно мог развеять неведенье помощника по поводу своего «любопытно», но вот что потом с ним делать. С помощником. Хорошие помощники редкость, чтобы лишаться их из-за такого пустяка, как чрезмерная осведомленность в чужих тайнах.

Комментарии

Большинство понятий взято из Византийской истории и более-менее соответствует действительности. Часть военных названий (гэллогласы, керны, карнахи ит.д.) заимствовано из журналов «Новый солдат» и не соответствуют исторической действительности. Так же использованы материалы из книг: Э.Фукс «Иллюстрированная история нравов», Е.Глаголева «Повседневная жизнь королевских мушкетеров», Ш. Макгллинн «Узаконенная жестокость» и д.р.

Примечания

1

Капилея — дешевая закусочная. Такие харчевни в основном располагались вблизи городских рынков.

2

Парфенофория — штрафная пошлина за растление девиц, взимавшаяся в пользу казны с общины.

3

Панарий — солдатский вещевой мешок.

4

Пигаши — мягкая кожаная обувь.

5

Тессеры — жетоны. Обменивались на деньги или провизию.

6

Мабун — (перс.) пассивный гомосексуалист.

7

Креопол — торговец мясом.

8

Пенула — узкий плащ без рукавов.

9

Петухи — разводья на потолке при побелке. Наделать петухов − плохо, неумело побелить.

10

Алмехас — от испанского almejas. Пиздёнки.

11

Габриэль Фаллопий — заимствованный образ. Итальянский анатом эпохи Возрождения. Предлагал в качестве защиты от венерических заболеваний пропитанный отварами трав тонкий шелк (прадедушка презерватива). Автор работы по изучению сифилиса (De morbo qallico, 1564).

12

Гермес Тресмегист, Арнальдо ди Виланова и т. д. — средневековые алхимики.

13

Час Сошествия Св. Духа — девять часов утра.

14

Страты — кочевники северных степей. Делились на орды. Гун, Хоу, Бо, Цзы, Нань. Поддерживался принцип старшинства. Данху (владетель) младшей орды (Нань) не мог предпринять военный поход, не заручившись согласием, хотя бы формальным, жичжо или лилу (владетеля) старшей (Цзы, Бо и т. д.). В орде Хоу титулом джуки (владетеля) носили женщины. Ван орды Гун считался верховным вождем всех стратов.

15

Скипетр и держава — атрибуты императорской власти. При назначении друнгария последнему временно вручали скипетр как символ воинской власти.

16

Гипокрас — сладкое вино с пряностями (корица, миндаль, мускат, амбра).

17

Шабер — стилет с трехгранным клинком и круглой ручкой.

18

Касула — плащ с капюшоном.

19

Синкел — обращение к духовному лицу.

20

Иерей — глава инквизиции.

21

Дактили — они же пальцы (прим. верстальщика).

22

Саккулярий — меняла, не входящий в корпорацию, уклоняющийся от правительственного контроля. Зачастую сбывали фальшивые монеты.

23

Кайракане — верующие в Кайракана. Символ — дуб с девятью ветвями.

24

Симодарий — ростовщик.

25

Кинегий − «собачья площадка», место публичных казней. Травля дикими животными или разъяренными быками.

26

Охлупень — конек крыши.

27

Хомутарка — небольшое подсобное помещение при конюшне.

28

Биши — от бишоу (кит.), парные кинжалы.

29

Сикофант — профессиональный доносчик.

30

Динаты — знать, аристократы.

31

Катаскоп — соглядатай.

32

Нилам — сапфир.

33

Амма — настоятельница женского монастыря.

34

Пех. — (тюрк.) «бег», высокий ранг в орде кочевников.

35

Фэси — (греч.) место.

36

Рама — приспособление для пытки. Пытаемого подвешивали за большие пальцы ног.

37

Апеллеос — ноябрь по греческому календарю (прим. верстальщика).

38

Апелат — угонщики скота. Лесные разбойники.

39

Бескуд — это добровольно принявшие на себя проклятье люди, восставшие из мертвых и ставшие кровососами. Подробно см. www. Bestiary.us/ beskud

40

Тетарди — (греч.) четверг.

41

Жидкое золото — один из важнейших ингредиентов в алхимии. Приписывались чудодейственные свойства.

42

Клиди — (греч.) ключ.

43

Хубен — верхняя одежда, туго подбитая конским волосом.

44

Менжа — (жаргон.) женский половой орган.

45

Пэранс — (перс.) принц. Существование титула обусловлено прихотью его ранних владельцев. Волею судеб, один из младших наследников престола королевства Лэйл, получив в наследство герцогство Райгел, проявил строптивость и наотрез отказался поменять титул «пэранс» на более «низкий» герцогский. С той поры Райгелом управляли не герцоги, а пэрансы.

46

Поигнард — кинжал.

47

Марлотт — верхняя женская одежда из дорогих тканей, без застежек (прим. верстальщика).

48

Фолия (греч.) — соломенная шляпа с широкими полями, предохраняющая от загара (прим. верстальщика).

49

Борз (чеченск.) — волк. Мехахо, монгалхо, пхьу — слова чеченской лексики.

50

Авва — настоятель мужского монастыря.

51

Фатрия — шайка, банда.

52

Фуэте — в савате круговой удар носком сапога.

53

Сават — французское боевое искусство.

54

Паракенот — здесь: доносчик.

55

Гаммура — женское платье с отрезным коротким лифом и длинной широкой юбкой, заложенной складками.

56

Дефенсор — здесь в значении элитного воина.

57

Гагат — вода гагат. По поверью, если девушке дать испить воды гагат перед алтарем, то можно определить, невинна она или нет. В первом случае с ней ничего не произойдет, а если грешна, тут же обмочится.

58

Doggystyle (англ.) — по-собачьи. Выражаясь вульгарно, соитие «рачком».

59

Панагория — ярмарка.

60

Доаспэ — (перс.) двуконный легкий экипаж.

61

Объярь — название тонких шелковых тканей, эффект свечения поверхности которых достигался введением золотой или серебряной нити.

62

Чанча — шелковая ткань из очесов.

63

Эрральди — шелк сорта эри производится из перекрученной шелковой нити, получаемой из коконов, открытых с обоих концов. Шелковая нить для шелка этого сорта вырабатывается разводимым в искусственных условиях шелковым червем.

64

Муга − сорт шелка золотистого цвета.

65

Бурет — дешевая шелковая ткань.

66

Ла Филетте, Ла Вирдже… − у Э.Фукса в его Иллюстрированной Истории Нравов (Галантный век.) есть такие строки: «…иногда заимствовали шкалу характерных оттенков у самых интимных красот. Особого рода красный цвет распадался на оттенки: a la Fillette, a la Vierge, a la Dame, и даже a lа Religieuse! (Как у девочки, как у девушки, как у дамы, как у монашки)».

67

Истинные — верующие в Создателя. Символ Создателя — трехцветная пирамида.

68

Ромфей — короткий меч.

69

Скимитар — сабля малой кривизны. Длинна клинка 700 мм.

70

Джордэ (перс., оскорбительное) — мерин.

71

Рахш — (перс.) алый, светло-красный.

72

«Сад Благоуханный» — книга шейха Нефзауи. Арабская «Кама-сутра».

73

Намуйе — (перс.) выходившая замуж один раз.

74

Каниз — (перс.) рабыня.

Content

Игорь Владимирович Федорцов
Крыса в чужом подвале. Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Комментарии

Примечания