Марианна Баконина

АПОКРИФИЧЕСКИЙ КЛАД

Он шел, распахивая двери. Упругие шаги гулко отзывались в слишком высоких для него залах, и даже книжные шкафы с недоумением взирали на самоуверенного молодого человека в слишком голубых джинсиках, слишком пестрой футболке, со слишком большой сумкой на боку. Вообще-то, сюда входить с сумками не разрешали никому, но ему, видимо, было позволено много больше, чем обыкновенным читателям. Ведь он был из тех, кто пишет, и его знали, если не в лицо, то по имени. Обширные статьи, подписанные «Максим Самохин», читал весь город — по крайней мере, он был в этом уверен. Поэтому и была упругой его походка, яркой одежда, гордой осанка.

А в эти тихие высокие залы он пришел за сенсацией, тем и отличался от обыкновенных посетителей, книжных червяков, копающихся в залежах книг и рукописей, с робкой надеждой накропать изделие-диссертацию, которая сможет убедить строгий ВАК.

Книжных червей Максим не понимал — он предпочитал жизнь стремительную, полную радостей и приключений.

Еще Максим не мог понять, куда подевались сотрудники отдела рукописей, и даже начал озираться, что было ему не свойственно, но так никого и не обнаружил.

— Есть здесь кто-нибудь? — негромко позвал Максим.

Из-за шкафа показалась лохматая голова:

— Кто-нибудь — несомненно, — и тут же исчезла.

— А некто Глеб Ершов есть? — решил уточнить Максим.

— Да, это я, и я совершенно не некто. — Голова появилась снова.

— Максим Самохин, — тут же представился известный журналист, чтобы наглядно продемонстрировать разницу между некто и личностью известной.

— И что вы хотели бы от Глеба Ершова? — На «лохматую голову» имя журналиста впечатления не произвело. Видно, он самозабвенно занимался древними рукописями и газет не читал, а если читал, то двухсотлетней давности.

— Корреспондент газеты «Новый день», — решил прояснить обстановку Максим.

— Тогда вам не к нам, на Фонтанку — в газетный отдел.

— Нет, как раз к вам: вы нашли какие-то письма Толстого к издателю или еще к кому-то, вот я их перефотографирую и сделаю замечательную статью — это же настоящая сенсация.

— Вы уверены?

— Конечно, а вы нет? Ведь Толстой — наш великий писатель, изученный вдоль и поперек.

— Собственно, лично я никаких писем великого писателя не находил. Насчет же изученности…

Максим знал, что нельзя разрешать разглагольствовать людям, которые считают себя очень умными, и напористо перебил:

— А чьи же письма вы нашли?

— Видите ли, молодой человек… — Хозяину лохматой головы скорее всего еще не исполнилось тридцати, и Максим запомнил обращение «молодой человек» — чтобы при первом удобном случае ответить взаимностью. — Видите ли, род Толстых был древним и невероятно плодовитым, эта фамилия дарила Родине отнюдь не только писателей, хотя и писатели, безусловно, были, и неплохие…

— Чьи письма-то?

— Если вы говорите о письмах, обнаруженных мною в архивной папке за номером…

— Да, именно о них, — снова перебил Максим.

— …то это письма известного дипломата, сподвижника Петра Первого…

— Замечательно, у нас скоро День рождения города, как раз подходит… И о чем же он писал?

— В основном о собственных успехах, ну и немного о тех наградах, которые желал бы получить.

— Превосходно! — Максим уже видел легкие, наполненные сарказмом строчки — мол, ничего не изменилось и т. д. и т. п. — И давно вы их обнаружили?

— Да уж не недавно, а в газетах ведь в основном про новости пишут, так?

— Про прошлое тоже пишем, вы себе представить не можете, насколько народ сейчас не знает историю, а без корней нельзя, нельзя. Письма у вас?

— Да, пройдемте. — И «лохматая голова» по имени Глеб ловко просунулась в небольшую щель между шкафами. Максим пока тоже еще не растолстел, хотя и был популярным журналистом, среди которых полнота, точнее, дородность — в моде. Только сумка застряла. Так как в сумку была спрятана профессиональная фотокамера и целый набор вспышек и ламп, Максим бросить ее не хотел и чуть было не обрушил шкаф, до отказа набитый альбомами и папками с гравюрами.

— Да бросьте вы ее, потом достанем, — крикнул Глеб, пытаясь остановить неудержимо раскачивающийся шкаф.

— Как же, брось, в ней тысяч на десять долларов! — Максим спасал ценности.

— А в шкафу на миллионы, если рассыпется, не собрать, точно!

— Соберете, на то вы и библиотекари.

Глеб, как более сообразительный и незастрявший, наконец нашел выход:

— Садись. Садись на корточки, только медленно. — Максим послушался. — Так, медленно ставь свои ценности на пол, так, поворачивай сумку на бок, так, — вкрадчиво командовала «голова». Послушный Максим выполнял распоряжения, и шкафоколебания понемногу удалось погасить. — Ну вот, теперь можешь встать, и не вздумай тащить сюда свой баул, кто тебя только с ним сюда пропустил!

— Понаставили шкафов, не пройдешь. Там фотоаппаратура, должен же я тебя сфотографировать, и письма тоже. У нас газета иллюстрированная, между прочим.

— Шкафы, между прочим, здесь самая необходимая вещь. Это, друг мой, библиотека, а не пивная.

— Но можно как-нибудь попросторнее, без этих щелей.

— Вы, дорогой друг, как я вижу, совсем не в курсе наших проблем. Пространства не хватает, это, знаете ли, бич всех более-менее приличных наших библиотек. Так что ни попросторнее, ни поправильнее мы не можем. Ваше счастье, что это шкаф прошлого века и поэтому устойчивый, иначе бы вам век с нами не расквитаться.

— О проблемах «Публички» я тоже буду писать. Мне обещал интервью Матвей Сергеевич. Ведь безобразие, распыляем народное, национальное достояние: одна сгорела, у вас потоп был, кражи, грабежи.

— Потоп не у нас.

— Где будем фотографироваться? — Максим привык распоряжаться и не привык к тому, что его поправляют. — Где твой стол?

— Вот мой стол, но я что-то запамятовал, когда мы перешли на «ты»?

— Когда шкаф падал. Что-то некрасивый какой-то стол, не похоже на стол ученого… — Максим оглянулся.

— А на что похоже?

— Вот, — он рванул к окну, потому что там стоял типичный «ученый» стол, — вот то, что надо, видно, что здесь… овладевают наукой, и размер подходящий, и фон хороший: вон Екатерина видна, и резьба — черт, ее не взять в кадр, — а ну садись.

Максим, окунувшись в родную стихию, умел подавлять волю окружающих, и уже через минуту Глеб послушно менял позы, поворачивался и морщил лоб — в ответ на просьбу сделать умное лицо, поскольку возражения типа: «А у меня какое?» — Максим не принимал.

— А это что такое? Какие-то каракули, где, собственно, письма? Наши.

— С каких это пор они стали нашими? Письма у меня, естественно, а это же не мой стол, а стол подлинного ученого.

— Ну так тащи их сюда и не тяни волынку, мне еще к Матвею Сергеевичу идти. Скоренько давай.

Когда Глеб ушел, Максим от нечего делать начал перебирать исписанные непонятными каракулями листочки — то есть он, разумеется, знал, что это не каракули, а арабская вязь, так как был вполне образованным человеком. Но все непонятное проще назвать каракулями. Листки были похожи один на другой, как родные братья. А то, что копаться в бумагах на чужом столе неприлично, Максиму в голову не приходило.

Кое-что было переведено — к некоторым страницам были аккуратно приколоты тоненькие кальки с переводом.

Строки, явно писанные девичьей рукой, читались легко. Но читать было неинтересно: какие-то «беи», «оглу» и «абу» называли друг друга Посланцами Солнца, Высокими Престолами и вообще любезничали. Читая по диагонали, суть ухватить не удавалось.

Впрочем, один листок не был похож на все остальные: это была карта, точнее, схема — река, дома, деревья, обозначенные двумя черточками, и подпись, разумеется каракулями, а сверху, чуть видно, карандашом перевод: «Казну Бекташи ищи здесь».

Максим напрягся. Слово «казна» он знал и понял, что означает крестик возле одного из зданий на схеме. Там были еще какие-то надписи, но не переведенные. Дальше опять шла переписка, такая же непонятная, но при более внимательном чтении главное разобрать было можно: эти самые «беи» и «оглу» от кого-то скрывались и, видимо, спрятали свою казну, спрятали надежно.

На самом последнем листке — это был ксерокс, снятый с русского оригинала, причем тоже письмо, видимо не такое старое, как те, что были написаны каракулями, — Максим успел прочитать только одну фразу: «Я уверен, Ваше Высокопревосходительство, что сокровища, укрытые бекташами, до сих пор хранятся в сем тайном месте».

Максим, безусловно, не стал бы отрываться от такого увлекательного чтения, но вернулся Глеб с письмами и начал толковать о них. Максим слушал вполуха: старинные, хотя и звучащие весьма злободневно сентенции теперь интересовали искателя сенсаций куда меньше.

— А чей это стол? — спросил Максим, когда разговор несколько увял.

— Подлинного ученого, разумеется, — съязвил ершистый и по форме, и по содержанию библиотекарь.

— И все же? — не обиделся Максим. — Вдруг хозяин придет, а мы тут так по-свойски расположились, надо хоть имя-отчество знать.

— От ее гнева тебя не спасет ни имя, ни отчество.

— Что, такая грозная грымза?

— «Грымза» — это еще мягко сказано.

— Да? Ну тогда давай быстрее снимать, и я уношу ноги.

— Снимай!

Но снимал Максим не торопясь, а когда закончил, не стал собирать вольно и живописно разбросанные по чужому столу бумаги.

— Я у Матвея Сергеевича, ты не исчезай далеко, я потом еще кое-что уточню.

В кабинет, отгороженный от остального библиотечного мира двойными резными дверьми, Максим вошел без стука. Громкие голоса, вырывавшиеся из кабинета через открытую дверь, его не смутили. Кричали не на него, а даже если бы и на него…

— Но, Матвей Сергеевич, это же настоящие сокровища, и они могут пропасть, исчезнуть, кануть в Лету!

— Я сказал, что на все ваши фокусы и экспедиции у меня нет денег. Конференции! Археографические экспедиции! Мне пожарную сигнализацию не на что поставить, а вы все про свое.

Девушка в длинной шали хотела было возразить, но хозяин кабинета ей не позволил:

— Все, разговор окончен. Ко мне тут из газеты пришли.

— Разумеется, это важнее. — Слова, произнесенные тихо и смиренно, были напитаны ядом. Ядовитая хозяйка шали обожгла Максима взглядом из-под очков и вышла, тихонечко притворив дверь. Если бы она в сердцах хлопнула дверью, Матвей Сергеевич, наверное, возмутился бы меньше.

— Вот так и работаем. Господи, даже здесь в этих священных стенах все позабыли о воспитании. Я же не ретроград какой, я все понимаю, но действительно нет средств. Нас же финансируют остаточно, культуру долгое время считали чем-то второстепенным, забывали о том, что без нее мы опускаемся в трясину застоя… А теперь и подавно…

Максим незаметно включил диктофон — ведь интервью о проблемах крупнейшей в городе и одной из крупнейших в стране библиотек уже началось. В то, что именно говорил директор этой библиотеки, он не вслушивался — он и без него прекрасно знал, что тот должен сказать. Убиваем… Подвал бытия… Манускрипты… Рукописи не горят только в книжках… Милостыня… Коммерциализация… Начинаем зарабатывать… Раньше генеральская должность была…

— Какая должность?

— Должность директора библиотеки. А во многих странах директора таких крупных библиотек — писатели, скажем Борхес…

Отлично, заголовок уже есть: «Где нужны генералы?» — чудесно и интригует — сейчас так много говорят о заговорах военных, что статейка с таким названием непременно привлечет внимание. Максим, опытный газетчик, знал: хороший заголовок — это восемьдесят процентов успеха.

— Спасибо, Матвей Сергеевич, не буду вас больше задерживать, статья о письмах Толстого выйдет ко Дню рождения города, а с вашим интервью мы не будем тянуть — ведь потом придется собирать из руин. — Максим встал и с чувством потряс протянутую ему директорскую руку.

— До свидания, до свидания.

— Если еще что-то, непременно звоните, у вас есть моя карточка? — Максим понимал, что никакой карточки у Матвея Сергеевича нет и быть не может. Только три дня назад он получил гладкие, украшенные вензелем «Нового дня» прямоугольнички и теперь с удовольствием их раздавал направо и налево.

— Еще раз спасибо! Я пойду еще с Ершовым закончу, кстати, как он?

— Ну… Молодой, перспективный, старательный. Все в порядке.

И Матвей Сергеевич развел руками: об общем деле он уже научился говорить новые слова, а сотрудников по-прежнему характеризовал по старинке — текст «политически грамотен, морально устойчив» заменить оказалось труднее, чем приспособиться вовремя выговаривать «коммерциализация» вместо «социалистического соревнования».

— Да, всего доброго.

Возле стола, послужившего декорацией, бушевал небольшой тайфун по имени Нинон — так по крайней мере называл ее лохматый Глеб.

— Нинон, ты же знаешь этих журналистов, если они вбили себе что-нибудь в голову, их уже не остановишь. Они идут ромбом, как танки.

— Но почему вы для танковой атаки выбрали именно мой стол, хотела бы я знать? Просто ты в своем репертуаре: у себя пылинки сдуваешь — а у меня, значит, можно мусорить!

Судя по направлению указующего возмущенного перста, мусором девушка в шали называла фотоаппарат «Никон». Видимо, ссориться со всеми, включая производителей лучшей в мире фотоаппаратуры, вошло у нее в привычку. Причем ссорилась она не громко, но как-то очень обидно — растягивая по-лягушачьи и без того слишком крупные, яркие и нелепые губы.

— Даже президент Кеннеди знал, что с журналистами лучше не ссориться, — вмешался Максим.

— Вот потому он плохо кончил. Это ваше безобразие?

— Да, мое!

— Так уберите его поскорее.

Максим упаковывал сумку не спеша и игриво поглядывал на мрачную хозяйку стола. Он в общем предполагал, что в библиотеках работают не Джины Лоллобриджиды и Мерилин Монро, но не до такой же степени. Если бы не яркая цветастая шаль в русском стиле, девушка слилась бы с книжными шкафами и полками, он бы ее просто не заметил.

— А вы всегда такая сердитая? — спросил Максим и улыбнулся широко и обаятельно. Обычно эта улыбка стреляла в десятку. Сейчас он попал в молоко.

— Нет, только когда сталкиваюсь с непроходимыми идиотами, вроде вас.

— А вы всегда судите столь поспешно о незнакомых людях?

— О людях — нет.

— Что же вы меня и за человека не считаете? Обидно, право.

— Отчего же, у нас журналисты теперь любят правду.

— Да, а еще любят задавать вопросы. Как вас зовут?

— Дурацкие, как правило, вопросы.

— Ну, это зависит от ответа. Впрочем, могу угадать. Вас зовут Нина, имя грузинское и очень вам подходит. Вы такая вспыльчивая. А меня зовут Максим.

— Имя латинское и совершенно вам не подходит, вы такой маленький.

— Зато сердце у меня большое. И я от всего сердца прошу вас простить меня за вмешательство в ваши дела. Я случайно слышал ваш спор с Матвеем Сергеевичем.

— Так вы еще и подслушиваете. Похвально.

— Ну вот, кое-какие мои таланты вы уже признали. Ну, а остальное дело времени.

— Я готова признать вас вторым Гиляровским, если вы немедленно освободите меня от своего присутствия.

— Вы уверены, что в вашей семье в древности не было тиранов и деспотов, вы смотрите так грозно, может быть, вы побочная внучка Ивана Грозного?

— Нет, я побочная внучка Лукреции Борджиа.

— Значит, вспыльчивость у вас от французских предков.

— Пойдем, Максим. Ты, кажется, хотел еще узнать об известных письмах Толстого.

— Заодно просвети мудрейшего насчет происхождения Борджиа, — смиренно посоветовала вслед уходящим молодым людям Нина.

— Избави Бог от некрасивых и смиренных женщин, — пробормотал Максим, почему-то почувствовавший себя оплеванным.

— Ну не такая уж она смиренная, и вообще, действительно, нехорошо оккупировать чужой стол, я еще не сказал ей, что ты в ее бумагах рылся.

— А что, это тоже «нехорошо»? — спросил Максим, давно сменивший понятия «хорошо-плохо» на «нужно или нет». Поэтому мягкое замечание лохматого библиотекаря показалось ему странным.

— А разъярилась она не потому, что мы ее стол, можно сказать, увековечили, просто я слышал, как ее Матвей Сергеевич в экспедицию не отправил. Что, кстати, это за экспедиция?

— Да, она давно с этой идеей носится, она — тюрколог, просто в восточном отделе не было мест и она попала сюда, но работает с их материалами. Кстати, есть любопытнейшие находки, — если говорить о русско-турецких отношениях, тоже есть много любопытного. К примеру, ты знаешь, кому и зачем писали запорожцы?

— А что, нашли письмо? — Максим всегда считал, что знаменитая картина Репина — вымысел чистейшей воды. Если нет, может получиться статья. Но сейчас статья его не интересовала.

— Нет. Но если поискать в стамбульских архивах…

Кажется, этот парень в драных джинсах глумится над ним.

— Она в Стамбул просилась? В экспедицию?

— Нет, но письмо казаков может быть именно там.

— А куда? — С этими учеными вечная морока, не могут ответить по существу, все время их уводит куда-то в сторону.

— В Среднюю Азию, за рукописями, богатейший край в этом смысле.

— Какими рукописями? Матвею она говорила о сокровищах. Не о тех ли, что упоминались в бумажках на ее столе? Бурнаши какие-то, казну где-то спрятали, там даже карта была.

— Не бурнаши, а бекташи, наверное. Только никаких сокровищ нет, это легенда. Нина просто готовит статью для сборника «Клады и легенды». — Лохматый ученый чуть было не начал рассказывать о мифических кладах, о сокровищах Тимура и о библиотеке Ивана Грозного.

— А карта тоже легенда? — подозрительно уточнил Максим.

— Конечно, чисто теоретически можно предположить, что где-то там и была укрыта казна бекташи, но уверяю тебя, в экспедицию Нинон рвалась совершенно не за этим.

— Ну, это мы еще посмотрим, — внезапно заторопился Максим. — Слушай, у тебя есть телефон? Я уточню кое-что потом, ну, насчет Толстого, — вот мои координаты. А может, ты захочешь на фотографии глянуть. — Он аккуратно записал телефон молодого ученого, которого собирался прославить как хранителя старых петербургских традиций, в толстенькую, переплетенную кожей книжечку. — Кстати, с этой грузинской княжной ты хорошо знаком?

— Работаем вместе, — чуть более безразлично, чем следовало, пожал плечами Глеб и покраснел. Толстый свитер, драные джинсы, лохматая голова, выпуклый лоб циника и девичья застенчивость — прелестное сочетание. Да, с этими сокровищами еще придется поработать. В том, что сокровища неведомых бекташи существуют, Максим не сомневался и даже специальное решение ЮНЕСКО не смогло бы его разубедить. А уж неловкие, отнекивания и пространные рассуждения явно влюбленного в эту бесцветную мышку библиотекаря никак не могли развеять его выводы.

Он давно собирался найти что-нибудь такое — не то чтобы ценное, а известное, — ведь нет лучше способа прославиться. Известный журналист, преуспевающий корреспондент «Нового дня» мечтал о славе, причем о славе доброй и не политической — поскольку намеревался завоевать сразу всех, а в политике такое невозможно. Древний клад — это прекрасный способ, тут можно и удалью похвастаться, и умом блеснуть, и книжку о том, как, собственно, искал, написать. В общем, дело перспективное. Только как примкнуть к поискам?

И озадаченный Максим пешком отправился в редакцию. Он предпочитал работать на работе, а не дома.

* * *

Редакция прогрессивной газеты «Новый день» была похожа на все остальные редакции в мире: много бумаг, много неработающих и чудом работающих пишущих машинок, много пока еще работающих компьютеров, много стаканов с недопитым кофе, табачного дыма и пепла, много пепельниц, точнее, самых невообразимых емкостей, под пепельницы приспособленных. Много беготни и неразберихи.

Болтающиеся и ничем не занятые корреспонденты, истеричный ответственный секретарь и красивая секретарша возле кабинета главного редактора, явно взятая на работу исключительно для украшения неказистых интерьеров: к главному все входили без доклада и на телефонные звонки он отвечал сам.

— Общий привет. — Максим сунулся со своим приветствием в каждую комнату не потому, что кого-нибудь искал. Просто он был общим любимчиком, а для поддержания всеобщего восхищения надо быть предельно вежливым и улыбчивым.

— Какую сенсацию принес? — нежно проворковала секретарша Оленька.

— Все будет тип-топ. Что главный?

— Опять какая-то накладка, у него кто-то из прокуратуры, не то списки депутатов собираются печатать, не то еще что-то в этом роде.

— Какие списки? Вроде никаких выборов не намечается?

— Да нет, тех, что опять квартиры получили.

Так бы и говорила, что разоблачать будет.

«Новый день», так же как и все остальные газеты в городе, разрывался между необходимостью поддерживать очередную демократически избранную власть и опять же необходимостью эту власть разоблачать.

— Что у тебя, Максим? — без предисловий приступил к делу главный.

— Как договаривались, гибнущие библиотеки, пожар без огня, хорошо бы поскорее.

— Ты погорячее мне это изваяй, народ от этого уже устал, так что надо внимательно.

— Название уже есть: «Где нужны генералы?» Дело в том, что эта должность до революции была генеральской, должность директора библиотеки. И сейчас за границей в библиотеках работают всякие известные люди. Борхес, к примеру, а у нас кто? Понятно, почему пожары, грабежи и все прочее?

— Ну давай так, поаналитичнее, поинтеллектуальнее. — У себя в редакции Максим стяжал лавры интеллектуала уже давно. — В послезавтрашний номер. Триста строк. И посмотри, что там у Любочки с хроникой, помоги практикантке.

— Девушки с такими ножками, безусловно, нуждаются в опеке. — И Максим пошел искать Любочку, разумеется, не в отведенную хроникерам комнату, а в кофейню. Бестолковая Любочка набиралась журналистского опыта именно там. Всегда.

Но болтовня в кофейне и обработка хроники вместе с обладательницей незаурядных ног и незаурядных родителей, устроивших так и не сумевшую закончить университет дочь в отдел новостей солидной газеты, не сбили Максима с намеченного пути. Шутки с девочками — это очень хорошо, а слава лучше. Он отправился в редакционную библиотеку, где были собраны все когда-либо выходившие в Советском Союзе энциклопедии.

В Исторической энциклопедии обнаружил искомое: «Бекташи — один из суфийских орденов в исламе, создатели мистического учения о боге, пантеисты, орден бекташи разогнан по приказу султана Махмуда II».

Почему сокровища бекташи эти идиоты из библиотеки собирались искать в Средней Азии, Максим не понял.

Но еще поймет — он догадливый. Смотреть в том же разделе, кто такие Борджиа, Максим не стал. Пошел в лабораторию.

Напечатать фотографии удалось в тот же день. Получились они просто замечательно: высокий лоб и задумчивый взгляд Глеба, небрежно одетого, как и полагается ученому, заставляли вспомнить о вечном.

Хорошо получился стол с письмами, обнаруженными молодым ученым. Но главное — четким был снимок карты. Максим снимал ее так, чтобы Глеб ничего не заметил, и поэтому не был уверен, что получится разборчиво. Но японская аппаратура, как всегда, на высоте: все было видно просто замечательно, и даже карандашную надпись можно разобрать.

* * *

Едва переступив порог собственного дома, Максим позвонил лохматому ученому, предлог для разговора был замечательный — фотографии. К телефону долго никто не подходил. Наконец ответили:

— Совсем обалдел народ — полпервого ночи и звоните.

— Это корреспондент газеты «Новый день» Максим Самохин, мне нужно срочно поговорить с Глебом Ершовым. — Максиму уже давно не грубили по телефону, но он не растерялся. — Срочно.

Голос в трубке булькнул еще раз, но уже неразборчиво. А через три минуты подошел Глеб.

— Я забыл тебя предупредить, что живу в коммуналке и поздно звонить не стоит, — мягко упрекнул Глеб.

— Да какое поздно, старик, — Максим упреки не любил, — детское время, я только с работы вернулся.

— У большинства наших с тобой соотечественников несколько иной рабочий график, не стоит об этом забывать.

— Слушай, снимки получились первый класс, я и тебе сделал в подарок, когда завтра увидимся?

Пока Глеб размышлял, Максим все решил и без него:

— Я предлагаю в «Севере», часа в три, у меня как раз будет перерыв. Значит, в три. Договорились!

— Ну хорошо, в три.

— Не опаздывай! — строго предупредил ученого Максим. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Даже по телефону противостоять невероятной энергии, излучаемой журналистом, Глеб не мог.

* * *

Опоздал, разумеется, Максим. На двадцать минут.

— Извини, задержался в Законодательном собрании, они там такие говоруны, страшное дело, обычно я никогда и никуда не опаздываю.

— Понятно.

— Вот снимки. Посмотри какая прелесть, впрочем, давай сначала сядем.

Кофе здесь, по крайней мере для Максима, варили замечательный и даже разрешали курить.

— Вот эти — для тебя. — Максим бросил на стол глянцевые картинки.

— Спасибо.

Рассуждать о фотографиях Глеб не стал или не захотел. Минут пять они молчали. Максим — потому, что не знал, как заговорить о том, что его интересовало, Глеб — потому, что не понимал странной навязчивости журналиста.

— Сколько может стоить ваша экспедиция?

— Какая экспедиция?

— Ну та, куда так рвется твоя Нинон, на которую у Матвея Сергеевича нет денег.

— Не знаю, да и тебе не все равно?

— Значит, нет, раз спрашиваю?

— Интересно почему?

— Ну, не из-за прекрасных же глаз твоей красавицы.

— Неужели из-за сокровищ?

— Конечно, я всю жизнь мечтал найти что-нибудь этакое.

— Этакого там нет, я тебе уже, кажется, говорил, так что зря рыщешь. Да и не поедет Нина с тобой никуда.

— Судя по страсти, с какой она отчитывала Матвея, поедет, если я позову. Ей же туда очень хочется.

— Ее, в отличие от тебя, интересуют рукописи, а не золото.

— Ага, — охотно согласился Максим, — а на столе у нее полная подборка информаций о золоте. Не так?

— Я же тебе говорил, это для статьи в сборник.

— А я верю, верю. В принципе я могу обойтись и без вас всех. Вот. — Максим жестом, подсмотренным в итальянских политических детективах, выбросил на стол фотокопию карты.

— Ну и обходись. Ищи то, чего нет. А как ты собираешься туда попасть?

— В командировку, в командировку, найду, знаешь ли, спонсора — и вперед.

— Ну что ж, в добрый путь. Дерзайте, юноша! — Глеб встал.

— Только я не хочу, чтобы вы меня считали вором, поэтому и приглашаю вас.

— Меня?

— Ну, и тебя тоже. В основном, конечно, твою ядовитую подружку, а тебя в качестве противоядия. Тебе, по-моему, нравится быть ее противоядием.

— Кретин!

— Я всегда знал, что ты невероятный интеллигент, а сейчас просто на секундочку забыл, что обзываться — нехорошо! — Максим любил победы убедительные.

* * *

Девушке, укутанной в яркую шаль, мешало все: бурный апрельский дождь, длинный серый плащ, тяжелая сумка, больше похожая на портфель, пакет с покупками в руках и очки, постоянно сползавшие на нос. Она просто не знала, как достать зонтик, поправить очки и не уронить покупки.

— Разрешите вам помочь! — Внезапно появившийся над головой зонтик испугал ее.

— Что вам надо? — Теперь приходилось бороться с еще одной помехой.

— Я всего-навсего хочу помочь, я всегда стараюсь выручать девиц, попавших в затруднительную ситуацию. Еще я хочу довезти вас до дома.

— Пропустите. — Девушка попробовала обойти назойливого нахала.

— Ну, так всегда, только соберешься сделать доброе дело — и не дают. Так можно навсегда отбить охоту к добродетельным деяниям, Нина.

— А, это вы… — Выяснив, что наглец ей знаком, девушка облегченно вздохнула.

— Да, а вы сменили французский гнев на милость?

— Борджиа, да будет вам известно, были итальянцами.

— Что вы говорите, неужели? Теперь мне это известно, и вы разрешите мне вас подвезти?

— Мне далеко ехать.

— Это не страшно, поскольку я собираюсь пригласить вас в еще более далекую поездку.

— За сокровищами… — Девушка ехидно улыбнулась. — Да, Глеб говорил мне, что вы намерены стать кладоискателем.

— Пойдемте, автомобиль подан, а беседовать лучше сидя.

Темно-синие «Жигули» ждали за углом. Максим распахнул переднюю дверцу:

— Прошу, мадам, или мадемуазель?

— Вы решили выяснить мое семейное положение?

— Собственно, нет, эти вопросы меня не волнуют, просто штамп.

— Видимо, профессия научила вас разговаривать исключительно штампами.

— А чему научила профессия вас?

— Скрупулезности. Так мы едем?

— Куда прикажете?

— Васильевский остров.

Максим был водителем нахальным, не обгонять просто не умел. Так что его старый автомобильчик слышал уже все возможные шоферские проклятия. В этот день добавились проклятия пешеходов, Максим словно не замечал глубоких луж. Даже на малолюдной Косой линии он умудрился отыскать недотепу и окатил его буквально с ног до головы. А на гневный окрик ответил философично:

— Что поделаешь, приятель, жизнь — борьба! — и тут же повернулся к Нине: — Ну что, я вас убедил? Вы ничего не теряете.

— Нет! Нет никаких сокровищ, — слабо улыбнулась девушка.

— Значит, не найдем, зато вы отыщете какую-нибудь замечательно редкую рукопись, их-то там полно. Да?

— Вероятно, да.

— Когда вы оформите отпуск?

— Как, сейчас?

— А какие проблемы? Недели на две, я думаю, хватит.

— Но…

— Спонсор уже есть, билеты — моя забота. И мы вылетаем в Ташкент, скажем… послезавтра.

— Но я не успею!

— Прекрасно успеете. У меня еще тоже отпуск не оформлен. И не надо отговорок. Кстати, сколько билетов мне заказывать, два?

— Не знаю… А…

— Ну, этот ваш Глеб, он поедет? Он ваш жених или так?

— Послушайте, вам не все равно? И вообще, при чем тут это? Какая наглость!

— Я, честное слово, не хотел вас обидеть. — Максим критически рассматривал будущую спутницу. — И вообще, нам, наверное, лучше перейти на «ты», так удобнее в пути. Значит, я — Максим! А ты — Нинон. Так на твоего… сослуживца билет брать?

— А вы с ним разговаривали? Он согласен?

— Ну, мне кажется, это лучше сделать тебе, тебе он не откажет. Да? Давай твой телефон, я перезвоню завтра, скажу, когда самолет.

— А если я не успею оформить отпуск? — Не дождавшись ответа, девушка продиктовала номер.

— Не впутывай меня в свои проблемы. Все, чао. Я спешу! До завтра!

Максим скоренько высадил пассажирку. Она так и осталась стоять на тротуаре с зонтиком, портфелем, пакетом и опять не знала что делать. Не знала, как достать ключи, когда руки заняты.

Едва войдя в квартиру, Нина бросилась к телефону:

— Глеб, это ты?

— Да, здравствуй, как дела?

— Знаешь, я, кажется, уезжаю.

— Куда?

— В Ташкент. С этим сумасшедшим журналистом.

— Искать клад. Что ж, счастливого пути!

Оба помолчали.

— А ты разве не едешь, он может взять билет и для тебя.

— Я в авантюрах предпочитаю не участвовать.

— Ну почему авантюра, обычная командировка.

— Да что ты говоришь?

— Ну а как еще можно сказать?

— Ты уже и нукать начала, как твой руководитель. Скоро начнешь считать всех Борджиа французами, а всех Толстых писателями.

— Никогда не думала, что ты такой надменный, не все обязаны знать все.

— Разумеется. Зато у него масса прочих достоинств. Машина. Спонсоров умеет искать. В общем, я рад, что вы поладили. Пока!

— Ну, Глебушка…

— «Нуглебушкой» никогда не был. Счастливо прокатиться.

Короткие гудки в трубке, все-таки рассыпавшийся у входной двери пакет с продуктами… и опять почему-то запотели очки. Тем не менее надо собираться. Нина теперь поняла, что Глеб прав и все задуманное — чистой воды авантюра. Только пути назад не было, по крайней мере, от этого журналиста простым «нет» не отделаешься. И как он сумел заговорить ей зубы?

* * *

В аэропорту было тихо: поздний вечер, в зале вылета почти никого. Максим рассерженно вышагивал от стены к стене и не знал как быть, что с ним случалось очень редко. Нины дома не было. Вчера она говорила как-то очень вяло. Впрочем, послушно повторила час и место встречи, сказала, что летит. Максим предложил ее подвезти, но девушка отказалась.

И вот уже заканчивается регистрация — а этой «смиренницы» нет. Возможно, кто-то сумел отговорить ее так же легко, как Максим уговорил лететь. Легкие победы ненадежны. Придется лететь самому, карта у него с собой. Он прекрасно справится. Не надо будет выслушивать рассуждения о том, что ничего нет и быть не может.

Правда, он непростительно мало разузнал об этих несчастных бекташи, а карта-схема уж очень абстрактна. Он просил Нину захватить ксерокопии материалов для статьи. Раз она согласилась лететь с ним, то не сможет отказать и в маленьком совете.

Да времени у него не было на разговоры — командировку в «горячую точку» планеты он пробил легко, главный его даже похвалил: мол, перестаешь порхать по верхам, появилась склонность к анализу. Это он потому, что Максим, объясняя свое желание отправиться именно в Ташкент, где в настоящее время ровным счетом ничего душераздирающего не происходило, заявил, что именно в таких относительно спокойных, но в то же время растревоженных переменами частях бывшей страны и можно охватить взором глубинные течения, которые приводят к кровопролитию.

И сам Максим, и главный редактор остались очень довольны предложенной формулировкой темы командировки. Тема была, но денег в редакции, как и положено, не было. Максим нашел некий полумифический научный и одновременно коммерческий центр, неизвестно почему имеющий крупные безналичные деньги и мечтающий превратить их в наличные. Финансирование актуальной экспедиции — благотворительность, и они, естественно, с радостью откликнулись на его деловое предложение.

Протолкнуть деньги через банк в один день было гораздо сложнее. Но он протолкнул, достал билеты. Все складывалось как нельзя более удачно, но плотину везения прорвало в самом неожиданном месте: вроде помог человеку осуществить мечту всей жизни — и вот благодарность. Могла бы хоть вчера предупредить, все-таки отправляться одному как-то…

Нина безнадежно опаздывала. Уже закончилась регистрация, а ведь билет еще надо было оформить. Он взял его безымянным, поскольку просто не знал, забыл, точнее, не успел узнать фамилию спутницы. Забывать Максим ничего не забывал и, безусловно, еще припомнит необязательной барышне эту накладку.

Нина приехала, когда уже пригласили на посадку. Максим видел, как она нежно прощалась с тем, кто привез ее в аэропорт, и вовсе не торопилась расстаться, потом подхватила огромный баул и опять не спеша двинулась к дверям. Максим взорвался:

— Еще минута, и ты будешь догонять самолет в воздухе! Ты бы еще часок полюбезничала!

— Ты что, обезумел? — распахнула озерно-чистые глаза Нина, на этот раз она была без очков. — У нас пропасть времени до вылета.

— Надень очки, дурочка, уже пригласили на посадку.

Грубые слова повергли Нину даже не в растерянность, а в трепет, и она судорожно начала рыться в сумке, разыскивая очки. Но даже собственные очки в собственной сумке найти она не могла. Максим понял, какую ношу взвалил на свои холостяцкие плечи.

— Паспорт!

— Что?!

— Давай паспорт! — Он в ярости вырвал из ее рук баул и тут же нашел и очки, и паспорт. — Стой здесь и ни с места! Поняла! — Он не заметил, как начал копировать тон и манеру изъясняться, принятую среди ротных старшин. Правда, его бывший старшина добавлял еще к каждому окрику выразительное присловие «олух», он бы тоже с удовольствием это сделал, но не знал, как образовать существительное женского рода от этого замечательно подходившего к бестолковой девице слова.

Девушку на регистрации он уговорил за две минуты, еще две минуты она оформляла билет. Еще через две минуты он тащил Нину и Нинин баул к самолету. Автобус с пассажирами уже уехал. Пришлось догонять пешком с грузом. И та, и другая ноша была тяжелой.

Они успели, но в самолете он дал волю гневу. Усталость помогла экспромтом произнести вполне изящную отповедь:

— Теперь мне понятно, почему на все ваши бесценные экспедиции никто не хочет давать деньги. Лучше просто сжигать их в печке, чем финансировать заведомо обреченные на провал мероприятия. Если все остальные наши ученые — доценты с кандидатами — хотя бы наполовину равны тебе в бестолковости, то ничего и ни за какие тугрики они не найдут. Тугрики, да будет тебе известно, — это монгольские рубли. Но ты не просто бестолковая, ты заразительно бестолковая, вокруг тебя настоящее облако бестолковости, которое парализует окружающих. Такие, как ты, мешают жить…

— Таким, как ты. — Максим даже опешил. Совершенно виноватый и всем ему обязанный человек дерзил!

— Да, в том числе и мне. И такие идиоты, как мы, вместо того чтобы избавляться от кичливых псевдоученых, возят их на своем горбу по их же делам, — строго ответил Максим и тут же, сменив гнев на милость, разулыбался: — Мне еще пару стаканчиков, если вас не затруднит, я просто невероятно взмок. — Только улыбку он подарил не Нине, а хорошенькой и собранной, в отличие от нее, стюардессе. Нина ехидно следила за его жадными глотками.

— Возьми и мой, должна же я как-то компенсировать Ланселоту его благородный поступок. Ведь бескорыстный рыцарь умаялся, спасая несчастную деву. Жаль у меня нет веера, иначе я навеяла бы прохладу, дабы усладить его уставшее тело. И вся жизнь моя будет теперь лишь в угождении прекрасному и неистовому спасителю. Только пусть он хоть иногда вспоминает, что презренные псевдоученые — будь он чуть более начитан, он бы сказал «образованны» — нужны ему, ведь без них он не отыщет бесценный Грааль, на поиски которого отправился, надеясь увековечить в веках свое и без того славное имя.

— Ну, — удивился Максим, — мы начали показывать коготки, ты бы в зале отлета так кочевряжилась — не сидела бы сейчас тут!

— Сидела бы, — скромненько улыбнулась Нина, — потому что конкистадоры и первопроходцы сначала действуют, а уж потом рассуждают. Так что мы, бездарные неумехи, всегда можем выехать на их медном горбу.

— Вот что, милая, — Максим понял, что если немедленно не подавить бунт, то его ждет масса неприятностей и неожиданностей, — либо ты послушно следуешь за мной, либо мы расстаемся прямо в Ташкенте. И можешь отправляться на все четыре стороны, хоть на поиски своих драгоценных рукописей, хоть к черту на рога. А мой тебе совет: возвращайся прямехонько в Петербург и носа из своей библиотеки не высовывай. Сама целее будешь, и окружающим жизнь и нервы сбережешь.

До самого Ташкента они не разговаривали. Когда самолет приземлился, Максим попытался взять тяжеленный Нинин баул, не совсем же он троглодит, чтобы заставить хоть и бестолковую, но все же девушку таскать тяжести, но она царственно перехватила ручку сумки и, ступая величаво, как вдовствующая королева (вдовствующие королевы должны быть особенно гордыми), пошла на выход и ни разу не покачнулась.

* * *

Максима встречали, он, будучи человеком предусмотрительным, созвонился с коллегами из столь же прогрессивной, как «Новый день», газеты, благо их теперь больше чем достаточно. И почти столичного журналиста встречали по первому разряду: улыбки, «Мальборо», рукопожатия и вишневый новенький «Москвич».

Максим оглянулся, попытался найти Нину, все-таки бесчеловечно бросить девушку в большом восточном городе, где не привыкли к самостоятельно передвигающимся женщинам. Но не нашел. Видимо, она все же не лишена толики здравого смысла и благоразумно решила отправиться назад. То есть последовала его совету. Жаль, что он не успел с ней переговорить, все же ее сведения пригодились бы на пока не очень ясной дороге к кладу. Впрочем, теперь он не скован ее рассеянностью.

— Ну что, Мурад, поехали. Подробности потом.

— Ты же говорил, что прилетишь с девушкой… — коварно улыбнулся лукавый коллега.

— А прилетел один. — Оправдываться Максим не собирался.

— Что же, разумно. Женщина в пути — помеха, в работе тоже.

Максим не был женоненавистником, но не мог не согласиться.

— У нас говорят: баба с возу — кобыле легче. Поехали.

Шикарное шоссе и лето после холодного апреля приятно поразили. Раньше в Ташкенте Максим не был.

— Благодать, — блаженно улыбнулся он.

— Это еще что, сейчас будет город. — Мурад жал на газ отчаянно, но расхваливать родные края не забывал. — Все увидишь, все узнаешь, много несправедливого говорили о нашей республике. Много.

Они ехали под сто километров, и когда их легко нагнала и обогнала сияющая, как серебряная глыба, машина, Максим удивился. Еще больше он удивился, когда вдруг заметил на переднем сиденье знакомый очкастый профиль.

— Черт, догони-ка вон ту тачку! — Он даже за руку схватил Мурада.

— Ты что, это же «мерседес», мы классом ниже ходим. Не смогу.

— Надо смочь. Там, по-моему, та самая девушка, с которой я прилетел.

— Да, а что она делает в автомобиле нашего академика?

— Какого академика? Ты его знаешь?

— Конечно, кто же его не знает!

— Тогда едем к нему, — принял волевое решение Максим.

— Давай лучше сначала в гостиницу, ничего ей не сделается!

* * *

Гостиница «Узбекистан», где заботливые товарищи по перу заказали для Максима номер, очень ему понравилась. А больше всего понравилась чайхана, в которой удачно сочетались свежесть бетонной европейской архитектуры и азиатский уют, создаваемый фонтанами, отсутствием обычных стульев и умением никуда не торопиться. Максим без спешки не умел.

Он быстро раскидал вещи по номеру, не замечая отличного шкафа в углу. Потом вместе с Мурадом отправился в ту самую чайхану на первом этаже гостиницы. Мурад собирался неспешно обсудить свою совместную работу с командированным журналистом, заказал несколько чайников, вежливо разлил чай по пиалам, на самое донышко, как и положено. Максим в один глоток выхлебал скудную порцию и вскочил.

— Все, поехали!

— Куда? — неимоверно удивился Мурад, уже расположившийся и настроившийся на беседу.

— К этому вашему, ну… академику.

— Зачем?

— Я должен разыскать Нину.

— А как же работа?

— Без нее нам будет сложнее, ну… в общем, надо ее разыскать…

— Сложнее — что?

Но Максим вовсе не собирался посвящать коллегу в истинные цели своего визита. Найти подходящую отговорку для подлинного мастера репортажа не проблема, тем более сказать правду:

— У нее нужные документы, мы же ехали вместе, а потом повздорили.

— Повздорили! — удивился узбекский репортер, ему ссора, служебная ссора с женщиной казалась делом крайне недостойным!

— Поехали, поехали! — Максим быстро направился к выходу, так быстро, что привлек внимание занятых созерцанием и разговорами других посетителей замечательной чайханы.

Ходить так быстро Мурад считал ниже собственного достоинства, вот и заработал резкое замечание Максима, когда подошел к машине:

— За новостями вы в том же темпе бегаете?

— Новости не волки… — резонно ответил Мурад, хорошо окончивший русскую школу и Московский журфак.

Ходил Мурад не торопясь, зато ездил очень быстро. Тронулись с шумом и грохотом.

* * *

Просторный тенистый сад, обширный айван, то есть веранда с низенькими перильцами, буйно разросшиеся розы и хаус, забитый золотыми рыбками. В доме Рустема Ибрагимовича Маймиева, действительного члена Узбекской академии наук, видного тюрколога-литературоведа, все было приспособлено для возвышенных размышлений. Где ж еще и размышлять в такую жару, как не в тенистой прохладе — именно там он и принимал гостью, ученицу однокашника (академик некогда учился в Ленинграде).

Девушка была серьезна и вежлива. Помочь ей в работе просил друг и однокашник, — разумеется, Рустем Ибрагимович не мог отказать.

— Каковы же ваши намерения здесь? — спросил академик Маймиев, естественно, после того, как гостью соответствующим образом устроили, посадили за стол, и, конечно, после неизбежных расспросов о петербургской научной жизни и вообще житье-бытье.

Академики тоже люди, им тоже интересно знать, кто на ком женился, кто ушел с работы, кто будет защищать докторскую и кто устроил выставку в Париже.

— Знаете, я даже толком не знаю. Я давно собиралась посмотреть здешние, не только ташкентские фонды, но и в Бухаре, в Самарканде, может быть, поездить по кишлакам.

— Но одна вы не справитесь, — расстроился академик. Поездки залетных ученых по кишлакам ему не очень нравились. Он и раньше не любил, когда то, что должно остаться в республике, уплывало в столицы, а уж теперь… — А мне, к сожалению, некого с вами отправить.

— Да я, собственно, не совсем одна, просто мой спутник сейчас встречается со своими коллегами.

— С кем? — ревниво поинтересовался академик.

— Он журналист, так что с кем-то из них. Я не уточняла.

— Ясненько. — К журналистам Рустем Ибрагимович относился двойственно: конечно, хорошо, когда о тебе пишут, но ему не нравилась их неизвестно откуда взявшаяся страсть разоблачать.

— Понятно. Ну что ж, отдыхайте, завтра съездим в институт, а сегодня вечером, если желаете, Алишер покажет вам город. — Алишер, младший и еще не устроенный сын академика, должен был этим летом ехать учиться в Петербург, так что знакомство ему не повредит. — А пока отдыхайте.

Неожиданно благостный покой вполне изолированного сада был нарушен, сначала визгом тормозов, а потом решительным звонком у ворот. Потом донеслись звуки ссоры.

— Нет, я же вам говорю, академик Маймиев сейчас занят. И никакой Нины здесь нет.

— Да пропустите же, у нас очень важное дело.

— Нет, завтра приемный день, приходите завтра в институт.

— Да какое завтра. Сейчас же дайте пройти.

— Стойте, стойте, куда…

Максим умел прорубать любые стены, он однажды даже прорвался на закрытый прием в Таврическом дворце, так что Мурад остался выяснять отношения с академическим садовником, а его более резвый сотоварищ чуточку пригибаясь, бежал по саду. Нину и академика он заметил позже, чем они его.

— Кто это такой? — Рустем Ибрагимович был возмущен.

— Это как раз мой знакомый журналист, — неожиданно улыбнулась Нина.

Максим, судя по его действиям, собирался выручать ее из беды, он прижался к перилам веранды и изучал местность.

— Ах журналист, только почему он так ворвался?

— Мы потеряли друг друга в аэропорту. Он, вероятно, считает, что меня похитили.

— Уж не я ли? — горделиво выпрямился академик. Предположение, что в нем заподозрили похитителя женщин, его явно обрадовало.

— Добрый день, засады нет, проходите без опасений, — пригласил он Максима, который наконец заметил их в дальнем конце айвана. — Только вход с другой стороны, через дом, здесь вы можете пораниться о розы.

— Ну ничего. — Максим не любил поучения и советы. — Здравствуйте, — вежливо ответил он академику, потом одним махом перепрыгнул через перильца.

— Куда ты потерялась? — Это он спросил уже у Нины. Академик решил не обращать внимания на его невоспитанность.

— Это я похитил нашу Ниночку, но вы зря беспокоились, я это сделал по поручению уважаемого профессора Качева.

Максим заметил лихой блеск в глазах располневшего усатого ученого, когда тот говорил «похитил», и решил подыграть:

— Ах, так это целый профессорский заговор, тем более я правильно беспокоился. — Ему не хотелось выглядеть полным идиотом, ни с того ни с сего штурмующим мирные сады.

— Вы пообедаете с нами, а где вы остановились?

— У меня номер в «Узбекистане», кстати, для Нины тоже заказан номер. Так что…

— Ну что вы, девушке в гостинице неудобно, тем более там такие нравы. Пусть Ниночка пока поживет у нас, я отвечаю за нее: если что случится, профессор Качев, он же меня просто в порошок сотрет, Нина — его любимица, а там пьянки, приставания. Нет…

Максим знал наверняка, что к «Ниночке», которая сидела тут же в синем аккуратном платьице с белым воротничком, в очках и с белым бантиком в волосах, даже очень пьяный приставать не будет, разве что он слепой, но слепой ее не заметит — она ходит почти бесшумно. Но спорить не стал. Бесполезно спорить с вальяжными академиками.

— Я думаю, Ниночка здесь отдохнет с дороги, а вечером, когда они с Алишером поедут гулять, вы можете к ним присоединиться. Или лучше оставайтесь у нас, места хватит. — Рустем Ибрагимович глянул на необъятный дом.

Максим удивился появлению какого-то Алишера. Нина смирно следила за беседой, она поняла, что Максим не слишком понравился академику, и удивлялась, почему тот столь настойчив.

— Нет, я предпочитаю гостиницу, — твердо отверг любезное приглашение Максим.

— Но чаю-то выпьете? Обед?

Здесь, у входа, мой друг, я не могу его оставить ждать.

— Так зовите друга. Зариф, кого ты держишь у порога? Пригласи его, — крикнул в глубь дома Рустем Ибрагимович. — Пообедает здесь, здесь прохладнее. Ниночка, вы совсем ничего не ели, ай-ай-ай. — И академик начал потчевать всех поочередно — Максима, Мурада, Нину. Сам он не ел.

Будто отравить хочет, злобно подумал Максим, хотя обед был на редкость вкусный.

* * *

Максим договорился, что пересядет в машину Алишера возле рынка. Весь день после обеда он провел с Мурадом. Катались по городу, заехали на чудом выжившую ВДНХ. Мурад осторожно пытался выяснить цель командирования Максима в Узбекистан.

А к шести вечера они подъехали к базару — одному из немногих не тронутых землетрясением мест в городе. Даже стихия знает, что восточный базар трогать нельзя. Максим на базаре растерялся: Мурад и Алишер словно забыли о нем, старались угодить Нине, покупали какие-то невероятные ножи, тюбетейки и неаппетитные восточные сладости, сваленные прямо на земле. С земли и покупали, и ели.

Максим не любил, когда его оттесняли на второй план, но все его попытки тоже принять участие в торгах разбивались о полное невнимание облаченных в халаты невозмутимых торговцев. Потосковав минут двадцать, он шепнул разрумянившейся и почему-то выглядевшей хорошенькой девушке:

— Тебе не кажется, что нам пора заняться делом? Надо разработать план действий. Ведь у нас всего две недели, не можем же мы торчать в Ташкенте вечно. Куда мы едем?

— Не знаю, мне кажется…

— У тебя с собой твоя замечательная папочка с документами о кладе?

— При чем тут клад? Лично я приехала за рукописями.

— Ты приехала со мной, неужели откажешься помочь? — Максим даже растерялся, видно, шумный и чужой рынок выбил из него победоносный напор.

— Ладно, но при условии, что ты извинишься и прекратишь командовать.

— Обещаю! — торжественно поклялся Максим.

— Мурад, Алишер, мне надо заехать за сумкой, — громко окликнула Нина поглощенных базаром молодых людей. Голос ее повелительно звенел, но джигиты не обиделись.

* * *

Все чайханы похожи одна на другую: много воды и философов. В той чайхане, где вся компания обосновалась час назад, хватало и того и другого. И главное, нельзя было поговорить о деле. О делах-то они говорили, но не о тех.

— Значит, ты хочешь посмотреть Самарканд? И Бухару? А с кем хочешь там встретиться?

— Знаешь, мне интересно было бы поговорить с представителями разных партий, движений, они у вас не так бурно действуют, как в других местах, но…

— Понятно, я дам тебе координаты в Самарканде.

— А туда лучше самолетом?

— Да, с билетами проблем не будет.

Вот уже час Максим и Мурад говорили о планах прогрессивного журналиста из Петербурга. Алишер молчал. Нина зевала. Посреди одного из сладких зевков Максим решил все-таки перейти к делу — иначе они просидят здесь до конца света, а лично он не может выпить столько чая, да еще зеленого.

— Слушай, а почему эти бекташи оказались здесь, они же турки?

Нина удивилась, Максим выказывал просто невероятные знания.

— Дело в том, что, когда Махмуд II разогнал своих янычар, пострадал и орден бекташи, они были духовными патронами янычарского корпуса. Янычар перебили, бекташийских шейхов в Стамбуле сварили в тех самых котлах, которые перевернули янычары, а казну ордена передали ордену накшбендийя.

Все трое слушали Нину, раскрыв рот. Когда из уст девушки вы слышите много непонятных слов, это как-то завораживает. Первым очнулся Мурад: видимо, его вернуло в действительность знакомое и понятное слово «котел».

— Может, заказать плов? — спросил он.

— Да, пожалуй, — тут же согласился Максим, обрадованный возможностью избавиться хоть от одной пары лишних ушей. Вот еще бы этого академического сынка спровадить.

— Мурад, ты один справишься? Или помочь? — крикнул он вслед коллеге. Алишер желания помочь не выказал. Продолжать пришлось при нем. — И что казна?

— Но основные богатства ордена были не в Стамбуле, а в главном текке, в Эльмалы. В принципе их тоже должны были передать накшбендийя. Только, я думаю, не удалось: орден был невероятно богат, богатства испарились. Так появились бесчисленные легенды о тайниках, где укрыты сокровища бекташи.

— «Бесчисленные», — растерялся Максим, он видел одну карту, видел письма и никак не ожидал, что легенд много. Впрочем, одна, много — какая разница, карта-то налицо.

— В принципе, — продолжила Нина, несколько удивленная столь пристальным вниманием — и Максим, и Алишер буквально замерли, когда она снова заговорила. — В принципе нет ничего невероятного в предположении, что богатства ордена были тайно вывезены с караванами и укрыты до лучших времен. И наиболее логичный путь — вел сюда, в Среднюю Азию, хотя есть аргументы и в пользу Ирана. Они тоже тогда воевали с Турцией, и туда ближе.

Аргументы в пользу Ирана Максима не интересовали.

— А если Средняя Азия, то где? — принялся уточнять он, поскольку карта была весьма приблизительная.

Нина пожала плечами:

— Бухара, Хива, возможно. До Памира они скорее всего не добрались. Хотя…

— Так что, они действительно есть, эти сокровища? — вмешался Алишер, он, разумеется, был человек восточный, умеющий молчать часами, но ему было всего восемнадцать лет, и трудно молчать, когда при тебе обсуждают какие-то неведомые клады.

— Да нет, это легенда. — Нина надела очки и сразу превратилась в строгую учительницу.

Максим понял, что надо лететь в Бухару.

— А что если сразу в Бухару лететь? — спросил он явившегося с блюдом ароматного мяса Мурада.

— Никак нельзя, дорогой, — улыбнулся Мурад, сейчас его куда больше занимали хлопоты вокруг стола. — И вообще, хватит чаю. Девушке шампанское, а нам… — Он ловко извлек из просторного кармана просторной куртки плоскую бутылку коньяка.

— Почему нельзя? — упрямо спросил Максим, не любивший это слово, так же как и все прочие препятствия.

— Потому, — загадочно и строго ответил наконец закончивший хлопоты и радостно взиравший на дело рук своих Мурад, — потому, — продолжал тянуть он, — потому, что туда самолеты не летают.

— Совсем не летают?

— Да, аэродрома нет, вот и не летают.

— Господи, средневековье, — пробормотал Максим и, видимо, чтобы утешиться, залпом заглотнул изрядную порцию коньяку.

* * *

Нина и Алишер вернулись поздно. Но академик ждал их.

— Ну как наш Ташкент? — радостно вопросил он.

— Как всегда, прекрасен. — Нина просто падала с ног от усталости, а скорее всего от шампанского. — Я смертельно устала. Алишер, мой нож у тебя, дай его.

— Замечательный нож. Ну, спокойной ночи. — Рустем Ибрагимович проводил Нину до выхода из гостиной.

— Знаешь, зачем они приехали, папа? — заговорщицки шепнул Алишер, едва за Ниной закрылась дверь. — Я слышал их разговор от начала и до конца, они, собственно, при мне и разговаривали. За сокровищами б-е-к-т-а-ш-и, вот. И скоро улетают в Самарканд.

— Ну, за сокровищами так за сокровищами. Тебе тоже давно пора спать. Спокойной ночи.

Но сам академик Маймиев спать не пошел, у него еще было много дел, которые он почему-то не успел завершить, пока ждал возвращения сына и петербурженки с прогулки.

Рустем Ибрагимович потянулся к телефону.

* * *

Самарканд — город ошеломительный. Город и ошеломил Максима буквально с первого взгляда. Точнее, сначала его удивило появление в аэропорту города Самарканда вежливого низенького мужчины, которому Нина чуть на шею не бросилась от радости. О том, что кто-то будет их встречать, речи не было, Мурад дал адреса и телефоны местных политиков. Академик посоветовал среди политических встреч все же не забывать об их старине. И вдруг прямо у трапа такая бурная встреча.

— Аскерчик, милый! Как дела? Как ты узнал, что я приезжаю? — прыгала вокруг коренастого усача Нина.

— Ах, Нина-ханум, сердце подсказало, как проснулся сегодня утром, так думаю: поеду-ка я в аэропорт, чует мое сердце, что ярчайшая роза петербургских садов рядом. И… сердце меня не обмануло.

— А помнишь, какой важный был, когда только прилетел в Петербург. Ходил — прямо пыжился. — Легкая тень омрачила гладкое лицо человека по имени Аскер, очень легкая.

— Но с тех пор, как я узнал тебя, Нина-ханум, сердце мое вечно молодо и важным я быть не могу, как не может важничать соловей влюбленный…

Приторные комплименты быстро утомили Максима, но эти двое, видимо, могли беседовать таким образом до бесконечности.

— Пойду водички попью, — сказал он, чтобы как-то привести их в чувство. Но это не подействовало. Когда он вернулся, так и не обнаружив чего-либо водоносного, они продолжали в том же духе:

— Ах, я вспоминаю те дни, как сказку несравнимую с небылицами, что рассказывала Шехерезада…

— Нам еще в гостиницу надо устраиваться!

— Какая гостиница, зачем гостиница, вы мои гости!

— Да нет, лучше в гостиницу, мы гости беспокойные. — Максим хотел сохранить свободу действий.

— Вай, зачем хочешь меня радости лишить? Какое беспокойство? Хоть ты скажи ему, Нина-ханум!

— Правда, Максим, мы не потревожим Аскера, и у него ты сможешь познакомиться с очень интересными людьми.

Журналист, который отказывается завести интересное знакомство, вызывает подозрения, и Максим сдался. Может быть, напрасно он выбросил белый флаг так скоро.

* * *

Большой дом Аскера и впрямь мог совершенно безболезненно вместить десяток-другой гостей. Собственно, там жил не один Аскер. Как только они приехали, Максима и Нину подвели к живописному старику в просторных шароварах и в обширной рубахе белого цвета. Маленькая шляпочка у него на голове, с точки зрения Максима, тюбетейкой считаться не могла.

— Это Нина, из Петербурга, ата, — вежливо представил девушку Аскер. — Я о ней говорил, она мне очень помогла. А это журналист, тоже из Петербурга, Максим. Он с Ниной прилетел.

— Ас-салам алейком, — ласково поприветствовал их старик, причем смотрел исключительно на Нину, а Максима не замечал. — Дорогие гости в доме!

После ужина, шарахаясь в темноте, Максим пробрался в комнату, где поместили Нину. Она сидела поджав ноги и, видимо, размышляла, как удобнее свернуть кошму, которая должна была заменить ей кровать. Весь дом, включая комнаты для гостей, куда поместили Нину и Максима, был совершенно пуст, с точки зрения европейца. Низенькие столы, много ковров и посуду в нишах мебелью считать нельзя.

Максим с трудом высидел обильный и продолжительный ужин, все время ерзал, чтобы как-то расслабить постоянно затекавшие ноги. Так что спина ныла, а ноги гудели, хотя в тот день он исключительно сидел, или стоял, или лежал. Но до Нининой комнаты, несмотря на усталость, все же дополз.

— Ты что, если тебя кто-нибудь увидит, будет грандиозный скандал! — возмутилась девушка.

— Почему? — искренне не понял ее испуга Максим. Его намерения были настолько чисты, что он даже не предполагал возможных дурных истолкований. — Я просто хотел с тобой посоветоваться. Послушай… — Журналист, не найдя ничего более подходящего, был вынужден присесть на кошму. Ковров в Нининой комнате было побольше, видимо, ее считали более почетным гостем. — Кстати, откуда этот Аскер узнал, что мы приезжаем?

— Вероятно, ему позвонил Рустем Ибрагимович. Аскер учился в аспирантуре вместе со мной.

— А ты что — кандидат наук?

— Да, как-то так получилось.

— Ну даешь. Слушай, ну… как нам все-таки выйти на этот клад? У тебя есть какие-то идеи?

— У меня есть идея, что никакого клада нет.

— Это я уже слышал, — нетерпеливо перебил девушку Максим, — а откуда у тебя все эти письма?

— Я их нашла у нас в фондах. После завоевания Туркестана русские офицеры занимались не только учениями, но и наукой. В принципе российское практическое востоковедение создано в значительной степени военными. Вероятно, кто-то из военных — тогда очень модно было коллекционировать рукописи — купил рукопись, между листами которой и были вшиты письма из архива ордена бекташи. Письма, судя по всему, подлинные, по крайней мере датируются первой четвертью девятнадцатого века. Я нашла письмо некоего капитана Теникова, он был в представительстве русского военного командования при дворе бухарского эмира. И он пишет, что обнаружил место, где скрыта казна бекташи. Но видимо, к сообщению его не отнеслись серьезно.

Максим тоже не был склонен серьезно относиться к рассуждениям о практическом востоковедении, он был человек конкретный.

— А кто карту нарисовал?

— Не знаю, она была тоже вшита между листами рукописи. Сам текст — ничего особенного, довольно поздний список поэмы Сулеймана Челиби «Мевлид-е Неби», и хранился он, вероятно, до того, как попал к нам в библиотеку, при мазаре аль-Бухари.

Максим устал. Мало того что он опять был вынужден сидеть в противоестественной позе, так еще его кормили байками о поздних списках. Сейчас его занимал один-единственный список — список дел на завтра.

— Это все понятно! Где искать эту реку?

— Это скорее всего не река, а какой-нибудь арык, и вообще, местность с начала прошлого века наверняка изменилась — какие там ориентиры? Деревья… дома… вряд ли что дожило до наших дней.

— Ясно, арык. Где? У мазара этого твоего аль-Зухри.

— Во-первых, не моего, а во-вторых… Кстати, очень может быть, что ты прав. В любом случае надо туда съездить: бекташийский шейх вполне мог поселиться там. Тогда становится понятно, откуда вакуфные реестры и прочие документы. — У Нины загорелись глаза.

Максим осознал, что больше ничего не добьется, хорошо хоть удалось уточнить один адрес.

— Ладно, спокойной ночи, завтра постараемся попасть в Бухару. — Он покровительственно потрепал девушку по щеке, с трудом разогнулся, вновь помянул проклятое средневековье и отправился спать.

Темная среднеазиатская ночь позволила ему незаметно вернуться в свою комнату. А тот, кто слышал весь их разговор от начала до конца, тоже поблагодарил темноту за помощь.

* * *

— Здесь все так же, как и было, слушай меня, — страстно простирая руки к Максиму и отчаянно вращая глазами, говорил представитель демократических сил, с которыми Максим встретился на следующий день. — Уже забыли о коррупции, о взятках. Очень многие сделали все, чтобы это было забыто, потому что интересы слишком многих завязаны, почти всех. Вот слушай меня, можно поступить в институт без взятки? Можно инженером стать, или врачом, или…

Максим и прогрессивный самаркандский демократ прогуливались вокруг обсерватории Улугбека, прогрессивного мыслителя века пятнадцатого. Спутник Максима был более чем радикальный, он носил футболку и джинсы, только тоненькие черные усики и узкие глаза выдавали его азиатское происхождение. Он скорее всего был ровесником Аскера, но тот был одет и выглядел гораздо солиднее, и рубашка на нем была хоть и европейская, но с неуловимым национальным привкусом.

— Понимаешь, — горячился он, — все связаны, и никак не удается перерубить этот канат, какой канат — цепь. Там за каждым тянется преступление.

Максим все это уже читал и слышал. Уже стояла кобра над золотом, уже лев прыгал и кусался. Уже пришла независимость.

— Но у тебя есть какие-то доказательства? — Этот вопрос он повторял уже в третий раз, и в третий раз демократ обижался.

— Какие доказательства, ты понимаешь, это одна система, которая не отпускает. Страшная и влиятельная. Мы хотели открыть филиал партии «Демократические реформы». Вроде демократия, почему нет? Никто не возражает, все «за», но кто пришел в нашу партию? Кто был раньше, тот и пришел.

Молодые люди гуляли уже два часа. Гуляли исключительно вокруг обсерватории: демократ почему-то считал, что тут безопасно и далеко от посторонних глаз. У Максима сначала кружилась голова, а потом он решил, что отупел окончательно, поэтому еще раз задал вполне, как он уже давно понял, бессмысленный вопрос:

— Но должны же быть какие-то доказательства, ты же взрослый человек, не можешь не понимать, что слова ничего не стоят.

— Вот мои доказательства, я потратил на это год, вот! — пылко выкрикнул демократ. Если учесть, что до этого он старался говорить шепотом, то ничего удивительного нет в том, что от крика вздрогнул не только Максим, но и туристы, тоже бродившие вокруг холма, благоустроенного для внука великого Тамерлана. Даже фотоаппарат в их руках вздрогнул.

Максим бегло просмотрел протянутые листы, больше всего это походило на таблицы из департамента геральдики, семейные древа, фамильные связи.

— Здесь все понятно, здесь все связи, — жарко шептал демократ, — ты смотри, а потом я тебе позвоню, где ты живешь?

— Я не знаю тамошнего номера телефона, это у знакомых Нины, — расплывчато ответил Максим, какой Нины, уточнять не стал.

— Хорошо. Тогда ты позвони мне из автомата, не надо подводить людей. Позвони завтра с утра.

— Завтра мы собирались в Бухару. — Максима удивили логика демократа и местные законы конспирации. Но выяснять относительно законов не стал — не было ни сил, ни желания.

— Тогда позвони сегодня вечером, ты все поймешь. И будь осторожен. Вот ты сейчас, например, не заметил, что за нами следят?

— И давно следят? — усмехнулся Максим. Он потратил больше двух часов в Самарканде на параноика. С легкой руки Мурада. Надо будет потом сказать все об их доморощенном демократическом движении. А пока он вполне удачно и без особых потерь избавился от представителя наиболее передовой части местного населения. Точнее, сейчас избавится. — Ладно, пока.

— До вечера. Посмотрим, за кем они пойдут. — Демократ осторожно оглянулся и свернул в узенький проход. Хорошо, Максим без труда ориентировался даже в незнакомой обстановке и нашел дорогу обратно. Хвоста он не заметил.

* * *

— Зачем ты взял копии? — Нина была похожа на фурию, или на гарпию, или на горгону. Максим толком не знал, чем они друг от друга отличаются. Потревоженный в разгар послеобеденного сна и оторванный от приятных, полных приключений и побед сновидений, он отвечал грубо:

— Ты ошалела, какие копии? Иди лучше спать, мы вечером едем в Бухару.

— С воришкой лично я никуда не поеду! — Ученые очки сползли на самый кончик носа и мешали Нине говорить, но она, возмущенная столь низким поступком, не обращала внимания на мелкие неудобства. Девушка разъяренно потрясала маленькими кулачками и собиралась пойти в рукопашную.

Максим решил обезопасить себя заранее и схватил ее за руки. Крик превратился в визг:

— Ударь, ну давай, побей меня, ну, чтобы уж никаких сомнений не было, что ты есть такое!

Прогрессивного журналиста впервые назвали чем-то, а не кем-то. Это было не только обидно, но и неприятно.

— О чем ты говоришь? — Он окончательно проснулся и догадался, что без причины так громко не визжат. — Только, если можно, чуточку тише. Столько децибелов мои уши не принимают.

— Тише, ворюга! — Нина не только перевела его из воришек в более крупные преступники, но и предприняла отчаянную попытку высвободить руки. — Зачем ты взял копии? Ты же все равно ничего не прочтешь! Кретин!

Окончательно умственно неполноценным Максим все же не был. Сразу после лестного отзыва о его интеллектуальном потенциале, он сообразил, о чем идет речь. Еще он сообразил, что, раз ксерокопии не брал он (это он знал наверняка), значит, они понадобились кому-то еще.

— Успокойся, дурочка, не брал я твои драгоценные бумажки. — Видимо, слова его прозвучали достаточно убедительно, Нина утихла.

— Не брал? — Она резко, будто падая в обморок, опустилась на кошму. Максим подхватил ее и заработал пощечину. Скорее всего, его намерения не были верно истолкованы. Объясняться он не стал. Пощечина занимала его куда меньше, чем проявленный неведомо кем интерес к любимому кладу. Целую минуту он думал, Нина тем временем отползла в дальний угол комнаты, дабы обезопасить себя на случай очередных эротических поползновений. Максим пересел в другой угол, чтобы показать самоуверенной мышке, что помыслы его чисты и интересы целомудренны. Если можно назвать тщеславие целомудренным.

— Но кому еще они могли понадобиться? Ты, наверное, сама засунула их куда-нибудь.

Нина глянула на объемный ком шмотья в углу — Максим никак не мог приспособиться к отсутствию элементарного шкафа или хотя бы полок — и процедила:

— Если бы они пропали у тебя, я бы не удивилась, но я — «засунуть» не могла. Я прекрасно помню, куда положила их вчера.

— И куда?

— В ту же папку, откуда взяла.

— А папку?

— В портфель.

— И что, папка тоже исчезла?

— Да. — Оба грустно замолчали. Нина — потому, что была педантична и расстроилась из-за непорядка, Максим — из-за внезапно проснувшейся подозрительности.

— А когда ты последний раз видела папку?

— Естественно, вчера, я не имею привычки любоваться чем-то без нужды. И вообще, в моих вещах кто-то рылся.

Прогрессивный журналист вздохнул:

— Если не я, значит, кто-то из здешних, твой Аскер, к примеру.

Столь логичное предположение крайне возмутило Нину.

— Ты думай, а уж потом говори. — Она даже задохнулась.

— Тогда я не знаю. Видимо, тайные посланцы твоих бекташи. Духи, оставленные охранять клад.

— Тогда как они догадались, что бумаги у меня? У тебя же тоже кое-что есть! Карта, к примеру!

Максим не поднимаясь, в два прыжка, добрался до фотоаппаратно-футболочной свалки. Карты не было. Еще пропала объемистая тетрадь, переданная сегодня местным демократом. У него так и не хватило времени в нее заглянуть.

— Ну вот. — Максим взглядом измерил сидевшую в уголке Нину, как будто она была причастна к таинственному исчезновению бумаг. — Допрыгались. — Теперь он сообразил, что неизвестные злоумышленники интересовались не легендарной казной ордена бекташи, а материалами, собранными местным борцом за демократию. Клад пострадал попутно.

Легче от этого не стало. Он давно дал себе слово не впутываться в грязную политику — и не потому, что был особо чистоплотным, просто участие в политических дрязгах мешает быть объективным. Максим же почитал объективность наивысшей журналистской добродетелью.

— Ладно, иди, — хмуро пробормотал он. — Все равно поедем в Бухару. Ты же сама говорила, что от плана толку мало, что ничего не сохранилось.

Едва за Ниной опустилась занавеска (двери в этом доме, возможно, и были, но ими не пользовались за ненадобностью), вошел Аскер. Кричали они довольно громко, и он, видно, пришел их мирить.

— Хорошая девушка, ты ее не обижай.

Максим нервно заталкивал в сумку вещи.

— Что у вас случилось то?

Максим, помотав головой, мол, ничего не случилось, приступил к укладыванию фотоаппаратуры. Даже расстроенный, в это занятие он вкладывал всю душу.

— Почему не отвечаешь? Обижаешь, да?

— Документы пропали. — У Максима не хватило воспитанности скрыть сей неприятный для хозяина дома факт. Аскер даже на ногах не устоял. Прямо как слабонервная девица.

— Быть не может. Что такое говоришь!

— Что есть, то и говорю, — безжалостно произнес Максим.

— Не может такого быть в этом доме! Искали плохо.

— Где тут потерять-то. — Максим обвел рукой и глазами лишенную мебели комнату.

— Потерять везде можно. — Аскер огляделся. — Что пропало-то? Паспорт, права?

— Нет, это на месте. Одна тетрадь, толстая, и фотография.

— Нины? Портрет? — разулыбался Аскер.

— Нет, фотокопия, для ее статьи. — О том, что и у Нины пропали документы, Максим сообщать не стал.

— А хорошо искали-то? — Аскер отодвинул в угол сумку и принялся переворачивать кошмы и циновки.

— Да не надо, туда-то как завалиться могло? — Максима растрогало столь деятельное участие. — Да Бог с ним.

— Не говори, слышишь, сейчас найдем, вот увидишь.

Самое забавное, что кавардак, учиненный Аскером, рьяно взявшимся за поиски, оказался не бессмысленным: в углу под ковром мирно лежала обличительная тетрадь, а чуть поодаль фотокопия карты. Максим остолбенел, то есть превратился в неподвижный предмет, вертикально установленный посреди комнаты. Но дара речи не лишился:

— Интересно, как они туда попали?

Аскер пожал плечами. Он искренне заинтересовался картой.

— Что это?

— Это Нина для статьи приготовила, я толком не знаю. — Посвящать Аскера в могучие кладоискательские планы не хотелось.

— А о чем… — Но степенный вопрос гостеприимного хозяина, оборвала Нина.

— Нашла, представляешь, под циновкой, как я ее туда засунула, не представляю, наверное, совсем сонная была.

— Наверное. — Максим и обрадовался, и огорчился, столько переживаний на пустом месте. Уже скоро вечер, а им пилить двести километров на автобусе.

— Ладно, ты собрала вещи?

— Вы уезжаете? — искренне удивился Аскер. — Вам у нас не понравилось?

— Что ты, Аскерчик, просто мы торопимся в Бухару, я хотела поработать в мазаре аль-Бухари, и вообще, там в библиотеках, а у Максима свои дела.

Чтобы сразу прекратить надвигающиеся уговоры, Максим солидно кашлянул и важно заметил:

— Мы же всего на две недели, и столько дел, столько дел. Кстати, как нам лучше добраться до автовокзала?

— Вы разве на автобусе поедете? — Вопрос прозвучал не только недоуменно, но и возмущенно. — Зачем обижаешь, дорогая. Вы мои гости. Берите мой автомобиль!

Максим видел, как гордится Нинин знакомый своей недавно купленной машиной и не решился принять жертву.

— Спасибо, мы и на автобусе прекрасно доберемся.

— Правда, автомобиль есть, какой автобус! — Аскер говорил решительно. Нина стояла поодаль и загадочно улыбалась — из каких-то своих, очень внутренних соображений она не желала принимать участие в споре.

Борьба характеров и великодушия завершилась победой Аскера. Впрочем, Максим уступил без особого сопротивления. Он по-прежнему всерьез собирался прославиться, а искать клад на автомобиле удобнее, чем без него.

— Встретимся в Бухаре, — весело напутствовал отъезжающих гостей Нинин приятель.

Как заботливый и щедрый хозяин собирался догнать их в Бухаре, Максима не интересовало. Догонит — хорошо, нет — его дело. Потом все разрешится, а сейчас — железный конь послушно урчит, карты в сумке, и следует спешить навстречу великим свершениям.

* * *

Хорошее шоссе не стирает пустыню. Скорее всего, потому, что собственно пустыня — это не скопление песка или отсутствие людей, воды и деревьев, а образ жизни земли. Частые указатели, автобусные остановки и еще более частые бетонные столбики, отделяющие освоенную человеком землю от земли, которая ему не нужна, не мешали чувствовать себя Марко Поло, Афанасием Никитиным и отчасти Стенькой Разиным. Ведь в пустыню знаменитого журналиста привела жажда добычи.

У девушки, удобно расположившейся на соседнем сиденье, было одно, зато замечательное достоинство — она не мешала мечтать. И Максим грезил чуть не наяву, а раскаленный путь превращал фантазии в реальность. Погруженность в себя и в грезы вовсе не означала, что Максим был невнимателен за рулем. Просто ровная и длинная дорога позволяла беспрепятственно совмещать приятное с полезным.

Но препятствия все же были, хотя Максим их и не замечал. Впрочем, немудрено было не заметить автомобиль. Стемнело стремительно, как и положено. Они ехали уже третий час, так что в десять будут на месте. Поселятся в гостинице «Узбекистан», — так заявила Нина еще до того, как затихла. Умение молчать Максим в женщинах ценил, особенно в женщинах, лишенных прочих достоинств.

Грезы оборвались до того, как они прибыли в Бухару. Максим затормозил, еще не разобравшись, в чем дело и почему какой-то идиот поставил машину поперек шоссе и даже не включил аварийный сигнал. Выскочив из автомобиля Максим совсем уже было собрался высказать все, что он думает по этому поводу, но сильный удар сбил его с ног. Лежащего ударили еще раз. И еще. Так что кричать и ругаться времени не было, разбираться тоже.

Максим всегда считал, что драться он умеет, но две черные тени явно решили доказать, как глубоко он заблуждался. Из забытья его вывел пронзительный крик. Кричала Нина. Протяжно и почти на одной ноте. Чуточку побарахтавшись и убедившись, что руки и ноги целы, а мир раскололся на многоугольники, Максим поднялся.

Нина стояла поодаль и кричала, хотя рядом с ней никого не было. И вообще, пустыня была пустыней, и живых душ в радиусе километра Максим не заметил, только автомобиль. Черная и от этого кажущаяся зловещей «Волга» по-прежнему стояла поперек шоссе.

Максим тихо выругался и велел Нине замолчать. Она не послушалась. Вопли и головокружение мешали сосредоточиться. И Максим скорее почувствовал, чем сообразил, что в машине кто-то сидит, а еще кто-то копается в багажнике его, точнее, Аскерова автомобиля.

Максим бросился туда. Кричать не стал, во-первых, чтобы сберечь силы, во-вторых, чтобы напасть на неизвестного так же внезапно, как напали на него, а в-третьих, Нина кричала за двоих. Но взять реванш не удалось. Мощный бросок в сторону «Жигулей» пропал втуне. Кто-то коварно подставил Максиму ножку и, словно разговаривая сам с собой, пробормотал:

— Надо же, как быстро очухался.

— Свяжи его тогда и заткни певицу — уши болят.

Максиму кто-то ловкий и невидимый скрутил руки за спиной, Нину попробовали успокоить двумя пощечинами, но неудачно.

— Она еще и царапается. Свяжи ее тоже.

Связанные и сложенные на обочине, они теперь не видели ровным счетом ничего. Зато могли разговаривать.

— Ты случайно не знаешь, кто это? — требовательно спросил Максим. Нина сознания не теряла, следовательно, могла знать больше, чем он.

— Они не представились.

— А что им нужно? — продолжал допрос Максим, он понимал, что ведет себя не совсем так, как подобает мужчине, но ничего не мог с собой поделать.

— Тоже еще не сказали, но не беспокойся. Это мы так или иначе узнаем.

Они действительно это узнали, только сначала Максиму растерзали душу. Его никто не пытал, никто не прижигал сигаретами его ладони и не пытался натянуть на голову полиэтиленовый мешок. Неведомые злодеи поступили куда более коварно. Они вытащили выхоленную и взлелеянную собственными Максимовыми руками фотоаппаратуру и разбили ее, причем действовали не торопясь, методично. Сначала открутили объектив и раскрошили между двумя булыжниками, потом раздавили камеру, потом пошли в дело линзы и вспышка.

Любимое детище перестало существовать в пять минут, а ведь Максим два года трудился, чтобы приобрести именно профессиональную технику. Действовали бандиты молча и удовольствия скорее всего не получили — Максим молчал, хотя сердце его плакало кровью. Нина тоже молчала.

— Вот так, — удовлетворенно проговорил один из разбойников, расправившись и с кофром, где Максим хранил свои бесценные игрушки. Молчание пленников ему не нравилось. Он, видимо, хотел поговорить.

— Видел? — невежливо поинтересовался злодей, подгребая осколки прямо к лицу Максима. Журналист, хоть и связанный, помнил основную профессиональную заповедь: спрашивать выгодней, чем отвечать.

— А что вы, собственно, хотите этим всем… — Широкий жест, показывающий «это все», не получился, так как руки были связаны, а жестикулировать только головой невозможно. — Что вы этим хотите доказать и, главное, кому?

— Тебе, — откликнулся второй бандит, голос у него был приметный — тонкий и дребезжащий.

— И что? — уточнил Максим, даже обрадованный подобным началом разговора. Отвечал не он, отвечали ему. Причем отвечали по существу и вежливо. Но ликовал он недолго.

— Ты еще очень и очень зеленый, — вмешался в разговор тот, кто сладострастно крушил продукцию «Никона», — как чай. Но почему-то очень любишь вмешиваться не в свое дело. Вот скажи, зачем ты сюда приехал?

— В командировку, — правдиво ответил Максим, но его правда никого не интересовала.

— Тебя сюда звали? Тебя здесь ждали? Сидел бы дома, все было бы с тобой в порядке, а теперь плохо с тобой, да что говорить, сам же видишь. — Злодей легонько ударил Максима в солнечное сплетение, видимо, чтобы его поучения тот слушал внимательнее.

— И девушку привез. Красивая девушка, разве ее кто бы обидел, если бы не ты. Себя не жалеешь, так хоть ее пожалей.

Максиму надоели наставления.

— Вы просто невероятно добры и заботливы, но я так и не понял, что вам нужно? Может, вы обознались? Может, вы нас с кем-то путаете?

— Шутишь? — Бандит усмехнулся. — Значит, плохо еще учили.

С его, бандитской, точки зрения, учеба заключалась в побоях. И он ударил так, что журналистская челюсть хрустнула.

— Больше не будешь шутить?

— С вами, пожалуй, нет. У вас нет чувства юмора. — Максим проглотил кровь. Зубы, кажется, остались, целы.

— Вот и ладно. А теперь запоминай, память у тебя в порядке, я надеюсь? Так запоминай. Сейчас вы вернетесь в Самарканд, потом сядете в самолет и отправитесь домой. Так будет лучше и для тебя, и для девушки. — Злодей снова повернулся к Нине: — А ты, милая, ему помоги, ясно? — Бандит разглагольствовал с видимым удовольствием и вовсе не собирался закругляться, но приятель внезапно окликнул его по-узбекски.

— Так запомни, — он заторопился, — запомни, а то плохо будет и тебе, и ей. — Последние слова он выкрикнул уже на бегу. «Волга» заурчала и умчалась. Разбойники исчезли так быстро, что Максим опять не успел ничего сообразить.

— Что случилось? — Когда журналисту нечего сказать, он обычно спрашивает.

— Автобус идет, — тихо ответила Нина.

Освободил их бравый шофер автобуса. Пассажиры сгрудились вокруг и причитали.

В гостиницу «Узбекистан» они все-таки попали, только сначала оказались в милиции. Длинный и худой капитан, в форме старого, еще советского образца, но все равно неистребимо национальный, дотошно выспрашивал о деталях происшествия. Максим в основном указывал на особый цинизм, с которым была уничтожена его восхитительная фотокамера.

Бухарского блюстителя порядка больше интересовали причины столь странного нападения. Ни Максим, ни Нина ничем ему тут помочь не могли. Но на все их заверения он отвечал недоверчивой улыбкой и снова повторял вопросы.

— А кто знал, что вы едете именно на этом автомобиле и именно в Бухару?

— Знали наши знакомые в Самарканде, ну и хозяин «Жигулей». — То, что Максим владел машиной без доверенности, нисколько милиционера не взволновало.

— Значит, знакомые, а они кому-нибудь говорили?

— Мы этого, естественно, не знаем.

Капитан не понимал, почему «естественно». И в разговор вмешалась Нина:

— По-моему, вы говорите не о том. При чем тут наши знакомые?

— Но ваш приятель, — узбек многозначительно кашлянул, — утверждает, что это были не просто хулиганы, которые решили подурачиться. Он говорит, что поджидали именно вас. Значит, это были те, кто знал, куда и на чем вы собираетесь ехать. Правильно?

Конечно, все, что он говорил, было совершенно правильно. Максим неожиданно сообразил, что, кроме Аскера, о том, что они поедут на его автомобиле, не знала ни одна живая душа.

Но местному стражу порядка он о своих догадках говорить не стал. Зато отвел душу на Нине, когда они наконец поселились на девятом этаже бело-бетонного чуда, украсившего благородную Бухару.

— Между прочим, этот сыщик прав: твой Аскер…

— Не желаю выслушивать твои дурацкие подозрения! — вспыхнула девушка. — Тебя никто не заставлял пользоваться его услугами.

Максим, конечно, мог припомнить все: и неожиданную встречу в аэропорту, и непонятную пропажу документов, и столь же таинственное обнаружение этих документов, и странную заботу — ведь Аскер буквально заставил их взять его машину. Но доказывать очевидное Максим счел ниже своего достоинства.

— Если ты дашь себе труд подумать, то поймешь, что прав я и этот местный Мегрэ, а не ты.

— Да как ты в мыслях такое можешь допустить! — Нина знала, что Максим — человек не очень хороший, но не предполагала, что настолько плохой. По своим комнатам они разошлись, так и не примирившись. Общие несчастья не сплотили их, правда, возвращаться домой ни один не собирался.

Максим проснулся так рано, что сумел полюбоваться бухарским рассветом — зрелище его впечатлило и вдохновило. И он отправился будить Нину. Но она уже тоже проснулась и испугалась.

— Это ты, Господи, проходи скорее, тебе не звонили ночью?

— Кто? — Расслабленный созерцанием прекрасного, Максим забыл, что они разругались насмерть.

— Мне, только мы разошлись, позвонили и спросили, заказали ли мы билеты. А потом звонили еще два раза, я почти и не спала.

— Почему?

— Страшно… — Губы у девушки смешно морщились. Максим пожалел ее и восхитился ее мужеством: не спать всю ночь и не потревожить сон сотоварища. О том, что это мужество было в значительной степени усилено презрением к нему, к его уму и силе, Максим не подумал.

— Ну, не бойся, подумаешь, звонили… А что ты им отвечала?

— Что они не туда попали.

— Вот и молодец. Пойдем завтракать, заодно решим что делать.

Впервые после приезда они ели европейский завтрак, правда, кофе не было, зато нормальный чай, булочки, джем, масло, сыр и даже настоящая яичница. Сидели они на самых обыкновенных стульях, а ноги можно было спрятать под столом, а не укладывать возле скатерти. Максим завтраком наслаждался — он раньше не знал, насколько европейский он человек и как тяжко жить без таких милых пустяков. О делах они заговорили позже.

— Ты хотела в этот мазар, я отвезу тебя и проведу разведку на местности. Ладно?

У Нины других идей не было, и она согласилась.

Замечательный, если верить Нине, мазар находился в ста километрах от Бухары. Почему-то на этот раз Нина изменила обычному своему молчанию и болтала всю дорогу — в основном рассказывала об этом аль-Бухари, создателе какого-то иснада, еще она подробно рассказала, как быстро и хорошо отреставрировали сие замечательное заведение, какой образованный смотритель, который учился чуть ли не в Каире, там работает.

Максим ее не слушал, вчера пустыня его радовала, теперь пугала, и он бдительно посматривал в зеркало заднего обзора, вглядывался в лица водителей, ехавших им навстречу, и вообще был крайне осторожен.

Доехали они без приключений.

Максим проводил Нину до библиотеки, где она тут же начала странный и неспешный разговор на неведомом ему языке. Потом прогулялся вдоль шкафов, вспомнил, как все их приключения начинались, посмотрел на странную книгу — она была выставлена в витрине и, с точки зрения Максима, считаться книгой не могла, поскольку листы в ней были не из бумаги, и не пергаментные, и не из папируса, и даже не из бересты. Ровные, причудливые строки неведомого издания неизвестный забавник выгравировал на перламутре. Вряд ли ее можно было читать, но выглядело красиво.

Максим еще раз постоял рядом с погруженной в беседу Ниной, поглазел на живописного смотрителя библиотеки и отправился на рекогносцировку.

* * *

Видимо, создатель карты не предполагал, что она попадет в чужие руки, или, наоборот, предполагал и постарался сделать свой план-схему предельно непонятными. Максим обследовал местность не спеша. Он подъезжал к каждой ложбине, которую можно было счесть пересохшим руслом, или к арыку, доставал свою заветную фотографию и внимательно искал сходство. Но найти его не мог. То есть деревья были, были и небольшие строения, и камни, тоже обозначенные его предшественником, но они располагались совершенно не так.

Максим понимал, что полного сходства быть не может. Он вертел свою схему так и сяк, пытался привязываться то к одному ориентиру, то к другому, но ничего не получалось.

Он отъехал уже довольно далеко — ложбинок и арыков в округе было немало, они как бы перетекали один в другой, — но пока особыми достижениями похвастаться не мог. Чтобы пережить временные неудачи и укрепить веру в победу, Максим решил покурить и подкрепиться чаем. Вообще-то, в таких случаях лучше кофе, но, как ему объяснила Нина, кофе в здешних краях продукт редкий, то есть легче насладиться соком авокадо или тропическим кокосовым коктейлем, чем ароматным напитком, столь популярным на Севере.

Чай в жару тоже помог. С новыми силами Максим выехал на шоссе и притормозил, так как забыл завернуть пробку на фляге с чаем. Причем притормозил как раз вовремя: с того же самого проселка, по которому ехал он сам, вывернул темно-синий автомобиль «Волга» и тоже остановился. Максим удивился: он разъезжал по проселкам в одиночестве, и вообще, зачем этой «Волге» понадобилось сворачивать с шоссе? Конечно, может быть, водитель навещал престарелых родителей, но Максиму все дома, которые он здесь видел, показались необитаемыми.

После ночного приключения он не мог оставаться таким же беспечным, как раньше. Он тихонько тронулся, не выпуская из поля зрения обеспокоившую его машину. «Волга» тоже поехала. Медленно. Максим прибавил газу. Водитель сзади повторил и этот маневр. Максим круто развернулся, он умел разворачиваться на шоссе в один прием, «по-полицейски» — его научили знакомые гонщики. Тот, кто сидел за рулем темно-синего автомобиля, такими замечательными способностями не обладал, но тоже развернулся.

Максим дал полный газ. «Волга» не отставала. Прогрессивный журналист, полагавший, что он умеет избавляться от преследования, хотя до сих пор никто его преследовать не пытался, свернул на один из проселков, потом еще и еще. Таинственная «Волга» отстала, но упорно следовала за ним. Гнать по проселку опасно, но Максим пошел на риск. Рисковал и другой водитель. Они играли в догонялки — только по странным правилам.

Терпение знаменитого репортера лопнуло. Он снова выбрался на шоссе, остановился, дождался, когда притормозит машина преследователей, и решительно вышел из своих «Жигулей».

* * *

Смотритель библиотеки в мазаре аль-Бухари любил вести ученые беседы. Вот уже два часа они с Ниной обсуждали вопросы атрибуции рукописей. Нина рассказала о письмах и вакуфных реестрах, которые обнаружила между страниц поэм Сулеймана Челиби.

Смотритель согласился, что прятать бумаги в книгах действительно очень удобно, но усомнился в подлинности найденных ею документов. Разумеется, Нина показала копии. Смотритель долго разглядывал желтые листки, кивал головой и цокал.

— Возможно, это не подделка, но, как это оказалось в «Мевлиде Неби», я и представить не могу.

— Я же говорила: вероятно, это хранилось в мазаре аль-Бухари, а кто-то из русских офицеров приобрел рукопись со всем содержимым. Смотритель задумался.

— Я читал где-то, что один из шейхов бекташи жил при дворе эмира…

— Может быть, это странички из его архива?

— Да, но библиотеку никогда не распродавали.

— Да, официально. Только ведь рукописи покупали не только по официальным каналам…

Библиотекарь сокрушенно кивнул и замолк…

Внезапно молчание его было прервано сладкоречивым приветствием:

— Вот вы где, я уж не думал вас и найти, хоть бы записку оставили. Почему должен бегать по всей Бухаре, чтобы отыскать Нину-ханум?

Нина растерялась и не сразу нашла что ответить, действительно, они забрали машину Аскера и даже не сказали точно, куда собираются съездить.

— Ну… Я знала, что ты, Аскерчик, меня найдешь. Ты и нашел.

— А где твой несравненный Максим?

— Не знаю. — Нина оглянулась. — Был здесь, потом ему, видно, надоело дышать книжной пылью… где-нибудь во дворе.

— Я его не видел… Ты уже насладилась книжной премудростью или еще хочешь поработать?

— Хотела бы заглянуть в каталоги…

— Я уже заглянул. — Смотритель книжного хранилища вынырнул откуда-то из-за Аскерова плеча. — Самое удивительное — действительно, в описи 1874 года рукопись Сулеймана Челиби есть, а в следующей, 1892-го, ее уже нет.

— Видно, она переселилась к этому времени в «Публичку», — весело закончила мысль Нина, она обрадовалась, что ее предположения оказались верными.

Смотритель вздохнул и многозначительно посмотрел на Аскера:

— Когда же этому придет конец. — Его слова прозвучали пылко и загадочно. Нина этого не заметила.

— Можно я посмотрю эти описи?

— Можно, — после небольшой, еле заметной паузы ответил смотритель. — Работайте, пожалуйста.

А они с Аскером отправились на айван, пить чай.

* * *

Когда Максим подошел к таинственному автомобилю, водитель, совсем молоденький юноша в костюме-сафари и в странном белом платке, поспешно надавил на газ и уехал. Прогрессивного журналиста крайне удивило столь необъяснимое поведение, и он из волка превратился в охотника — он бросился догонять своего преследователя.

Догонять оказалось значительно сложнее, чем убегать. Юный шофер использовал все уловки, которые продемонстрировал ему Максим. Впрочем, с тем же результатом: скрыться ему не удалось — более тяжелая «Волга» гудела и возмущалась, а привязанный к ней невидимой нитью вишневый автомобильчик весело повторял замысловатые маневры.

Наконец укрытый по самые брови платком юноша решил попытать счастья на шоссе. Теперь уже менее мощные «Жигули» натужно гремели, Максим не обращал внимания на стоны машины. С чужим автомобилем он обращался так же небрежно, как и со своим. Он только внимательно смотрел на спидометр. Стрелка его пока не зашкаливала. Значит, все в порядке.

Примерно через полчаса водитель «Волги» понял, что использовать преимущества более мощного двигателя не удастся, и опять свернул на проселок. Дорога, которую он выбрал, была настолько незаметна, что Максим поначалу пропустил поворот и немного отстал. Но хорошо охотиться в пустыне: укрыться убегающему негде и отставать можно совершенно безболезненно.

Ехали оба значительно медленнее, и Максим не стремился сократить расстояние. Играть в «пятнашки наоборот» ему понравилось — азарт погони значительно приятнее, когда преследуешь ты, а не тебя.

Знаменитый репортер, уже вплотную приблизившийся к славе, хотя пока еще не знал точно, где зарыт сундук с популярностью, был очень доволен собой. Классический прием для преодоления любых трудностей — поменяться местами с тем, кто эти трудности тебе создает. Ему это удалось превосходно. Жаль, что некому оценить.

Он вдруг вспомнил, что бросил Нину в библиотеке и ни слова не сказал о том, чем собирается заняться. Девушка, наверное, ждет и волнуется, после вчерашнего происшествия в этом нет ничего удивительного: Можно, конечно, вернуться, юный преследователь вряд ли поведает что-либо полезное, но повернуть сейчас обратно — значит превратить победу в поражение. Максим на это способен не был.

Синяя «Волга» притормозила у ворот явно необитаемого строения, окруженного глухой и высокой стеной. Стройный шофер с закрытым лицом, видимо, предполагал, что его упорный преследователь побоится войти в незнакомое помещение. Он даже не оглянулся.

Максим решил, что место достаточно укромное и что разговор по душам должен получиться. Он бросил машину Аскера рядом с «Волгой» и, ни секунды не раздумывая, распахнул скрипучие ворота.

* * *

Воздух на айване показался особенно свежим, а солнце даже чересчур ярким после пыльных и сумрачных библиотечных залов. Нина устало щурилась, сняв очки. Она так увлеклась описями, что не знала, сколько времени провела в хранилище. Аскер и смотритель библиотеки сидели вытянув ноги, молча. Рядом на дастархане стыли забытые пиалы с чаем, солнце весело плескалось в бледно-желтом отваре, прозрачный китайский фарфор украшал почти по-спартански голый стол, на нем даже не было традиционных янтарных леденцов — их подавали к чаю везде, и приходилось есть, хотя специфический вкус был ну на очень большого любителя.

— Вот и Нина-ханум, — радостно разулыбался вдруг очнувшийся Аскер. — Как поработалось?

— Просто замечательно. — Нина действительно была довольна. Она сделала массу выписок, сравнила каталоги разного времени — хорошо трудиться, когда никто не мешает и не отвлекает.

— Тогда чаю, — еще более довольным голосом предложил Аскер, однако, что его собственно веселило, Нина не понимала. Она села напротив мужчин, еще раз оценив все преимущества брюк. Сидеть в европейской юбке за дастарханом очень обременительно.

Особенно сейчас, когда вернулось мини.

Служитель, неизвестно как узнавший, что следует принести еще чаю, появился с двумя свежими чайниками. Нина уже совсем было собралась высказать свои соображения по поводу описей, но в этот раз смотритель явно не собирался вести ученые беседы. Он молчал, Аскер же был в своем репертуаре.

— Ах, Нина-ханум, до чего ты хорошая девушка, жалко, из Петербурга уехать ни за что не согласишься, а то мы бы тебе мужа нашли.

Разговоры о муже Нину, как правило, раздражали, ей нравилось на Востоке все, кроме неистребимой страсти содействовать всяческим женитьбам и замужествам.

— Да уж, не соглашусь. Да и кто меня здесь возьмет, — резонно и с должной скромностью сказала она. Последние слова оказались лишними, Аскер разразился невероятно длинной и цветистой тирадой. Если его слова воспринимались бы всерьез, выяснилось бы, что в подлунном мире не рождалось еще создания, подобного Нине.

— И слова такие говорить тебе должно быть стыдно, я еще не встречал девушки, которая могла бы сравниться с тобой, любой джигит от Кашмира до Финляндии рад будет назвать тебя своей женой. И умрет от счастья тот, кого осчастливишь ты своим выбором.

Слова Аскера могли бы показаться издевкой, но Нина привыкла к такой манере изъясняться, ее только позабавила неизвестно как вклинившаяся в цветистый водопад восточного красноречия Финляндия. Она проглотила вертящуюся на языке шутку насчет неизбежного в этом случае вдовства.

— А где Максим? — спросила она, чтобы сменить тему разговора.

— Он не появлялся, я тебя хотел спросить. — Аскеру, видимо, тоже прискучили собственные сплошные комплименты.

* * *

В темноте ни черта не было видно, и тишина была похожа на тишину склепа. Пахло паутиной и летучими мышами. Максим достал зажигалку, но слабое пламя, изрыгаемое продукцией фирмы «Бик», не сумело пронзить многовековую темень.

Под ногами хрустели обломки истории, Максим шел быстро, но осторожно. Он не боялся неожиданного нападения, так как успел разглядеть хрупкую фигуру водителя и был убежден: с ним он справится в любом случае. Просто прогрессивный журналист отличался брезгливостью и старался избежать встречи с тарантулом, сколопендрой, камнезубой ящерицей или чем-то в том же духе, что в избытке водится в жарких странах. Чтобы глаза привыкали к темноте, зажигалку он погасил.

После нескольких поворотов Максим подумал, что неплохо бы как-то помечать дорогу. Казавшееся совершенно небольшим снаружи заброшенное строение превратилось в запутанный лабиринт, когда он попал внутрь. Ниток при себе не было, и испытанный еще в древности Ариаднин способ отпадал. Максим решил возле каждого поворота бросать спичку, здраво рассудив, что среди древнего мусора светлые палочки должны бросаться в глаза. Он, к счастью, всегда имел и зажигалку, и спички.

К тому же он старался запоминать каждую дверь и каждый проем. Тишина, прерываемая только шорохом его собственных шагов, становилась непонятной — юный джигит исчез в пустом и темном здании.

Максим остановился — так далеко догоняемый зайти не мог, невозможно беззвучно передвигаться по пересохшей глине, а именно осколки необожженных кирпичей толстым слоем лежали на полу. Тишина и мрак стали зловещими. Максим принял волевое и разумное решение — повернуть назад. Скорее всего неведомый преследователь затаился где-нибудь возле стены, а если на обратном пути найти юношу не удастся, то он и искать не будет — Нина, наверное, уже заждалась.

Назад Максим шел еще медленнее, все-таки ему хотелось побеседовать по душам с владельцем «Волги». Но и на этот раз никого не нашел. На каждом углу Максим останавливался и при неверном свете зажигалки старался отыскать свои спичечные отметины; когда это не удалось на третьем повороте, он понял, что заблудился.

Во мраке стены, двери, проломы и повороты выглядели совершенно одинаковыми. Максим сначала побежал в одну сторону, потом бросился в другую, он уже забыл, что на него могут напасть сколопендры и незнакомец, он не смотрел под ноги и передвигался с невероятным грохотом. Через полчаса бессмысленной беготни, время от времени прерывавшейся ползанием на четвереньках, он все же не потерял надежды выбраться с помощью спичек. «Король», или по крайней мере «принц», петербургских репортеров остановился, чтобы подумать.

Он сел на корточки возле стены, закурил и выругался:

— Угораздило заблудиться в четырех стенах. И какой идиот придумал строить дома без окон!

После двух затяжек он вскочил, почувствовав чей-то пристальный взгляд.

— Кто здесь? — Он вытянул руку вперед, словно горящая сигарета могла осветить обширный зал, потом, словно слепой, с вытянутыми руками сделал два шага, потом неожиданно увидел два глаза, злобно мерцавших в темноте. Стараясь не отводить взгляда, Максим присел, нащупал осколок потяжелее и, громко выдохнув, швырнул кирпич в противника. Шальной вопль оглушил прогрессивного журналиста, и он тут же понял, что сражался с кошкой. Причем победил. Радость победы омрачалась сознанием явного неравенства — все-таки кошка не совсем достойный соперник.

Докурив вторую сигарету, Максим пришел к единственно возможному решению — выбираться как можно быстрее. Человек опытный и рассудительный, Максим знал, что быстро не означает поспешно. Поэтому теперь он пошел не торопясь — направо, потом опять направо, полагая, что рано или поздно вернется на исходную позицию.

* * *

— Пора ехать, я хочу вас познакомить с очень интересным человеком, Нина-ханум.

Они пили чай уже два часа, время от времени Нина спрашивала, куда мог подеваться ее спутник, а Аскер и смотритель библиотеки вполне резонно переадресовывали этот вопрос ей.

— Но надо же дождаться Максима. — Нина удивленно вскинула глаза.

— Почему? Если он сюда вернется, Джафар-ходжа скажет, где нас искать. Так?

Смотритель степенно кивнул.

— А если с ним что-то случилось?! — Нина упорно отказывалась бросить друга, даже такого неверного, как Максим.

— Ничего с ним случиться просто не могло, машина новая, сломается вряд ли, просто увлекся ваш журналист. Он же человек увлекающийся.

С этим заявлением было трудно спорить. Пылкий характер прогрессивного журналиста бросался в глаза с первого взгляда.

— Встречается с какими-нибудь коллегами или «зелеными». У нас ведь тоже есть «зеленые»! — гордо произнес Аскер.

— Как? Так прямо и называются? — Нина предполагала, что цвет знамени Пророка не может быть использован для обозначения примитивной борьбы за сохранение окружающей среды.

— А занимаются они чем?

— Есть, конечно, отличия, но у нас ведь тоже много экологических проблем — хлопок и безудержная ирригация, удобрения. Впрочем, если вам это интересно, Нина, в Ташкенте я могу вас познакомить с руководителями этого движения. А сейчас едем обедать.

Нина в конце концов согласилась. Неудобно заставлять Аскера ждать, к тому же они и так долго надоедают Джафару-ходже. Максим — взрослый человек и вполне мог бы помнить не только о себе, но и о других. Его самозабвенное желание добиться своего во что бы то ни стало не должно мешать жить другим.

Нина вежливо, по-узбекски поблагодарила смотрителя библиотеки за чай и помощь. Тот опять стал разговорчивым и пригласил посетить его скромную обитель еще раз.

— И обязательно скажите Максиму, где мы, — еще раз попросила на прощание Нина.

— Непременно, счастливого пути! — Джафар-ходжа проводил их до машины. Аскер уселся на водительское место, предварительно заботливо устроив Нину на переднем сиденье, проверил ремни безопасности.

— Поехали, видишь, если бы я не взял машину отца, нам бы пришлось ждать автобуса. Все-таки ненадежный народ эти журналисты.

Нина не хотела спорить, хотя Аскер сам буквально всучил им свой автомобиль.

* * *

Ненадежный Максим, абсолютно весь покрытый паутиной и пылью веков, бродил по кругу — выхода он обнаружить не мог. Он ясно сознавал, что ни одна живая душа даже предположить не сможет, где именно он находится, так что рассчитывать надо только на себя — искать его здесь никто не будет. Живое воображение уже рисовало мрачные картинки голодной смерти, хотя пока его мучила только жажда, дышал он тяжело, пыль скрипела на зубах. Он жалел, что не захватил термос с чаем.

Максим устал бродить по кругу — его расчеты оказались ошибочными, он безнадежно потерял выход из этой азиатской развалины, — но стоять или сидеть еще более бессмысленно, чем идти, и Максим шел. В кромешном мраке тишина тоже была кромешной.

Неожиданно вдали мигнул огонек, послышались шаги.

Грохот землетрясения и сверкание вулканической лавы поразили бы прогрессивного журналиста меньше — он готовился к самым страшным испытаниям и вдруг неожиданное избавление. Он побежал навстречу спасителю. Увидев его, точнее, их, осознал, что на спасение рассчитывать, не приходится.

Людей было много, по крайней мере пять или шесть. Зеленые комбинезоны, скрывающие лица белые платки, кажется, все были вооружены, двое держали факелы. Чуть поодаль шагал человек в белом халате, лицо его тоже укрывалось за складками не то шали, не то шарфа. Заметив Максима, все остановились.

— Значит, ты здесь, — негромко проговорил белый халат. Голос его звучал печально. Факелоносцы посмотрели на него почтительно и подошли к Максиму вплотную. Он даже дернулся, обожгла случайная искра. Максим догадался, что знающий его незнакомец — главный. Поэтому беседовать Максим решил исключительно с ним.

— Можно подумать, что вы не знали, что я здесь. Ваш, — Максим запнулся подыскивая подходящее слово, — ваша «шестёрка» ведь донесла.

— Мне не нравится слово «шестёрка», — еще более печально отозвался главный.

— А как еще сказать? — Максим знал, что нахальничает и что в его положении это небезопасно, но ничего не мог с собой поделать.

События трех прошедших дней неожиданно прояснились. Кто-то постоянно следил за ним, кто-то знал о каждом его шаге. Встреча в Ташкенте, пропажа документов, чудесное обретение этих же документов, нападение на шоссе, звонок Нине в гостиницу, странная «Волга» и руины без выхода — все это не случайные происшествия. Максим пожалел о том, что был таким недоумком. Пожалел вслух:

— Идиот, болван, чугунок безмозглый.

— Прискорбно, когда мудрость приходит к нам слишком поздно. — Человек в белом говорил по-русски почти без акцента, медленно. Не потому, что с трудом подбирал слова, просто ему некуда было спешить. — Ты не можешь держать на меня зла, я сделал все, дабы предотвратить худшее, но ты сам выбрал свою стезю…

— Что значит «худшее»! — попробовал возмутиться Максим, но возмущения не получилось. Молчаливые джигиты в зеленых комбинезонах, зловещее мерцание факелов, укутанные лица и гулкое эхо подвала напоминали кульминационную сцену из дурного боевика, навевали мрачные мысли. Вполне современные пистолеты и карабины казались странным анахронизмом.

Эти люди пришли сюда к нему, но ни один даже не смотрел на известного в своем городе, почти столичном городе, журналиста. Он их интересовал постольку, поскольку, сам того не ведая, вмешался в их отдельную, совершенно ему непонятную и неблизкую жизнь. И они, ни секунды не размышляя о последствиях и каких-то смутных законах, уберут его из своей жизни, а заодно и из жизни вообще. И переубедить их не удастся — даже Максиму, который прекрасно знал, какое сильное оружие — слово. Их устремленные в пространство взгляды доказывали их полное безразличие — они поступят так, как сочтут нужным. Точнее, как прикажет их странный предводитель в белом.

— Что значит «худшее»? — переспросил Максим, просто для того, чтобы проверить, не лишился ли он дара речи от ужаса.

— Судьба у каждого своя, — снова негромко и не торопясь изрек человек в халате.

— Так же, как и характер, и лицо, и многое другое. — Максим предпочитал не оспаривать очевидное. — Только я так и не понимаю, что вам, собственно, от меня надо?

Прогрессивный журналист сунул руки в карманы и попытался гордо распрямиться, получилось не очень удачно, но уверенности прибавилось — его движение сконцентрировало внимание до зубов вооруженных людей на его безоружной персоне. Только начальник банды по-прежнему смотрел в никуда.

— Уже и не поймешь. — Теперь его слова звучали, как приговор.

— А может, все-таки расскажете, ну… хотя бы из любезности? — Эта дерзость отняла почти все силы.

— Миновало время любезностей. Ты уже в могиле. Тебе повезло. Обычно человек не умеет предугадать свой смертный час, и тем более не знает, каким будет его последнее прибежище, а ты даже гулял по плитам собственного мавзолея.

Максим сознавал, что спорить бессмысленно, тем более прибегать к доводам разума, но сдаваться вовсе без сопротивления было еще бессмысленнее.

— Но меня будут искать!

— Разумеется… — Человек в халате выдержал паузу. — Только не найдут. Люди часто теряются в пустыне. И просто исчезают. Исчезнешь и ты.

— Но зачем?

— Кысмет! Судьба! — Видимо, пустые разговоры надоели главарю, он обернулся к парням в зеленом и что-то коротко приказал. Все они послушно и синхронно кивнули и бросились на несчастного журналиста.

Максим никогда не предполагал, что может сражаться так здорово, он отбивался минут пять от шести вооруженных бандитов и даже сумел повалить троих. Через шесть минут все было кончено: руки и ноги прогрессивного журналиста опутали куском прочной веревки, кто-то из вооруженных молодцов попытался соорудить кляп из носового платка, но Максим упорно выталкивал самодельную затычку языком — успешно доказывая, что не напрасно выбрал репортерскую стезю, на которой язык — главное оружие.

— Оставь его, — снова перешел на русский язык главный в белом. — Пусть себе кричит сколько угодно, Аллах его не услышит, — и что-то добавил по-узбекски. Испачканную в бесплодном сражении тряпку приладили связанному журналисту на глаза. Он погрузился во мрак, еще до того, как компания мучителей покинула место действия. — Прощай, я жалею, что ничего поправить нельзя…

— Иди ты со своими сожалениями… — яростно выругался Максим и в ответ услышал мерный стук шагов — они никуда не торопились.

Потом наступила абсолютная тишина и столь же абсолютная темнота. Захотелось завыть, но Максим сдержался, он и так своими наивными рассуждениями доставил бандитам немало удовольствия, вой тоже порадовал бы их. Он с трудом повернулся и откатился к стене, пыль веков раскрасила лицо и одежду, осколки глиняных кирпичей впивались в тело. Прогрессивный журналист затих в забытом Богом и людьми углу. Зубовный скрежет нельзя считать шумом.

* * *

Нина радовалась и удивлялась. Она давно была влюблена в Восток. В неспешные обряды и витиеватые разговоры. Ей нравились уверенные слова мужчин и грациозная молчаливость женщин. Правда, настоящий Восток в наши дни увидеть трудно, так уже часто бывало: только расслабишься, погрузишься в негу куртуазных обычаев, как выясняется, что деспотичный хозяин — физик-атомщик, а его покорная супруга закончила институт культуры и обычно они вместе ходят по магазинам и ссорятся из-за домашних обязанностей, а игру в обычаи приберегают для гостей.

Но на сей раз все было подлинным. И под халатами мужчин не прятались джинсы, а женщины смиренно суетились на кухне не из-за приезда нежданных гостей, а потому, что так было заведено в доме.

Нине помогли умыться и увели на женскую половину. Аскер церемонно поприветствовал хозяина, и они удобно расположились на айване. Тут же появился чай и фрукты. Нину к импровизированному дастархану, к мужчинам, никто не приглашал, а ее попытку окликнуть Аскера оставили без внимания — старуха в шелковом платье и длинном платке, скрывавшем лицо, плечи и шею укоризненно покачала головой.

— Не мешай мужчинам, доченька, — ласково прошептала она.

Нина покорилась. Она была гостьей, и нарушать распорядок чужой жизни было бы невежливым, тем более что просто наблюдать за этим домом оказалось невероятно интересно. Ей тоже подали чай и фрукты. Она расположилась у дверей отведенной ей комнаты и могла видеть все происходящее.

Спустя час женщины принялись накрывать на стол, мужчины ушли в дом, но очень скоро вернулись. Аскер держался невероятно почтительно, и, если бы Нина не знала его уже почти пять лет, она непременно решила бы, что он лебезит или заискивает. Он расточал сладкие улыбки, не поднимал глаз, садился только после того, как его приглашали. Беседовали они негромко, и Нина сумела разобрать только отдельные слова. Аскер называл хозяина дома «баба», тот же никак не обращался к своему молодому собеседнику.

К обеду пришли гости — еще два старика в халатах и тюбетейках. Но и они, несмотря на седины, явно выделяли хозяина. А трое мужчин помоложе вели себя еще более подобострастно, чем Аскер.

Женщины, как и положено, скользили безмолвно. Правда, разобраться в женщинах Нина так и не сумела. Старуха, распоряжавшаяся на кухне и запретившая. Нине выходить к мужчинам, была скорее всего матерью хозяина. Ее приказы послушно выполняли еще пять женщин: жены, сестры, дочери, племянницы — они могли быть кем угодно. Единственной гостьей была Нина — все остальные женщины, несомненно, жили здесь постоянно.

Обед девушке тоже подали отдельно — хотя обычно ее, как представительницу другой цивилизации, сажали за общий дастархан. Впрочем, раз ее надежный спутник — а многолетнее знакомство доказывало, что на Аскера можно положиться, — воспринимал все как должное, причин для волнения не было.

Нина едва притронулась к ароматному плову, лениво опустила ложку в пиалу с шурпой. Есть не хотелось.

Гости на айване поглощали жирные яства куда охотнее. За едой не разговаривали. После обеда снова подали чай, хозяин удалился, а гости легли прямо на айване и замолчали уже окончательно, возможно, заснули. Женщины тоже куда-то исчезли. Дом замолк, и Нина тоже незаметно для себя задремала. Разбудил ее визг тормозов.

* * *

Максиму надоело грызть кирпичи. Он повернулся, и очень удачно, наскоро прилаженная повязка сползла, и выяснилось, что он уже привык к темноте. Впрочем, ничего нового он не увидел — все те же глухие стены. Спина, исколотая кирпичной крошкой, болела. Собрав волю в кулак, Максим попробовал переползти на более ровное место. Передвигался он, как самый настоящий червяк: локти были плотно прикручены к телу — так что приходилось вытягиваться и сжиматься. Поскольку от природы прогрессивный журналист был устроен несколько иначе, чем кольчато-полостные, то двигался он еще медленнее, чем они. Потом попробовал змеиный способ — получилось быстрее, но больнее — подвал был усыпан острыми осколками совершенно равномерно.

После минутного отдыха, Максим догадался, что тратить остаток сил на бессмысленное ползание неразумно. Нужна была цель. Неудобная поза и становившиеся все более острыми камешки стимулировали мыслительный процесс.

— Если они такие острые, то стоит попробовать перерезать веревку. — Максим и сам не заметил, что думает вслух. — Только надо найти обломок побольше.

Теперь он знал, куда ползти, вернее, зачем. Он полз и пристально разглядывал глиняную крошку. Подходящих не попадалось. Но ползти целенаправленно стало легче.

— Еще раз, еще раз, наверняка здесь валяется что-нибудь подходящее. — Острая боль смешалась с не менее острым ликованием. В израненный глиной живот впилось нечто явно более твердое. Максим дал задний ход — он понимал, что опять сделает себе больно, но боялся откатиться в сторону и потерять нежданную находку.

Наконец мучения кончились, и связанный журналист ткнулся носом в ржавый обломок кетменя. Если бы Максимов организм не был обезвожен многочасовым пленом, он непременно бы заплакал, но влаги не было, и он просто обессиленно закрыл глаза.

— Спасение, — прохрипел Максим, отплевываясь, только он еще не знал, как при помощи столь примитивного орудия добиться сладкой, желанной свободы. Но это уже дело техники и упорства, а упорства Максиму не занимать.

Он прижал кетмень подбородком к шее и попробовал согнуться. Не сразу, но получилось. Воодушевленный победой, он принялся прилаживать средневековый обломок поудобнее к веревкам.

* * *

Нина проснулась и не сразу сообразила, где находится. Темень мешала сориентироваться, потом она вспомнила сугубо ритуальный обед, свои наблюдения, вспомнила и об исчезнувшем спутнике.

О ней кто-то позаботился — спящую ее перенесли в комнату и укрыли легкой шалью. Ее даже раздели. Девушка привстала и оглянулась в поисках одежды — одежды не было.

— Нина-ханум. — От неожиданности она даже вздрогнула. На пороге стоял Аскер. — Проснулась, Нина-ханум, надо бы сказать «доброе утро», только ведь ночь на дворе.

— А где Максим?

— Нашелся, нашелся, — успокоил ее сладкоречивый посетитель. — Уже и пообедал, и спит, как убитый.

— А про меня не спрашивал?

— А что ему спрашивать, ты же со мной, я сказал, что ты отдыхаешь. Ты так сладко спала. — Брови девушки удивленно дернулись. — Мне Фирюза-ханум сказала, — ничуть не смутившись, продолжал Аскер. — Ты не голодна? — Нина опешила.

— Ты что, до сих пор опомниться не могу.

— А пить не хочешь? — Пить Нине тоже не хотелось, только остановить заботы Аскера можно, лишь согласившись эти заботы принять.

— Да, пожалуй.

Аскер удовлетворенно кивнул, на мгновение скрылся за занавесью и внес огромное блюда с фруктами и длинным узкогорлым кувшином. Он хлопотал и разве что не кудахтал:

— На, глотни, шербет сама хозяйка делала, глотни, глотни. — Густая, похожая на сироп жидкость плескалась на донышке. Нина привстала и сразу почувствовала приторно-сладкий аромат шербета. О вкусах не спорят, но прохладительные напитки должны быть совсем другими. Чтобы не обидеть Аскера и не показаться невоспитанной грубиянкой, Нина сделала вид, что глотает.

— Вот и молодец, Нина-ханым, — голос почти завораживал, — и спи теперь, спокойной ночи, я тоже пойду отдохну.

— А который час? — Нина на секунду выкарабкалась из вязкой паутины увещеваний и баюканья.

— Поздно уже, спокойной ночи, — строго проговорил Аскер, — я тоже устал, завтра поговорим, да?

— Ну конечно. — Нина закрыла глаза.

Чересчур хлопочущий не о собственной гостье, Аскер постоял еще минутку, убедился, что больше у Нины вопросов нет, что она благополучно заснула, и бесшумно удалился.

Спать не хотелось вовсе. Нина редко спала днем и никак не могла сообразить, почему ее разморило в этот день. Почему ее не разбудил взбалмошный журналист, тоже было непонятно: в чрезмерной тактичности и застенчивости Максима не решился бы обвинить самый строгий прокурор. Единственное, что могло бы его удержать, — уязвленная гордость, но и в этом случае он наверняка прибежал бы за дополнительной информацией. И удержать его могли только танки у входа в Нинину комнату, и то не очень надолго. Однако он не прибежал.

То, что ее не разбудили перед заходом солнца, тоже казалось странным: отдых в жару — вещь понятная и уважаемая на Востоке, но спать вечером считается непростительным. Обо всем этом можно было бы подумать и утром, но мыслям Нина приказывать не умела. Поворочавшись еще минут пять, она решила встать, немного размяться и подышать свежим воздухом — ночная прохлада в условиях Средней Азии — понятие чисто условное.

И сразу начались неприятные сюрпризы: не было света и не было одежды, она безуспешно пошарила руками рядом с кошмой, на которую ее уложили, потом, чертыхаясь и шарахаясь в темноте, ощупала стены. Так ничего и не обнаружив, она решила приоткрыть занавеску на дверях — когда она беседовала с Аскером, света было достаточно. Еще один неприятный сюрприз: двери были не только закрыты, но и заперты. Нина разозлилась и дернула занавеску. Легкая ткань порвалась, и девушка чихнула — теперь в комнате было не только темно и душно, но и пыльно. Маленькое окошечко под потолком не пропускало света. Нина чертыхнулась, на этот раз довольно громко — пусть слышат! Но никто не услышал. Сидеть до утра в темной каморке девушка не собиралась — даже если это и нарушает устав чужого монастыря, ей все равно, уж больно дикий уставчик.

Кое-как обмотавшись шалью, она попробовала дотянуться до окна и зацепить подоконник — после третьей попытки поняла, что потолки в местных домах только кажутся низкими. Излишеств в виде стульев и диванов в комнатушке не было, и Нина сгребла под окно всю имеющуюся в ней обстановку: ковры, валики, подушки и матрацы. Гора получилась внушительная, но непрочная — мягкая рухлядь проседала и расползалась. Пришлось мастерить подставку более основательно — связывать плотные тюки, разорвав шелковую занавеску. Припорошенная пылью и по уши погруженная в непривычное занятие, Нина выглядела забавно и жалко: когда гора затвердела, девушка подтянула занавесочный узел на груди и пошла на приступ. Первая попытка оказалась неудачной.

— Музыкальная комедия из восточной жизни, эпизод бегства из гарема, дубль второй, — решила подбодрить себя Нина. Шутка вышла натужной, но штурму помогла. Зацепившись за край оконного проема и с трудом подтянувшись, она выглянула в проем: галерея и двор тоже не были освещены.

С трудом протиснувшись в небольшое окно, Нина согнулась и высвободила руки. Краем импровизированной туники протерла стекла очков и снова взглянула на прояснившийся мир. Луна была яркой. Двор и дом — необитаемыми. Ворота заперты огромным бревном — такие запоры помогали отгородиться и от внешнего мира, и от индейцев первопоселенцам в Америке.

— Ну и что дальше? — спросила себя Нина. — Ты выбралась из западни и теперь можешь беспрепятственно наслаждаться свободой? Не так ли?

Она еще раз заглянула в свою комнату — возвращаться не хотелось. И Нина прыгнула. Ей даже удалось не закричать и не расколотить очки. Что делать дальше, она не знала. Найти Максима и не переполошить весь дом вряд ли получится. «В крайнем случае вернусь назад», — решила девушка, тем более что дверь была заперта на обыкновенную задвижку, устроенную почему-то не внутри, а снаружи. Словно кладовка. Обстановка комнаты для гостей меньше всего напоминала чулан, и сообразить, почему задвижка оказалась снаружи, Нина так и не смогла.

Босая и обмотанная пестрой шалью, она осторожно двинулась вдоль стены. Прислушивалась к каждому шороху, но единственным живым существом на гостевой половине дома, судя по всему, была она сама. Две соседние комнаты — Нина, преодолев учащенное сердцебиение и страх, в них заглянула — оказались пустыми. Еще две — запертыми на ключ. Гостья с Севера, шляющаяся ночью по гостевой половине, она боялась не столько нападения, сколько упреков.

Насколько она представляла себе планировку местных домов, комнаты для гостей обычно находились рядом, и ни в одной из них Максима не было. Ее могли запереть, беспокоясь о ее же безопасности, но запирать, да еще на ключ, мужчину не стали бы ни при каких обстоятельствах. Разве что организуя ночевку в гареме или женском общежитии.

Она уже совсем собралась вернуться и продолжить путешествие при свете дня, но не успела. Сначала ее опять оглушил визг тормозов, потом ослепил прожектор. И дом ожил. Нина быстро юркнула в ближайшую незапертую комнату, дверь оставила открытой, чтобы подглядывать.

Впрочем, увидеть удалось немногое. Два молодых парня, она их раньше не видела, подбежали к воротам, проворно сняли массивное бревно и распахнули ворота. Во двор ворвались двое других парней, все походили друг на друга, как родные братья, так как одеты были совершенно одинаково. И Нина не могла различить, кто из дома, а кто вновь прибывший. Все четверо отчаянно жестикулировали, разговор, казалось, был неприятным, но слов Нина разобрать не могла. Потом один куда-то убежал, впрочем, очень скоро вернулся, причем не один, а с заботливым Аскером. Только ласковый ученый изменился настолько, что Нина не сразу его узнала: зеленый комбинезон, живописный платок на голове и тугой пояс буквально преобразили лысоватого очкарика, кстати, очков тоже не было.

Аскер явно имел право командовать, все остальные молчали и уже не жестикулировали. Но ругаться Аскеру вскоре надоело, и он жестом приказал идти за ним и вместе со всеми бросился к Нининой комнате.

— Черт. Кто открыл дверь? — Медный голос звучал грозно. Аскер заглянул в комнату. Нина испугалась. — Куда она могла деться? У нас есть караул или мы в бирюльки играем?

— Она, наверное, вышла…

— Вышла. — Аскер чуть не задохнулся. — Вышла через запертую дверь!

— В любом случае далеко она не ушла, — бросился успокаивать командира — а Аскер явно был командиром — один из близнецов.

— А недалеко — это куда, в Бухару? Тебе шума не хватало?

— Не будет шума, она здесь, я чувствую.

— Можешь подавиться своими чувствами, болван набитый. — Медный голос превратился в стеклянно-визгливый.

Нина как можно тише прикрыла дверь и обрадовалась, нащупав ключ, — эту комнату, видимо, готовили для тех, кому можно доверять, она была снабжена нормальным английским замком и ключ был в замочной скважине. Пружина запора щелкнула, но визг Аскера заглушил щелчок.

— Обыщите все!

* * *

Максим скреб кетменем веревки. Распилить, а точнее, перетереть продукт века двадцатого, пусть и произведенный слаборазвитой державой, почти невозможно, если в твоем распоряжении только древнее орудие рабского труда. Но Максим это почти невозможное совершил. То ли обломок топора, то ли журналистское упорство и настойчивость все же разбили оковы.

Максим с трудом разогнулся. Руки болели, спина и живот ныли, так, словно их несколько часов обрабатывал наждачной крошкой квалифицированный столяр.

Чтобы распутать связанные ноги, потребовалось еще минут пятнадцать, кетмень не пригодился. Первые шаги были неуверенными — Максим впервые понял, что такое не чуять под собой ног. И совершенно не понимал, почему «не чуя ног» бегают. Он, скорее, полз. Зато теперь он прекрасно видел в темноте. А за стенки хватался, просто чтобы не упасть.

Пережитые испытания обострили чутье — выход нашелся неожиданно быстро, причем в поисках журналист использовал и обоняние, и шаткий огонек зажигалки. Он шел на свежий воздух.

Со стороны его исход из дома-лабиринта напоминал победоносный выход Тесея из Тартара — древний герой наверняка был такой же грязный и такой же довольный. Выломать подточенную веками дверь было легче, чем перепилить современные веревки.

Обретя свободу в полном смысле этого слова, Максим устроил подлинную сцену радости — причем, когда он читал о таких прыжках, ужимках и воплях в книжках или видел их в кино, они казались ему надуманными и вычурными.

Свободный человек не может долго стоять на месте: убедившись, что машину угнали или спрятали, Максим пошел пешком, пошел куда глаза глядят — ориентироваться даже в ярко освещенной луной пустыне умеют только верблюды.

* * *

Нина прильнула ухом к стене и старалась не дышать. Дыхание она сдерживала совершенно напрасно — Аскер и пятеро военизированных юнцов топали и кричали, как небольшое стадо разъяренных буйволов. Судя по всему, они твердо решили отыскать беглянку.

Несколько раз кто-то пытался открыть дверь, за которой притаилась девушка. Нина всякий раз вздрагивала и начинала судорожно придумывать, куда спрятаться, хотя прекрасно понимала, что спрятаться в мышеловке, в которую она сама себя загнала, невозможно. Когда шум стихал, она пыталась понять, почему же все-таки прячется.

Нина была девушка разумная и всегда умела находить причины, объясняющие те или иные свои поступки. Сейчас это было трудно: она знала Аскера пять лет и знала, что ему можно доверять. Она знала, что Максим — человек взбалмошный и ненадежный. Тем не менее нечто в поведении Аскера и его спутников ее испугало чуть не до смерти. Что? Понять она никак не могла.

Да, ее заперли в комнате, но если в доме много молодых горячих джигитов, то скорее всего заботились о ее же безопасности. Дом выглядел странно: странными были почти крепостные укрепления, странной была одежда обитателей, а их суета у ворот напоминала возню на КПП — Нина носила высокое звание лейтенанта запаса и представляла, как несут караульную службу, — именно на часовых походили странно одинаковые юноши в комбинезонах и платках.

То, что Аскер и все остальные испугались, когда обнаружили ее исчезновение, тоже вполне объяснимо: Аскер часто рассказывал и о похищении невест, и о прочих экзотических преступлениях. Его не удивляли предложения купить ту же Нину как жену, естественно он не удивился, а забеспокоился, когда обнаружил, что она исчезла. Он же не подозревал, что она просто разозлилась от того, что ее заперли.

Нина уже совсем было собралась выйти и успокоить Аскера со товарищи, но не успела — когда она открыла дверь, во дворе было уже темно. Она лишь услышала рев автомобиля — видимо, джигиты решили продолжить поиски в более отдаленных окрестностях. Нина бесшумно прикрыла дверь и побежала вдоль стены — если бы ее спросили, куда именно она бежит, то ответ был бы крайне невразумительным.

Ворота были заперты, и девушка в развевающемся, подобно знамени, одеянии бежала вдоль стены — она вскарабкалась на открытую веранду и бросилась к дверям.

Комната, которая, видимо, служила гостиной и приемной, оказалась просторной и роскошно обставленной. Нина даже остановилась — ее босые ноги почувствовали негу ковра. От неожиданности она чуть не упала. Огляделась, но так и не обнаружила выключателя. Пришлось и дальше передвигаться в темноте. Впрочем, она к этому уже привыкла. Она догадывалась, что вдоль стен стоят низенькие диваны и столики. Знала, что шкафы устроены в стенах, и поэтому снова двигалась по периметру и тщательно ощупывала стены. Наконец она нашла то, что искала. Точнее, поняла, что искала именно это. Во вполне традиционной нише она обнаружила посланца двадцатого века — телефон. И страшно обрадовалась.

Но радость не лишила ее памяти. И осторожности. Она взяла гладкий и похожий очертаниями на космическую ракету аппарат, аккуратно переставила его на пол, тихонько уселась рядом, тоже на пол, и набрала номер — единственный, который пришел ей в голову. Точнее, сначала она набрала восьмерку, о чем она не подумала, так это о времени: если в Бухаре около двенадцати, значит, в Петербурге уже два часа ночи. Но в Петербурге откликнулись почти сразу.

— Алло, алло, — шептала Нина, — Глеб, это ты?

— Да, я. — Глеб отвечал холодно и насмешливо. О коммунальной квартире не напомнил — и то хорошо.

— Я в Бухаре, — захлебывалась девушка, — понимаешь, Глеб, в Бухаре.

— Что ж не понять, понимаю. А еще я понимаю, что сейчас ночь.

— Ну ночь, но, понимаешь, мне обязательно надо сказать тебе…

— А утром это нельзя было сделать? — перебил ее Глеб. Нина даже растерялась, она чувствовала себя пленницей в логове врага, и его холодность обескуражила ее.

— Утром? Да нет, разумеется, это же чрезвычайно важно. Максим, он…

— Да будет тебе известно, меня совершенно не интересует этот самоуверенный и самовлюбленный юноша. Обсуждать его персону мне и утром не интересно, и уж тем более ночью. Я не знаю, как вы там развлекаетесь, а меня от работы никто не освобождал. Допускаю, что в вихре приключений ты об этом забыла.

Нина чуть не расплакалась, ей и так трудно было сосредоточиться, чтобы объяснить, что, собственно, происходит, а столь холодная отповедь и вовсе рассыпала осколки мыслей.

— Я в Бухаре. Понимаешь, Аскер и Рустем Ибрагимович и… — Нина оглянулась, потому что услышала шум шагов. — Мне страшно, Глеб, — судорожно крикнула она. Но не знала, услышали ее или нет: телефон молчал, гудков тоже не было. Нина расплакалась, сжимая уже вполне бесполезную телефонную трубку.

— Интересно, что эти слезы должны означать? — Девушка открыла застланные слезами глаза: комната была ярко освещена, и в центре стоял не старый и не молодой, но уже совершенно седой мужчина, в белом халате и яркой тюбетейке. Глаза у него были ласковые.

— Кто вас обидел? Почему вы плачете?

Нина не знала, что отвечать, ее никто не обижал. Плакала она от страха, но если даже Глеб не понял ее, то этот белобородый наверняка не сумеет разобраться в ее запутанных чувствах. Она расплакалась еще горше и только помотала головой:

— Не знаю, просто страшно… — Слезы снова потекли сами собой, а плечи, не укрытые самодельной туникой, трогательно вздрагивали.

* * *

Максим никогда не задумывался о судьбе калик перехожих, но долгая пешеходная прогулка по пустыне привела его к невеселым мыслям о горькой судьбе бродяг и бездомных. Он где-то когда-то читал или слышал, что, если не считать космоса, одиночество в песках ближе всего к абсолютному одиночеству. Теперь он мог убедиться в этом лично. Одиночество всегда угнетало популярного репортера, одиночество вынужденное давило во много раз сильнее.

На шоссе Максим вышел скорее всего чудом. Определить, в какой стороне благородная Бухара, он не сумел, хотя обнюхал каждый верстовой столб и ощупал все выбоины на теплом асфальте — видимо, его чутье работало только в закрытых помещениях и в крайне опасных для жизни ситуациях. Поработав с полчаса ищейкой, Максим сел на обочине — ждать следующего чуда.

* * *

— Я понимаю, почему вы испугались, — необычная обстановка, усталость. И вообще, для женщин путешествия — трудное испытание. Тем более что спутник ваш исчез. — Человек в белом халате утешал Нину, будто родной отец. — Но бояться совершенно нечего! Дорогая моя, вы мне верите?

Не поверить ему было бы кощунством. Величавая осанка, благородная седина, покой, буквально стекающий с его рук и губ. Восточный философ из книжки, незнакомец умел понять и разглядеть все, кроме непонятных Нининых страхов, — девушка сама не заметила, как перестала плакать и начала сбивчиво, но подробно рассказывать. Причем умом она понимала, что не стоит быть совсем уж откровенной, но остановиться не могла.

— Разумеется, я понимала, что все это — авантюра и никаких сокровищ нет и не может быть. Но он такой азартный, он буквально заразил меня этими поисками, а потом, потом нас задержали на дороге, разбили камеру, целую ночь звонили мне, а потом я не дождалась его, и он куда-то пропал. А почему, почему они будто в военной форме? — Нина подняла глаза. Философ в белом был невозмутим:

— Мода такая теперь, на иностранную военную форму, а у вас разве нет?

Нина согласно кивнула.

— Просто вроде как играют они.

— Но Аскер… — Нина внезапно замолчала.

— Аскер — сын моего друга, почти брата, все равно что мой сын. Он что, был с вами груб? — Неподдельная тревога звучала в голосе философа.

— Нет, он просто был не такой, как обычно. Я никогда…

— Он просто дома — вот и кажется необычным. Так ведь? — С ним было трудно не согласиться. И Нина согласилась.

— А что за сокровища вы искали с этим журналистом?

— Клад бекташи. Кстати, очень может быть, что эта рукопись действительно…

— Я знаю. Это вы переводили карту?

— Да, еще дома.

— Вы не обратили внимания на буквы Джим, Мим, Алиф в левом верхнем углу текста?

— Нет, я просто решила, что это анаграмма того, кто составил карту. Впрочем, какая разница.

— А что это еще может быть?

— Чижов говорил, что сокращенное, точнее, зашифрованное название местности. Ну… знаете, бывает такой код, как у военных, — из пункта «А» в пункт «Б»… Ведь орден бекташи имел очень сильную военную организацию. Все-таки уже девятнадцатый век — могли быть и более сложные шифры. В любом случае теперь нам это никогда не узнать, ведь больше бумаг не сохранилось.

— Да, конечно, но в других документах может быть и расшифровка этого названия… Не правда ли?

— Разумеется. А откуда… — Нина несколько поздно сообразила, что этому человеку она о карте ничего не говорила, а он ее знает прекрасно. — Вы видели карту?

— Я ужинал с вашим приятелем.

А где он?

— Отправился отдыхать. — Человек в белом неожиданно встал, его жесты стали властными. Философичность испарилась. — И вам тоже надо отдохнуть, ночные страхи пройдут с рассветом. — Он протянул Нине руку и помог подняться. — Идите к себе, отдыхайте.

Нина кивнула. И вышла на айван. Едва за ней опустилась занавеска, в комнату буквально ворвался Аскер. Человек в белом жестом приказал ему хранить молчание. Через пару минут, когда Нина уже должна была быть в своей комнате, он насмешливо и негромко произнес:

— Почему у тебя все время все не получается, даже девчонка чуть не ускользнула. Я уже не говорю о бездарном спектакле позавчера. Проследи, чтобы с ней больше не было проблем, но внимательно, она нам очень еще нужна. Ясно?

— Да, шейх. — Поклон Аскера был даже чересчур низким.

Нина, спрятавшаяся у входа, похолодела и помчалась в комнату, из которой с таким трудом выбралась час назад. Она знала, что пока ей ничего не угрожает, еще она знала, что ей есть о чем подумать.

* * *

Чуда Максим дождался: запыленный «газик» остановился чуть не по первому его знаку.

— Мне очень надо в Бухару. — Максим заглянул в окошечко. Человек за рулем и в тюбетейке доверчиво улыбался, человек в тюрбане и с портфелем в руках молчал. Оба внимательно смотрели на ночного путника. Максим решил, что они плохо понимают по-русски и принялся говорить по складам и размахивая руками.

— Мне надо, — он показал, что до зарезу надо, — в Бухару, — он махнул рукой, стараясь охватить все стороны света, поскольку не знал из Бухары или в Бухару едет этот замечательный автомобиль.

— Я понимаю, — спокойно произнес человек в тюрбане. И снова замолчал. Он не улыбался и не удивлялся, он просто молчал и вовсе не торопился отделаться от странного русского. Максим понял, что тот ничего не понимает.

— У меня угнали машину и выкинули прямо на дороге, мне надо в Бухару, в отделение милиции. — Последние слова Максим кричал уже вслед уезжавшему автомобилю. Спокойно выслушав его, пассажир и шофер поехали своей дорогой. Максим решил идти пешком. Причем в сторону, прямо противоположную той, в которую ехали непонятливые люди в «газике». Опытный репортер здраво рассудил, что название города Бухары они, даже приблизительно владея русским, разобрали бы наверняка. А раз так — они ехали не в Бухару.

Максим горестно осмотрел свой изрядно потрепанный костюм — больше всего его беспокоили развалившиеся кроссовки «Рибок»: хвастаются, что делают на века — а на самом деле мишура для прогулок по Невскому. Осудив всемирно известную фирму, Максим бодро двинулся по шоссе. Машин больше не было.

* * *

Глеб Ершов растерянно глядел на телефонную трубку. Короткие гудки — такие выходки не в стиле Нинон: она девушка интеллигентная, не стала бы беспокоить в столь поздний час без нужды и уж тем более не стала бы демонстративно бросать трубку. Глеб жалел, что отвечал ей холодно и иронично. Но в конце концов его можно понять: отправилась неизвестно с кем неизвестно куда. Точнее, известно с кем — с писакой-прощелыгой. А его поставила перед фактом — мол, еду, и все. Приблизительно так Глеб пытался побороть странное чувство — тревогу, вызванную Нининым звонком. Она сказала: «Мне страшно».

Глеб знал Нину уже два года. И не просто знал. Она, несмотря на бестолковость и постоянно окружавшую ее путаницу, не трусиха и не паникерша. Не станет просто так говорить о страхах. Глеб наморщил лоб — за два года он ни разу не слышал от нее чего-нибудь подобного. Она скорее говорила «я бешусь», а не «я боюсь».

Он глянул на часы: половина третьего. Ночь. Не лучшее время для телефонных звонков… Глеб вернулся на диван — твердо решив, что утром он непременно позвонит профессору Качеву. Единственному в Петербурге человеку, который мог быстро узнать все о Нине.

Профессор Качев — создатель узбекского нового букваря, ученый, блестящий теоретик, успешно защитивший свою гипотезу относительно классификации тюркских языков, — был в Узбекистане царем, богом и земским начальником. Он мог все. А следовательно, он мог узнать, что случилось с Ниной. С этой мыслью Глеб Ершов заснул.

* * *

Нина заснуть так и не смогла. Вокруг творилось что-то грозное и непонятное. Зловещие метаморфозы: бойкий аспирант, превратившийся в злобного боевика, излучающий покой и смирение восточный философ, обернувшийся надменным шейхом. Какие-то угрозы — неявные и очевидные. И полная беспомощность. «Я ничего не понимаю, я ничего не могу сделать», — шептала Нина и отчаянно старалась не заплакать. Еще она пыталась утешать себя всяческими банальностями — вроде «утро вечера мудренее». Утешение было слабым.

Утро, как и положено в этих широтах, наступило быстро и решительно. Всего пять минут сумеречных бликов — и в крошечное окошко под потолком ворвалось солнце. Беспощадные лучи осветили разор, учиненный пытавшейся сбежать девушкой: ковры и циновки скомканы, яркие шелковые шторы разорваны, и среди этого хаоса — она сама, укутавшаяся в обрывок занавески и тихонько поскуливающая. Нина не плакала, но и не выглядела спокойной.

Послышалось шуршание шагов — кто-то в мягкой обуви шел по галерее. «Неужели ко мне?» — с ужасом подумала Нина и предприняла последнюю попытку сделать безмятежное лицо. Она надеялась, что получилось.

На пороге появилась давешняя старуха, объяснявшая ей правила поведения. Морщинистое лицо было непроницаемым и при этом приветливым. Этакое азиатское гостеприимство. Говорила она по-узбекски.

— Доброе утро, доченька! Выспалась?

— Здравствуйте. — Нина помотала головой, лихорадочно придумывая, как объяснить разор в комнате. Старуха, словно ничего не замечая, кивнула кому-то, и этот кто-то протянул ей Нинины джинсы и клетчатую рубаху.

— Одевайся. Завтрак уже готов. — Она не отвела глаз, когда Нина сбросила шаль и принялась натягивать джинсы. Сие простое действие, как ни странно, успокоило девушку.

— Мне бы умыться.

— Идем, — степенно кивнула непроницаемая старуха.

На сей раз Нине разрешили присоединиться к мужчинам. Кроме хозяина дома, за столом, если можно так назвать традиционный дастархан, сидели Аскер и Максим. Целый и невредимый, как всегда, улыбчивый. Мирная, неторопливая беседа, горка лепешек, живописный натюрморт с виноградом, персиками и ломтиками дыни. Фарфоровые пиалы с чаем. Благодать.

Будь Нина человеком чуть менее уравновешенным, она бы усомнилась в том, что ночное бегство из запертой комнаты, превращение мирного Аскера в боевика, погоня, судорожная попытка попросить Глеба о помощи, мудрец в халате, которого называют шейхом, — реальность. Но Нина твердо знала, что она была и есть в здравом уме и твердой памяти, следовательно, все эти приключения не мираж и не плод больной фантазии. А буколический завтрак — всего-навсего узорная ширма, прикрывающая некие тайны. Очень может быть — преступные тайны.

Как искушенный ориенталист, Нина знала: вспарывать эту ширму ножом бессмысленно. Поэтому она постаралась внести посильный вклад в общее дело: вела себя благостно, то есть с аппетитом позавтракала, не особенно вмешивалась в разговор.

Беседовали, что называется, ни о чем: о бухарских достопримечательностях, о сортах персиков, о реформах, о жаре. Максим с неподдельным интересом слушал эти пространные рассуждения. Странная почтительность. Девушка лениво щипала веточку винограда и пристально наблюдала за мужчинами.

Обычно нетерпеливый, журналист чудесно переменился: выдержка, спокойствие, вежливость. Внезапные перемены не к добру — Нина готова была подписаться под этим, уже ставшим банальностью перлом житейской мудрости.

А завтрак тянулся, словно рахат-лукум. И был таким же приторным. Нина напряженно ждала от Максима знака, взмаха ресниц, движения руки — и не дождалась. Седобородый хозяин дома, невозмутимый аксакал, неведомо как дал своим женщинам сигнал убирать со стола, те засуетились, забегали. В этом мелькании, как приговор, прозвучала фраза: «Не будем мешать». Аскер подхватил Максима, и они исчезли на мужской половине. Ниной же опять занялась суровая старуха — вывела ее в сад, усадила на заранее принесенном ковре, сама занялась каким-то непонятным и, видимо, важным делом неподалеку.

Все выглядело чинно, благородно, но наводило на размышления об унылой участи гаремных затворниц. Нина, как образованный человек вообще и востоковед в частности, могла рассуждать на эту тему вполне профессионально, только в данном случае ползли мысли обывательские: сначала о страданиях панны Марии, заставившей заплакать фонтан в Бахчисарае, потом о сообразительности почти современницы — кавказской пленницы, которая предпочитала действовать, а не вздыхать. Нина тоже не вздыхала, она думала.

Действовать. Самое разумное — как-то связаться с Максимом. Вопрос — как? Другой вопрос — почему он, человек-бульдозер, затих и присмирел? И вообще, больше похож на инока, а о сокровищах, заманивших его так далеко, забыл. И куда его увели? И как это можно выведать у суровой старухи? Как раз может оказаться очень просто: в сказках такие вот благообразные старухи, именуемые Пирезоль, на поверку оказываются вполне свойскими и разбитными, готовыми помочь, особенно когда слышат звон монет. Чем же ее подкупить? Деньги и сумка остались в машине.

Как превратить сторожа в пособника, Нина придумать не успела. Сначала окликнули старуху, потом появился хозяин дома.

— Где наша Нина-ханум? Отдохнула — и хорошо! Идемте скорей, идемте.

Обескураженная девушка последовала за ним в дом. Опять гостиная, только совсем другая, не зловещая, как ночью, а радостная. И телефон, и Аскер, веселенький и ласковый.

— Идет, идет, профессор. Как вы могли подумать, что мы Ниночку в обиду дадим. Все в порядке, она и сама скажет. А как ваше бесценное здоровье?

У Нины округлились глаза — так почтительно Аскер мог беседовать только с профессором Качевым. Значит, Глеб все же забеспокоился. Только толку от этого чуть. Не может же она в присутствии Аскера и хозяина дома описывать ночные кошмары. «Думай, соображай», — понукала себя Нина. И машинально повторяла в трубку.

Да… Все в порядке… Есть, есть интересные находки. В библиотеке мазара удалось найти след этой рукописи. Челиби?.. Судя по всему, библиотекарь ее продал… — «Неужели Василий Леонтьевич не догадается спросить напрямую, с какого перепуга она бросилась ночью звонить Глебу?» — Да… Очень хорошо… Солнце, весна… Конечно, заботятся… Перемены… Кое-какие есть.

«Ну, спроси, спроси», — мысленно понукала учителя Нина, но тот уже начал перечислять имена своих коллег, друзей и учеников, которым непременно следует передать от него большой-пребольшой «салам» и пожелание всяческих благ.

— Хорошо, непременно передам… Да, и ему, обязательно. Вы звоните Василий Леонтьевич. Не забывайте меня, нас, — сказала Нина профессору Качеву, когда он начал прощаться. Слабая, но надежда, что грядущие звонки великого ученого из Петербурга заставят этих людей отказаться от крайностей. Нина, помедлив, аккуратно положила трубку и робко оглянулась. И Аскер, и Махмуд-ата, хозяин дома, пристально наблюдали за ней. В глазах у обоих — странный коктейль: тревога и угроза в равных пропорциях. И сверху коктейль припорошен сахарной пудрой показной ласковости.

— Ну как поговорили, Нина-ханум? — Аскер, переполненный почтением к профессору Качеву, вдруг перешел на «вы» — это после трех совместных лет в аспирантуре, после общих предэкзаменационных переживаний и вечеринок по случаю успешного преодоления очередного препятствия. Забыто все — только угроза, тревога и почтительность. Запад есть Запад, Восток есть Восток, — Нина вспомнила Киплинга и вдруг успокоилась. В ней проснулся этнограф, специалист. Все стало ясно, как Божий день. Теперь она знала что делать!

— А где Максим? — Легкое замешательство. Первым опомнился Махмуд-ата:

— Уехал, сразу, как позавтракали, уехал. Сказал, не знает, когда вернется.

Аскер лукаво подхватил:

— Можем поехать за ним, Нина-ханум. Догоним, если будет на то воля Аллаха.

— Пожалуй, не стоит. Я лучше в саду поработаю. Где мои бумаги? — решительно оборвала его Нина.

Хватит жить по чужому уставу. Вчера это ни к чему хорошему не привело. А Максим скорее всего где-то здесь, раз Аскер и Махмуд-ата пытаются уверить ее в обратном.

— Все на месте, Нина-ханум, где и было.

* * *

Ее комната преобразилась — ни следа не осталось от учиненного погрома, даже шторы новые повесили. И все ее бумаги чудесным образом вернулись. Нина не стала задавать лишних вопросов. Уселась на пороге, чтобы вновь не вздумали запирать двери, и сделала вид, что погрузилась в тексты. Аскер, проводивший ее до дверей, удалился. Но Нина не тешила себя иллюзиями — наверняка кто-нибудь да наблюдает за нежелательной беспокойной гостьей.

Выход нашелся на удивление быстро — Нина вспомнила о сундуке, стоявшем в свободной комнатухе, ночью она обратила на него внимание и даже собиралась укрыться в нем, если Аскер со товарищи начнут ломать двери. Тогда, мельком заглянув в сундук, Нина заметила чачван, а где чачван, там и паранджа. Очень удобное одеяние для тех, кто предпочитает анонимность.

* * *

Максим снова сидел в темнице. Правда, не в такой обширной, как предыдущая. Сидел и ругал себя за отсутствие репортерского чутья — не следовало так открыто шагать по шоссе на вражеской территории. Так он, как салага лопоухий, своими ногами пришагал в неволю. Едва рассвело, едва появилась надежда, что удастся подхватить утреннюю машину, как вновь появились его мучители. Схватили, связали, бросили в багажник «Волги», привезли в какой-то дом. Потом объяснили, что, ежели он хоть слово вякнет, плохо будет не только ему, но и Нине. Потом показали за завтраком девушке. Он, как человек благородный, вел себя примерно. Нина весь этот спектакль приняла за чистую монету.

И вот теперь он, король российской прессы, сидит в узкой и очень глубокой яме. И небо в клеточку. В полном смысле этого слова, потому что единственный вход в темницу — он же дверь, он же окно — прикрыт чугунной решеткой. Единственное преимущество — сухо и прохладно. И можно не рыпаться: традиционный азиатский зиндан усовершенствовали — одели стенки бетоном. Так что повторить подвиг Лоуренса Аравийского или какого-то другого мужественного британца, очутившегося в подобной и тоже азиатской тюрьме и совершившего дерзкий побег, не удастся. Остается лишь вспоминать ярко прожитые годы.

Злодеи, поймавшие его во второй раз, пощадить не обещали. В общем — засада. Максим даже не думал о том, как здорово он все это опишет сначала в газетных очерках, а потом в сугубо документальной книжке. То есть Максим отчаялся. Единственный человек, который мог его выручить, — Нина, смешное и рассеянное существо, влюбленное в Восток, по уши погрязшее в витиеватых рукописях и ритуалах. Ее обмануть нетрудно, сама рада обманываться.

Максим закрыл глаза, уж больно мучительно было смотреть на такое синее, и такое ясное, — и такое далекое, потерянное для него небо. Тень, заслонившая солнце, заставила его очнуться.

— Тихо, не кричи, — едва слышно попросила Нина. Голос Максим узнал, а вот выглядела она весьма живописно: какой-то халат на голове, рукава растут из ушей, и все это грязно-лилового цвета. Максим не стал возмущаться тем, что Нина, видимо считая его существом слабонервным, повторила просьбу не кричать несколько раз, но счел необходимым спросить:

— Чего это ты так вырядилась?

— А ты чего тут сидишь? — быстро нашлась девушка. Максима в очередной раз удивила этакая ядовитость при общей растяпнстости.

— Я, знаешь ли, к жаре не привык, а тут прохладно.

— А… А чего решетку задвинул?

— Это у хозяев спроси. Они ужас до чего заботливые.

— Подожди. — Нина исчезла, но вскоре вернулась. — Ладно, некогда шутить. Ты можешь отсюда выбраться?

Максим крякнул:

— Ты же говоришь, что нет времени на шутки.

— Ну да. — Все-таки девица невообразимо бестолковая. — Слушай, я постараюсь раздобыть веревку, и ты выберешься.

— Я уже один раз выбирался. — Журналист вкратце рассказал о своих злоключениях. Потом выслушал Нину.

— И что ты обо всем этом думаешь?

— По-моему, это действует орден бекташи.

— Кто? Ты же говорила это из пятнадцатого века.

Нина досадливо поморщилась:

— После официального закрытия ордена он еще действовал. В Турции последние сообщения о деятельности бекташи появилась в двадцать пятом году.

— А сейчас девяносто пятый, и к тому же это — не Турция, и вообще, какие ордена?

Нина опять сморщила носик — безапелляционность этого невежды была просто вопиющей. Он безоговорочно поверил в то, что найдет казну бекташи именно под Бухарой или под Самаркандом, а вот предположение, что орден бекташи возродился под небом Узбекистана, кажется ему диким, на год ссылается.

— Именно в девяносто пятом он и мог появиться вновь. Ты газеты читаешь?

Максим предпочел пропустить оскорбительный вопрос мимо ушей.

— Газеты — Бог с ними, мы время теряем.

Нина не могла с ним не согласиться. Она, конечно, хорошо замаскировалась и дождалась полуденного зноя, когда любой порядочный среднеазиатский дом погружается в сон, но забывать об опасности не следовало. К тому же объяснить в двух словах специфические политические и религиозные процессы, захватившие бывшую советскую Среднюю Азию, не представлялось возможным.

— Веревку-то я раздобуду. А дальше что?

— А дальше в Бухару за вещами, переедем куда-нибудь. И вплотную займемся кладом.

— Как? — Нина опешила. Этот посаженный в зиндан чурбан так ничего и не понял.

— Вот что, милый, о кладе забудь, или останешься в зиндане.

— Где? — неподдельно удивился Максим. Он искренне не знал, что такое «зиндан».

— В яме своей, — огрызнулась Нина в ответ.

Оставаться в яме не хотелось, и Максим вновь решил сослаться на недостаток времени.

— Послушай, пока мы выясняем отношения, твои друзья опять что-нибудь учинят. — Максим прикусил язык, но поздно.

— Я бы на твоем месте была повежливее, мне ведь не с руки обижать друзей, так что я лучше пойду.

— Ну, не время, не время и не место выяснять отношения! Надо что-то придумать.

— Можно подумать, это я занимаюсь разборками. Я, между прочим, тебя здесь нашла, ты же сидел сиднем.

Максим чуть не задохнулся от возмущения. Хорошо, вовремя вспомнил, что обижаться на женщин вовсе не следует. Поэтому ответил как можно миролюбивее.

— Согласись, не сидеть сиднем в моем положении довольно трудно. — Легкий смешок свидетельствовал о том, что его жест доброй воли оценили по достоинству. А когда репортер чувствовал, что его ценят, он расцветал. — Придумал. Смотри — здесь же ходит автобус. По шоссе. Я, когда утром брел, на него очень рассчитывал. Не повезло. Ты постарайся выяснить расписание, достань веревку — и, когда стемнеет, сбежим. А потом подумаем как быть. В Бухару все равно надо вернуться.

Трудно оспаривать доводы разума.

— Хорошо. Договорились.

В темнице снова стало светлее — никто не загораживал солнце. Максим опять закрыл глаза: сидеть в яме и лелеять план побега — приятнее, чем просто сидеть в яме.

* * *

До порога своей комнаты Нина добралась без приключений и незаметно. По крайней мере, ей так казалось. Только очень квалифицированный шпион заметил бы четыре пары любопытных глаз, которые внимательно наблюдали за ее передвижениями.

Паранджу девушка спрятала под кошмой, там же уже лежала найденная в чудесном сундуке веревка. Оставалось выяснить, как ходят рейсовые автобусы. Здесь могла бы пригодиться старуха — но она отдыхала, как и все в доме. Нина вздохнула. Оставалось ждать.

* * *

Комната выглядела странно: ковры, подушки, никакой мебели, только низенький резной столик и на нем полный набор делового джентельмена — телефакс, компьютер, принтер. Ксерокс не поместился, поэтому его пристроили рядом на полу. На ковре замер мужчина лет сорока пяти, абсолютно седой, рядом аккуратно свернут белый, шитый золотом халат. Он совершенно не обращал внимания на другого мужчину, точнее, юношу, в камуфляже и тюбетейке.

— Она отыскала его, шейх. Мы с султаном видели своими глазами. Только вы распорядились ничего не предпринимать. — Юноша сделал паузу. В ответ молчание. — Они говорили о чем-то минут двадцать. — Тот, кого юнец называл шейхом, на секунду приоткрыл один глаз. Молодой человек вздрогнул, будто по его щеке полоснули ножом, и тут же уточнил: — Ровно двадцать две минуты они разговаривали. Потом она вернулась в дом.

Юнец замолк и, почтительно склонив голову, ждал распоряжений. Не дождался — короткий кивок, и юноша, пятясь, вышел из комнаты. Шейх молчал. «Глупцы. Вокруг одни идиоты. Сначала засветились перед этой парочкой — а теперь докладывают — мол, следим за каждым их шагом. И что дальше?»

Тихо щелкнул факс — из его утробы выползла белая лента, исчерченная затейливой вязью, шейх не шевельнулся. Он умел полностью погрузиться в задачу и очень гордился этим умением. «Настоящее абстрактное мышление», — говорил ему учитель, доктор математики, член-корреспондент. Только с математическими категориями управляться проще — они не подводят ни при каких обстоятельствах. Впрочем, на этот раз и люди не должны подвести. Тот, кого называли шейхом, поразмыслил еще несколько минут. Без видимых усилий поднялся, натянул халат и позвал чутко замерших у входа помощников. Приказы были короткими и ясными.

* * *

Убежали Нина и Максим просто и изящно. Дождавшись темноты, девушка облачилась в лиловую паранджу, прихватила веревку, добежала до места заточения журналиста. Решетка, которой была накрыта яма, оказалась достаточно легкой, и отодвинуть ее было несложно. Никаких запоров и замков. Зато кто-то любезно вмуровал в бетон у краев зиндана стальные ушки, к ним Нина и привязала веревку.

Максим сумел выбраться из узилища не сразу, но после нескольких неудачных попыток — капроновая дорога на волю скользила и обжигала ладони. Он вспомнил, как действовали в подобных ситуациях Зорро, Джеймс Бонд и майор Вихрь, — и через десять минут немного запыхавшийся, довольный и гордый собой король репортеров стоял рядом с Ниной.

Луна еще не взошла, а накопленный на пути к свободе опыт Максим успешно использовал, когда они перебирались через глинобитный дивар — стенку, окружавшую дом, в котором обитали шейхи, боевики, сказочные старухи и компьютеры.

Оба были убеждены, что им удалось ускользнуть, не привлекая внимания. Нина правильно рассчитала время: как только они добрались до шоссе, показался автобус. Согласно местным обычаям, водитель охотно подобрал пассажиров не на остановке. Через минуту беглецы со скоростью семьдесят километров в час ехали в Бухару, уютно расположившись на полу в проходе старенького львовского автобусика.

Максим упирался плечом в усатого чабана, одетого в халат и тюбетейку. Вывод о его профессии напрашивался сам собой: вторым пассажиром на скамье был барашек, серую курчавую шкурку чабан поглаживал мозолистой рукой, к вящему удовольствию обоих.

Соседкой Нины была почтенная матрона, достаточно старая и толстая, — видимо, поэтому ей уже дозволяли путешествовать без сопровождающих. У нее Нина спросила, во сколько они доберутся до Бухары, та охотно ответила и завязалась беседа. Максим недовольно пыхтел: дамы беседовали на неизвестном ему языке, и он чувствовал себя неполноценным. Что случалось с ним крайне редко и приводило его в крайне дурное расположение духа.

Через полтора часа автобус добрался до Бухары. Нина помогла вынести баулы своей словоохотливой соседке. Когда же к выходу направился Максим, его остановил резонный вопрос шофера:

— Ты билет платить нет? — Несмотря на акцент и странную грамматику смысл претензии был предельно ясен. Максим всполошился. За дни пребывания в гостеприимном Узбекистане, когда их буквально сдавали с рук на руки всяческие Нинины знакомые, журналист начисто забыл о прозе жизни вроде изобретенных финикийцами знаков. Максим пошарил в карманах — пусто. Пассажиры тем временем успели покинуть салон автобуса, шофер захлопнул двери — и журналист вновь оказался пленником. Низенький и коренастый водитель смотрел выжидающе, но одновременно становилось очевидным — ждать он не любит, так же как не любит катать халявщиков. Максим решил добиваться свободы любой ценой — и вступил в переговоры.

— Понимаешь, кошелек потерял.

Шофер молчал и смотрел. Максим решил оплатить проезд натурой, но, бегло осмотрев свой наряд, понял: и джинсы, и футболка, и куртка, хоть и купленные совсем недавно в петербургских магазинах «Левис» и «Адидас», сильно пострадали в передрягах последних дней, утратили свои потребительские качества и не могут заинтересовать аборигена.

— Я ваш гость, — Максим для убедительности сильно стукнул себя в грудь, — гость из северной столицы.

Шофер молчал. Видимо, и этот аргумент не показался ему убедительным. Максим загрустил, в гостинице у него были деньги — как всякий нормальный человек, он, отправляясь в командировку, запасся энной суммой долларов. Но как убедить коренастого, узкоглазого аса баранки отпустить незадачливого пассажира, убедить, что пассажир не исчезнет как дым, а буквально через полчаса вернется. И Нина куда-то делась — так бы он оставил ее в залог. В окно кто-то стучал — наверное, друзья водителя идут к нему на помощь. Максим ошибся. Вернулась Нина. Девушка отчаянно жестикулировала, что-то говорила. Двери распахнулись.

— Ну где ты застрял? Я жду, жду. — Журналиста возмутила подобная тупость.

— Это я застрял?! — Он мотнул головой в сторону водителя. — Это чудо-юдо деньги требует. А у меня лично ни копейки.

— Ах, бедненький. — В Нинином голосе Максим услышал явственную издевку. Журналист возмутился:

— Твои шуточки попросту неуместны. Попробуй разберись с таким. — Он мотнул головой в сторону неумолимого шофера. К его удивлению, Нина, ничуть не смутившись, начала щебетать с водителем на все том же тарабарском наречии. Причем в ходе щебетания они улыбались и перемигивались. Потом шофер завел машину, и они куда-то поехали.

— У тебя есть сомы в гостинице?

— Что? — оторопел Максим.

— Сомы, сомы. — В голове репортера замкнулась цепь ассоциаций. Но на выходе — полный ноль. — Ну сомы, — нетерпеливо повторила Нина, — это местные деньги, акула пера. Между прочим, мог бы подготовиться к командировке за сокровищами и выяснить такую мелочь, как название местной валюты.

Максим знал, теперь он вспомнил, что знал, сам когда-то писал пространный комментарий о валютно-территориальных новшествах. Писал, но забыл — нельзя же держать в голове все. Объяснять очевидное не хотелось — и вообще, что-то слишком часто приходится оправдываться перед этой недотепой. К тому же у Максима были кое-какие соображения насчет вечных и непреходящих ценностей.

— Не бери в голову, — степенно успокоил девушку репортер. И все действительно уладилось. Он сбегал в номер, причем дежурный, выдававший ключ, ничуть не удивился долгому отсутствию постояльца. Кажется, когда они с Ниной уезжали, он тоже пил чай.

Зеленая бумажка с портретом преисполненного достоинством президента Джексона вполне удовлетворила шофера. Видимо, президента Джексона он считал не менее респектабельной особой, чем президента Каримова. Очередной успех Максим отпраздновал победоносным взглядом, брошенным на спутницу, остававшуюся заложницей, пока он бегал в гостиницу.

— Ну пойдем, — ласково позвал он девушку и подал ей руку, как и должен был подать паладин, только что освободивший принцессу, томившуюся в пещере у Дракона.

* * *

— Нет, нет и нет. — Нина сидела на гостиничной койке, ноги поджаты, руки теребят мочки ушей, глаза — злые. Максим и не предполагал, что эта библиотечная затворница может быть такой непреклонной. Уже четвертый час он пытается убедить ее в очевидном: глупо бросать все и уезжать, когда они так близки к цели. Ведь злоключения последних дней — прямое доказательство, что клад существует и искать его следует где-то рядом.

— Существует не клад, существует орден бекташи. Может быть, он был в подполье, может быть, перемены последних лет заставили кое-кого здесь вспомнить о традиционных религиозно-политических институтах. Но кто-то вспомнил о проповеди Хаджи Бекташа, вспомнил о влиянии ордена, названного именем полулегендарного перса, опиравшегося на самую влиятельную силу в Османской империи — на янычар, и решил повторить опыт здесь и сейчас. В любом случае нам здесь делать нечего.

— А твои рукописи? — Максим как последний козырь выбросил Нинину маниакальную страсть к манускриптам. — Представь: ты возвращаешься, и твой директор спрашивает, что привезла. И что ты ответишь? Ничего? А задержись мы на два-три дня — непременно что-нибудь отыщешь, какой-нибудь неизвестный список Корана или, — Максим на секунду запнулся, — «Гулистана».

Нина усмехнулась, луковый репортер играл сразу на двух инструментах: на самолюбии и на научном любопытстве. Как же его разубедить?

— Пойми, сейчас не до шуток и не до рукописей. Сейчас любой наш шаг может привести к гибели. Исламские ордена, скажем накшбендийя, сурово наказывают за неповиновение. Могила основателя ордена шейха Баха ад-Дина Мухаммеда недалеко от Бухары. И именно лозунги накшбендийя вдохновляли шейха Казы Муллу и его приемника шейха Шамиля на священную войну с Россией. Смотри, в 1823-м бухарец Хасс-Мухаммад стал учителем Казы Муллы, а через десять лет у того уже пятнадцать тысяч мюридов, готовых отдать жизнь. За десять лет родилась сила, способная вести войну с империей. Полвека ушло на то, чтобы справиться с ними. И то не справились. Чечню до конца не покорили.

— Подожди, я запишу. — Нинины рассуждения показались Максиму любопытными. Вполне можно сварганить достойный комментарий. Ничего подобного он в газетах не видел, а ведь в Чечне опять воюют. — Как, говоришь, его звали? Махмуд Казы?

Нина вздохнула — этот шайтан газетной строки неисправим. Она по буквам продиктовала имя.

— Видишь ли, специалисты по суфийским орденам считают, что договариваться надо не с Дудаевым и не с полевыми командирами, а с муршидами, старейшинами. Только они смогут остановить мюридов-фанатиков. А как все начиналось: резчик по металлу — это и значит Накшбанд, проповедь аскетизма, бедности. Из имущества у него были лишь циновка да старый кувшин. Он говорил об обителях-текке, приютах бедности и благочестия. Не успел Накшбанд умереть, как приюты превратились в казармы с боевиками, а муршиды погрязли в роскоши.

Максим кивнул, на журфаке лекции по атеизму он слушал краем уха, но, как всякий образованный человек, знал: религия — опиум для народа, а перерожденцы-монахи — излюбленные герои классиков, скажем Боккаччо. Боккаччо Максим не читал, зато читал учебник по зарубежной литературе.

— Теперь ты понимаешь, что мы не должны вмешиваться?

— Ну конечно нет. Наоборот, должны. — Журналист помигал синими, чистыми глазами. Встретив его взгляд, Нина поняла, как трудно было Джеймсу Куку общаться с дикарями. Хотя какие гавайцы дикари. Просто другие. Вот и Максим другой. Он искренне не понимает, до чего доводят игры с малоизученными явлениями. Только что выбрался из зиндана и готов снова в него попасть.

— Давай договоримся так: ищем еще три дня и потом возвращаемся. По-моему, это компромисс. По рукам? — Репортер быстренько схватил Нину за локоть. — Вот и договорились. — Девушка не успела увернуться. — Билет-то у нас с открытой датой. А тебе вообще не придется ничего делать. Так, иногда с местными поговорить, ну для тебя же это пустяк. — Теперь хитроумный писака пустил в ход лесть.

— По-хорошему надо уезжать немедленно.

— Ну, мы же ударили по рукам? — гнул свою линию Максим. — Сама согласилась, теперь надо выработать план. Ровно на три дня, как условились.

Нина, конечно, могла сослаться на то, что они ни о чем не договаривались, могла выкрасть у отчаянно глупого спутника свой билет или попросить денег на билет у академика Маймиева. Но… удаль берет не только города, девичьи души тоже. Даже если эта удаль перемешана с недомыслием. Вообще-то, любая удаль — это отчасти недостаток знаний, знаний о противнике, о собственных силах и возможностях.

План они придумали за час. Хороший, хотя и дорогостоящий. Потом Максим позвонил своему спонсору. И тут повезло: петербургский банкир имел связи в Ташкенте, а следовательно, и в Бухаре. Еще через час они переехали в другую гостиницу и получили довольно внушительную сумму — ее принес воспитанный узбек в бордовом двубортном пиджаке и черных брюках. Униформа есть униформа, от Мурманска до Кушки, Нину это почему-то порадовало.

— Ну, теперь спать, и завтра поутру к делу, — жизнерадостно сказал Максим, зашедший к Нине пожелать спокойной ночи, когда они устроилась на новом месте.

Неистребимое умение радоваться жизни при любых обстоятельствах — отличное качество, только Нина предпочла бы радоваться жизни подальше от местных интриг, но с этим уже ничего не поделаешь. Заснула она на удивление быстро — страхи отступили. И, как выяснилось, преждевременно. Разбудил ее телефонный звонок.

— Здравствуйте, Ниночка! Как у вас дела, когда возвращаетесь? — Профессор Качев умел говорить со скоростью семьдесят слов в минуту. — Я вас встречу, ваши познания произвели очень сильное впечатление на хранителя мазара. Образованнейший, между прочим, человек. Учился в аль-Азхаре. Классическое образование, впрочем, поговорим, когда я вас встречу, самолет из Ташкента прилетает в пять, вы летите сегодня? Но как же вы успеете, из Бухары?

Профессор сам задавал вопросы и сам же на них отвечал. Нина пробовала вклиниться в плавный поток его речи, но успевала только кивать или мотать головой. Не самый удачный способ выразить мысли при общении по телефону.

— Значит, не сегодня, а завтра. Вот и ладненько, вот и договорились. Ведите себя примерно. До встречи. — Качев повесил трубку, Нина так и не вставила ни слова. Профессор считал, что студенты должны говорить исключительно на экзамене, а все остальное время слушать и слушаться.

Нина вздохнула и загрустила. Несмотря на авторитарную манеру беседовать, профессор был прав на сто процентов. Самый лучший выход — немедленно отправиться в Ташкент и ближайшим же рейсом — в Петербург. Только как объяснить это Максиму: если профессор авторитарен, то этот труженик пера тоталитарен!

Максим не замедлил доказать, что он подлинный диктатор. Во-первых, вошел не постучавшись, во-вторых, тут же стал командовать.

— Быстренько завтракаем. — Журналист деловито раскладывал на журнальном столике дары бухарского базара: краснобокие тугие помидоры, пупырчатые огурчики, полиэтиленовые трубочки, наполненные корейским салатом. — А хлеба я здесь не нашел. — Максим положил на стол лепешку. Потом он набил рот овощами, при этом продолжал распоряжаться: — Давай, давай, ешь, времени нет. Ландалет у входа, выезжаем немедленно. — Советами насчет продления жизни посредством тщательного пережевывания пищи журналист явно пренебрегал.

— А может, все же поедем в Ташкент? — Нина робко взяла помидор.

— Не… гово-и гу-поти. — Максим поперхнулся, даже закашлялся от возмущения. Нина, как гуманист, постучала по широкой спине пострадавшего. — Об этом не может быть речи, мы же договорились — три дня. Все, поехали. — Задыхающийся, с навернувшимися на глаза слезами журналист вскочил и потащил Нину к выходу. На ее сетования относительно неоконченного завтрака и незавершенного туалета он по-королевски не обращал внимания.

— В машине полно припасов, устроим завтрак на траве. — Явно непроизвольная и столь удачная ссылка на бессмертное творение Мане несколько удивила Нину. Бунт был удушен в зародыше.

* * *

Пустыня прекрасна, великолепна, машина — новенький «форд-сьерра» — умопомрачительна, солнце ослепительно. Слава конкистадоров близка. Максим весело насвистывал шлягер десятилетней давности насчет недельки в Комарове и радовался: у него нет необходимости искать острые ощущения на отмелях Финского залива, у него есть кое-что получше — он в сердце Азии, он вот-вот найдет невероятный клад, он вот-вот прославится. А то, что какие-то аборигены пытаются ему помешать, — это сущие пустяки.

Максим скосил глаза — Нина, кажется, успокоилась. Выглядит она вполне безмятежно, думает свою научную думу и даже смотрится шикарно на лайковом сиденье «форда». Оказывается, у нее очень красивые глаза. Зря она их прячет за этими уродскими очками.

— Вперед, малыш. — Максиму вдруг захотелось, чтобы девушка обратила на него внимание, он решил быть ласковым.

— Что?

— Кажется, подъезжаем. Это твой мазар?

— Какой?

— Из которого наш офицер план украл. — Желания обращаться со спутницей поласковее поуменьшилось. — Но туда мы не поедем. Будем прочесывать окрестности. Пока не зацепимся за какой-нибудь ориентир. Что там на плане?

— Что? — опять переспросила девушка. Послал Бог помощничка — ни реакции, ни сообразительности.

— Чертеж достань. Я не хочу сворачивать с шоссе наобум. И прикинь, что здесь могло сохраниться с прошлого века.

— Почти ничего. — Быстро отвечает, когда хочет испортить человеку настроение.

— Это я и без тебя знаю. А ты, как специалист, должна знать, что могло сохраниться. Ну-ка, шевельни извилинами.

Минут пять ехали молча. Мазар остался позади, и Максим уже было решил, что даже в таком пустяке на библиотекаршу положиться нельзя. Девушка, хоть и достала карту, но явно думала о чем-то своем.

— Родник, ну конечно же родник, как я сразу не догадалась. — Она радостно глянула на журналиста.

— Ну и как мы его увидим? Он же не бьет на десять метров. Нужно что-то заметное.

— У нас есть современная карта? — Нина его не слушала.

— Откуда? — Максим опешил и обиделся, кажется, она собирается обвинить его в непредусмотрительности. Но тут же нашел выход из положения: — Посмотри в бардачке, — и оказался прав. Бухарский филиал известной компании «Рентакар» позаботился о своих денежных клиентах. Туристическая схема Узбекистана и карта автодорог Бухарской области мирно лежали в бардачке, между рекламным буклетом фирмы и документами на автомобиль. Нина опять углубилась в карту, теперь уже современную.

— Значит, так. Если здесь и есть родник — то километрах в пяти направо. Поворачивай.

— И без тебя знаю. — Она еще учить его будет.

Максим свернул на первый же проселок. Хотя русским словом «проселок» эту утрамбованную тропу в пустыне называть не следовало. Они проплутали еще полтора часа. Пустыня коварна, не сразу замечаешь, что колесишь на одном месте, но удача — неизменная спутница смелых и упорных. Они нашли. А потом убедились, что поиски не были напрасными. Сначала Нина, поглядывая то на старинную карту, то вокруг, увидела три дерева.

— Точно. А вот то, что этот тип назвал холмом. Нам туда, дай карту.

Журналист схватил карты, сумку с другими документами и не оглядываясь бросился к бархану, за которым его ждал успех. В том, что девушка последует за ним, бравый журналист не сомневался ни секунды. Нина же оценила скорость, с которой мчался к сокровищам мастер пера, и поняла, что догнать его можно лишь при помощи техники. Техника стояла рядом, ключ в замке зажигания — только водить Нина не умела. Пару раз ей доверяли руль отчаянные автолюбители, что ни при каких обстоятельствах нельзя считать опытом автовождения. Она уютно устроилась на водительском месте и закрыла глаза. Пусть репортер немного побегает, а ей и здесь неплохо.

* * *

Сначала Максим бежал галопом, потом перешел на рысь и вот вынужден плестись шагом. Проклятая пустыня обманула его: казалось, до бархана — рукой подать. Полчаса под палящим солнцем заставили трезво взглянуть на расстояние. Это к вопросу о связи времени и пространства. Голос разума подсказывал, что следует вернуться к «форду» и Нине. Капризная библиотекарша прохлаждается там у родника. Максим вообразил, каким злорадным взглядом она его наградит, если он вернется с половины пути, и решил не возвращаться. В конце концов, каждый шаг по рассыпчатому песку, каждая струйка пота, от которого спина и лицо стали противно липкими, — это ступенька к кладу.

Еще через полчаса Максим вскарабкался на вершину бархана. Перевел дух и оглянулся. Отличная высотка — все как на ладони: бетонная лента автострады, едва различимые змейки необорудованных дорог, три чинары и родник, русло пересохших арыков, невдалеке за деревьями заброшенный дом или сарай (в стране, где уже несколько тысячелетий строят из необожженного кирпича, а окна считают архитектурным излишеством, отличить одно от другого довольно трудно). И далее за горизонт — все то же самое: редкие деревья, арыки, строения и барханы.

— А что еще ты рассчитывал увидеть? — урезонил самого себя журналист. Клада видно не было. Зато было время подумать. Бархан, на котором он расположился, пожалуй, самый высокий в округе, — очень подходящее место для раздумий. Максим расстелил обе карты, уселся рядом с ними, скрестив ноги по-турецки, и начал рекогносцировку на местности.

В результате все оказалось проще пареной репы: неведомый хранитель сокровищ бекташи составил очень простой и очень толковый чертеж. Он взял за основу три ориентира — бархан, родник и дом, нарисовал треугольник, потом разделил каждый угол треугольника биссектрисой и спрятал сокровища в точке пересечения линий, в центре треугольника. Последний раз Максим открывал учебник геометрии в восьмом классе. Он смутно припоминал уроки географии, на которых говорили о движущихся барханах. Максим не мог с уверенностью сказать, что дом, который он решил считать одним из углов треугольника, стоял на том же самом месте сто пятьдесят лет назад. Но в остальном теория, родившаяся на вершине бархана, была убедительной и, что важнее, единственной. Дело за малым — нарисовать на песке биссектрисы этого треугольника. Путь назад был в три раза короче.

— Вставай, просыпайся, бездельница. — Журналист бесцеремонно толкнул Нину в бок. Она вздрогнула.

— Набегался? Я всегда говорила, утренние пробежки очень бодрят.

— Не говори ерунды и выметайся с моего места.

— Еще что-нибудь придумал или клад такой большой и в руках его не унести? — саркастически поинтересовалась девушка.

— Пошевеливайся. Я решил не лишать тебя удовольствия докопаться до него самолично. — Журналист сделал еще одну попытку выдернуть девушку из машины.

— Я привыкла копаться в архивах. Земляные работы меня не интересуют. — Нина все же перебралась на пассажирское сиденье.

— Ну наконец-то взялась за ум, — удовлетворенно проговорил Максим, завел «форд» и начал аккуратно маневрировать, стараясь поточнее поставить машину — лицом к линии дом — бархан, а к роднику задом. Нина с умным видом наблюдала за ним и «фордом». Когда машина встала как надо, журналист покопался в багажнике и достал трос. Аккуратно привязал к нему булыжник потяжелее, а другой конец прицепил к «форду».

— С Богом. — Поймав очередной насмешливый взгляд, он не стал вдаваться в объяснения, он решил быть выше этого, потом сама признает, как была неправа. Его идея была проста и изящна. Архимед, Ньютон, Пифагор доказали: простота — залог успеха.

Именно камень станет его карандашом. Три штриха — и готово. «Форд» взревел и тронулся. Максим пару раз оглянулся: результат превосходил все ожидания — ровная четкая линия. Вперед. От радости Максим ударил по педали газа. «Форд» послушно подпрыгнул, чихнул и забил копытами, за ними тянулся пыльно-песочный хвост.

До центра треугольника они не дотянули метров триста. Послушный «форд» взбунтовался — когда многоопытные инженеры и механики готовили его к большой жизни, им и в голову не пришло, что кто-то будет гонять комфортабельную модель «сьерра» по пескам. Зачем? Для этих целей скорее годятся «джипы» и «роверы». Максим чертыхнулся, перешел на первую скорость, еще раз нажал на газ. «Форд» обиженно ревел. Нина улыбалась.

— Не вижу ничего смешного, — разозлился Максим.

— Может быть, теперь ты расскажешь, что, собственно, задумал?

— Правильно я придумал. Кто же знал, что эта груда железа окажется такой неповоротливой и увязнет на ровном месте.

— В песке, — тактично добавила девушка.

— Без комментариев. — И Максим в двух словах рассказал ей об озарении, посетившем его на вершине холма.

— Тоже мне Моисей номер два. С чего ты взял, будто этой руине полторы сотни лет?

— Ну, — Максим не колебался, — а ты можешь доказать обратное? — И не дождавшись ответа, подытожил: — Вот и молчи, и слушайся меня. Проделаем все тоже самое, но пешком. По моим прикидкам, это не займет больше трех часов.

— А не лучше ли подумать, как вызволить машину.

— Это потом, это просто, надо лишь найти какие-нибудь доски. Займемся этим в процессе.

Не три, а по меньшей мере пять часов Нина и Максим бродили почти по Бермудскому треугольнику. Мерили углы, собирали палки и доски. Изредка бранились.

— У тебя проблемы с глазомером. Если эта линия, с твоей точки зрения, делит угол пополам, то Пифагор — жулик.

— Биссектриса — это крыса, а Пифагор придумал Пифагоровы штаны, которые, как известно во все стороны равны.

— Это он — крыса, а не биссектриса — следи за домом и деревьями, тебя опять заносит влево.

— А тебя просто заносит.

Как длинный хвост, за Ниной волочился трос с булыжником.

— Ровнее, ровнее иди, — покрикивал Максим.

— Ты никогда не сомневался в том, что правильно выбрал профессию? Из тебя бы вышел отличный старшина.

— Следи за ориентирами, иначе придется начинать сначала.

Наконец участок был расчерчен в соответствии с Максимовыми указаниями. Все три линии пересеклись в ничем не примечательной точке, метрах в двухстах от того места, где застрял «форд».

— И что дальше? — первой нарушила молчание Нина. Оба уставились на рукотворный перекресток.

— Копать, — пожал плечами Максим.

— Еще чего, это место ничуть не отличается от всех прочих, ты что собираешься построить второй Каракумский канал?

— Я же тебе объяснял, — досадливо возразил Максим. Впрочем, не очень энергично, он и сам не очень-то рассчитывал, что там, где линии пересекутся, будет что-нибудь вроде заброшенного колодца или мраморной плиты. Копать на ровном месте — не слишком прогрессивное занятие.

Максим, как обычно, быстро придумал что делать.

— Давай внимательно осмотрим этот участок — метров на пятьдесят вокруг.

— А дальше?

— Придумаем что-нибудь. Или вернемся.

Нина кивнула. Оставалось молить Аллаха о снисхождении — вдруг Максим вспомнит, что не только биссектрисы, но и медианы треугольника сходятся в одной точке, и снова придется заниматься геометрией в пустыне.

Журналист скоренько распределил обязанности. Дабы не пропустить что-нибудь важное, он намеревался организовать двойной контроль: Нина идет первой, а он следует за ней — зигзагом. При этом молодой человек время от времени с размаху втыкает в песок палку.

Если бы иностранный спутник-шпион, пристально наблюдающий за горячей Средней Азией, запечатлел Нину, Максима и расчерченную ими пустыню, аналитикам пришлось бы изрядно пофантазировать, истолковывая их действия. Предположить можно что угодно: то ли готовятся к приему десанта, то ли собираются строить буровые вышки.

Нинины молитвы были услышаны, Максим не стал углубляться в геометрию треугольника. Несмотря на поверхностные познания репортера, провозились они до темноты. И только когда ночь разлила над пустыней бочку с чернилами, Максим решил прекратить поиски.

— Все, все бессмысленно. — Палка в очередной и, как надеялась Нина, в последний раз, впилась в песок. Раздался хруст. Запыленное и истомленное лицо репортера расцвело, он восхищенно смотрел на обломок.

— Там что-то есть, что-то есть. — Синие молнии осветили бескрайние пески — так сверкают глаза пророков или маньяков. Что в общем-то почти одно и то же. Максим опустился на четвереньки и принялся рыть яму — обломок доски крошился, песок неумолимо сыпался обратно в яму.

Пустыня сопротивлялась насилию — но газетный конкистадор не собирался сдаваться. Нина присела рядом и погрузилась в горестные размышления. Ее печалила собственная участь: провести остаток дней в этих краях, рыскать вокруг барханов, рыть канавы от Бухары до Самарканда и от Хорезма до Хивы. Все это только потому, что неистовый писака, не стесняющийся просматривать бумаги на чужих столах, не умеющий прислушиваться к голосу разума, даже когда его заключают в узилище, явно не собирается засыпать прахом глаза надежды отыскать клад.

Нина неожиданно обнаружила, что, размышляя о своем безумце-спутнике, цитирует поэтов-суфиев. Вероятно, его заболевание заразно. Что ж, двумя юродивыми станет больше. Здесь их будут принимать за дервишей, и, следовательно, они могут рассчитывать на кров и подаяние. Внезапно журналист завопил так, что вздрогнула не только Нина, но и джейраны, ящерицы, тушканчики и зайцы-толаи, населяющие эту пустыню от Газли до Караул-базара. Подтверждались наихудшие подозрения: она связалась с буйнопомешанным.

Максим выбрался из собственноручно выкопанной ямы и попытался столкнуть в нее Нину. Девушка, как могла, сопротивлялась. Психи, особенно когда у них приступ, не только очень сильные, но и хитрые. Максим вцепился в нее руками и ногами, а потом просто покатился вниз.

— Смотри, здесь что-то написано. — Журналист несколько ослабил хватку.

— Придурок, я же ушиблась. — Нина постаралась отползти подальше.

— Ну не здесь, не здесь, дурочка.

Цепкие, шершавые от песчаных работ пальцы вцепились в ее шею, он тянул ее куда-то, как тянут несмышленого котенка к блюдцу с молоком. Нина зажмурилась, а когда отважилась открыть глаза, сама издала вопль, который потревожил еще и кабанов, и беркутов, и амударьинских фазанов. Действительно, тут была надпись — высеченные на камне арабские буквы, как и положено, немножко квадратные. Нина коснулась плиты рукой — покрытая щербинами плита показалась ледяной.

— Что, что я говорил. — Максим пританцовывал от нетерпения. От радости он забыл отпустить Нинину шею, поэтому она тоже принимала участие в этом дикарском танце.

— Прекрати дергаться и убери руки. Так я ничего не прочитаю. — Девушка, сама того не замечая, ласково поглаживала камень.

— Ну да, ну да. — Он тут же спрятал руки за спину. — Я не буду тебе мешать, читай поскорее.

Нина его не слушала, она оттянула футболку и принялась очищать плиту от песка.

— Тут важен каждый изгиб, каждая точка, написано на староосманском, подожди, не мешай. — Нина грубо оттолкнула журналиста, бросившегося на помощь. — Черт, света мало. Это же сенсация, в архивах Бухары и Коканда нашли несколько фирманов, в которых султаны требовали от среднеазиатских правителей покорности. Но чтобы плита с надписью, это неслыханно, это переворот в науке.

Максима меньше всего интересовали перевороты.

— Ты читай, читай. — Он снова принялся толкать ее.

— Я же говорю, темно. Что-то про Махди-Каима.

— А про клад, про клад есть?

— Про какой клад?

— Ну первый раз встречаю такую дуру. Что там было на этой твоей карте? Клад бекташи ищи здесь.

— Боже. — Нина ни чуточки не обиделась на «дуру». Зачем обижаться на недоумка, не понимающего, что эта надпись на староосманском дороже тысячи кладов. — Ты что, не можешь думать о чем-нибудь другом?

— Не могу, — честно ответил Максим. И снова занялся земляными работами. Он тщательно расширял яму, пытаясь докопаться до краев плиты. Нина ему помогала — тут их интересы совпадали: плиту необходимо освободить от песчаного плена. Упорный труд, азарт ученого, помноженный на азарт кладоискателя, помогают сдвигать горы и возводить города. Так что яма становилась все шире.

Наконец плита расчищена полностью. Оба смотрели на каменный прямоугольник, как загипнотизированные.

— Попробуем ее поднять.

— В машине, наверное, есть домкрат. — Нина еще студенткой участвовала в археологической экспедиции и знала, какой тяжелой может быть такая вот плита.

— Сейчас принесу. — Максим бросился к машине, размышляя по пути, почему он забыл о ящике с инструментами, там наверняка нашлось бы что-нибудь покрепче высушенной жарким солнцем палки. Правда, ученая библиотекарша тоже по-первобытному трудилась вручную, а у него все-таки была палка-копалка.

Цивилизация — великое дело: с домкратом и ломом работать веселее и быстрее. Через час более квалифицированного труда камень удалось сдвинуть с места — под ним была многообещающая пустота. Максим, с трудом сдерживая дрожь в руках, щелкнул зажигалкой и нагнулся:

— Он там. — Впервые удачливого репортера подвел голос, Максим не говорил, шипел.

— Кто — он?

— Клад, клад бекташи. Мы нашли его. — Журналист бросился к девушке с шумными поцелуями. От неожиданности она не сопротивлялась.

— Мы, — чмок в одну щеку, — победили, — чмок в другую, — он, — чмок, — у нас, — чмок, — в руках. — Если учесть, что Максим по-прежнему шипел, как гюрза, этот победный клич звучал весьма своеобразно.

— Ты уверен? — Нина тоже заразилась кладоискательской лихорадкой, правда, несколько другого типа — облагороженная знаниями. Она впервые представила, что именно могли укрыть от посторонних глаз подвергшиеся гонениям бекташи. Ведь кроме собственно сокровищ — наверняка и султаны, и янычары не скупились, — там должны были быть священные книги. Неизвестные списки заповедной книги, или Книги любви, или…

— Пусти я посмотрю. — Теперь осипла она. И тут же приникла к щели, достаточно широкой для того, чтобы просунуть руку. — Дай зажигалку. — Щелчок — и в укрепленной саманом, все тем же необожженным кирпичом, яме стало почти светло. — Действительно, сундучок, бронзовый, резной и, вполне вероятно, турецкой работы — уж больно причудлива вязь арабицы. Теперь надо его достать. Он далековато, не дотянуться… — Ее заставил замолчать тихий, еле слышный возглас:

— И слава Аллаху, что не дотянуться. Еще не время.

И журналист, и девушка застыли. Вряд ли пресловутая Медуза Горгона, умевшая превращать тех, кто ее видел, в мраморные статуи, сработала бы лучше, чем тот, кто так внезапно появился в пустыне, которая, по определению, должна быть пустой. Нина от неожиданности уронила зажигалку. Максим осторожно поднял голову — на краю ямы стоял человек, мужчина в белом халате. Он казался огромным призраком, лунный свет, игравший в золотом шитье халата, рисовал вокруг привидения серебристый нимб.

— Я знал, что вы найдете, только не думал, что так скоро.

— Кто вы такой? — Максим решил держаться независимо.

Человек в халате многозначительно усмехнулся:

— Прекратите валять дурака и вылезайте!

— Из всех ям, которые я повидал за последние дни — эта нравится мне больше всех, — продолжал пыжиться журналист.

— Перестань, — тихо и неожиданно зло остановила его Нина. — Лучше помоги.

Максим подтолкнул девушку, а после сам выбрался на поверхность. Без посторонней помощи и с тяжелым сердцем — на дне этой ямы он оставлял обломки собственных тщеславных надежд. Они были так близки к победе.

— Позаботьтесь о гостях, — негромко приказал человек в халате.

И стоявшие поодаль парни, все в том же пресловутом камуфляже и с теми же белыми повязками, которые скрывали их лица, связали и Нине, и журналисту руки, а глаза заклеили скочем. Скоч заменил и кляп.

Насколько Максим успел оглядеться — их было только двое, если не считать босса в халате. Экипированы же они были по мировым стандартам. Явно импортные пистолеты в подмышечных кобурах плюс родные автоматы Калашникова за спиной, веревки, петли — все аккуратно разложено по карманам, благо в куртках военизированного образца их достаточно. Работали парни молча и толково. Босс с явным одобрением следил за подчиненными — так хозяева выдрессированных собак наблюдают за своими питомцами.

Потом короткий приказ на неведомом языке. Максима и Нину запихнули в их же собственную, нанятую за большие деньги машину. Машину, которая, по мысли репортера, должна была сбить со следа недругов. Недолгая возня — судя по всему, все же пригодились собранные в окрестностях подобия досок и веток. «Форд» тронулся. Следом ехал другой автомобиль.

* * *

Пленников высадили в центре какого-то типа военного лагеря. Нина по некоторым репликам догадалась, что это текке — приют, якорь, вокруг которого собираются приверженцы ордена. Но поделиться своими соображениями с Максимом она не могла. Никто не подумал снять клейкую ленту с их глаз и губ, никто не собирался развязывать им руки. Обоих вытолкнули из автомобиля. Они сами, на ощупь отыскали друг друга и попробовали устроиться поудобнее — прислонившись спиной к спине.

Когда единственным источником информации об окружающем мире становится слух, а все вокруг говорят по-тарабарски, особенно отчетливо сознаешь, насколько правы были все твои учителя, твердившие о пользе знаний. Максим грустил — вокруг что-то происходило. Нестройный гул, в который изредка врывались отдельные отчетливые выкрики, сменился складным пением, причем певцы аккомпанировали себе хлопками в ладоши и притопывали. Чуть позже, когда пение стало едва слышным, начал говорить человек в белом халате. Максим слышал его голос чуть раньше, но не без труда распознал его сейчас. Нина заерзала. Она явно понимала, о чем идет речь.

А проповедь продолжалась.

— И придет Махди-Каим, он владыка меча, — зычно крикнул тот, кого называли шейхом.

— Меча, — дружно выдохнули все остальные.

— Он наполнит землю правдой и справедливостью.

— Правдой и справедливостью, — отозвался хор.

— Правда и справедливость придут, когда земля переполнится тиранией и насилием.

— Переполнится.

— Меч в наших руках — это правда и справедливость.

— Меч в наших руках.

— Круг замкнулся — на небосводе грозно сверкает нун.

— Сверкает нун.

— Близок день Страшного Суда!

— Близок!

— Муханна, Махди грядет.

— Муханна.

Нина вздрогнула — хуруфиты, буквенники. Все, о чем она читала в ученых книжках, стало явью. Орден бекташи — реальность, с которой необходимо примириться. Шейх, куча мюридов, готовых по его приказу совершить все что угодно. И они — связанные, беспомощные, осквернившие своим праздным любопытством их святыни. Нина смутно представляла в какие-такие передряги попадали на Руси губернаторы, но их с Максимом положение было наверняка хуже губернаторского. Никакого просвета. Мрак. И голоса.

— Нун на небосводе, Муханна грядет.

— Нун.

— Встретим день правды и справедливости.

— Меч в наших руках.

Максим, не понимавший ни слова, грустил о сокровищах, до которых было рукой подать. Интересно, этот деятель в халате прихватил сундучок или оставил его на прежнем месте. Он, конечно, сказал, что еще не время трогать клад.

Но бросить казну посередь пустыни глупо — а этот тип, во всех отношениях отвратительный, недоумком не выглядел. Вопрос остался без ответа — репортера отвлекла Нина. Она толкала его в спину — явно предполагала переползти куда-то. Ползать по песку со связанными руками и вслепую — занятие, очевидно, бессмысленное. Но в репортерском сердце еще теплились угольки галантности, и он решил не перечить даме.

Голоса стали тише — они ползли в сторону. Потом Максим ощутил рукопожатие — девушка пылко сжала его запястье. Нашла время любезничать. Максим терпеливо сносил заигрывания, поглаживанья. А может, она права: их точно не пощадят, так что же время терять — не много осталось. Репортер подался вперед — его губы искали губы соседки, нашли и он опять удивился. Она его почти что укусила — хорошо, скоч помешал. А возню с руками не прекращала. Все-таки женщины — вечная загадка, загадка даже на пороге вечности. Максим принял единственно правильное решение — не мешать и не помогать, пусть забавляется как хочет.

Минут через десять, когда узел на его запястьях ослаб, репортер догадался, чего добивается эта библиотечная крыса, и застонал от досады. Целоваться полез, чтобы время не терять, — а эта недотепа бьется за свободу. И весьма успешно. Еще через пять минут журналист уже разминал побелевшие пальцы. Скоч долой.

— Ну ты молоток, я даже не ожидал. — Репортер помог девушке освободиться от веревок и в порыве нежности, щедро разбавленной раскаянием, обнял ее.

— Погоди, не снимай ленту совсем, и на глазах тоже. Вдруг заметят.

Она даже чересчур предусмотрительна. Можно подумать, что попадает в подобные передряги регулярно. Впрочем, клад-то нашел он.

Место, куда их привезли, походило на военный лагерь. Ничем не примечательный глинобитный дом. Может быть, не такой неухоженный, как его близнецы в пустыне. Несколько военных палаток вокруг. Чуть поодаль — другой круг, из людей. Человек тридцать, все в пятнистых комбинезонах, почти все с оружием, мирно сидят на песке, поджав ноги под себя, и внимательно слушают оратора. Или не слушают — в темноте не понять. Головы у всех опущены.

— Что это? — шепотом поинтересовался Максим.

— Судя по всему, зикр, — еле слышно отозвалась Нина.

— Что?

— Зикр, ну, радения такие. Я, правда, не знала, что и бекташи их практикуют.

— А это все бекташи?

— Нет, юные натуралисты.

— Прекрати говорить глупости, — строго отозвался Максим. Ему не нравилась самоуверенность недотепистой библиотекарши. Эко она расходилась. Самое печальное — у нее есть на это полное право. Помолчали. Максим судорожно придумывал план побега.

— Придумал?

Она уже и мысли его читает. Беда.

— Почти, — ловко выкрутился леопард газетных полос. И тут же сказал: — Ну, слушай. Они оставили «форд» там, справа, — действительно в стороне было устроено нечто вроде автостоянки, — незаметно перемещаемся туда — и вперед.

— Ты уверен, что они забыли ключ?

— Не беспокойся.

Максим вспомнил, что как-то раз один гонщик показывал ему, как завести машину. Соединяешь пару проводков — и урчащий автомобиль без всяких хлопот.

Короткими перебежками, а точнее, пересидками они добрались до автомобиля.

— Ну, заводи. — Нина удобно устроилась возле переднего колеса «форда».

— Черт, заперли двери. — Максим от досады довольно сильно ударил ни в чем не повинный автомобиль.

— А на что, собственно, ты рассчитывал? Это только в кино для удобства решивших бежать пленников держат неподалеку машину с ключами в замке зажигания и полным баком.

Библиотечная крыса злобно усмехнулась, Максим разозлился и начал колотить «форд» уже с определенной целью. Миллион раз он видел, как в автомобиль проникали, разбив форточку. «Форд» звенел, трясся, но не сдавался. Видно, автодизайнеры тоже ходят в кино, и в новых моделях укрепляют слабые конструкции. Форточка их «форда» была сделана из трижды закаленного стекла.

— Камень возьми, — любезно посоветовала Нина.

— Легко давать советы. Можно подумать, ты здесь в гостях и не прочь погостить еще пару дней.

— Все-таки можно? — ласково переспросила девушка.

Репортер оторопел и даже на секунду прекратил глумиться над совершенным продуктом американского автомобилестроения.

— Что можно?

— Подумать. Давай садись и прикинем как быть, а то ты выведешь наших друзей из достигнутого с таким трудом блаженства. Они, между прочим, с Богом общаются, а ты шумишь, мешаешь.

— Ну ладно. — Максим устроился рядом.

— Итак, наша задача — добраться до Ташкента. Причем так, чтобы эти милые ребята не остановили. Так?

— Так. — Король газетных полос решил временно не перечить спутнице. С его точки зрения, по пути в Ташкент следовало захватить клад. Ведь не зря же они тут землю носом рыли. Но пусть сначала выскажется.

— Ты знаешь, где мы находимся? Ты умеешь ориентироваться ночью в пустыне? — Максим молчал. — Тогда скажи на милость, зачем тебе понадобилось заводить эту кучу железа. Ну затарахтит она, а дальше что?

— Хорошо, что ты предлагаешь? — Максим немедленно вспомнил, как умник Карнеги советовал реагировать на критику.

— Я предлагаю… — Нина сморщила носик, — только не кричи сразу и громко. Я предлагаю вернуться на прежнее место и ждать.

— Чего? Чего ждать? Ждать, когда они разведут костер и поджарят нас на медленном огне?

— Не преувеличивай. Зря ты считаешь их примитивными людоедами. — В Нине заговорил ученый-востоковед. — Они не дикари. И контролируют все от и до. Тебе не показались странными слова шейха? Ну, черт, — Нина вместе с этим «ну» вдруг вспомнила язвительное замечание Глеба Ершова насчет Максима и их совместной экспедиции. — Шейх сказал… вспоминай. Он сказал: «Я знал, что вы найдете, но не знал, что так скоро». Следовательно…

— Они следили за нами от самой Бухары.

— Конечно. Мало того, я думаю, они просто позволили нам бежать. Вспомни, в этом доме вдруг никого не стало, зато с легкостью находились веревки, костюмы и прочие нужные для побега аксессуары. И куда-то исчезли охранники на вышке. И деньги твой спонсор дал как-то легко и быстро.

— Что ты хочешь сказать?

— Только то, что мы действовали по их сценарию. Шейх здорово оценил тебя и меня. Предугадал наши действия и поступки. Результат — мы здесь, а он знает, где искать клад бекташи.

— Не станешь же ты утверждать, что и теперь он догадался, как мы выпутаемся из его веревок.

— Все может быть. А почему, надо как следует подумать. И действовать наверняка.

— Тебя послушаешь — жить не хочется, — тяжко вздохнул Максим, — тогда получается, выхода нет. Раз он все знает. Получил все, что хотел. Тогда нам остается шнурок на шею и не ждать, когда шнурок пришлет этот твой шейх.

Нина не стала выспрашивать, с какой стати шейх вдруг стал ее собственностью. Максима надо принимать таким, какой он есть. Упорный, самоуверенный, тщеславный, явно зараженный вирусом мужского превосходства.

— Ладно. Возвращаемся или нет?

— Как скажешь. Ты же у нас, — журналист хмыкнул, — специалист. — Возвращались тем же способом — бегом на корточках. Отыскать место, где они сидели, оказалось проще простого: путь указывала борозда, пропаханная локтями и коленями.

Устроились, постаравшись сделать все как было: веревки пристроены вокруг запястий, на глазах и губах краем прилеплена клейкая лента.

— Ну что теперь?

— Ждем, — лукаво улыбнулась девушка.

В лагере за время их попытки побега ничего не изменилось. Боевики в комбинезонах все так же внимательно слушали бормотание предводителя.

— Тогда хоть расскажи, о чем они толкуют, — вздохнул Максим.

Нина вкратце изложила довольно любопытное учение хуруфитов. Эти люди существовали вне времени и пространства. Точнее, создавали свои собственные координаты. Следовательно, их учение бессмертно, оно может прекрасно существовать где и когда угодно, в любом обществе — пусть это будет военно-ленная система Османской империи, или разнузданный капитализм эпохи покорения Дикого Запада, или эра громких социалистических строек. Прогрессивная идея такийа — быть визирем, красноармейцем, янычаром, секретарем обкома, программистом, банкиром и оставаться бекташи. Членом сообщества, которому ведома подлинная суть вещей, которое знает, когда придет конец света и как в таком случае следует действовать.

— Понимаешь, это уникальный политический инструмент — принцип такийа. — Нина глянула, не заснул ли Максим. Он был на удивление тих и внимателен. Не перебивал и не умничал. — Это не только у хуруфитов. Вообще у многих суфиев. Даже у исмаилитов. Но суфийские братства — это еще и тайные учения. Есть жизненный путь для всех — шариат, обычай. Но если этого тебе мало — ты выбираешь тарикат — путь мистического подчинения, путь самоотречения ради того, что знает учитель, а ты еще нет. И тех, кто идет по этому пути, очень легко превратить в террористов, боевиков, превратить в слепое орудие чьей-то воли. Это потом будут марифат — путь мистического познания и, как высшая стадия, хакикак — постижение истины, возможность постоянно общаться с Богом. Это для самых талантливых, а остальные…

— Очень образованная девушка, даже не ожидал, что в наших-то Палестинах…

Нина и Максим вздрогнули одновременно. Причем так сильно, что ушиблись, каждый о затылок друг друга. Человек в белом халате снова сумел подойти бесшумно и незаметно и снова застал их врасплох.

— Лекция, как я полагаю, закончена. Не ответите ли на пару вопросов?

Первым сумел разлепить пересохшие губы Максим:

— Охотно, что вас интересует?

Человек в халате плавно раскачивался и молчал. Тогда не выдержала Нина:

— Слова подбираете? Не нужно. Мы ответим и на три вопроса.

— Правильно, — очнулся тот, в чьей власти они находились. — Правильно, когда нет другого выхода, надо дерзить. Но и с дерзостью перебарщивать не следует. — По-русски он говорил превосходно, на это указывал Довольно редкий и трудный глагол «перебарщивать». Только глубокое «о», и не очень чистое «ы» убеждали внимательного слушателя, что русский для него не родной.

— Вот что, друзья мои, я предпочитаю беседовать тет-а-тет. Обождите немного.

— Вежливый, — фыркнул ему вслед Максим.

— И образованный, — добавила Нина. Оба радостно переглянулись. Впервые они действовали так слаженно. Без споров и дрязг. Видимо, испытания отчасти заменяют соль; выпутываясь из бесконечных трудностей, они узнали и научились понимать друг друга, как будто пуд соли съели вместе.

Человек в халате сдержал слово и не заставил долго ждать. Минут через десять к ним подошли двое таких же мрачных и молчаливых молодчика, что и те, с которыми сводила Максима и Нину судьба на тернистых узбекских дорогах. Молчуны в камуфляже при помощи автоматов приказали Нине встать, один повел ее куда-то в неизвестность, а другой занялся Максимом. Пристально осмотрел веревки, болтающиеся на трудовых запястьях работника пера, сокрушенно поцокал языком и заменил веревки ремнем. Убедился, что на этот раз связал репортера качественно, и удалился. Занятные парни.

* * *

Нину втолкнули в палатку. Обычное военно-полевое обиталище, а точнее, текке стараниями обитателей лагеря был переоборудован в шатер полководца. Нина точно не знала, как выглядело походное жилище Александра Македонского или Иездигерда III, вполне вероятно, что именно так: алый и белый шелк скрывал брезентовые стены уродливого цвета хаки, туркменский ковер на полу, свернутые одеяла и покрывала из бархата и шелка с успехом заменяли диваны и кресла. Единственное, что отличало этот шатер от шатров полководцев древности, — это радиотелефон. Черное миниатюрное устройство диссонировало с традиционной азиатской пышностью. Зато хозяин шатра выглядел как пришелец из четырнадцатого века.

Теперь он не прятался и не маскировался, и девушка могла разглядеть его как следует. Тот, кого она в доме Махмуда-ата приняла за беззлобного философа, тот, кто чужими глазами следил за ними постоянно и пристально, явил свое подлинное лицо. Лицо она уже видела. Благородное серебро седин, тяжелые веки, тяжелый и умный взгляд, резко, властно очерченный профиль. Профиль вождя. Только дурочка могла подумать, что в этой черепной коробке витают исключительно возвышенные мысли. Дурочкой она и была.

— Рад видеть вас, — радушно улыбнулся хозяин.

Людоедское гостеприимство разозлило Нину.

— Не могу ответить вам взаимностью. — Нинин голос звучал вроде бы ровно, спокойно, девушка обрадовалась этому.

— Зачем вы так резко? Обстоятельства выше нас, но это не означает, что мы должны злиться.

Нина поправила очки — даже неодушевленный предмет возмутился бы от таких речей.

— Вас дезинформировали, я спокойна и холодна, подобно луне.

— Очень рад. — Какой жизнерадостный мракобес.

Помолчали. Нина помнила — он собирался о чем-то спрашивать. Возможно, его вопросы помогут ей найти ответ на единственный, занимавший ее сейчас вопрос: как выбраться из этой передряги? Играть в молчанку надоело.

— Может быть, вы предложите мне сесть? — скрипнув зубами, к счастью негромко, осведомилась Нина.

— Да, разумеется, устраивайтесь поудобнее. — Слова воспитанного человека, но приподняться, усаживая даму, видимо, уже не из его репертуара.

«Лорда разыгрывает, а в общем не очень-то», — злорадно подумала Нина и на мгновение решила, что можно будет использовать снобизм человека в халате. Обрадовалась и тут же сникла. Сноб он, конечно, отменный, но толк вряд ли будет. Она вдруг увидела себя со стороны. Растрепанная, потная, джинсы и футболка в песке, очки с носа сваливаются. Если она примется учить этого деятеля хорошим манерам, тот просто посмеется.

Опять молчание. Нина ерзала, но держалась. Хозяин же шатра просто никуда не торопился. Он лучше, чем кто-либо другой, знал: время — понятие относительное, и именно поэтому он и сумел извлечь из глубины веков мощное оружие, которое теперь служило ему и только ему.

Нина удивилась бы, узнав, насколько совпадают их мысли. Она тоже размышляла о грозной силе, возродившейся к жизни словно по мановению волшебной палочки. Только шейху казалось, что разбуженный джинн, подобно Нилу, зальет земли его страны и принесет благоденствие и процветание. Нина, в свое время довольно внимательно прослушавшая курс истории стран Азии и Африки, полагала, что со стихией справиться весьма трудно, что река эта полна омутов и водоворотов, что бурный поток оставит после себя растревоженное, усыпанное минами и капканами пространство. Хвост очень быстро научится управлять собакой. Преторианская гвардия, гуламы, мамлюки, янычары — сила властителя становилась его же слабостью. Только разъяснять эти прописные истины власть имущим — занятие бессмысленное, небезопасное и малоприятное.

Девушка подтянула колени к подбородку и тихонечко вздохнула.

— Чаю? — неожиданно предложил шейх.

— Почему нет?

Хозяин хлопнул ладонью о ладонь, тут же в шатер проскользнул юноша со смиренно склоненной головой и засуетился, сервируя столик для чаепития. Смирение и камуфляж создавали комический эффект. Нина невольно фыркнула, но проглотила смешок, поймав умный и лукавый взгляд. Смирение, судя по всему, было напускным. Шейх плавно и со знанием дела поднес пиалу с чаем к губам и, видимо, решил, что можно переходить к основной части Мерлезонского балета.

— Итак, мои расчеты оказались верны. Вы быстро добрались до казны бекташи. Можно сказать, принесли ее мне на блюдечке с голубой каемочкой.

Прислужник протянул пиалу Нине, потом отошел в дальний угол шатра и замер в почтительном ожидании.

Девушка занялась чаем, а слова шейха оставила без внимания.

— Теперь цель достигнута. Остается решить, как поступить со средством. — Человек в халате не говорил, а вещал. Реакция слушателей, вернее, слушателя его не интересовала. — Решение напрашивается само собой: вы просто исчезнете. Потеряетесь в наших кишлаках. Такое, знаете ли, случается. Вы могли бы исчезнуть раньше. Но я счел, что вас следует использовать максимально.

В словах шейха была сермяжная правда, их действительно использовали. Признавать это не хотелось, но как бы кто ни спорил с Платоном, истина есть истина. Впрочем, Нина решила не сдаваться, а побарахтаться. Вдруг получится масло из тех сливок, в которые они так глупо и бездарно вляпались.

— Не знаю, могу ли я вмешаться. Только вы забываете об одном существенном обстоятельстве. — Девушка заметила, что она невольно копирует шейха. Наукообразные стилистические обороты и совершенно фантастическая непререкаемость. — Профессор Качев знает, где мы находимся, следовательно…

Шейх не позволил ей договорить:

— Я думал об этом. Решение есть. Профессор знал, — он особо выделил сей глагол прошедшего времени, — знал, где вы находились. Но после вы таинственным образом исчезли. Сменили гостиницу, причем поселились под чужими именами, заняли довольно крупную сумму в банке «Солнце Бухары», арендовали роскошный автомобиль и испарились. Вы исчезли не сегодня, вчера вечером. Может быть, вы уехали в Термез и, — шейх кашлянул, — уже мчитесь по мосту дружбы в охваченный волнениями Афганистан. Я найду, что ответить профессору. Никто не отвечает за авантюризм и взбалмошность вашего спутника и за то, что вы пошли у него на поводу. Так что вы исчезли. — Произнеся приговор, шейх на минуту задумался. — А теперь вопрос: как вы нашли клад, точное место?

— Почему я должна отвечать? — возмутилась девушка.

— Почему нет? Это ничего не изменит. Просто я не понимаю. Мы знали, где искать казну бекташи, у нас тоже была карта. Но точное место… не понимаю… — как-то даже грустно пожал плечами шейх.

— Биссектриса, — злорадно улыбнулась Нина.

— Обыкновенная биссектриса? — Ровные полумесяцы черных бровей собеседника (брови у шейха не поседели) поползли наверх. — То есть вы хотите сказать, ну да, треугольник и биссектрисы. Просто. До обидного просто. Я благодарен вам — вы еще раз напомнили мне о великой математической тайне: в простоте решения сокрыт успех.

Этот человек умел даже банальности превращать в пророчества. Странный тип.

Неожиданно запищал телефон. Прислужник молнией метнулся к аппарату и с поклоном протянул черную трубку хозяину.

— Да… Да. Судя по всему, это срочно. Хорошо… — Шейх быстро, но не растеряв достоинства встал и, не удостоив Нину даже взглядом, вышел из шатра. Средневековый летописец начертал бы: солнечные лучи его величия перенеслись из шатра под небесные своды.

Нина осталась сидеть как сидела.

— Слушайте меня внимательно, времени мало, поэтому не задавайте лишних вопросов.

Появление зеленых человечков с антеннами вместо ушей и предложение слетать на недельку в созвездие Лиры не произвели бы на Нину такого впечатления. Она, по-рыбьи шевеля губами, смотрела на юношу в комбинезоне.

— Я ваш единственный шанс. Он вернется минут через пятнадцать. Слушайте внимательно.

— Кто вы такой? — Рыбки тоже начинают говорить от удивления.

— Это совершенно не ваше дело. Ваше дело слушаться. Если, конечно, не хотите остаться здесь до конца дней. — Тихий и отчетливый голос. Белый платок на голове — непременная часть местной униформы — скрывал лоб и подбородок. Лица не разглядеть. Глаза ясные, трудно не верить человеку с такими глазами и таким открытым взглядом.

— До утра они ничего предпринимать не будут, до утра вы в безопасности. Ждите моего сигнала. Ясно?

— А Максим? — пролепетала девушка.

— Он что, так вам дорог?

— Не то чтобы дорог. Но мы приехали вместе. Бросить его…

— Ох уж это мне европейское благородство. Вы приносите ему в жертву целесообразность. И проигрываете.

Нина не отводила глаз.

— Ладно. Уговорили. Его тоже захватим. Только учтите: действовать следует быстро. Времени на вопросы и церемонии не будет, — распорядился голос.

— А кто вы такой?

— Я же сказал, на вопросы нет времени. Повторять не люблю. — Молодой человек умолк так же неожиданно, как заговорил.

— А зовут вас как?

Ответом было молчание. Наступившее очень вовремя: полог шатра распахнулся, вернулся шейх. И немедленно заверил Нину, что все в порядке. В любом другом случае девушка непременно поинтересовалась бы, какой именно порядок установил ее собеседник.

Сейчас же она была чересчур ошарашена странным превращением клеврета в спасителя. И посему оставила туманное высказывание шейха без внимания. Зато внимательно разглядывала вновь замершего в углу молодого человека. Теперь бросались в глаза гордая осанка, уверенный разворот плеч, лицо, как и прежде, скрыто, все те же комбинезон и оружие. Только явно угадывается благородство. Нина мысленно одернула саму себя: нельзя быть столь пристрастной. Стоило этому джигиту поиграть перед ее носом солнечным зайчиком надежды на спасение, как она уже готова считать его Доном Карлосом, капитаном Бладом или, учитывая местный колорит, Али-Бабой.

— Ладно, все идет даже лучше, чем я мог ожидать. — Шейха явно удивило ее молчание. — Мы простимся раньше намеченного. Поверьте, я искренне сожалею, но ничего не могу изменить.

Последние слова сопровождались грациозным азиатским жестом: сомкнутые ладони шейха коснулись его лба, потом сердца. Подлинное доказательство искренности. Нина прощаться не стала.

* * *

Лагерь затих.

Они снова сидели спина к спине, руки надежно скручены ремнями. Правда, режим несколько смягчили: ни кляпов, ни повязок на глазах. Так что они могли любоваться яркими звездами Азии и беседовать. Мирной беседой их пререкания назвал бы только глухой. Максим откровенно брюзжал.

— Правильно говорят: выслушай женщину и сделай наоборот. Один, — голос репортера зазвенел фальцетом, — один раз забыл это золотое правило — и вот результат. Сижу, как дурак, со связанными руками в логове неведомых фанатиков, которые тем временем готовятся сварить меня в кипятке, или четвертовать, или… Какие еще казни приняты в здешних краях? — Вопрос был явно риторическим.

Максим продолжал в том же духе, начисто игнорируя тот факт, что Нина разделит его участь, какой бы она ни была.

Девушка отмалчивалась. Она даже не рассказала о своем мало познавательном разговоре с шейхом и о более интересном происшествии — об открывшемся втором лице одного из сподвижников, шейха ордена бекташи. Собственно, ее нежелание поделиться с журналистом информацией, полученной от шейха, переполнило чашу репортерского терпения. Максим еще раз доказал: он — служитель информационной музы от макушки до пят, он готов простить ошибку, предательство, обман, бестолковость. А вот сокрытие фактов, обыкновенное молчание считал смертным грехом. Нина и сама себе толком не могла объяснить, с какой стати она вдруг принялась играть в секреты.

Максим от ворчания перешел к проклятиям. Причем совершенно несправедливо, проклинал тот день и час, когда судьба свела его с химически чистой бестолковостью, которая, по его мнению, составляла подлинную Нинину сущность.

Девушка безропотно молчала и ждала.

* * *

И дождалась. Джигит умудрился подойти незаметно. Как ему это удалось в чистом поле, точнее, в чистой пустыне, один Аллах ведает. Он перерезал ремни, сначала освободил Нину, потом занялся Максимом. Тот по инерции еще что-то бормотал. Теперь, правда, клял непредсказуемость фанатиков. То связывают, то развязывают.

— Пошли, — наконец разомкнул уста молодой человек в камуфляже и заскользил по песку. Нину поразила его походка: казалось, его ступни не касаются песка, он шел ровно и уверенно; если верблюд — это корабль пустыни, то их избавителя можно было бы назвать дельфином пустыни. Нина и Максим семенили следом.

— Кто такой и куда ведет? — не разжимая губ, спросил Максим. Нина правдиво ответила, что не знает, но взглядом постаралась успокоить акулу пера. Он, как ни странно, не стал уточнять и переспрашивать. То есть повел себя нетипично, выбрался за рамки своего имиджа, преодолел характер.

Шли довольно долго и не разбирая дороги. Карабкались на барханы, спотыкались о камни — при свете звезд смотреть под ноги бесполезно.

Машину джигит спрятал так удачно, что Нина и Максим заметили ее только подойдя вплотную. Еще секунда — и глухо заурчал двигатель «джипа». Видимо, молодой человек не только умел ходить в песках, но и знал, автомобили какой марки предпочтительнее в пустыне. В отличие от Максима.

Никакой дороги не было, но «джип» легко и непринужденно ехал туда, куда приказывал водитель.

Молчание стало необъяснимым. Ладно, джигиту безмолвие к лицу. А вот не заболел ли ее спутник? Нина слегка толкнула журналиста — они оба, не сговариваясь, уселись на заднем сиденье. Он глянул на нее шальными глазами и опять промолчал.

— Куда едем, Али-Баба? — спросила Нина по-узбекски. Наверное, будет правильно, если она расспросит спасителя. В конце концов, она с ним хоть чуть-чуть, но знакома.

Джигит медлил с ответом.

— Почему Али-Баба?

— А как вас называть? Без имени вроде бы невежливо.

Он, вероятно, улыбнулся. Нина видела в зеркальце, как сверкнули черные глаза. Губы по-прежнему прятались под белым платком.

— Лучше тогда… — Он на секунду запнулся. — Хусейн.

— Сын Али? — переспросила Нина. Тут же завертелась карусель ассоциаций. Сын убитого хариджитами четвертого праведного халифа. Желавший отомстить. Если это ответ на вертевшиеся у нее на кончике языка вопросы, то уж очень цветистый. Как и положено на Востоке.

— И куда едем?

Он неопределенно мотнул головой:

— Туда, куда так стремился попасть ваш спутник.

— Точно не доедем.

— Это еще почему? — Теперь отраженное в зеркале лицо джигита посуровело.

— Ему прежде всего нужна мирская слава. А это птичка неуловимая. Поет сладко — в руки не дается.

— Если нет приманки. А мы попробуем приманить.

— Он думал прельстить ее кладом бекташи.

Улыбка в зеркале вместо ответа.

Максим очнулся. Наконец-то.

— Что сей сон означает? И о чем вы так весело болтаете?

— О тебе. — Нина вновь глянула в зеркальце: джигит смотрел на дорогу. Фары он не включил, ехал уверенно.

— Больше нет тем для разговора? Откуда взялся этот чародей?

— Я с ним недавно познакомилась.

— Он же явно из этих, бурнашей.

— Бекташи, — назидательно поправила журналиста Нина.

— Ну и что, куда он нас везет?

— Не знаю. Он только любезно сообщил, что намеревается нам помочь бежать. В разговоре он, в отличие от тебя, не блещет, зато, — Нина легонько хлопнула по спинке сиденья «джипа», — умеет действовать.

— Я бы на твоем месте все же поинтересовался, зачем ему понадобилось нас спасать. Какая ему корысть?

— Сам спроси. Он прекрасно понимает по-русски, — ядовито посоветовала советчику Нина.

— И спрошу.

И спросил… Максим угрожал, подлизывался, взывал к совести и разуму. Тщетно. Джигит-спаситель внимательно следил за дорогой и молчал. Лишь когда шайтан газетных полос попробовал выскочить из машины с криком: «Я ничего не делаю вслепую», молодой человек обратил на него внимание. Или, скорее, обезопасил себя от трюков непредсказуемого пассажира. Просто одним небрежным движением руки заблокировал все двери.

Нина не вмешивалась. Она знала: если азиатский богатырь решил молчать, не заставят его разомкнуть уста ни гурии рая, ни адские джинны.

* * *

Они подъехали к странному и тоже явно необитаемому строению с первыми лучами солнца.

Нина и Максим с удовольствием выбрались из автомобиля: «джип» — машина надежная, но не слишком комфортабельная. Даже в мягкой песчаной пустыне не убережешь бока от ушибов, особенно когда водитель едет, не выбирая дороги.

Довольно высокое здание, с круглым куполом, рядом притулились низенькие плоские пристройки. Крошечные окна почти под самой крышей и вечный бессмертный саман.

— Что это такое? — Максим требовательно смотрел на самозабвенно потягивающуюся девушку. Она еще раз оглядела строение:

— Может быть, мазар или маленький арк. Не знаю. Давно пустует. — Нина дотронулась до паутины на двери пристройки.

— Здесь все давно пустует. Мне вообще начинает казаться, что люди покинули эти места. И правильно сделали. Ловить тут нечего.

— Кроме кладов, — машинально отпарировала девушка и с удивлением поглядела на их избавителя. Он по-прежнему не обращая внимания на попутчиков. Действовал автономно и умело. Повозился с замком на воротах основного сооружения, не без усилий открыл их, загнал туда «джип». Потом пошел к другой двери, нырнул в черную дыру увенчанного полукружием проема. Вскоре вернулся и жестом пригласил их внутрь. Нина и Максим переглянулись.

— Не пойду, — твердо сказал репортер, — это точно западня. Мы там и сгнием без вести. И если кто-нибудь когда-нибудь наткнется на наши белые косточки, а это само по себе маловероятно, то решит, что мы пара влюбленных идиотов, которые предпочли смерть разлуке. Ты рассказывала о каком-то Рамине и какой-то Вис.

— Ты сгущаешь краски. — Нина перешагнула порог первой. Максим последовал за ней, всячески показывая, что ему претит роль жертвенного агнца.

Хусейн, точнее, именующий себя Хусейном улыбнулся и захлопнул дверь — с той стороны. Лязгнул замок.

— Я тебя предупреждал, — почти равнодушно пожал плечами журналист. Нина не отвечала — она почему-то поверила в этого джигита. И вот очередное разочарование.

Молчание Максим истолковал как признание вины и тут же переменился:

— Не унывай. Из этих развалин выбраться пара пустых. Я в тот раз выломал дверь с легкостью. Я же рассказывал. Это ж труха. Журналист с размаху ударил дверь и дернулся, словно дверь оказалась раскаленной. Снаружи деревянная и прогнившая, изнутри она была укреплена листом стали. Причем довольно свежим на вид. Даже блестящим.

Нина вздохнула.

Максим еще пару раз ударил дверь ногой. Журналистская смекалка помогла ему прийти к выводу о том, что взламывать вполне сейфовую дверь голыми руками так же бессмысленно, как спрашивать пресс-секретаря высокопоставленной особы о тайных пороках его хозяина.

— Ну, я же говорил, западня. — Голубые глаза Максима блестели в слабо освещенном узилище.

Очередном узилище. На этот раз «на двоих».

Неожиданно стемнело — кто-то или что-то заслонило одну из бойниц под потолком. Скрип, скрежет, шелест и в узенькое оконце, приспособленное исключительно для летучих мышей, протиснулся Хусейн. Он ящерицей скользнул вниз по стене и мягко приземлился рядом с Максимом.

— А ты переживал! — В Нинином голосе звенели не свойственные ей победоносные нотки.

Джигит, как обычно, действовал молча и решительно, знал что делать.

Только теперь Нина и Максим заметили внутренние замки на закованной в сталь двери. Снаружи она запиралась на дряхлый висячий замок, внутри же были прочные щеколды.

Потом Хусейн ушел в темноту довольно просторной комнаты. Бесшумная возня — и он вернулся с ярким фонарем в руках.

— Пойдемте туда. — Спаситель наконец-то снял свой белый платок, и Нина разглядела его лицо. Таким мог бы быть, то есть наверняка был, Рустам. Герой Ирана и Турана. Азия и Европа смешались в его чертах. Слегка раскосые глаза, благородный очерк орлиного носа, плотно сжатые губы, крутой подбородок, разумеется, с ямочкой. Человек, которому нельзя не доверять.

Он привел их в отдаленную нишу, переоборудованную неведомо кем во вполне удобное пристанище. Два-три человека могли провести здесь дней десять не умирая от голода, не изнывая от жажды и даже наслаждаясь своеобразным походно-полевым комфортом конца двадцатого века.

Фонарь, мягкие спальные мешки цвета хаки, спиртовка и расфасованная в элегантные пакеты еда.

Хусейн занялся приготовлением пищи, а спасенные им авантюристы расположились на одеялах.

Максим пристально наблюдал за его кулинарными изысками.

— Ты знаешь, что это такое? — Губы журналиста тесно и жарко приникли к Нининому уху. — Это паек НАТО. Я сам видел такие, когда у них были учения с эстонцами.

— У кого?

— У натовцев. Откуда они здесь взялись? Вот в чем вопрос.

— Так спроси. — Девушка решила проверить стойкость своего спутника. Максим сдал экзамен на пять.

— У этого идола? Ищи объявление за подписью «дурак».

Позавтракали без вопросов, а заодно и поужинали (в свое время бекташи не позаботились о питании пленников).

В убежище — теперь все, включая Максима, понимали, что это убежище, а не узилище, — было довольно душно. Несмотря на это, беглецов настиг сон. Первым начал клевать носом Максим.

* * *

Нина проснулась первой и, едва раскрыв глаза, натолкнулась на внимательный взгляд Хусейна.

— Ты что, не спал?

— Отдохнул немного… — Он, по своему обыкновению, отвечал по существу.

— Ты что, серьезно полагаешь, что они не найдут нас по следам шин?

— Может быть, найдут, значит, кисмет. — Человек, получивший европейское воспитание и образование, с трудом понимает того, кто впитал понятие «кисмет» с молоком матери.

Только древнегреческое представление о роке в какой-то степени передает безысходность и слепую силу понятия «кисмет». Русские доля, или судьбина, — это то, с чем можно справиться, что успешно перекраивают на свой лад Иван-царевич или Иван-дурак. Кисмету следует покориться. Нина по возможности коротко изложила суть проблемы. Глаза Хусейна затянулись странной дымкой.

— Ты это всерьез?

— Конечно. Именно базовые, понятийные расхождения определяют поведение носителя той или иной культуры. Восток…

— Еще скажи — сонный, обреченный на бездействие Восток! Терпеть не могу, когда элементарный здравый смысл заменяют академическими рассуждениями. Ученые, или, как сейчас говорят, эксперты, статейки пописывают, денежки за это получают — это понятно. А тебе-то это зачем? Сейчас?

Нина, всегда любившая словосочетание «здравый смысл», смутилась.

— Почему тогда ты сказал «кисмет»?

— Чтобы тебя порадовать.

— Вот. Только азиату придет в голову говорить что-либо исключительно ради того, чтобы доставить удовольствие собеседнику.

— Ты очень милая девушка, и мне приятно, что ты говоришь по-узбекски, но не приходила ли тебе в голову простая мысль: в такой игре всегда участвуют обе стороны. Я говорю что-то, чтобы порадовать тебя. Ты выстраиваешь целую теорию. И кто в результате кого обманул?

Нина вздохнула. Теоретические изыски в сердце среднеазиатской пустыни почему-то не казались бесспорными.

— А откуда здесь это всё?

— Сонные азиаты позаботились, — хмыкнул в ответ Хусейн.

— Так, ты думаешь, нас не найдут? — повторила вопрос Нина.

Грохот был ответом. Кто-то пытался выбить дверь плечом или бревном.

Хусейн невозмутимо кивнул:

— Значит, нашли.

— И что же теперь делать?

— Ждать, когда кисмет, — он тонко улыбнулся, — станет работать на нас. И не паниковать. Ты же в Азии.

Нина расстроилась. Она невольно обидела свою единственную надежду и опору. Кто-же знал, что Хусейн окажется прогрессистом, этаким младоузбеком образца 1995 года.

В дверь ломились упорно, удары гулкими шарами отскакивали от осыпающихся стен. И все же Максим спал, как младенец. Переутомился.

— Разбудить его?

Хусейн покачал головой:

— Пусть пока отдыхает.

Нина героически старалась сохранить лицо.

— А кто это может быть?

— Скорее всего, люди шейха. Им, вероятно, велено обыскать всю округу.

— Мы же довольно далеко уехали.

— У бекташи много людей. — Девушке показалось, что Хусейн ответил невпопад, но, повертев его фразу так и этак, она догадалась: в этой пустыне от глаз ордена спрятаться невозможно.

Громыхание стихло так же внезапно, как и началось.

— Думают, — счел необходимым разъяснить Хусейн. Чтобы Нина не успокаивалась раньше времени. Видимо, от тишины проснулся Максим. И тут же разулыбался — чисто дитя:

— Как дела?

Хусейн молниеносно зажал ему рот. Действительно, в зловещей тишине, заполненной раздумьями тех, неведомых, вопрос журналиста прозвучал оглушительно громко. Но репортер тут же показал, к чему приводит наступление на свободу слова. Младоузбек вскрикнул и отдернул руку. На желтоватой ладони проступил отпечаток зубов. Зубы у опоссума передовиц и комментариев оказались крепкие.

— Тише, совсем обезумел!

— Это ты обезумел. — Максим еще разок щелкнул зубами. Из профилактических соображений.

— Оба вы шумите. — Нина решила положить конец спору. Но замолчали мужчины не потому, что она их утихомиривала.

Послышался странный шорох — кто-то намеревался протиснуться в окно. Все трое замерли.

— Для этого надо быть ящерицей, — едва слышно прошептала Нина.

— Он-то пролез, — Максим, как обычно, возразил. И тут же принялся разбираться в ситуации. — Что вообще-то происходит?

— Ищут. — Хусейн опять взял прежний менторский тон.

Очевидно, сон изгладил из памяти Максима воспоминания о непреклонности Хусейна. Он опять начал задавать наводящие вопросы:

— Кого ищут?

— Может быть, нас.

— А кто?

— Не знаю. Я не спрашивал.

Опять грохот. Только на этот раз дверь ломали недолго.

— Интересно, а «джип» они нашли? — вмешалась Нина.

— Думаю, да. Я не закрыл ворота.

— Почему? Ты хочешь, чтобы нас нашли? — Максим повернулся к Нине: — Я тебя предупреждал, он играет в странную игру.

Девушка промолчала. Соглашаться с Максимом не хотелось, доводов против не было.

Минут через десять заурчал двигатель.

— Уезжают? Наконец-то.

— Не спеши. — Хусейн ушел во мрак.

Максим плюхнулся на спальник. Повозился, устроился поудобнее и затих.

Нина напряженно вглядывалась в темноту. Ни тени, ни звука. Время тянулось, как шея жирафа, пытающегося достать апельсин. Хусейн вернулся и по обыкновению ничего объяснять не стал. А Нина не стала расспрашивать из принципа. Молчание снова превратилось в дрему.

* * *

На этот раз первым проснулся Максим. Он поморгал, привыкая к темноте, и пополз к Нине. Аккуратно растолкал девушку и зашипел ей в ухо:

— Слушай, мы здесь вечно будем сидеть в норе, как тарбаганы?

— У тебя богатый запас слов. — Нина еще не проснулась окончательно.

— Опять этот твой Хусейн куда-то смылся.

— Он такой же мой, как и твой. Между прочим, он помог нам сбежать.

— Чтобы бросить гнить здесь до смерти.

Девушка укоризненно глянула на журналиста и протянула ему пластиковую бутылку с водой:

— Побойся Бога, он тебя напоил, накормил и…

— И спать уложил, — охотно подхватил Максим, — только я все больше и больше чувствую себя Ваней, которого Баба Яга уже усадила на лопату и вот-вот запихнет в печь.

— Сопротивляйся.

— Вот я и предлагаю… — Максим осекся. Из-за Нининой спины тенью выглянул Хусейн. Очень неприятная манера — передвигаться бесшумно. Он окинул взглядом инстинктивно прильнувших друг к другу молодых людей.

— Никакой самодеятельности. Я уже устал вас предупреждать.

Строгий такой, непреклонный. Он, конечно, избавитель, но надо же и меру знать.

— Хусейн, — Нина, памятуя об их предыдущем неудачном разговоре, тщательно выбирала слова, — вам, — черт, они вроде на «ты» были, — тебе, в общем, нам всем будет проще, если ты посвятишь нас в свои планы, хотя бы отчасти. Даже в полумраке была явственно видна борьба характеров. Нина прямым открытым взглядом пыталась одолеть вождизм Хусейна. Он же не только подавлял бунт в стане ведомых, но и боролся с собственным здравым смыслом.

— Мы же интеллигентные люди. — Нина очень старалась не отвести глаза.

Здравый смысл и чисто европейский довод победили.

— Они не ушли. — Хусейн, точнее, вождь в Хусейне напряженно хмурился. — Они не ушли, значит, они знают, что мы здесь. Но и войти сюда они не могут.

— Еще бы. — Максим многозначительно продемонстрировал всем присутствующим кулак. Кулак, познакомившийся пять часов назад с входной дверью.

Хусейн продолжал, словно его не прерывали:

— Я не знаю, почему они уверены в том, что мы спрятались именно здесь.

— Может быть «джип»? — на этот раз вмешалась Нина.

— Мало ли кто может спрятать в пустыне машину. — Хусейн упорно не обращал внимания на их замечания.

— Тем не менее они ждут. И мы должны ждать. Как только они начнут действовать — мы уйдем.

— Почему не уйти сейчас?

Хусейн вздохнул. Ему, очевидно, не нравилось быть воспитателем в детском саду.

— Они бездействуют, но они внимательны, и нам не ускользнуть незаметно.

— Ну, так и будем сидеть до второго пришествия.

Хусейн мрачно кивнул. И добавил, чтобы как-то подбодрить приунывших от его слов приезжих:

— Попробуем уйти, как стемнеет.

* * *

Темноты они не дождались. Преследователи вдруг зашевелились. Сначала кто-то вновь заглядывал в окно-бойницу и долго, заунывно спрашивал по-узбекски:

— Эй, кто там есть, отвечай, эй, есть кто, выходи.

Поначалу было странно и страшно, а на пятой минуте Нина с трудом сдерживала смех. От укоряющих взоров Хусейна приступы смеха только усиливались. Нина жевала кулак, делала серьезное лицо. Толку от этих надежных при других обстоятельствах антисмеховых снадобий было мало. Вероятно, непреодолимый смех, захватывающий человека во время официальных заседаний или в кабинете начальника, отличается от смеха в темной пыльной постройке, которую осаждают воинственные бекташи.

Заунывные вопросы прекратились.

— Он прямо как муэдзин на минарете пел. — Нина все же справилась с собой.

— Сейчас молитва будет. — Хусейн старательно принюхивался, вертел носом, как пустынная лисица.

— А дело пахнет керосином, — пошутил Максим.

— Бензином, — назидательно поправил его их предводитель.

— Они что затеяли? — Девушка тоже почувствовала запах.

— «Белое солнце пустыни», вторая серия. — У Максима много недостатков, но умение шутить в трудную минуту аннулирует многие из них.

Нина включилась в игру:

— Что, будем гореть, как в курятнике?

— Гореть погодим, — решил успокоить свою полуинвалидную команду Хусейн.

— Лично я в бойницу не пролезу, — уверенно заявил журналист. Коренастый, широкий, почти начинающий полнеть, Максим здраво оценивал свои шансы.

— В экстремальных обстоятельствах человек способен на многое, — утешила его девушка.

— Только не рассказывай мне про гражданку, которая остановила грузовик. И про ниндзей не рассказывай.

Пока они пикировались, Хусейн озабоченно паковал вещи и продукты. Рюкзаки (они тоже нашлись в этой хорошо оборудованной руине) получились довольно увесистые.

— Все, пошли. — Хусейн жестом волшебника откинул один из спальных мешков. Люк.

— Боже, еще и подземный ход, кому рассказать — не поверят! — закричал журналист и закашлялся. Дышать становилось все труднее. Высушенный солнцем кирпич-сырец горел, конечно, не так весело, как березовые дровишки, но горел. В оконцах под потолком замелькали языки пламени.

— Пошли. — Хусейн опять распоряжался лаконично и уверенно.

Первым в люк спрыгнул Максим, поймал сброшенную Хусейном Нину. За ними последовал их спаситель. Он умудрился не только захлопнуть за собой люк, но и приземлился мягко и бесшумно.

— А спальником люк прикрыл? — озабоченно поинтересовался журналист.

— Пошли. — Хусейн пригнулся и нырнул в узкий лаз.

Этот подземный ход строили либо люди низкорослые, либо любители ходить на четвереньках. Они шли согнувшись в три погибели. Объемистые вещмешки цеплялись за своды тоннеля, выложенного все тем же саманом. На головы сыпались пыль и песок. Максим толкнул Нину:

— Теперь ты должна чихнуть, чтоб все как в фильме.

— Не отставать. — Хусейн продолжал командовать.

— А долго еще? — спросила его спину девушка и лукаво добавила: — А то действительно чихну.

— Прекратите разговоры. — Их предводитель упорно шагал вперед.

Строили подземный ход на совесть, своды крепкие, ни завалов, ни рытвин, только шли они все равно медленно — Нина заметно отстала от впереди идущего. Хусейн не останавливался и не оборачивался.

— Суров, но справедлив. — Максим брел почти так же медленно, как девушка.

Впереди забрезжил свет — выход близко. Свет четко обрисовывал стройную фигуру Хусейна. Он казался худым и высоким, как кипарис, даже шагая согнувшись в три погибели. Потом выпрямился и прыгнул. Одно мощное движение, взмах руками, этакий скачок барса — и его уже не видно.

Насколько трудно так вот прыгнуть, Нина поняла, когда они добрались до выхода из тоннеля — довольно узкое отверстие, никаких ступенек, ручек, крюков. Не на что опереться, не за что ухватиться. Нининым трамплином стал Максим. Он, кряхтя и проклиная судьбу, опустился на четвереньки, девушка ступила на его спину и выглянула на волю.

От того, что она увидела, их «прижизненный памятник себе» чуть не рассыпался. Совсем рядом с лазом Хусейн бился с каким-то мужчиной в просторных белых штанах и белой же рубахе. Это традиционное одеяние в Азии называют «камис-о-шальвар» (рубаха и штаны — в переводе). Вначале незнакомец не походил на одного из боевиков бекташи, но дрался не хуже, если не лучше тренированного Хусейна.

Нина ошеломленно глядела на битву мастеров. Мелькали руки, ноги, спины, лица. Звонкие шлепки и хрусткое дыхание мужчин доказывали, что обоим нелегко. Оба ловко уворачивались от ударов, только не от всех. На щеке Хусейна под глазом пламенел кровоподтек. У его противника сочилась кровью нижняя губа.

Это был не бокс, не каратэ, не дзюдо и не джиу-джитсу. Это была серьезная драка, в которой все средства хороши. Нина зачарованно наблюдала за Хусейном.

Чары рассеялись, когда Максим сдавленным, словно на него поставили земную сферу, и оттого тихим голосом поинтересовался:

— Ты еще долго будешь любоваться пейзажем, я уже верю, что он дивный.

Вопрос прозвучал, как из подполья.

Нина очнулась и не раздумывая бросилась помогать Хусейну. Подручными средствами. А под руку попался только рюкзак. Она без труда скинула мешок и изо всех сил ударила мужчину в шароварах по голове. Противники были абсолютно поглощены друг другом, и ее вмешательство произвело впечатление. Сильное впечатление. Враг Хусейна рухнул на песок и затих, хотя удар тряпичным узлом (благородный Хусейн не стал нагружать девушку тяжестями типа консервов или бутылок) вряд ли причинил существенный ущерб. Хусейн тоже пошатнулся, но устоял. Тут же бросился к поверженному противнику, ударил начавшего подниматься мужчину ребром ладони по шее и заломил ему руки:

— Дай веревку!

— Что?

— У тебя в рюкзаке должна быть веревка.

Конечно, узел, стягивающий вещмешок, не развязывался, а ремни клапанов застревали в замках. Нина возилась с рюкзаком не просто долго, а очень долго. Победить непослушный мешок все же удалось. Хусейн упаковал врага надежно, с гарантией. Тот был опутан капроновой тонкой веревкой с ног до головы и с головы до ног.

— Вот и хорошо. — Пожалуй, впервые Нина увидела на лице их благодетеля такую светлую и радостную улыбку.

— Кто это? — Девушка решила, что имеет право задать вопрос и услышать ответ. Ведь победа была общей.

— Сейчас узнаем. — Хусейн носком высокого шнурованного ботинка ударил обездвиженного мужчину.

— Эй, а я? Где вы там все? — Только теперь Нина вспомнила о забытом под землей репортере.

Она было бросилась к узкому лазу, но ее удержал Хусейн:

— Погоди, сначала его расспросим, — и тут же начал задавать вопросы, по-узбекски и очень быстро. Нина знала язык вполне прилично, только сейчас не могла разобрать ни слова. Впрочем, и разбирать особо было нечего. Хусейн тараторил как оглашенный (в нормальном состоянии он говорил разборчиво и даже степенно). Мужчина молчал. Его неподвижная нижняя челюсть свидетельствовала об отсутствии желания говорить.

— Ладно, как хочешь. — Хусейн за ноги поволок пленника к выходу из подземного хода, откуда по-прежнему слышались призывные вопли журналиста. — Поймай его! Сможешь?

Максим немедленно замолчал, и молчал до той поры, пока их спаситель не втолкнул плохо гнущегося из-за веревок врага в темную скважину. Журналист ойкнул.

— Оттащи, оттащи его подальше, — распорядился Хусейн.

— Его же не найдут! — Девушка подбежала к спасителю.

— Может, найдут, а может, и нет, — кивнул Хусейн.

— Это же жестоко!

— Нет, это просто правильно. Уверяю тебя, он поступил бы так же.

— «Так же» они уже поступали! — Журналист вмешался в спор из подполья. — И вообще, помогите мне выбраться.

Максим ловко уцепился за протянутую Хусейном руку. Спор о сброшенном в подземный ход пленнике прекратился сам собой, поспорить о чем-нибудь еще, к примеру, о том, что делать дальше, не разрешил Хусейн.

— Пошли.

Они двинулись вперед, снова гуськом — Нина в середине. Минут через десять девушка оглянулась — ей послышался сдавленный стон. Вдали из-под земли — они ушли довольно далеко от своего убежища — вытанцовывали языки пламени. Глиняное строение горело яростно. Рядом с пожарищем стояли два автомобиля. Их «джип» и скромный «газик», на котором, наверное, приехали бекташи.

* * *

— Мы так и будем бродить по пустыне? — Максим решил воспользоваться коротким привалом.

— Сорок лет, пока из нашей памяти окончательно не выветрится память обо всем, что произошло, — добавила Нина.

Хусейн не был склонен шутить.

— Идти осталось недолго.

Он легко встал и пошел вперед, отыскивая дорогу по лишь ему ведомым приметам.

Нина и Максим тоже поднялись, дабы последовать за предводителем. Предводителем, которому все нипочем. Ему в ботинки не сыпался песок — это у них горели подошвы; пот и пыль не терзали его нестерпимым зудом — это у Нины и Максима началась пустынная чесотка. Это их, менее тяжелые, чем у Хусейна, рюкзаки выкручивали руки и плечи, тянули к земле. А он, сильный, раскованный, шагал вперед и не посвистывал беспечно только из конспиративных соображений. Шли действительно недолго. Недолго для того, кому пять-шесть километров по вязкой, вздыбленной барханами пустыне — трын-трава и пустяки.

И опять, ведомые Хусейном, они оказались в нужное время в нужном месте. К восходу луны он привел Нину и Максима к очередной расселине, в которой был укрыт очередной «джип». Удивительно похожий на тот, что они оставили друзьям бекташи. И опять путешествие при лунном свете (фары Хусейн не включил) по пересеченной местности.

— Все возвращается на круги своя, — пробормотала девушка.

— Ага, к утру он привезет нас к какой-нибудь руине, а вечером нас будут поджигать. Круговращение веществ в природе.

На этот раз Хусейн знал дорогу не так твердо, как прошлой ночью. Несколько раз он доставал какую-то мятую бумажку, вглядывался в паутину линий (Нине удалось с заднего сиденья заглянуть ему через плечо) и потом уже жал на газ.

— Ты хорошо знаешь местность? — осторожно завела разговор девушка.

— Я здесь родился. Меня еще дед учил понимать пустыню.

— Драться тоже он тебя учил?

Хусейн усмехнулся краешком губ, глаза — сосредоточенные:

— Нет, это в другом месте.

— У бекташи?

— Там тоже занимались.

— Ну надо же какой… — Нина ногтями вцепилась в руку заговорившего журналиста, призывая к молчанию. Он явно собирался сказать гадость.

— Загадочный, необычный, — мягко продолжила фразу, начатую другим, девушка. Максим демонстративно высвободил руку и отвернулся. Если ей хочется подлизываться к надменному индюку — пожалуйста.

Странный он тип. Нина искренне недоумевала. С одной стороны, ее спутники проявляли приятное единодушие — дружно забыли об оставленном на смерть мужчине в шароварах. С другой — все время были готовы трепать друг друга, как бойцовые петухи.

— Зачем все-таки ты нас спасал?

— Так получилось, — пожал плечами Хусейн, — заданию это не повредит.

— Заданию?!

— А ты думала, это такой милый, среднеазиатский обычай, прятать в чистом поле дорогущие автомобили, устраивать в развалинах комфортабельные лежбища и складировать там же сухие пайки НАТО?

Хусейн глянул на журналиста с видимым одобрением и затормозил.

— Приехали. Поможешь мне. — Он снова смотрел на Максима. Тот безропотно последовал за вождем.

Мужчины ушли в темноту. Нина осталась в машине. Опять ожидание, унылое и нервное одновременно. Черт его знает, что еще задумал сотворить непредсказуемый Хусейн. Сколько она ждала — может быть, час, может, два, а может, пятнадцать минут.

* * *

Вернулись они молчаливые и суровые. Теперь Максим походил на Хусейна, прямо братья. Что-то изменилось. Не было между ними той искры, которая в любой момент могла привести к драке — на словах или на ножах.

Они тащили довольно тяжелый мешок, необычной формы, угловатый и твердый.

— Все, поехали, вот теперь надо спешить.

Хусейн уселся на водительское место, Максим устроился с ним рядом. Девушка почувствовала себя заброшенной и забытой — раньше они с журналистом ехали на заднем сиденье вместе. Спелись. Одиночество тяготило. Как с ним справиться, Нина пока не придумала.

Довольно скоро они выбрались на шоссе.

Хусейн машину не жалел. Они неслись как угорелые по пустынному шоссе. Куда? Зачем?

Девушка внимательно вглядывалась в указатели. Вроде бы шоссе Бухара — Самарканд. Дорога, по которой они с Максимом беззаботно ехали в Бухару почти неделю назад. Шоссе, где прозвенел первый звонок как предупреждение о грядущих злоключениях.

— Максим, — девушка решила нанести удар по самому слабому звену неожиданного тандема, — Максим, помнишь, здесь разбили твою камеру.

— Да, сволочи. — И все. Это разговорчивый репортер!

— А куда мы едем? — Теперь она спрашивала обоих. В ответ — тишина. И мотор гудит, как у самолета. Тягостное одиночество превратилось в обидное. Почему они ее отстранили? Девушка не выдержала:

— Если бы видели себя со стороны, вы бы поняли, насколько оба противны, даже отвратительны. Играете в мадридские тайны, корчите из себя крутых мужчин. Хусейн, может быть, не без оснований, но ты — на пустом месте. Даже глупый еж в лесу догадался бы, что в этом мешке, который вы с такими предосторожностями погрузили в багажник, — это пресловутый клад бекташи. Клад, который ты искал с маниакальным упорством, кстати, кроме упорства и тщеславия, в тебе и нет ничего, и который Хусейн решил прикарманить. Потому-то он и сбежал от шейха. А ведь, наверное, клятву верности ордена дрожащим от волнения голосом читал!

Нина говорила долго и громко. Штрихи, детали, почти не замечаемые раньше, помогли нарисовать яркую, не очень приглядную, но все объясняющую картину.

— Я приносил клятву, но знал, что ее нарушу. И клад здесь ни при чем, — холодно перебил девушку Хусейн. — И если мы решили что-то от тебя скрыть, это вовсе не означает, что мы тебе не доверяем. Просто иногда незнание — благо.

Нина зашипела, как разъяренная тигрица.

— Самодовольные мачо. Пара безмятежных кретинов. Вы и скрыть-то толком ничего не умеете!

Максим всегда считал обвинения в мачизмо завуалированным комплиментом. А потому счел необходимым разъяснить ситуацию Хусейну:

— Не обращай внимания, брат, она в таком духе с самого Петербурга выступает.

От обиды девушка чуть не задохнулась:

— Ладно, пусть Юпитер действует. Время покажет, кто здесь бык.

* * *

Цветной лентой мелькали огни, свет фар встречных машин смешивался с освещенными окнами домов в редких поселках. Стрелка спидометра джипа трепыхалась у отметки «150».

Хусейн блеснул еще одним талантом — он великолепно чувствовал трассу и управлялся с автомобилем. Проехали Самарканд. И снова вперед.

Нина скукожилась на заднем сиденье. Размышляла. Во-первых, куда и зачем они мчатся с такой скоростью, во-вторых, как им удалось так быстро договориться? Скорее всего их спаситель посулил репортеру что-то очень для него привлекательное. Что?

Историю клада и… Горячо. Нина даже чуть вздрогнула, словно мысль обожгла ее. «Я знал, что нарушу клятву, и клад тут ни при чем». Зато кем-то заранее подготовленное бегство, настоящие укрытия, все эти «джипы», продукты, амуниция очень даже «при чем».

Хусейн — разведчик в стане бекташи. Они ему попались случайно, этакий трофей, вроде довеска к кладу. Девушка по-кошачьи облизнула губы, улыбнулась и расслабилась. Пусть играют в шпионов. Мужчины обречены оставаться детьми. Особенно в двадцатом веке.

* * *

— Граница. — В этот раз Хусейн почему-то счел необходимым объяснить, что он собирается сделать. — Я сейчас вернусь. Позвонить надо.

Пограничный КПП походил на обыкновенный пост ГАИ. Каковым он собственно и являлся до провозглашения независимости и суверенитета. В застекленном шалаше сидели те же самые гаишники, в той же самой форме. Только теперь их вооружили автоматами. Впрочем, автоматическое оружие есть и на непограничных постах ГАИ, рассеянных по необъятным просторам Содружества Независимых Государств. Слишком много разбойничков пасется при больших дорогах, возвращаются времена атамана Кудеяра.

Хусейн зашел в домик под острой крышей.

— Ты знаешь, куда мы едем? — Максим вдруг стал прежним, свойским и разбитным. Нет гранита в чертах лица, нет меди и свинца в голосе.

— Я знаю только то, что положено. Это ты у нас теперь приобщенный и посвященный.

— Ну что ты городишь ерунду. Я немножко мимикрировал, приспособился, так сказать, к обстоятельствам. Ну чтобы больше узнать.

— Поздравляю.

— Ну перестань дуться. Скажи, куда мы едем. Ты же бывала в этих краях.

Нина догадывалась, что они находятся на границе с Таджикистаном. Где-то недалеко от Пенджикента. Однако распространяться о своих догадках не собиралась. Самодовольных мужчин необходимо наказывать. И чем чаще, тем лучше.

Наказание молчанием было недолгим. Вернулся Хусейн:

— Все в порядке, билеты я заказал. Транспорт тоже, — и завел машину. Границу они проскочили быстро и безболезненно. Шоссе, придорожный пейзаж и транспортный поток этого независимого государства практически не отличались от того, что они видели раньше. Только дорожные указатели на другом языке.

— Полетим из Душанбе? — деловито поинтересовалась Нина. Хусейн глянул на нее с видимым уважением. И не ответил. Ведь в вопросе уже был ответ.

От Пенджикента (Нина там была как-то на археологических раскопках — в древнем городище до сих пор работает экспедиция Эрмитажа) до столицы неумиротворенной республики чуть больше трехсот километров. Через три часа они должны быть на месте.

Интересно, почему Хусейн выбрал беспокойный Душанбе?

Ехали без приключений. До поры до времени. Нина всматривалась в картинки за окнами: город, названный именем ярмарочного понедельника, она знала неплохо. Вроде бы добрались.

Хусейн прибавил скорость, оглянулся. Чуть позже еще раз посмотрел в зеркальце. И еще сильнее надавил на педаль газа.

— Так я и знал. — Он ни к кому не обращался.

— Это, наверное, местная дорожная полиция. — Журналист любил использовать новые, пахнущие заграницей названия — особенно когда речь шла о чем-то старом, еще советском. — Мы же правила нарушаем.

— Правила тут ни при чем, — отмахнулся от Максима их предводитель. — Я так и знал, что они не удержат информацию.

Его слова прекрасно вписывались в Нинины домыслы. Он скорее всего работает на некую могущественную организацию. И большую — в больших конторах всегда происходят утечки. Это закон.

Девушка сползла пониже и тоже осторожно обернулась: позади несколько машин. Больше всего на хвост походила огромная и черная, настоящий катафалк. Минут через десять Нина опять посмотрела в заднее окно: катафалк следовал за ними как привязанный. Хусейн почему-то сбавил скорость, и теперь они ехали как паиньки — шестьдесят километров в час. Заслуживают гаишной грамоты.

Справа мелькнул указатель — аэропорт близко. Преследователи тоже. Интересно, что будет? Девушка с прохладным любопытством посмотрела на Хусейна — в том, что он выкрутится, она не сомневалась. А значит, выкрутятся и они с Максимом.

Катафалк тоже ехал по правилам. Останавливался на светофорах, дисциплинированно мигал лампочками поворотов. И ехал строго за ними.

— Засыпаешь? Засыпай, засыпай… — довольно злобно приговаривал Хусейн. Задремавший было и пропустивший из-за этого самое начало погони, Максим обиженно посмотрел на соседа: «Мы же договорились дружить, а ты» — эти укоризненные слова можно было прочесть в его взгляде.

Ни Нина, ни Хусейн на репортерские укоры внимания не обратили. Хусейн проскочил поворот на аэропорт, потом резко дал задний ход, предварительно съехав на обочину, — и юркнул на оставшуюся вроде бы позади дорогу.

Катафалк с этим маневром не справился — его занесло и закрутило на придорожном песке. А после и вовсе перевернуло. Нина следила за этими сулящими спасение сальто.

Раздалось несколько хлопков.

— Чудаки, по колесам стреляют, — машинально пробормотал Хусейн. Нина изумилась: во-первых, она полагала, что выстрел можно отличить от автомобильного выхлопа, а во-вторых, ничего чудного в попытке прострелить колесо нет. Предводитель развеял ее удивление:

— Эти колеса не прострелить, литые. Профессионал должен об этом знать.

Вероятно, преследователи вспомнили, что они профи, и продырявили заднее стекло их джипа.

— На пол, оба! — Сам Хусейн тоже сполз как можно ниже, однако руль из рук не выпустил.

Пальба прекратилась. Они подъезжали к аэропорту столицы солнечного Таджикистана.

Ничем не примечательное длинное одноэтажное здание. Таких много в крупных городах бывшего СССР. Серый асфальт скучно гармонирует с не менее серыми стенами. Двери, рамы относительно больших (по местным меркам) окон выкрашены почему-то в зеленый цвет.

Раннее утро, а в аэропорту весьма людно. Причем проезжих и приезжих можно легко отличить от завсегдатаев — дежурных таксистов, торговцев и попрошаек.

В эту толпу и швырнул Хусейн своих спасенных. Препроводил их маловразумительным напутствием:

— Быстро в сектор «Интуриста». Там для вас билеты — заказаны на фамилию Махомадов.

И умчался, оставив, как воспоминание, облако пыли и запах гари. Ничего дьявольского — просто от резкого торможения резина чуть не загорелась.

Нина и Максим очумело озирались.

— Какой «Интурист», какие билеты? У нас даже паспортов нет! — Вопль репортера пропал втуне. Единственный отклик — внимание завсегдатаев. К ним тут же подскочили четверо живописных пацанчиков в спортивных драных штанишках, в топорщащихся, больше похожих на броню, футболках и рубашках, все четверо в галошах на босу ногу, двое острижены под ноль, двое лохматые. И затянули на четыре голоса:

— Братан, дай на хлеб, — причем самый отчаянный схватил Максима за руку, чуть повыше локтя.

Ястреб пера попробовал вырваться:

— Ты что, не видишь? — Журналист пытался сбросить повисшего на нем мальчишку.

Дети, конечно, видели. Видели двух вполне благополучных иностранцев, только что высаженных из иностранного же автомобиля и направляющихся в привилегированный интуристовский сектор аэропорта. Даже глупый суслик сообразил бы, что благополучные иноземцы должны и могут поделиться частью своего благополучия с несчастными аборигенами. Мальчишки были во много раз умнее сусликов.

— Ну сделай что-нибудь, скажи им! — Журналист понял, что в одиночку ребятню не одолеть.

— Что я им скажу? — Нина, которую аэровокзальные шакалята пока не трогали, озиралась и старалась угадать, куда делся Хусейн. Судя по всему, он умчался в сторону служебных ворот.

— Бороу, ба хайр, (ступайте с миром). — Девушка с трудом вспомнила таджикскую фразу. В свое время ее однокурсники-иранисты нещадно эксплуатировали медовый язык Саади и Хайяма, кое-какие словечки и выражения отлично заменяли примитивные ругательства. Совет «ступай с миром» успешно вытеснил общепонятное «пошел к черту» или еще дальше. Дети залов ожидания и взлетных полос, услышав родную речь, удивились, насторожились, но не отступили.

— Идем в «Интурист», кажется, это следующее здание. — Нина схватила репортера за другую руку.

До отделения для особо важных персон, которое волею родного Аэрофлота превратилось в резервацию для обладателей заграничного паспорта, Нина и Максим добрались без приключений. Шлейф из четырех побирушек, исполняющих гимн «Браток, дай на хлеб», приключением считать нельзя. Просто местный колорит.

В просторный и пустой сектор «Интуриста» их пропустили без звука. Служитель, как и попрошайки, ни на секунду не усомнился в том, что Нина и Максим имеют полное право отгородиться от обыкновенных пассажиров стенами привилегий. Грязная одежда, песок, высыпающийся из причесок путешественников, и полное отсутствие багажа его не смутили. А назойливых пацанчиков служитель отослал обратно одним-единственным грозным взглядом.

Нина с трудом проглотила смешок. И они чинно ступили на неоскверненный пассажиропотоком пол интуристовского сектора.

Роскошь для иностранцев — это, во-первых, безлюдье, во-вторых, обитые мягким велюром и почти не продавленные кресла и диванчики и, в-третьих, стены, обшитые рейками из натурального, обожженного паяльной лампой дерева, стены, украшенные свидетелями гордой и славной истории Аэрофлота — старыми календарями, с которых разные девушки с одинаковыми улыбками агитировали летать только и исключительно рейсами Аэрофлота.

Нина оробела. Максим же, наоборот, вдруг почувствовал родную стихию. Он приосанился и бодро направился к окошечку, за которым пряталось единственное в этом зале живое существо — кассир.

— Здравствуйте, девушка!

Из полуовального отверстия выглянуло миловидное лицо матери, как минимум, четверых детей. Аккуратная башня прически, тонко выщипанные брови и улыбка, скрывающая мысли о тяжких обязанностях матери семейства.

— Девушка, только вы можете нам помочь. — Максим точно знал, как надо действовать в подобных обстоятельствах. — У вас для нас, — пристальный взгляд и интимная полуулыбка разукрашивали простые слова, работали на подтекст и подсознание, — есть билеты. Заказанные на фамилию, — журналист на секунду задумался, — Мухамадов. Посмотрите.

— Куда билеты? — Судя по реакции, Максиму удалось произвести должное впечатление.

— А вы посмотрите! Заказ точно есть. Фамилия…

— Заказы не у меня, а…

Каждый, кто вел переговоры со служителями транспортной музы, знает, что не следует опускаться до обсуждения служебных трудностей.

— Но вы же можете нам помочь. — Репортер остановил жрицу душанбинского «Аэроинтуриста».

— Сейчас. — Она улыбнулась почти по-родственному. Наверное, Максим был похож на ее сына или на мужа в молодости.

Кассирша достала рацию:

— Ваня, Ваня, — на позывные рация откликнулась хрипом и бормотанием, — Вань, у тебя есть бронь для Магомадова? Что, есть Петербург? Ты принесешь? Так я оформляю. — Та, кого Максим называл девушкой, приступила к выполнению служебных и священных обязанностей.

— Фамилия? Самохин, Максим Александрович, два билета. А паспорт?

К этому вопросу журналист был не готов.

Он обернулся, рассчитывая на помощь спутницы. Но Нина пропустила мимо ушей большую часть переговоров — она не могла отвести глаз от окна, от взлетного поля.

Довольно далеко от магистральных путей душанбинского аэродрома, в самом дальнем его конце, был отведен уголок для малой авиации. Мелкие самолетики, необходимые для сельскохозяйственных работ, скорой медицинской помощи и прочего, а также вертолеты теснились на небольшом участке взлетного поля, небольшие крылатые и винтокрылые машины демонстративно не «смотрели» на могучих старших братьев. Но именно там Нина заметила «джип», на котором они выбрались из пустыни. Она не смогла разглядеть водителя: слишком далеко загнали местную авиацию, — но, прах и пепел, девушка, не слишком разбирающаяся в моделях авто, не могла не узнать автомобиль предводителя. Какие-то люди суетились вокруг «джипа», притулившегося рядом с вертолетом.

Максим все же сумел привлечь внимание девушки, он прибег к способу радикальному и надежному — толкнул ее под ребро.

— Она требует паспорта… Что делать будем?

— Вечный вопрос. А билеты есть?

— Да. — Максим, полузабывший о недотепистости спутницы, еще разок толкнул ее. — Есть, но документы и деньги… Твой Хусейн…

Нина, погруженная в раздумья о только что увиденной на аэродроме сцене, машинально посоветовала:

— Пусть еще раз проверит бронь и заказ, я думаю, там все предусмотрено.

Уж если Хусейн умудрился минута в минуту заказать вертолет для дальнейшей транспортировки клада бекташи, о таком пустяке, как документы для попутчиков, он не мог забыть.

— Проверьте заказ еще раз. Я уверен, что есть все необходимые данные.

Убеждать девушек и женщин из сферы обслуживания входит в круг профессиональных обязанностей репортера, Максим своими должностными обязанностями не пренебрегал.

Все уладилось в мгновение ока. Аэрофлотовская матрона еще раз связалась с Ваней-невидимкой, внимательно выслушала ответный хрип и урчание и больше вопросов не задавала.

— Ваш рейс через полтора часа. Вас пригласят на посадку. — Она улыбнулась точно так же, как ее коллеги с календарей.

* * *

Девушка и репортер устроились в самом дальнем и темном углу зала ожидания для очень важных персон. Кроме них, в зале никого не было, они могли расположиться где угодно, но инстинкт самосохранения, обострившийся в ходе недавних событий чрезвычайно, загнал их в безопасный сумрак. Впрочем, недостаточный для обеспечения подлинной безопасности, — об этом прекрасно знают специалисты, каковыми Нина и Максим считаться не могли даже после пережитых приключений.

Специально для них зажгли черное табло, извещающее о грядущих рейсах. Кроме диванов, никаких удобств для пассажиров не было, так что очень пригодились бы припасы, в свое время надежно упакованные Хусейном в их вещевые мешки. О них приходилось только мечтать — все осталось в багажнике «джипа».

Покой, ожидание и вынужденное бездействие будят желания. Очень хотелось пить, вымыться в душе, переодеться и перекусить. У них были только сигареты. Тоже из натовских пайков. Оба мирно курили, что несколько отвлекало от прочих устремлений.

— Привет, ждете вылета? — Хусейн и по каменным плитам умел передвигаться без шума. Снова подкрался незаметно. Скорее всего он вышел из служебной комнаты, а не прошел через охраняемый бдительным стражем главный вход.

Нина и журналист одновременно посмотрели на предводителя. Спокойно, без страха и паники. Они привыкли к внезапным появлениям Хусейна. И зал ожидания аэропорта все еще считали надежным убежищем, а авиабилеты — гарантией возвращения. Это в песках ступившие на путь тариката мюриды с современными пистолетами и автоматами в руках беспрекословно выполняли любые приказы. Это в песках власть сосредоточилась в руках интеллигентного шейха, легко отдающего приказы: казнить, похитить, убить, пытать, — шейха, не ведающего о гуманистических устремлениях века двадцатого, зато прекрасно знающего, как пользоваться компьютером, радиотелефоном и телефаксом.

— Все в порядке? — спросила Нина и сама устыдилась спрятанной в вопросе холодноватой вежливости. Так со спасителями не разговаривают. Хусейн не обиделся.

— Сейчас вас позовут на посадку. Пора прощаться.

Усиленный динамиками голос давешней матроны действительно пригласил двух пассажиров к выходу на взлетное поле. К выходу номер два.

— Ладно, у трапа попрощаемся, — тут же принял решение Хусейн. И первым двинулся в нужную сторону.

Опять превратившись в ведомых, Нина и Максим потянулись за ним.

У дверей, помеченных двойкой, стояла стюардесса, улыбчивая и спокойная, она ласково помахала им рукой. Хусейн переступил порог и тут же отпрянул:

— Черт, здесь ждут!

Он схватил в охапку недоумевающую барышню в синем форменном костюме. Она почти не сопротивлялась.

— Быстро. Через главный вход.

Они бежали очень быстро. Попутно Хусейн втолковывал стюардессе, что она должна сделать:

— Закажите автобус туда, откуда повезут других пассажиров. Мы подождем там. И поскорее.

Магнетизм, присущий их барсоподобному, железнотелому предводителю, сработал великолепно. Хозяйка пятого океана выполнила его распоряжения беспрекословно. Как только они ворвались в здание аэровокзала для простых смертных, она объяснила диспетчеру (или тому, кто в Аэрофлоте отвечает за отправку важных пассажиров) о странных пожеланиях вверенных ей важных персон.

— Пойдемте, сейчас подъедут.

— Мы подойдем через пару минут.

Хусейн подогнал ведомых к стене:

— Отдышитесь пару минут, я пока осмотрюсь. Досадно получилось.

— Слушай, на кого ты работаешь? — Нина решилась перебить предводителя.

— А зачем тебе это знать? — Он без тени смущения ответил вопросом на вопрос. — Вот вас отправлю — и тоже в путь.

Девушка тут же посмотрела на табло. Анкара, Москва, Дели. Через два часа самолет на Ташкент. Хусейн перехватил ее взгляд и покачал головой.

— Ты летишь другим рейсом? — спросила Нина.

— Другим, и не в этом дело. Пошли.

Он осторожно шагнул к выходу для черни. Провел их через толпу. Обыкновенные пассажиры, толпившиеся в загоне, по-аэрофлотовски именуемом «накопитель», тоже заметили подошедший автобус и кинулись к дверям. Строгая стюардесса невозмутимо пояснила, что эта машина для пассажиров первого сорта. Толпа зароптала и смирилась. «Икарус» повез к самолету троих.

Нина вспоминала список городов: Анкара, Дели, Москва, Ташкент. Интересно, куда направляется Хусейн? Более практичный Максим был озабочен другим.

— Ты уверен, что сейчас все обойдется?

— Скорее всего обойдется. — Хусейн настороженно озирался. — Может, и вообще-то — лишние предосторожности. — Тем не менее он не только довел обоих спасенных до трапа, но и поднялся с ними вместе.

Белый «ТУ-134» встретил компанию улыбками очередных стюардесс.

— Вот теперь порядок. — Хусейн вдруг перестал быть серьезным, разулыбался — второй раз за время их совместного путешествия. Потом сунул руку в нагрудный карман комбинезона.

— Это вам на память. — Девушка ахнула. Их предводитель протянул Максиму крошечную, усыпанную жемчугом иконку, старинный оберег — когда-то суровый лик святого хранил от напастей православного воина. — А это тебе. — Хусейн повернулся к Нине.

Щелкнул замочек — вокруг Нининой шеи обвилось золотое ожерелье, старинная работа: скрепленные причудливыми узлами цепочки тончайшие пластины, и на каждой рисунок — охота, война, пир, всего не разглядеть.

— И серьги — ты носишь. — Снова восторженный писк, на который Хусейн, как подобает воителю, не обратил внимания.

Он обменялся мужественным рукопожатием с журналистом. Потом к нему бросилась Нина:

— До свидания, и все же скажи — Анкара или Ташкент?

— Ох умна. Я бы на тебе женился, да ты не пойдешь. — Крепкие руки легли на плечи девушки. Узкие черные глаза столкнулись с серо-голубыми, широко распахнутыми. — Не скажу. Но знай: шейх — это особый случай. Я его с детства знаю. Он, между прочим, в МГУ учился. Кандидат наук. Самая мерзкая порода — готовы столкнуть свою страну в трясину средневековья, лишь бы им было хорошо. И мой отец знал его отца — тот тогда партийным боссом был. Вот. — Хусейн замолчал, потом добавил: — И знай еще: Восток вовсе не заросшее ритуалами болото. Восток — умеет быть динамичным. Ты же видела!

Если поверить, что Хусейн — олицетворение Востока, то — безусловно «да», цель и стремление к цели. Нина кивнула.

Обветренные губы воина пустыни коснулись ее щеки. Легкий, почти невесомый поцелуй.

— Прощай.

— Может, увидимся. — Девушка не могла отвести глаз и высмотрела крепкий поцелуй в губы.

* * *

По трапу уже поднимались рядовые пассажиры. Максим многозначительно кашлянул и двинулся к указанным в билетах листам.

Хусейн пошел против пассажиропотока, сказал что-то водителю грузовика-трапа, подсел в кабину.

Нина прижималась к дверям-люку — на нее почему-то не кричали обремененные поклажей путешественники, хотя она мешала. Посадка окончена. Закрываются двери. Самолет зарычал и тронулся. Грохот авиадвигателей заглушил рокотание отъехавшего трапа.

Последний взгляд. Вроде все спокойно.

* * *

Почти час они молчали. Максим отхватил место у окна по праву первенства. Девушка — она последней вошла в салон — долго разглядывала подарки. Три золотые бесценные безделушки.

— Ты хоть заглянул в этот сундук? Увидел предел своих мечтаний?

— Ну, как тебе сказать, увидел. Монеты там, слитки золотые, драгоценности, вроде этих.

— И что? Прославишься?

Максим кивнул. И суровый святой, устроившийся на журналистской груди, тоже кивнул. А может быть, померещилось?

— Я же нашел клад. Не важно, кому он достался. Ведь из-за этого клада людей убивали, травили, как крыс. Хусейн мне все рассказал, его парня шейх пристрелил. Помнишь ребят, которые с ним были, когда мы сундук нашли? Он им велел клад перепрятать, а потом исполнителям пулю в висок.

Нина сообразила, куда вдруг так заспешил степенный шейх, когда они беседовали в его военно-полевом дворце. Трясина умеет убивать. Трясина, сплетенная из властолюбия и фанатизма. Девушке стало жутко.

— Эти бекташи — серьезные ребята, — невозмутимо продолжал журналист, его такие мелочи не пугали, — тут есть предмет для книги. Ты мне, конечно, поможешь со всякими заклинаниями и обычаями. Но основное я ухватил. Твой Хусейн тоже не за печкой уродился. Их в отряде двое было. Он и тот парень, который клад прятал, а перед смертью успел план-схему спрятать на базе, где мы горели.

Нина вспомнила бумажку, в которую заглядывал их предводитель.

— Чувствуешь, знает, что почти на неминучую смерть идет, а о деле не забывает. Позитив, это такой позитив, мой главный от позитива тащится. К тому же борьба с исламским фундаментализмом — это сейчас актуально, в свете последних событий, — важно изрек журналист.

— Это ты сам про фундаментализм придумал? — осторожно поинтересовалась девушка. Кажется, репортер возрождался к прежней жизни.

Цивильная обстановка салона авиалайнера, утомленные, но спокойные лица пассажиров, стюардессы, едва раздавался звонок, бегущие на помощь, — обыденность конца двадцатого века доказывали: трясина, злобно хлюпая, отпустила их.

Их отпустила весьма могущественная трясина, умеющая мобилизовать боевиков, отыскивать путников в пустыне, устраивать хорошо оснащенные текке и базы, набитые натовской амуницией, рассылать вертолеты и беспошлинно вывозить сокровища. И умеющая загадывать загадки. Куда улетел борт, заказанный Хусейном? Нина не могла найти ответ. Скорее всего Анкара. А значит, на гладкой, затянутой ряской традиций поверхности еще вспенятся пузыри боев и волнений.

— Ты сам про исламский фундаментализм придумал? — повторила вопрос Нина.

Максим, соглашаясь, опять кивнул, и опять показалось, что на его груди вместе с ним кивнул суровый святой.

1995 год

ПРИМЕЧАНИЯ

Абу (араб, отец) — употребляется как приложение к имени.

Айван (перс.) — в Средней Азии терраса с плоским покрытием на колоннах или столбиках.

Аль-Азхар — мечеть и мусульманский университет в Каире, крупнейший центр подготовки служителей культа для всех мусульманских стран.

Апокриф (греч. тайный, сокровенный) — 1) произведения иудейской и раннехристианской литературы, не включенные в библейский канон и не признанные Церковью; 2) сочинение, авторство и содержание которого недостоверно.

Арк (перс.) — крепость, цитадель.

Ата (тюрк, отец) — вежливое обращение к старшему.

Бей (тюрк.) — господин.

Бекташи — турецкое суфийское братство, названо именем турецкого проповедника Хаджи Бекташа, позже оформилось как четкая организация, со строгой дисциплиной, разработанным ритуалом приема, символикой, пользовалось большим влиянием в корпусе янычар. В 1826 г. после разгрома корпуса янычар было запрещено, однако к середине XIX в. возродило свое влияние, в 1925 г. распущено еще раз, но общины бекташи официально действовали в Албании, Египте до конца 60-х гг. XX в., в настоящее время общины братства есть и в Югославии, и в США.

Вакуф (вакф) — в мусульманских странах движимое и недвижимое имущество, переданное или завещанное на религиозные или благотворительные цели; списки такого имущества — реестры — хранились при мечетях.

«Вис и Рамин» — романтическая и одновременно юмористическая поэма Гургани, персидского поэта XI в.

«Гулистан» — сборник притч в стихах и прозе, написанных Саади, персидским поэтом и писателем XIII в. Считается, что «Гулистан» — своеобразный свод житейской мудрости.

Дастархан (перс.) — накрытый стол, угощение.

Зикр (араб, упоминание) — ритуальное упоминание имени Аллаха, совершаемое по особой формуле, вслух или про себя, иногда сопровождается определенными движениями. Особое значение зикру придавали суфии, он помогал «приблизиться к богу», цель личного или коллективного зикра — вызвать состояние экстатического транса.

Зиндан (перс.) — тюрьма, подземелье.

Исламский фундаментализм — термин, заимствованный из христианства, объединяет все течения в исламе, направленные на укрепление веры в фундаментальные источники ислама, неукоснительное выполнение предписаний Корана и шариата, введение традиционных установлений в качестве обязательных норм современной жизни. Для идеологии и политической практики многих фундаменталистских организаций характерны экстремизм и применение методов террора.

Исмаилиты — последователи одного из направлений шиизма, появление исмаилизма связано с расколом по вопросу о преемнике имама Джафара ас-Садика. Исмаилиты действовали как в Северной Африке, так и на территории Сирии, Ирана и Средней Азии. Вероучение подразделяется на внешнее, для всех членов общины, и внутреннее, для посвященных, в которое включено аллегорическое толкование Корана, вера в появление скрытого имама, странствие и переселение душ.

Иснад (араб.) — цепочка ссылок на рассказчиков в сборниках преданий о пророке Мухаммаде. Аль-Бухари не мог создать иснад, как посчитал герой, но действительно опросил более тысячи человек, записал более 600 тысяч историй из жизни пророка, и 7300 вошли в его сборник хадисов как достоверные.

Йездигерд III — последний царь Ирана из династии Саса-нидов (632–651), после арабского завоевания бежал к реке Аму-Дарья, где попытался собрать новое войско, но погиб. По легенде, его убил мельник, которому понравился перстень царя; по другой версии, его убили соратники.

Казы Мулла — один из создателей и руководителей суфийского братства на территории Северного Кавказа, объявил себя имамом в 1830 г., созданное им движение, известное как мюридизм, стало центром войны горцев против России, опорой братства были мюриды — воины.

Кысмет (кисмет) (араб.) — судьба, рок.

Мазар (араб.) — место поклонения, культовое сооружение над гробницей святого аль-Бухари — арабского богослова (810–870), много путешествовавшего по мусульманскому Востоку, составителя одного из самых авторитетных сборников хадисов — преданий о жизни Мухаммада.

Махди-Каим (араб, махди — ведомый) — в данном случае ведомый Аллахом, мусульманский мессия, провозвестник близкого конца света, у суннитов последний обновитель веры, преемник Мухаммада, у шиитов вера в Махди слилась с верой в скрытого имама, именно с именем Махди связывают веру в восстановление справедливости на земле.

Махмуд II — турецкий султан (1784–1839), провел ряд прогрессивных реформ, в том числе ликвидировал янычарский корпус и военно-ленную систему, при которой земли раздавались во временное владение тем, кто служил в турецких войсках.

Младоузбеки — по аналогии с младоафганцами и младотурками, так называли участников политических движений, боровшихся с феодальными пережитками, сторонников буржуазных, рыночных реформ.

Муэдзин — служитель мечети, призывающий верующих к молитве, сейчас его часто заменяют магнитофоном.

Накшбендийя — суфийское братство, названное именем руководителя Баха ад-Дина Накшбанда. Братство всегда играло большую роль в социально-политической жизни стран распространения ислама, в том числе в Средней Азии. Для братства характерен постулат обязательного контакта со светскими властями «с целью защиты интересов простых людей».

Нун — одна из последних букв арабского алфавита.

Оглу (тюрк, огул — сын) — употребляется как род отчества.

Пирезоль (перс, старуха) — традиционная героиня персидских сказок.

Староосманский — имеющий отношение к средневековой Турции, которую называли Османской, по имени основателя державы Османа I.

Сулейман Челиби — выдающийся турецкий поэт, жил на рубеже XIV–XV вв., автор поэмы «Мевлид-е Неби» — «Рождение пророка», в этой поэме он собрал сказания о жизни пророка Мухаммада и первым назвал день рождения Мухаммада — 12 раби.

Суфизм (араб, суф — шерсть) — мистико-аскетическое течение в исламе, целью суфиев было уничтожение своих личностных качеств и замена их божественными или полное слияние с божественной истиной. Будучи изначально проповедью смирения, суфизм сыграл значительную роль в политической жизни многих мусульманских стран, становился идеологией многих повстанческих движений.

Такийа (араб. осмотрительность, осторожность) — благоразумное скрывание своей веры, особенно в среде инакомыслящих, один из руководящих принципов шиитов-имамитов, исмаилитов.

Тарбаган — млекопитающее рода сурков, считается носителем возбудителя чумы.

Текке (тюрк.) — обитель, приют для суфиев, вокруг текке объединялись не только члены братства, но и сочувствующие, те, кто оказывал материальную или другую помощь. Текке строили как отдельный комплекс зданий с мечетью, комнатами для молений и жилья, но иногда текке помещались в частных домах.

Улугбек Мухаммад Тарагай (1394–1449) — государственный деятель, ученый, просветитель, V 1409 г. правитель Самарканда, построил обсерваторию, руины которой сохранились до наших дней.

Фирман — (перс.) — указ правителя.

Ханым (тюрк, госпожа) — вежливое обращение к женщине.

Хариджиты (араб, харадж — выступать) — самая ранняя в исламе религиозно-политическая группировка, часть сторонников халифа Али, которые после начали с ним вооруженную борьбу, позже хариджитами называли всех, кто выступал против законной власти, поборники неукоснительного выполнения всех религиозных предписаний, причем учение предписывало убивать всех, кто совершил «тяжкий грех».

Хаус (перс.) — в Средней Азии небольшой пруд.

Хуруфиты (араб, хуруф — буквы) — община шиитов-мистиков, основанная в XIV в., учение делилось на внешнее и внутреннее, основой внешнего учения была вера в мистическое значение букв, внутренний аспект учения идея богоявления в человеке. Их учение оказало влияние на идеологию братства бекташи.

Чачван — черная сетка из конского волоса, закрывающая лицо, носится с паранджой. Паранджа — (араб, фараджийя — верхняя, свободная одежда) — в Средней Азии женский халат с ложными рукавами, покрывает женщину с головы до ног.

ФАНАТИКА ВЫЗЫВАЛИ?

Мужчины, сидевшие за столом, были веселы, умны, талантливы. Также наличествовали два других и непременных в сегодняшнем мире качества: сила и здоровый цинизм. Каждый знал и любил свое дело, каждый умел грозить не на шутку, смело спорить, бранить за дело, и каждый знал, что такое пир горой.

Именно пир и был в разгаре. Наскоро застеленный использованными факсами письменный стол заставлен высокими бутылками — льдисто-туманными с водкой «Абсолют», прозрачными и круглыми с полюбившимся стремительно капитализирующимся россиянам «Мартини»; для тех, кто полагал, что нет ничего лучше воспоминаний студенческой молодости, купили «Кинзмараули» и «Хванчкару». Студенты восьмидесятых довольствовались куда менее изысканными болгарскими «Огненным танцем» и «Вечерним звоном». Стоили они меньше двух рублей, и кроваво-красное содержимое полностью оправдывало причудливые наименования. «Хванчкару» в те былинные времена потребляли не нуждающиеся студенты, а люди куда более состоятельные и со связями. Впрочем, в России за неимением гербовой всегда писали на простой и наоборот.

Закусывали любовно подобранные напитки, во-первых, принесенной кем-то квашеной капустой, во-вторых, яблоками. Третьим и последним блюдом был шоколад компании «Фазер», с орехами и изюмом. Не густо для шестерых голодных мужчин. Но никто не унывал: они же на Литейный не есть пришли, а работать. И пусть будет стыдно тому, кто плохо подумает о них и их работе, глядя на полупустые бутылки.

— Ну, еще по одной, — хозяин кабинета ловко наполнил бокалы, — я рад видеть здесь тех, кто нам помогает, кто знает, почем фунт милицейского лиха.

Человек наивный решил бы, что в пресс-центре Главного управления внутренних дел по Петербургу и Ленинградской области проходит слет внештатных сотрудников милиции, в просторечии — стукачей, и ошибся бы. В служебном и довольно тесном кабинете сидели: глава криминального отдела газеты «Поколение» усатый и добродушный Василий Стрекалов, криминальный репортер из телевизионных новостей коренастый и улыбчивый Валентин Сараевский (он любил посетовать на псевдоаристократичность собственной фамилии: «Кто Волконский, кто Шуйский, кто Рымникский или Таврический, а мои предки решили увековечить никому не ведомый сарай»). Также присутствовали мальчик из юного еженедельника «Голос», корреспондент старейшей петербургской газеты «Городские вести» — почти пятидесятилетний, солидный и умудренный многолетним общением с различными милицейскими начальниками Сергей Никитич Барсиков и патриарх, зубр и акула петербургской криминальной журналистики — Максим Самохин. Он, на правах любимца публики и любимчика двух последних начальников ГУВД и, соответственно, двух начальников милицейского пресс-центра, сидел на почетном гостевом месте — по правую руку хозяина. И преимущественно молчал. Не пристало столь важной персоне впустую воздух сотрясать. Молчание давалось ему с трудом. Особенно когда юные и менее осведомленные коллеги вдруг начинали молотить чепуху.

— Да, ребята, здорово вы астраханских повязали. Такая операция, такая… — льстиво приговаривал юноша из «Голоса». Он только-только вступил в сообщество избранных и приобщенных и старательно зарабатывал очки. К действительно серьезным тайнам его пока не подпускали.

Самохин и Сараевский переглянулись. Они и хозяин кабинета, лукавый обрусевший литовец с совсем не прибалтийской фамилией Фомин и с внешностью артиста Будрайтиса, знали, как именно удалось схватить верхушку астраханского преступного сообщества. Сараевский был непосредственным и двойным очевидцем — с камерой. Правда, первую часть операции, после разрекламированной как невиданный успех всех милицейских подразделений, он никому не показывал. Потому что трех бригадиров и начальника штаба всей банды никто не выслеживал и не вылавливал, не было ни донесений агентов, ни ловко установленных подслушивающих устройств.

Просто Валентин, Саша Фомин и помощник Фомина Кондратьев решили выехать на пикник. Отдохнуть культурно, на пленэре. Разумеется, с девушками. Разумеется, слегка злоупотребив служебным положением, точнее, служебным «джипом». Они уже почти выбрались из города, когда у светофора их нахально подрезал точно такой же «джип» с затемненными стеклами. Самолюбивые служители милицейской журналистской музы решили наказать нахалов, с легкостью догнали автомобиль обидчиков, но, прежде чем включать маячок и громкую связь, решили разглядеть, с кем имеют дело. И разглядели — весьма характерный профиль главного стратега астраханцев, Павиана: прямой длинный нос, скошенный лоб, длинный острый подбородок, словно специально приспособленный для того, чтобы чайник вешать. Из источников, близких к астраханцам, было известно: иногда суровую кличку Павиан заменяли более игривой Чайник, именно из-за крючкообразной формы черепа. Сообразив, на кого нарвались, отдыхающие решили не торопиться. Высадили у светофора девушек. Очень пригодился радиотелефон — атрибут служебного автомобиля, — вызвали подкрепление и тихо ехали за бандитами. Потом как в голливудских боевиках — внезапно перекрытое колючей цепью шоссе, мальчики в пятнистых комбинезонах и черных шапочках, с автоматами, выскочившие даже быстрее, чем чертики из коробочки. Беспечные преступники растерялись и сдались без сопротивления. Теперь отдыхают в следственном изоляторе — все вчетвером. Один — поскольку находился в розыске, остальные — по традиционной статье, за ношение оружия.

Юный репортер обо всем этом не знал. А посвященные — Сараевский, Самохин и конечно же Фомин, — хотя и разгоряченные водкой и вином, решили в детали не вдаваться — пусть сначала возмужает юный сподвижник.

— Да, было дело под Полтавой, — скромно потупился Саша Фомин и тут же сменил тему: — А на той разборке, помнишь? — Он проворно повернулся к Максиму. Фомин, на вид длинный и нескладный, двигался на удивление ловко и быстро. Максим, уже давно научившийся надувать щеки, выдержал паузу и живенько включился в беседу:

— Как он — вжик, и уноси готовенького, — историю знали все, с подробностями, поэтому опытный рассказчик решил ограничиться эмоциональными деталями, просто ниндзя какой-то, я и кинжал разглядеть не успел — будто молния сверкнула, и голова в сторону катится.

Ниндзя — имя установить не удалось — видели во время оперативной слежки трое сотрудников РУОП, начальник пресс-центра Фомин и избранный из избранных — ведущий обозреватель газеты «Новый день» Максим Самохин.

Он тогда больше месяца обрабатывал милицейских начальников всех рангов и выбил-таки разрешение сделать полноценный репортаж о какой-нибудь боевой операции петербургской милиции. Выбил и получил…

Естественно, никто не разрешил печатать сюрреалистические снимки: смутная фигура в черном, безголовое тело, продолжающее шагать неведомо куда, коротко стриженный шар головы, отлетевший на десять метров в сторону. Даже бывалые руоповцы потом признавались, что такого им видеть не приходилось и, они надеются, не придется. «Какое-то мрачное средневековье, инквизиция» — они в шоке даже привычную ненормативную лексику подзабыли.

— Давайте, вздрогнули. — Хозяин вновь разлил напитки по стаканам — он собрал людей общаться, контакты устанавливать, а не тосковать.

Участники приема чокнулись и выпили до дна. Каждый свое: Фомин, старый газетный волк Барсиков и телевизионщик Сараевский — водку, Самохин — полный стакан красного вина, а изысканный юноша и Стрекалов — «Мартини».

— Хорошо, — крякнул, подстраиваясь под «больших», юнец. Внимания на него не обращали, и он устал молча страдать. — А что-нибудь новенькое есть?

— Не знаю, — пожал плечами начальник пресс-центра, — вроде ничего выдающегося. По крайней мере для тебя.

Своеобразная дедовщина процветает не только в армии и на зоне, но и в других мужских коллективах, где могучие самцы самоутвреждаются друг перед другом.

— Разве что эти кинжалы… Но тут сам черт ногу сломит, и без поллитры сам Самохин не разберется, а он у нас, как известно, за рулем и ничего крепче сухенького не потребляет. Хотя и обзавелся грозной гаишной бумагой, в соответствии с которой его самого и его драгоценную «девятку» может досматривать исключительно специально посланный офицерский наряд. Причем старший по званию — не ниже подполковника.

— Какие-такие кинжалы? — немедленно оживился Валя Сараевский. Он очень внимательно следил за любыми оговорками и полунамеками начальника пресс-центра. Ему, как человеку телевизионному, окучивать криминальную ниву было труднее, чем всем остальным.

Слово «оружие» — могучее и универсальное. Валентину кроме слова нужна была картинка. Он сильно зависел от оперативных съемок милиции. Ему чаще, чем другим, приходилось выкручиваться — снимать с одного поля по три урожая, — использовать одни и те же кадры и когда шла речь об освобождении заложников пятым отделом РУОП, и для душераздирающего сюжета о тотальном обыске в ночном баре «Стойло».

— Да пустяки, — скромно потупился Фомин. И тут же повесил буйну голову ниже плеч. Именно прибалтийское сложение — длинная шея и длинный череп — позволяли проделать это лучше, чем коренастому плотному славянину.

— Не хочешь — не рассказывай. — Сараевский кивнул, и глаза стали добрые-предобрые. Глаза буквально искрились напоминаниями: и как нужные фотографии на опознание в эфир пропихивали, и как договаривались насчет незначительных умолчаний, в результате которых милицейские промахи превращались в свершения. — Мы люди необидчивые, но добро и зло помним.

— Не пригодится это тебе, честное слово, — тут же пустился в объяснения Фомин. — Там ничего и нету, лишь пара фотографий. И вообще, это скорее по психиатрической части.

После упоминания психиатрии насторожились все присутствующие. Они все были люди грамотные, смотрели и «Молчание ягнят», и «Красного дракона», и «Основной инстинкт». Все прекрасно знали, что густопсовый коктейль из психических отклонений, секса, преступлений и мистики — штука беспроигрышная, заведомый выстрел в десятку.

— Ладно, не томи, — разлепил пересохшие губы старик Барсиков.

— А вы-то, вы-то, Сергей Никитич, вы же солидное издание представляете, серьезную газету для пенсионеров, — немедленно возмутился Сараевский.

— И вообще, эту историю, если я правильно понял, Саша мне обещал. — Раз пошла такая драка, Максим просто не мог остаться в стороне.

Пир горой мог в любую минуту превратиться в поле боя, что начальника пресс-центра ГУВД никак не устраивало.

— Слушайте все! — Потомок Витовта и Ягайло повысил голос, ему с легкостью удалось перекричать шумную журналистскую братию. — История проста, как очищенный банан. Все детали вы можете выведать в тридцать пятом отделении. У меня же, так сказать, канва. Кажется, неделю назад к известному вам Коле Горюнову пришел с заявлением мужчина, обыкновенный и ничем не примечательный. Отсидел в очереди на прием, скромно зашел в кабинет и поведал следующую душераздирающую историю. Он мужчина одинокий и уже не очень молодой, пенсионер, правда ранний, льготный. Но тем не менее жизнь ведет активную, если не сказать бурную. Провел он три дня у подруги своей, а когда вернулся домой, то обнаружил в комнате странные следы, оставленные какими-то чудными чужаками. Кинжал — весь извилистый, как змея, явно старинный и бронзовый, и бурые пятна на полу, очень похожие на кровь. Коля Горюнов, как человек разумный, тут же попросил посетителя поконкретнее сформулировать свою жалобу, чтобы можно было определить состав преступления и возбудить уголовное дело. Но тот повторял упорно и настойчиво — и про кровь, и про кинжал, причем кинжал он сумел даже показать. Коля говорит, действительно странная штуковина, — и он сфотографировал ее, на всякий случай.

Фомин нагнулся, нырнул в один из ящиков пиршественного стола и вытащил пачку фотографий. Черно-белых и не очень художественных.

— Вот эта штука.

Потом Коля разъяснил заявителю, что ни старым, ни новым, еще не принятым Государственной думой Уголовным кодексом Российской Федерации не предусмотрено наказание за вручение подарков, даже если дарят столь странным способом. Другое дело, если б что-то украли.

Посетитель напомнил про пятна крови, но их Коля отклонил, сославшись на отсутствие экспертизы. Последним аргументом странного гостя стала ссылка на неприкосновенность жилища. Которая гарантирована всеми последними Конституциями СССР и России и которая явно была нарушена. Коля тут же потребовал свидетелей и прямых улик, как-то: сломанные замки, выбитые окна или что-то столь же существенное. Гость горестно махнул рукой и ушел.

— Вот, собственно, и все. — Фомин замолк и огляделся. Гости его сосредоточенно молчали. Каждый судорожно раздумывал, что можно выдоить из этой и впрямь странной истории. Каждый пытался решить, какую часть чудес следует списать на психическую неуравновешенность хозяина кинжала.

— А кинжальчик и впрямь диковинный, — первым нарушил молчание неугомонный Сараевский.

— Я такие видел где-то… Может, в музее, — раздумчиво добавил опытный Барсиков.

— Ерунда это все! Пустышка! — В неторопливые размышления вмешался Максим, признанный авторитет в подобных вопросах. Человек, первым написавший в свое время о том, что зикр, воинственный танец-хоровод, который отплясывают чеченцы перед президентским дворцом в Грозном, — не просто народное творчество, фольклор, а медитация, род суфийской молитвы. Его тогда даже приглашали лекцию прочесть чуть ли не в Генштабе, он знал конъюнктуру: — Ничего тут не выгорит!

— Не знаю, не знаю, — не торопился соглашаться с коллегой Сараевский.

Барсиков солидно хранил молчание.

И уж совсем притаился юный журналист из еженедельника «Голос». Ему история казалась перспективной, но он отчетливо сознавал, что не ему, новичку, вмешиваться со своими суждениями, когда говорят мэтры.

— Я же говорил, вас не заинтересует, — усмехнулся хитрован литовских кровей. — Так что лучше выпьем.

— Правильно, посошок — и по домам.

Максим помог хозяину обслужить гостей. Все торжественно чокнулись.

— Хорошо. Дай Бог, не последний раз, — поблагодарил Фомина старый зубр из «Вестей».

Уходили все вместе — так проще и приятнее.

Максим охотно согласился подбросить до дому своего приятеля Сараевского.

— А остальных, не обессудьте, только до метро. — Обозреватель Самохин завел двигатель и неожиданно вздрогнул: — Черт, совсем забыл. Мне же Фомин обещал статистику по грабежам за последний месяц. Сейчас. Последи, как греется.

Сараевский проводил проницательным взглядом умчавшегося приятеля и вздохнул:

— Ох и хитер, хитрее всех живых.

— Да ладно, тебе тоже никто не запрещает заняться этим делом, — миролюбиво проговорил Барсиков. Остальные молчали.

Максим вернулся через пять минут, запихнул в бардачок коричневый конверт казенного вида и схватился за руль. Вопросов никто не задавал, и до метро доехали в гробовом молчании.

— Нет, эта книга нужна мне прямо сейчас, у меня в семь вечера — сеанс. — Посетительница была в ярости: сиплый низкий голос трепетал от возмущения, длинные бронзовые серьги скребли плечи, укутанные пестрой бахромчатой шалью. К какого рода сеансу она готовится, можно было догадаться, не заглядывая в заявку, — типичный случай говорящей внешности. Мрачные серые глаза под набрякшими, подведенными чем-то угольно-черным веками, сморщенные щеки, карминные губы — все это превращало ее законные пятьдесят в дряхлые, но зато многозначительные семьдесят. Определенную смысловую нагрузку несли и узкое черное платье, и шаль, и тяжелая темная бронзовая бижутерия — ожерелье толщиной с якорную цепь, не менее весомые серьги и гигантские перстни. Такого количества цветного металла вполне хватило бы на «бюст героя на Родине».

Прочитать она хотела изданное в 1903 году сочинение некоего Максимова под многообещающим названием «Нечистая, неведомая и крестная сила».

Прочитать не из праздного любопытства — она скорее всего была одним из авторов объявлений типа: «Салон белой магии — снятие порчи, возврат мужей и любимых» или «Белая колдунья в седьмом поколении, опытная, потомственная, помогает людям, навсегда снимает любое колдовство, порчу». Объявлений такого рода — туча; клиентов у армии магов, целителей и вещунов не меньше.

Нина мельком заглянула в формуляр капризной клиентки, все правильно: образование — Институт культуры, в библиотеку записана еще двадцать лет назад как корреспондент газеты «Ленинские искры». Слабонервные воскликнули бы: «О времена, о нравы». Только не дожили до наших дней анемичные невротики, которые не сумели бы пережить успешное превращение в магистра белой и черной магии автора статей о внутриклассном соревновании октябрятских звездочек и о пионере Ковалеве, который уже три года после школы, как тимуровец, носит продукты и лекарства трем пенсионеркам. А почему, собственно, следует удивляться, если пионер Ковалев успешно переквалифицировался в наследника квартир облагодетельствованных пенсионерок?

— Нет, правило для всех общее, все заявки выполняются только на следующий день. — Нина постаралась неотрывно и гипнотично смотреть в глаза экстрасенсорной посетительнице. Дамы этого сорта сами очень скоро начинают искренне верить в то, что делают, — будь то ленинизм или шаманство. И посему очень чувствительны к примитивным психотерапевтическим приемам.

— Но мне очень надо, — плаксиво заканючила колдунья, позабыв о своих сверхъестественных способностях.

Нина стояла на своем:

— Очень сожалею, но порядок для всех один.

Она отвернулась, деловито сгребла пачку поданных за последний час библиотечных заявок и, стремительно прошествовав через читальный зал, скрылась в служебном кабинете.

И сразу же наткнулась на приветственный возглас Глеба:

— Добрый день, дорогая, а я уж не знал, как тебя вызволить из библиотечного плена!

— Ты перепутал — теперь сие именуется тленом. Один — действительно серьезный читатель. Аспирант из Герцена. Остальные — мракобесы. Мы потихонечку превращаемся в заочные курсы обскурантизма…

— Причем бесплатные, — охотно подхватил излюбленную тему Глеб Ершов. — Представляешь, какие деньги можно было бы собрать, если бы каждый любитель колдовства, йоги, каждый, кто ищет Шамбалу, и каждый, кто хочет за три дня постичь все тонкости бухгалтерского учета, юриспруденции или программирования, платил ну хотя бы за входной билет.

Девушка нахмурилась, и Глеб тут же сменил галс:

— Знаю, знаю, знаю, а как же бескорыстные искатели знаний, исследователи и буквоеды. Как же старички академики и их высокообразованные жены. Знаю, кто и когда изгнал торгующих из «храма научной мудрости и тишины». Знаю, что не пройдет и полвека, как шумная, глумливая публика волшебно превратится в высоколобых интеллектуалов, а мы снова станем Публичной библиотекой. Так?

Он откровенно разулыбался и не стал дожидаться ответа. Сотрудники национального достояния России — некогда Публичной, а ныне Российской национальной библиотеки, получающие с долгими задержками и с непременными доплатами невероятную зарплату в пятьдесят-шестьдесят долларов, уже устали ждать, когда, собственно, появятся Платоны и Ньютоны и в кремлевских кабинетах, и, соответственно, в читальных залах «Публички».

— Пойдем лучше кофе пить.

Из дореформенных ритуалов и обрядов сотрудников Публичной библиотеки выжили лишь два: полуденные чаепития с бутербродами и кофе в подвальном кафетерии. Причем бутербродная диета, раньше связанная с небогатым столовским ассортиментом, теперь стала экономически оправданной. Как ни дешева столовая, домашние заготовки еще дешевле. А кофе — что ж, не может же человек лишить себя вообще всех и всяческих излишеств!

Сотрудников буфетчица отличала, и в очереди стоять не пришлось. Устроились они в углу, подальше от шума городского, принесенного новыми посетителями библиотеки.

— Хорошо выглядишь…

Глеб придирчиво оглядел коллегу. Фирменное джинсовое платье в стиле кантри, не менее стильные сапожки, золотые сережки-кольца, дорогая оправа для очков — ее жалобы на нищету и бедственное положение с выплатой зарплаты прозвучали бы неубедительно. Объяснение она носила на безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо с тремя алмазиками, известное в определенных кругах как «Счастливая семья».

Нина поправила сползшие на кончик носа очки и промолчала, она прекрасно знала, чем он заканчивает столь пристальный осмотр и столь неосмотрительные комплименты. Она вышла замуж уже почти год назад. Но Глеб неустанно интересовался, что заставило ее, девушку интеллигентную и образованную, связать свою жизнь с самоуверенным выскочкой из «Невского голоса».

Пока она сама нашла лишь два объяснения. Пережитые вместе тяжелые испытания — этот довод Глеб отвергал как малоубедительный. Второй ответ: «Сама не знаю» — казался ему просто диким.

В результате оба пришли к своеобразному соглашению: трогать эту странную тему как можно реже, дабы не омрачать давней дружбы.

— Кстати, завтра директор устраивает собрание. Интересно о чем? — спросила Нина, выдержав необходимую после комплимента благодарственную паузу.

— Не знаю и знать не хочу. Опять какие-нибудь призывы: собраться, затянуть пояса, сжать зубы. В бухгалтерии сказали: опять на банковском счете пусто, как в желудке у бушмена!

— Ну директор-то тут ни при чем.

Глеб неодобрительно блеснул глазами: он был уверен, что заразу в виде сорной присказки «ну» Нина подцепила у нелюбимого им Максима Самохина и должна бороться с болезнью всеми силами.

— Опять нукаешь, как твой Нукер. — Прозвище Нукер он придумал недавно. Нина на него не сердилась, хотя и считала кличку не слишком удачной. Если Максим и был кому верен, то самому себе и изменчивой капризнице прессе. Так что непременное в устах Глеба притяжательное местоимение «твой» было очевидно излишним.

— Все равно директор тут гошри чем.

— Как знать. — В свое время Глеб выступал против партийно-правительственных догм и ограничений. Он был активным посетителем клуба «Демократическая альтернатива» и участником митингов эпохи ранней перестройки. Бунтовщик выжил и по сей день, теперь он возмущался произволом капиталистического чиновничества. Именно чиновником Глеб считал и директора «Публички». Может быть, справедливо.

— Господи, я так устала от разоблачений.

— Если бы у меня супруг приторговывал информационным запасом России, я бы тоже просто устал.

— Глебушка, я-то чем провинилась? — чуть не расплакалась Нина, сегодня он третировал ее больше, чем обычно.

Глеб, вероятно, и сам почувствовал, что перегнул палку.

— Ладно, допила кофе? Тогда пойдем. Тебя сегодня встречают?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Тогда провожу. Значит, после закрытия у выхода.

Он ушел к себе в отдел. Нина тоже вернулась к своим книгам и заявкам — она сегодня подменяла заболевшую дежурную по читальному залу. Привычно рассортировав заявки, она принялась носить и складывать в аккуратные стопочки книги для тех, кто придет завтра. Попутно размышляла о «странных сближениях»: ее старинный приятель, начитанный, напичканный знаниями по самое никуда, кандидат исторических наук, с отчетливым академическим будущим, и ее неуемный и не слишком обремененный книжной премудростью супруг иногда казались горошинами из одного стручка. Вот и загадка.

В читальном зале было относительно тихо — читатели помаленьку сдавали литературу и расходились. Допоздна обычно засиживаются только пенсионеры. Их в зале редких книг не много. Пенсионеры толкутся там, где газеты и журналы.

Ровно в семь Нина погасила свет и позвонила дежурному охраннику: после многочисленных утрат режим работы хранилищ с особо ценными изданиями был усилен.

Нина с трудом отыскала в сумочке ключ. Пакеты с продуктами, разумеется, рассыпались — луковицы пришлось выгребать почти из-под соседского порога. Почему она всегда и все роняет? Трудно сердиться на Максима, который в минуты раздражения называет ее растяпой. Хотя, с другой стороны, мог бы просто помогать. Впрочем, где и кто видел мужа, по-настоящему помогающего, чаще всего такой супруг — легенда, умело составленная любящей мифоманкой. Послушаешь-послушаешь рассказы про такое, а потом нарываешься на семейную сцену, из серии «Когда это я мыл посуду, дорогая?»

Утонув в грустных размышлениях, Нина машинально рассовывала покупки: сыр — в холодильник, рис — на полку, туда же макароны, итальянские, после скандала из-за отечественных макарон Нина чуть не насильно заставляла себя проверять страну-пронзводителя, прежде чем купить что бы то ни было. Яйца — снова в холодильник. А на ужин можно приготовить спагетти — помидоры есть, сыр, соус, лук.

— Привет! — Нина вздрогнула, Максим, как всегда, ворвался чересчур стремительно, а говорил слишком громко.

— Ты когда-нибудь станешь рациональной? — Критика — могучее оружие современной журналистики, и обозреватель широко им пользовался — в общественной и в частной жизни. — Смотри, сначала все убираешь в холодильник, потом в шкафы. Получается гораздо быстрее и удобнее. Просто надо немного подумать.

— О чем? — немного растерялась девушка. Не так часто ей всерьез советовали думать о макаронах.

— Будешь ли кормить усталого мужчину?

— Да, я собиралась.

— Уже приятно, только почему ничего не готово? — Максим время от времени любил порассуждать о «Домострое». — Все-таки правильно говорят: жену следует учить регулярно, по субботам, не калеча, а любя, тогда в дому порядок и покой будут.

— А ты по субботам занят, так что не на кого пенять, кроме самого себя. К тому же до сих пор не установлено, действовали ли когда-либо уложения «Домостроя», или это был сборник благих пожеланий, вроде «Города солнца» Кампанеллы. Не думаю, что кто-либо «учил вожжами» Марфу Посадницу.

— А при чем тут посадница? — машинально переспросил Максим и тут же пожалел об этом. Он миллион раз зарекался — не ввязываться в академические споры с женой. В его случае это плохо сказывалось на его же самооценке. Тщательно взращиваемое «мачо» вдруг начинало чахнуть.

— Если бы ты внимательно познакомился с цитатами из «Домостроя», преподнесенными к свадьбе коллегами, то выяснил бы, что сей сборник был составлен в Новгороде веке примерно в шестнадцатом… Так что Марфа Посадница…

— Верю. Верю, что знаешь, зато не верю в то, что получу хоть какую-нибудь еду в оптимально-минимальном будущем. Тогда зачем, спрашивается, я женился?

— Не на поварихе!

— А я и не требую разносолов. Твой рекламный агент, многоуважаемый Аскер, утверждал, что счастлив будет джигит, бахадур если быть точным, который свяжет свою судьбу с такой розой.

— И давно ты веришь рекламе? Я тут в одной газете, кстати весьма уважаемой, прочла о некоей панацее, не то Бикорона, не то Унилекарь. Помогает от всех болезней. В общем, самая настоящая панацея — несчастные алхимики умерли бы от черной злобы и зависти.

Нина поставила перед оголодавшим супругом тарелку со спагетти — в семейных спорах рождается если не истина, то ужин.

— Все же зря говорят, что не следует жениться на умных бабах. С дурой я бы уже сцепился, до рукопашной дело бы дошло. Фу, гадость. А с тобой — мирно побеседовали, интеллигентно, панацея, алхимия, опять же экскурс в отечественную историю. — «Ю» у журналиста получилось несколько длиннее, чем предусмотрено русской фонетикой, — он всасывал длинные макаронины. — А соус какой? Болоньезе?

Нина кивнула. Она тоже ковыряла вилкой в тарелке. Равнодушному к еде человеку трудно вникать в тонкости. Впрочем, она подозревала, что гурманство Максима тоже вполне искусственное. Принесенное первым, относительным финансовым благополучием — гонорарами за книжку о поисках клада, потихоньку превращенную в рассказ о поднимающем голову среднеазиатском фундаментализме. Ею заинтересовались в Европе и даже в Америке. Деньги заставляют менять привычки, не слишком, а слегка. Французское вино вместо грузинского. Устрицы, с которыми мало кто умеет справляться. Мясо исключительно с рынка. В этом смысле Максима можно было с полным правом назвать «новым русским журналистом».

С изрядной порцией спагетти журналист справился на удивление скоро, при этом радостно запивал пищу томатным соком. А потом потребовал чаю. Как просто русский. Такое сочетание повергло бы в благоговейный трепет любого ценителя гастрономических тонкостей.

— Спасибо, старушка. — Где Максим привык так обращаться к женщинам, Нина не знала. Называть ее старушкой он принялся сразу после свадьбы. Никакие возражения не принимались.

— И погоди мыть посуду. Есть одно дело. Твой совет не повредил бы.

Он тут же принес на кухню большой пергаментный конверт. Небрежно бросил его на стол, предварительно отодвинув тарелки и чашки к краю.

— Вот, посмотри.

Нина поправила очки и осторожно открыла пакет — благоговейное отношение к любым бумагам присуще каждой библиотечной крысе. Фотографии, довольно плохие — их делал явно не сидящий напротив мастер авторского фоторепортажа: после того как комплект фотокамер и вспышек был уничтожен злыднями на дороге Самарканд — Бухара, Максим обзавелся еще более классной аппаратурой, на которую с удивлением и завистью пялились даже зарубежные фотокорреспонденты — зачем таскать на обыкновенные протокольные съемки студийные камеры?

— Что это?

— Это я у тебя хотел спросить… Смотри, вот другой ракурс. — Саша Фомин отдал ему все отпечатки. В свою очередь милиционер Горюнов, автор этих кадров, постарался запечатлеть странный кинжал с разных сторон.

— Не знаю. — Нина осторожно перебирала снимки. — Это, конечно, Восток, точно не Турция, очень похоже на… нет, не знаю. Тюрки такими не пользовались. А откуда это у тебя? И почему ты интересуешься столь странным предметом?

— Сам толком не знаю, — честно признался журналист. — Какое-то верхнее чутье, я сегодня встречался с начальником пресс-центра ГУВД, ты его должна помнить, Сашка Фомин, вот он и рассказал очень занятную историйку.

Слово «историйка» Максим выучил недавно и очень его любил. Он красочно изложил довольно сухой, по-милицейски скроенный рассказ Фомина. Помолчал. И не дождался ответа.

— Так что это, по-твоему, может быть?

— Все, что угодно. — Пока супруг витийствовал, Нина перемыла тарелки. — Надо выяснить, что это такое. И все.

— И когда ты сможешь? — Когда речь шла о деле, Максим предпочитал действовать напористо.

— Что? — недоуменно подняла брови Нина.

— Не придуривайся, старушка. Ты же можешь там у себя поспрошать, у специалистов, что за холодное оружие подбросили в комнату несчастного геолога.

— Могу, наверное…

— Слушай, прекрати, а? — Максим вдруг почувствовал бунт на корабле и почему-то засуетился.

Нина же вдруг увлеклась снимками:

— Надо же! На рукоятке — монеты, и еще бляшки в форме… жука какого-то. Любопытная штучка.

— Вот и полюбопытствуй, без отрыва от производства что называется. — Журналист уже мысленно потирал руки, он приготовился к бою — время от времени Нина капризничала, когда он просил ее что-то для него выяснить или разузнать. Что-то такое-этакое, благодаря чему он, собственно, и приобрел репутацию интеллектуала.

— Мы-то привыкли к совсем другим кинжалам. Кавказское узкое осиное жало — вот наш идеал. А никто еще ведь не доказал, что узкий клинок — это наивысшее достижение оружейной мысли. Берберские скорпионы, да и просто ятаган…

— В Европе тоже были какие-то там искривленные клинки, я у Веллера читал, — не задумываясь включился в научный разговор Максим.

— Сейчас у нас готовят очень любопытное издание — сборник, посвященный холодному оружию Востока. — Нина почему-то пропустила мимо ушей дельное замечание супруга. — Это любопытная штучка. Но не знаю, что конкретно я смогу разузнать…

— Постарайся, а? Ты же все можешь, если захочешь. — Второе излюбленное оружие прессы — лесть.

Но и лести она не заметила:

— Погоди, я сейчас позвоню одному парню. Он у нас был большим специалистом по ножичкам. У меня должен быть номер.

Нина бросилась в комнату.

Весьма комфортабельная, хотя и однокомнатная квартира почти в центре, возле площади Репина, — второе крупное приобретение прославившегося Максима Самохина; с первого гонорара он купил фототехнику, а уж потом квартиру. Он даже почти успел ее обставить — только вот телефон почему-то все равно стоял на полу.

Нина быстренько перелистала записную книжку — и поколдовала с кнопками на аппарате.

— Сергей Валентинович, добрый вечер, извините за поздний звонок. Вас беспокоит Нина Самохина, из отдела рукописей «Публички». Тут такой несколько необычный вопрос. Ко мне попали фотографии, сделанные… — Девушка чуть язык не проглотила: тихонько подкравшийся Максим довольно сильно ударил ее по спине, потом погрозил кулаком и просигналил одними губами — «про милицию — ни звука».

Нина махнула рукой. Но отделаться от грубияна мужа не так легко, как отогнать комара. Пришлось запустить в него тапочкой.

— Да, да, извините… Я немного сбилась. Да, фотографии, с очень необычным кинжалом. Мне почему-то кажется, что это сделано в какой-то из арабских стран. Такой кривой широкий нож… Кинжалом бы я его не назвала — у нас довольно определенные представления о том, как должен выглядеть кинжал, — это совсем другое. Вы бы не посмотрели?.. Подъехать завтра? В три часа? Да, разумеется, смогу.

Она успела повесить трубку до того, как оправившийся от удара домашней обуви Максим совсем по-тарзаньи заорал:

— Умница. Я всегда знал, что ты умница… А я завтра же сбегаю к этому, которому подкинули…

Отыскать оперативника тридцать пятого отделения Колю Горюнова, договориться о встрече с замотанным текучкой милиционером — это все не проблема, несколько сложнее добраться до трехэтажного домика в центре, но не на основной улице. Сугробы и торосы, накопившиеся за три снежных месяца, заставили сидевшего за рулем довольно новой «девятки» Максима задуматься о приобретении собачьей упряжки. Если верить бессмертному Джеку Лондону, нарты и хорошо обученные собачки — то, что надо при езде через Белое Безмолвие. Детище же Волжского автозавода ныло и пищало, вскарабкиваясь на очередной сугроб и снова падая в раздолбанную колею. Еще труднее найти место для парковки. Даже летом улицы Петербурга, некогда поражавшие шириной заезжих иностранцев, не вмещают железный поток — свидетельство открытых границ и возрастающего благосостояния. Зимой же немногие места для парковки занимает снег. Следовательно… Максим оставил машину довольно далеко от тридцать пятого отделения. И дальше уже сам прыгал с черного сугроба на другой не менее черный сугроб.

Удостоверение и предварительный звонок на пост охраны помогли пробраться за железную дверь отделения милиции. Именно за этой относительно бронированной дверью работали следователи и дознаватели, принимал граждан начальник отделения и отдыхали патрульные.

Третий этаж, коридор — длинный и темный из-за отсутствия окон и по причине весьма мрачной окраски стен. Два поворота — и кабинет оперативника Горюнова, точнее, кабинет, в котором Коля Горюнов и еще три оперативника занимались борьбой с бушующей в некогда Дзержинском, а теперь в Адмиралтейском районе преступностью. На вооружении небольшого отряда состояли: три стола канцелярских, две машинки пишущие, портативные, отечественные, стульев сразу шесть и даже один диван, два шкафа таких же канцелярских, как и столы, папки, бумаги и скоросшиватели — без счета, электрочайник и стаканы на подносе. Вероятно, где-то таилось и другое грозное оружие — табельные пистолеты, к примеру.

Коля Горюнов сидел за столом у окна и, высунув язык, вписывал циферки в уже готовые таблицы. Максим, давно привыкший входить в милицейские кабинеты без стука, уселся напротив и внимательно наблюдал за сосредоточенно трудящимся оперативным сотрудником. Коля даже кончик языка для надежности высунул. Таблица была стандартная: население, число зарегистрированных преступлений, число зарегистрированных преступлений на десять тысяч душ населения — так называемая криминогенность, число раскрытых преступлений, раскрываемость, тяжкие преступления и их раскрываемость, совершенные в общественных местах и по линии уголовного розыска, преступления неочевидные и корыстные, тяжкие и против личности, дела, переданные в суд или в военную прокуратуру, и так далее — еще три тысячи одних цифр, только по их району. Миллион цифр, которые собирают каждую неделю и каждый месяц и, разумеется, каждый год и которые передаются в Главк, а потом в МВД России. И тогда узкие арифметические ручейки вполне частной порайонной информации сливаются в могучую статистическую реку, подобную Амуру или даже Хуанхэ. Ведь именно при помощи этих цифр кабинетные ученые рассуждают о криминальной революции, милицейские начальники рассказывают о собственной компетентности, оппозиционные политики объясняют, почему их надо пропустить к власти, а политики, уже утвердившиеся возле управленческого руля, именно в этих хотя и грозных, но постоянных цифрах видят благой знак грядущей стабилизации.

— Извини, я у нас наказанный, так что надо…

Коля проговорил извинения, не отрывая глаз от бумаг, — еще бы, одно неверное движение руки, и может вкрасться ошибка, куда более судьбоносная, чем пресловутые написанные слитно «подпоручикиже». Вдруг перепутаешь число тяжких, их сто шестьдесят восемь в месяц, и неочевидных, их аж четыреста сорок два, — скандал на всю Россию.

— А за что тебя наказали? — лениво поинтересовался популярный криминальный репортер. Ответ он знал заранее: что поделаешь, опыт и дружба с операми по всему городу.

Коля вздохнул и ответил стандартно:

— Дела не заполнял, проверяющие приехали и застукали, я их даже припрятать не сумел, был на обходе — искал потенциальных свидетелей убийства. Тоже, кстати, должным образом не оформив опрос жильцов дома. Начальнику дали по шапке, а он, как паук-эксплуататор, тут же повесил на меня статотчет. Словно у нас сидельцев-чинуш мало.

Колин ответ был таким же стандартным, как и его усредненная внешность. Довольно высокий, но не дядя Степа, не худой и не полный, коротко, но давно стриженные волосы, не иссиня-черные, но и не блондинистые, усталые, как в песне про Надежду, глаза, и вполне ординарный рот, если не считать морщин отпетого циника — глубоких борозд, падающих от носа к губам, они украшают лицо каждого оперативника, проработавшего по специальности более пяти лет.

Одежда тоже неприметная: джинсы, толстый свитер, довольно мятый воротничок фланелевой рубашки.

Максим рядом с ним походил на павлина, пришедшего в гости к скворцу.

Ярко-зеленая рубашечка от Levi's, песочного цвета брючки, вроде бы спортивные, но и неуловимо элегантные, ботинки «Топман», не подделка какая-нибудь, на диван брошена коричневая опойковая куртка, не турецкая и не китайская, плюс к этому яркая улыбка, блеск синеэмалевых глаз, стрижка явно «от стилиста-визажиста» и прочие признаки явного преуспеяния — мягкая кожаная сумка, из которой вскоре будут извлечены блокнот-органайзер для делового человека и золоченый «паркер».

— Сейчас, еще три минуты.

Коля освободился через пять минут. Протяжный вздох облегчения и щедрое предложение:

— Я весь твой, может, сначала кофейку?

Максим согласился и уже совсем было собрался начать расспросы, но Коля оказался из разговорчивых.

— Ты, как я понял, насчет этого мужичка с кинжальчиком. Очинно занятный мужичок. Маленький такой, юркий, капельку болтливый, да что ж тут странного — он полжизни в поле провел, в волчьем одиночестве, вот и компенсирует. Он ко мне под конец дежурства пришел, и сразу как огорошит. У нас же больше насчет скандалов семейных, пьянок или дебошей в коммуналках приходят заявлять, те, кому надоело ходить к участковому. Или кражонка какая мелкая, или подростки во дворе балуются, или побили кого возле Сенной. А так, если что посерьезнее, — вызывают прямо на место. И тут этот мужичок с ноготок, со своей мистикой. Кинжал, пятна крови и прочая демоническая ерунда… Я его, конечно, внимательно выслушал, параллельно раздумывая, не передать ли в смежное ведомство, расквартированное на речке Пряжке, а он раз — и кинжальчик свой затейный достает.

— Адрес ты его записал? — Максим, быстро писавший что-то в своем роскошном блокноте, решил на секунду прервать красочный рассказ Коли Горюнова, тот снисходительно улыбнулся и протянул мастеру пера листок с адресом.

— Да, так вот, когда он этот кинжальчик достал, я ему почему-то сразу поверил. Сам не знаю почему… Я потом с ребятами это проговаривал — мы так и не придумали более-менее сносное объяснение всем этим чудесам. Пятна крови были, нож и впрямь необычный, врать ему вроде не с руки. Никто ничего путного не придумал.

— А какие версии были?

— Их не много, в сущности. Самая правдоподобная — что он сам все выдумал, чтобы прославиться или в какую газету попасть. Сейчас у нас любят про барабашек, братьев по разуму или знаки судьбы писать.

— А кинжал откуда? — сразу же принялся прокачивать версию Максим. Он, человек опытный и деловой, любил ковать железо не отходя от клиента, поставляющего информацию.

— Бес его знает. Он, кстати, проработал года два не то в Малайзии, не то в Индонезии — искал для братского народа, вздумавшего в тот момент построить социализм по-научному, марганец или что-то столь же нужное для проснувшегося классового самосознания. — Коля кашлянул и продолжал: — Края — экзотические, мог оттуда привезти ножичек, чтобы под охи и ахи дам огурчики резать. Он у нас дамский угодник. Я, кажется, не говорил: он кинжальчик-то нашел, когда от подруги домой вернулся. Он в коммунальной квартире проживает, с двумя соседками-пенсионерками, на проспекте Маклина, то бишь на… Английском проспекте… Ты выучил новые названия или путаешься?

Неожиданный вопрос — Максим ошалело похлопал глазами:

— Не знаю, что-то выучил, что-то нет. А какая разница?

— Ну, брат, — собеседник расхохотался, — ты когда-нибудь ездил на вызов — срочно-срочно на какую-нибудь Старо-Балканскую улицу или в Конный переулок, который при ближайшем рассмотрении оказывается переулком Гривцова? Я до сих пор не понимаю, почему декабристы, Гоголь и Герцен вместе с площадью и улицами погорели при переименованиях, а, скажем, акын Джамбул нет.

Максим согласно кивнул и попробовал вернуть болтливого опера к их кинжально-геологическим баранам:

— Ну… И зачем ему рассказывать про подкинутый кинжал?

— Да для чего угодно. Опять же чтобы перед бабами потом выпендриваться или просто от тоски пенсионерской. Трудно же в пятьдесят лет после десятилетий нужной и трудной полевой жизни просто тихо пить кефир. Он, кстати, по-моему, больше не кефир, а огненную воду потребляет.

— Еще какие-нибудь предположения были?

— Ничего по делу — соседки решили припугнуть, но ты бы видел этих богомолок-комсомолок, они скорее цианистый калий в борщ кинут.

— Ясненько. — Журналист принялся деловито паковать сумку. — Спасибо тебе за помощь, я, если не возражаешь, побеседую с твоим геологом, заодно кинжал в руках подержу. Ты заявление-то принял?

Оперативник Горюнов, допивавший в том момент уже остывший кофе, чуть не поперхнулся:

— Какое заявление? Чтобы меня на очередную психологическую экспертизу и консультацию направили? Ты представляешь, если бумажку с этой историей найдет проверяющий из Главка или министерства, он же все отделение распорядится расформировать.

Максим не мог не согласиться с весомыми аргументами оперативника.

— А если что-нибудь такое повторится?

— На этот случай я у него объяснительную взял! — Коля гордо извлек из нижнего ящика стола папку, а из папки листок: — Вот она, объяснительная!

Объяснительная — великое изобретение борцов за тотальную раскрываемость и неуклонную снижаемость: в сомнительных случаях, когда очевидного криминала или очевидного ущерба нет и даже сам пострадавший не может придумать, по какой, собственно, статье следует возбудить уголовное дело, у него берут объяснительную записку. С одной стороны, внятно излагая свою жалобу на бумаге — а наши люди до сих пор верят во всесилие писаного слова, — клиент проникается сознанием того, что дело сдвинулось с места. С другой стороны, юридической формы, именуемой «Объяснительная записка», в природе российской юриспруденции нет, следовательно, и у взявшего эту объяснительную — никакой головной боли, никаких нераскрытых дел и нагоняев от начальства. А тот курьезный факт, что пострадавший превращается в оправдывающегося, — кого же волнуют лингвистические тонкости?

— Ладно, спасибо за помощь и содействие. — Максим точно по Карнеги проникновенно заглянул в глаза разговорчивого опера и энергично тряхнул его руку. — Если что выяснится, звони — вот моя карточка.

Коля Горюнов обещал звонить.

Замерзшая Стрелка Васильевского острова зыбко раскачивалась в ярком свете февральского солнца. Холодная зима — естественное опровержение ученых угроз о грядущем глобальном потеплении климата, которое принесет неисчислимые бедствия всем землянам. Причем в этот год одинаково мерзли жители Востока и Запада, снежные бури усложнили жизнь обителям как Нового, так и Старого Света. Не остались в стороне индустриальные Острова восходящего солнца.

Нина мерзла, утешая себя тем, что вместе с нею дрожат от холода куда менее приспособленные калифорнийцы и надменные англосаксы.

Она решила дойти до Кунсткамеры пешком, подышать бензиновым воздухом; на троллейбусе быстрее и теплее, но, во-первых, окоченеешь, пока дождешься, а во-вторых, уж слишком много на Невском контролеров, соответственно — внутритранспортных скандалов.

Порождение реформ — дюжие парни с бляхами, румяные, слегка пьяные (не от мороза) и нахальные — контролеры. Контролеры, паразитирующие на таком социальном пороке, как привычка ездить зайцем. Нина, как правило платившая за проезд, крайне неприязненно относилась к этому ленивому племени. Что-то было в них от доносчиков, которые получали часть имущества того, на кого донесли, от шпиков-провокаторов, нападающих, как правило, на тех, кто не может себя защитить. Контролеры на Невском пересаживались из троллейбуса в троллейбус; словно шакалы, стаями и бесстрашно бросались на тех, кто явно слабее. Чаще всего жертвами становились юные девушки и обремененные сумками женщины под или за сорок. Причем шакал тут же забывал правила — жертвам не помогали ни военные удостоверения, ни резонные ссылки на правило, разрешающее заплатить не моментально, а в течение остановки, ни указания на полное отсутствие денег, связанное с задержкой зарплаты. Работающие сдельно шакалята безжалостно дожимали несчастного — доводили или до штрафа, или до истерики.

Так что пешком спокойнее: каких-то полчаса — и уже видишь зелено-голубую башню-дворец, построенную иноземцами Матарнови, Гербелем, Киавери и русаком Земцовым.

Самый первый российский музей, построенный как музей и пребывавший музеем уже несколько столетий, не выглядел заброшенным. Не выглядел, несмотря ни на что. На недофинансирование, постоянные кражи и отсутствие сигнализации. Только ленивый не пытался украсть что-нибудь с неохраняемых беззащитных витрин. Только совсем нелюбопытный не стоял в очереди, дабы полюбоваться заспиртованными уродами и плащом гавайца Камеха-меха.

Именно тут, в Институте этнографии народов мира Российской академии наук, работал Сергей Валентинович Перцев. Кандидат и энтузиаст.

Найти кабинет было проще простого — любезные смотрительницы ласково и несуеверно посылали посетителя:

— Это дальше по залам, возле гроба.

Народ, работающий среди диковин, привыкает ко всему.

Стоит ли обращать внимание на такой пустяк, как гроб, если тут же развешаны шаманские колдовские мулечки, пыточный инструментарий с разных континентов, грозные идолы и ритуальная посуда. И если верить установлениям прежних хозяев этого имущества, все это, используемое не по назначению, приносит горе и злосчастие.

Так что гроб богатого китайца, стоявший у входа в кабинет отдела Ближнего Востока, давно стал просто путеводным предметом, своеобразным дорожным указателем.

Нина заглянула в кабинет, поздоровалась. Откликнулось сразу несколько голосов. Жилищный вопрос давно стоит перед россиянами — и в личной, и в служебной жизни. Отдельный, «свой» кабинет — роскошь лишь для избранных.

— Добрый день, добрый день, — откликнулись сразу все жильцы длинной и высокой комнаты.

— Сергей Валентинович, — сразу определила свою цель Нина, — я вам вчера звонила.

— Да, да… Сейчас. — Кандидат исторических наук Перцев огляделся в сомнении, сильно ли его беседа с посетительницей помешает остальным ученым мужам и не лучше ли перенести разговор в музейный зал.

— Я к директору, — тактично рассеял его сомнения ближайший сосед. Тот, что сидел за дальним, закрытым от посторонних взоров книжным шкафом, беззвучно спрятался. Может, занят, может, думает. В общем, ушел в себя человек.

— Располагайтесь. — Сергей Валентинович постарался умерить свой густой бас, получилось процентов на тридцать. Потом он отодвинул в сторону бумаги, очень похожие на корректуру какой-то книжки, и весь обратился в слух.

— Вот. — Нина с головой нырнула в объемистую сумку. Сумку, в которой ей удавалось совместить несовместимое. Сумку, в которой одновременно царили хаос и порядок, в которой уживались папки с копиями древних трактатов и французская косметика — Максим просто силком заставил ее научится краситься, а потом она как-то втянулась, — сумку со списком продуктов, которые просто необходимо купить именно сегодня, и с ободранной очечницей — сменить очки Нина согласилась, а за футляр цеплялась, как за якорь или маяк. Ориентироваться в сумочном лабиринте умела только хозяйка такового, и конверт с фотографиями она нашла довольно быстро. — Вот фотографии. На них какой-то кинжал.

Сергей Валентинович живенько выхватил снимки.

— Да, это — джанбия, йеменский кинжал, очень интересная вещица.

— То есть?

Сергей Валентинович солидно улыбнулся, пригладил весьма буйную шевелюру и начал рассказывать:

— Наши представления об оружии вообще и о холодном оружии в частности довольно консервативны. Меч, прямой, европейский, шпага, кавказский кинжал и их вариации. В России, как державе особо приближенной к Азии, прижилась шашка, ну сабля еще. При всем богатстве выбора другое оружие кажется диким. Посмотрите, — ученый повернулся к шкафу и не вставая — о, простор наших академических кабинетов! — извлек из глубин связку ножей, — вот типичная джанбия, из недорогих. — Он распутал плотный клубок поясов, ножен и рукояток и отделил один из кинжалов. Джанбия действительно оказалась родным братом того ножа, который запечатлел на пленке оперативник Горюнов. Сантиметров тридцать в длину, причем рукоятка длиннее клинка, широкий, с толстеньким лезвием, особо выделялась выпуклость в середине клинка, так называемое ребро упругости, нож был странно искривлен — не лихой полумесяц турецкой сабли или ятагана, а хищный, даже злобный крюк, ножны на конце изгибаются почти под прямым углом. Нина осторожно дотронулась до кинжала — на зеркальном клинке остались следы пальцев.

— Да не бойтесь, возьмите его в руки, — ободряюще разулыбался Сергей Валентинович.

Джанбию нельзя было назвать тяжелой, рукоятка — довольно теплая, у края — ободок из серебряных гвоздиков, чуть выше поблескивали бляшки, тоже серебряные.

— Ручку обычно делают из дерева, а на дорогих — из рога носорога. Его контрабандой привозят из Восточной Африки. Веками везли — ценится носорожья кость, потому как она сохраняет мужскую силу, что волнует всех и везде, а на Аравийском полуострове в особенности, второй плюс — удача в бою. Для воинственных племен — а именно они придумали джанбию — очень и очень важный фактор.

— Но ведь… — Закончить вопрос Нина не успела.

— Знаю, знаю, носороги под охраной, массовый отстрел на экспорт запрещен. И все равно везут. Целые синдикаты этим занимаются, оснащенные наисовременнейшим оружием, автомобилями, спутниковыми телефонами. И везут не только в Аравию — в Китай, в Индию и далее везде. Сейчас и в Европе найдется немало охотников одолеть импотенцию при помощи древних азиатских снадобий. Обычно рукоять украшали монетами — золотыми или серебряными — римскими, византийскими, европейскими, турецкими — не своими. Иногда монеты подделывают — не напасешься же на всех. А в Йемене, и на севере, и на юге, кинжалы эти носят очень многие: на севере — практически все, на юге — только члены племен, но это почти все.

Нина крутила джанбию в руках, потом взялась за ножны. А ученый увлеченно продолжал:

— Эти кинжалы — олицетворение мужской чести. Скажем, в суде обвиняемый свою джанбию отдает судье — пока не будет вынесен приговор. Если вердикт оправдательный, кинжал вернут, а если нет…

Все это было безумно интересно. Но связать сей рассказ с рассказом геолога Нина не могла.

— А делают их где?

— Джанбии? Естественно, местные кузнецы. Раньше в ход шло индийское железо, а именно его считали лучшим. Сейчас используют зеллингеновскую сталь. А могут и автомобильные рессоры переплавить — очень подходящий материал для ножичка. Вот это — относительно новый кинжал, наверняка из чего-то подобного, к тому же хромированный. Неумолимая поступь двадцатого века. Раньше просто полировали.

Сергей Валентинович откровенно радовался: он любил эти кинжалы, любил свои обширные познания, и ему нравилось, что они кому-то пригодились.

— А ножны обычно кожаные, из хорошо выделанных антилопьих шкур. Сейчас, правда, тоже стараются заменить чем-то подешевле, вроде клеенки.

Опять мимо. Нина вздохнула. Геолога и к этому не приспособишь. Хотя кинжалы безусловно специфические. Она машинально разматывала кинжально-портупейный шар. Кажется, портупеей называют ремень, на котором носят всякие кортики-кинжалы-палаши. Нина не слишком разбиралась в оружии, как и положено вполне беспомощной библиотечной барышне.

Теперь ножи, хранившиеся в персональном научном шкафу Сергея Валентиновича Перцева, были разложены по росту и ранжиру. Они были очень разные. Еще три — очевидные джанбии. Крючковатые и злые. Один — маленький, в серебряных ножнах — отдаленно напоминал вполне обыденный грузинский.

— Это друзский кинжал, или ханджар. — Ученый перехватил любопытствующий Нинин взгляд и немедленно пришел на помощь. Почему «или», востоковеду объяснять не надо. Каждый более или менее квалифицированный специалист по Востоку знает, что русское «кинжал» — это искажение арабского термина «ханджар», что, собственно, и означает кинжал.

— Функции приблизительно те же, что и у джанбии, только носят их ливанские друзы. А это вот — тоже почти полный аналог джанбии.

Ученый коснулся лежащего рядом с изящным друзским ножичком топорика. Очень напоминающего томагавк.

— В Омане и в других странах Залива их носят так же, как в Йемене джанбию. — Перцев сказал «в странах Залива», просто «залива», без уточнений. Опять же умолчание, понятное лишь специалисту.

Узкий рукав Индийского океана, отделяющий Аравийский полуостров от материковой Азии — Ирана и Пакистана, гордые иранцы и вместе с ними весь остальной мир называли Персидским. Это знает каждый школьник. Персия — древняя империя, близкая и знакомая еще грекам, по крайней мере куда более близкая, чем засыпанная песками Аравия. Никому и дела не было, что это название совсем не нравится тем, кто живет на противоположном берегу синего моря вместе со своими старухами и верблюдами. Потом нашли нефть, и аравийские племена и племена, заселившие берега и острова Залива, внезапно разбогатели. Невероятно, чудовищно разбогатели. Тогда-то Европа и начала изучать географию с другой точки зрения, особенно после энергетического кризиса семидесятых. Школьные карты не меняли, а вот в политических документах стали использовать элегантный эвфемизм, этакую многозначную фигуру умолчания. Из серии ни вашим ни нашим — просто Залив. И весь политически ангажированный мир теперь знает, что на карте мира есть заливы Финский, Ботнический, Мексиканский и Бискайский, а есть просто Залив, разделяющий иранцев, то бишь персов и арабов.

Нина разглядывала топорик — довольно увесистый, прочно прикрученный к длинному древку.

— Так что все эти на вид разные предметы — суть одно и то же. На языке этнографическом — часть национального быта, непременный атрибут национального костюма.

— Вроде лаптей?

— Можно и так сказать, — охотно согласился легкомысленный ученый. Все ученые делятся на легкомысленных, то есть умеющих воспарить над материалом, и глубокомысленных — эти вгрызаются в науку, как кроты, — копают глубоко.

— Только лапти давно превратились в сувенир, ну еще есть пара-другая в этнографических и краеведческих музеях. А джанбия — жива. Люди богатые носят ее справа, средний класс цепляет в центре пояса, а бедняки — слева.

— А как ею пользуются?

— Я видел только, как с нею танцуют — охотничьи мужские танцы. Под такую ритмичную музыку, выстраиваются рядами — из ружей постреливают и кинжалами помахивают. Очень впечатляет. А так, рассказывают…

Тут Нина принялась записывать. Весь исключительно занимательный этнографический обзор ученого Максим назвал бы мутным сырьем для научно-популярного, причем малотиражного, журнальчика. Как фехтуют на джанбиях, как их использовали при смертной казни и почему именно с помощью джанбии следует мстить кровникам, — это еще как-то могло пригодиться.

Хотя если рассуждать здраво — Петербург, коммунальная квартира, геолог, неведомые гости, подбросившие аравийский кинжал, — при чем тут кровная месть или смертный приговор?

Нина поблагодарила Сергея Валентиновича за консультацию и начала прощаться.

— Конечно, конечно, приходите еще… А могу я полюбопытствовать, почему вдруг такой интерес к йеменским джанбиям и что это за снимки?

Максим, как мужчина деспотичный, наверняка велел бы отрезать непослушной жене язык — как это принято у единовластных хозяев патриархальных семей. Но какого черта она должна юлить и прикидываться: человек ей помог от чистого сердца, потратил свое время и все такое. И Нина вкратце поведала печальную повесть о пришедшем в милицию хозяине джанбии.

— А он точно в Йемене не работал, во времена оны? Когда Аден шел к новой жизни по компасу Кремля. Наших советников и специалистов там было море — геологи, вероятно, тоже работали.

— Не знаю. — Нина пожала плечами. Честность — лучшая политика, теперь она могла уйти с чистой совестью и спокойным сердцем.

— Еще раз — огромное спасибо. — Энергичное рукопожатие, чуть более энергичное, чем может выдержать пусть и закаленная домашним хозяйством, но все же женская рука.

На обратном пути Нина несколько раз стягивала перчатку и массировала ладонь.

Максим позвонил, едва она вошла в отдел. Причем это был не первый звонок.

— Тебя, супруг, — многозначительно улыбнулась сотрудница. Настойчивые звонки явно всполошили коллектив.

В библиотеках процент одиноких, неприкаянных женщин существенно выше, чем в среднем по России. Национальное достояние, каковым является «Публичка», не исключение. Причем дамы здесь работают исключительно образованные, интеллигентные, и универсальные рецепты, предлагаемые ныне действующими политиками, им не подходят. Нина рассмеялась вслух, представив, как их директор, солидный, кругленький, облаченный в ярко-синий костюм — недопустимая вольность лет десять назад, — идет в ближайшее военное училище — не к суворовцам конечно, а, скажем, в Адмиралтейство — и пытается договориться о проведении общего танцевального вечера. Главный морской начальник, блистающий золотыми погонами, затянутый в черный мундир — все-таки военно-морская форма самая красивая, — внимательно вслушивается в сбивчивое предложение, соглашается, ухмыляясь. Потом танцы, в клубе. Нина уже начала задыхаться от смеха, поэтому додумывать не стала — политики были уверены, что сие простенькое средство поможет здорово повысить рождаемость. Как будто одинокой женщине нужна рождаемость, а не счастье. Грубая статистическая рождаемость интересует исключительно тех, кто мыслит и распоряжается категориями глобальными. Если экономика — то макро. Если мобилизация — то всеобщая. Если ложь — то колоссальная, по геббельсовским правилам, чтобы поверили.

— Алло… — еле сдерживаясь, проговорила в трубку Нина.

— Чего это ты веселишься? — сурово поинтересовался Максим. Он скорее всего нахмурился. Он не понимал, что происходит, это было оскорбительно. Особенно он не любил загадки, заданные женой. Ей что, делать нечего? Так пусть о муже думает. У него всегда забот полно.

— Да так… Что ты названиваешь? Перепугал целый рукописный отдел.

— Ничего, в вашем болоте не вредно время от времени наводить шухер. А то никак из застоя на выберетесь.

— Ну да. «Земля, как и вода, содержит газы. И это были пузыри земли».

— Что? — торопил сведущий репортер. — Ты что, бредишь?

— Нет, просто «пузыри земли», Блок, — искренно ответила Нина. Она знала, что отсутствие ответа равносильно зачину семейного скандала.

— Понял, стихи. — Максим немедленно успокоился и перешел к делу: — Ну, как сходила? — Дожидаться очевидного ответа не его стиль, поэтому журналист продолжал: — Что бы ты там ни выяснила — никому ни слова, понимаешь, никому — ни гугу. — Он зачем-то перешел на шепот. Вероятно, для пущей таинственности.

— О чем ни гугу? — Нина задала вопрос вполголоса, иначе по телефону разговаривать трудно с технической точки зрения.

— Тише ты, не ори. Тут за этими сведениями охотятся разные-всякие.

— Кто? — Нина и раньше не собиралась рассказывать любящему все таинственное супругу о том, что раскрыла тайну фотографий, а теперь утвердилась в этом намерении.

— Есть не в меру любопытствующие… — веско ответил журналист.

— Ладно, потом разберемся. — Если мастер пера и диктофона решил что-то утаить — утаит непременно. — Чем я сейчас конкретно могу помочь?

— Я же тебе говорю. — Шепот стал свистящим, истеричным. — Никому ни слова. И вообще, постарайся как можно быстрее добраться до дома.

— Я работаю до шести, — холодно проговорила Нина. Она почти безропотно терпела деспотические причуды богоданного супруга. И лишь попытки загнать ее в дом, в гарем, в гиникей натыкались на молчаливое и упорное сопротивление. Максим после выхода первой книги очерков об исламском фундаментализме и после первого гонорара, на который вполне можно жить, немедленно предложил жене бросить работу. Действительно, зачем ежедневно отсиживать по восемь часов за сущие гроши? Связно ответить Нина не могла. И все же упорно держалась за уже давно не престижное, не дефицитное, не денежное место. «Я не понимаю вас всех, — возмущенно грохотал склонный к обличениям и обобщениям служитель пера, — образованные, на иностранных языках — свободно, тот же Глеб — если он чего про международные соглашения не знает, значит, этого никто не знает! И сидите, как мухи в патоке, — только патока сладкая и питательная, а ваша зарплата нет!» И в ответ — тишина. Максим жутко возмущался тем, что жена при всей ее бестолковости, безынициативности и беззлобности сумела очертить вокруг себя магический круг, в который его не пускала ни при каких обстоятельствах.

Ему объясняли, как, кто и когда разрешал региональные конфликты, — и он писал очень умную статью об урегулировании чеченского кризиса. Он первым упомянул горный аул Гуниб — там сдался Шамиль, тот штурм стал относительной точкой в кавказской войне прошлого века. Именно он в обзоре о предмете переговоров первым привел список возможных уступок и обозначил, как и о чем можно договориться, и сделал это еще летом девяносто пятого — когда переговорами называли просто встречи в Грозном и беседы о том о сем. Именно он первым напечатал историческую справку насчет турецких спецслужб. Это когда убых Токчан захватил паром в Трабзоне. Потом на эту статью все ссылались. Во многом помогала ему Нина, в чем-то — этот напыщенный Глеб. Помогали в общем-то охотно. Только иногда вдруг мельком оброненная фраза, взгляд или жест — и он, известный, мудрый и богатый, вдруг чувствовал себя капельку ущербным. И тогда начинал горячиться и задавать риторические вопросы насчет странных пристрастий жены. И никак не мог добиться ответа и от этого злился еще больше.

Магия непонятного — великая сила!

— Я знаю, что ты работаешь, — он решил не замечать явного похолодания, — но раз в жизни можно уйти капельку раньше. Не рухнут стены, не сгорят твои рукописи — они, как известно, вообще не горят!

— Умничаешь, — почему-то не одобрила журналиста обычно любившая цитаты Нина.

— Послушай, у тебя был миллион случаев убедиться, как часто я бываю прав. Так? — Ответа, очевидно, не требовалось. Оставалось только дивиться избирательности человеческой памяти. Максим был мастером бессознательно-правильного выбора.

— Предположим, что так.

— Тогда раз в жизни послушай, что я говорю: иди домой как можно быстрее. Я тоже подгребу. Там и поговорим. Лады?

— Ладно, как только смогу. — Нина не сдалась, она попросту вспомнила, что военная хитрость на семейном фронте — оружие не из последних.

— Ну вот и умница, — сразу же подобрел супруг. — Тогда до встречи.

Нина вздохнула, повесила трубку, мужественно стерпела снисходительно-любопытствующий взгляд коллеги, сидевшей возле телефона, и отправилась работать.

Домой она вернется не раньше семи — нет никакого резона потакать прихотям капризного мужчины.

Максим никогда и ничего не делал просто так. Причиной столь драматично оформленного телефонного звонка была неожиданная и неприятная встреча.

Распростившись с оперативником Горюновым, Максим прямиком поехал в гости к интересующему его пострадавшему. Благо до проспекта Маклина недалеко, и лучше сразу расправиться со всеми делами в этом районе.

И все шло как надо, настроение на десять с плюсом, он даже научился более или менее сносно маневрировать среди сугробов и торосов, он даже без труда отыскал необходимый подъезд во дворе искомого дома.

Это часто задача непосильная: в старых петербургских домах номера квартирам присваивали чаще всего для того, чтобы запутать врага-диверсанта. По одной лестнице — «4», «22» и «48», рядом более или менее логичные — «1», «12», «21» и «31». Но только расслабишься — как обухом по неподготовленной голове: «44» на первом этаже, «13» на втором, а на четвертом «76». Такое вот ненавязчивое напутствие нежданным гостям — ищите, господа, ищите.

Максим даже как-то хотел провести исследование — откуда пошла такая странная традиция. Неплохая получилась бы статья на чисто городскую тему. Но заняться этим он собирался давно, еще до того, как превратился в знаменитого специалиста по Востоку.

Дом, в котором жил геолог-пенсионер, был старым, высоким, ободранным. Все как положено: множество дворов и двориков, куча парадных и непарадных лестниц и страшная путаница. И все же буквально через несколько минут искомое было найдено.

Максим с трудом приоткрыл распухшую от сырости малиновую дверь и осторожно сделал первый шаг. Надо привыкнуть к темноте после яркого солнышка. Шаг — ступенька, еще шаг — щербина, следует быть осторожным. Матерый репортер никогда не рискует без нужды.

Как это обычно случается, беда пришла откуда не ждешь — хлопок двери наверху, торопливые шаги. Максим нырнул в темный проем лестничной площадки — тот, кто строил этот дом, явно сэкономил на оконных проемах. И слава Богу.

Потому что иначе никак не удалось бы избежать весьма неприятной немой сцены.

Потому что это был — кинжал в букете, яд в перчатке. Потому что под шкурой овцы прятался волк.

Мимо него рысью проскакал Валька Сараевский. Походка — упругая, взгляд — вдаль, целеустремленность — как у народовольца, вдруг осознавшего необходимость всеобщей приватизации.

Змей! Максим с трудом сдерживал ярость. Проклятый телевизионщик шел по его следам, он пытался вырвать лавровые листки из венка Максимовой славы. Гиена, умевшая прикидываться другом, и ведь словом не обмолвился, что собирается вникать в это дело.

Максим, как и положено человеку с обостренным чувством справедливости, тут же забыл, что сам он довольно успешно скрывал интерес к кинжалам и рассказу Саши Фомина. Ему как-то не пришло в голову, что Сараевский мог и не знать о планах и замыслах великого репортера Самохина.

Вероломная скотина… Отнюдь не слабонервному журналисту потребовалось почти пять минут, чтобы отдышаться и прийти в себя. Но сила духа есть сила духа. Он, разумеется, справился.

Легко преодолел три этажа, легко нашел нужную квартиру и легко расшифровал каракули возле десятка электрических звонков. Список был обширный. Загадочные Артемьевы, несерьезные люди — с их затрепанной картонкой. Рядом человек солидный — доктор Звонарев, бронзовая табличка, оформленная под старину — с ятями.

Неизбежные в каждой второй квартире традиционные Ивановы, и досочка вполне традиционная — фанерка, а надпись сделал мастер выжигания. Сириковы, Пименова Вера Самойловна и наконец искомый геолог. Профессия, естественно, указана не была — написано просто и строго, масляной краской, прямо на дверном косяке: «Алексей Афанасьевич Пушник».

Максим недрогнувшей рукой дотронулся до синей кнопки. Ждать пришлось недолго.

— Кто там? — Голос женский, даже скорее старушечий. Очень мило — геолог, вроде бы одинок, хотя и любит женский пол.

Максим собрал всю свою вежливость, он не любил объясняться вот так, вслепую, когда приходится отказаться от верного оружия — проникновенных улыбок и обволакивающих взглядов.

— Простите, можно ли увидеть Алексея Афанасьевича?

— Кого?

— Пушника, Алексея Афанасьевича можно увидеть? — почти крикнул Максим. Но дабы не перепугать немолодую глуховатую даму, постарался кричать интеллигентно. Его старания не пропали втуне.

— Опять к вам, Алексей. — Одинокая, скучающая старушка, судя по всему, работала испорченным телефоном и цербером одновременно. Догадаться к кому, могла бы по звонку — зря, что ли, их не меньше десятка вывешено.

Оповестив соседа о визите, старушка громыхнула замком. Предупреждают их, предупреждают о квартирных кражах, грабежах и налетах, рассказывают об уловках жуликов, которые прикидываются то милицией, то слесарем-водопроводчиком, — но в коммуналках народ неистребимо доверчив. Открывают любому умеющему читать — ведь имя жильца открыто написано. Максим терпеливо ждал, пока старушенция боролось с английским замком, явно ее ровесником. Замок со стоном раскрылся. И Максим осознал, что несколько поторопился с выводами. Бабуля держала в руках увесистый ломик. Хотя что такое ломик против слезоточивого газа?

— Добрый день, я человек вполне мирный, журналист. — Максим быстренько достал удостоверение. Вдруг старушке сослепа померещится автомат в кармане его кожаной куртки. Она же, наверное, уже лет десять слушает передаваемые в эфир словесные портреты бандитов, и у каждого как непременный атрибут — куртка кожаная, темная.

Бдительная соседка геолога придирчиво оглядела Максима, потом его краснокожую книжечку и опустила грозное оружие:

— Ну проходите. Комната Алексея — второй поворот направо.

Репортер кивнул и шагнул в темноту. Во мрак, скрывавший длинный коридор, давно облупившиеся стены, — плановый косметический ремонт ЖЭК должен был сделать году в пятидесятом. На стенах неизбежные тазы, велосипеды, вешалки, вдоль стен — скамейки и сундуки. Ничего этого Максим не видел. Но разве искушенному репортеру нужен свет для того, чтобы разглядеть типичную петербургскую коммуналку?

Он дисциплинированно повернул направо, потом отсчитал две двери и постучал. Подождав ответа, постучал еще раз и только тут различил сипящий звук, который при некотором воображении можно было бы счесть за человеческий голос, приглашающий гостя войти.

— Здравствуйте. — Он поздоровался еще до того, как вошел. И правильно — иначе его сочли бы невежей. Потому что обозреватель «Невского голоса» потерял дар речи. Он впервые попал в такую комнату. В такой комнате могло твориться что угодно. И материализация духов, и перевоспитание ангорских крыс.

Комната была огромной, просто колоссальной. Темно-синие стены, такой же потолок. Откровенно причудливая обстановка. В центре — черный сетчатый гамак, не из тех, что вывешивают рачительные дачные хозяева, а настоящий, латиноамериканский. В таком можно спать. Рядом с гамаком вольтеровское кресло, тоже чистых кровей, обитое кожей, с высокой спинкой и подлокотниками. В кресле почти потерялся хозяин жилища, или, что правильнее, логовища. Вдоль стен грубые деревянные стеллажи, в просветах между стеллажами — ковры и коврики, гравюры и папирусы, чучела диковинных птиц, в одной Максим опознал лирохвоста. В центре комнаты — овальный стол, наполовину закрытый тоже синей, словно небо на юге ночью, бархатной скатертью. На столе, для усиления общего чернокнижного впечатления, книжные баррикады. И не какие-нибудь тома из советских собраний сочинений в коленкоровых обложках или современные пластиковые томики, оформленные одинаково броско — с пистолетами, голыми девочками и золотыми россыпями, — не важно, детектив это, роман Солженицына или эзотерические откровения пророков нового и новейшего времени. Нет, стол был завален «настоящими» книгами, в толстых телячьих переплетах, листы с золотым обрезом, некоторые открыты, чтобы любопытствующий неофит сразу мог прочувствовать всю глубину собственного незнания, лишь мельком глянув на высокие готические буквицы.

Свет тоже работал на сто процентов: полуовальные окна, низкие, пропитанные пылью гардины слегка присобраны на толстых плюшевых лямках, специально так, чтобы виднелись длинные резные ящики с вьющимися растениями, одинаково напоминающими корень мандрагоры — углами черных стволов и райские молодильные яблочки, — что-то такое желто-золотое, круглое висело среди густой листвы. Других волшебных трав и деревьев Максим попросту не знал.

— Добрый денечек… — просипел хозяин колдовского великолепия.

Максим по-прежнему молчал, тщетно стараясь сообразить, не вляпался ли он в выдумку очередного сумасшедшего.

— Вы ко мне, юноша? — не сдавался тщедушный человек в кресле.

— Да, к вам, если вас зовут Алексей Афанасьевич Пушник. — Максим аккуратно выбирал слова. Он еще не разобрался, с кем имеет дело. Если с психопатом, то не стоит его волновать.

— Пушник — это я. Чуть буквы переставите и получится Пушкин, но я Пушник просто, не Мусин.

Многоопытный и много повидавший репортер тонко улыбнулся, он не узнал цитату, зато догадался, что здесь кого-то цитируют, — сказывались месяцы женатой жизни.

Старик улыбнулся в ответ — а слегка оправившийся от шока служитель газеты «Невский голос» теперь разглядывал хозяина магической комнаты.

Стариком его можно было назвать с большой натяжкой. Лет пятьдесят пять — шестьдесят. По нынешним временам — мужчина в расцвете сил. Тонкие рыжие волосы накрепко прилеплены к широкому, массивному черепу. Не к голове, а именно к черепу. На лбу глубокомысленная морщина, но почему-то только одна. (При этом не казался уместным анекдот про мозг прапорщика и след от фуражки.) Редкие, жесткие и торчащие, тоже рыжеватые, брови, маленький аккуратный носик, почти девичий, столь же нежные губы, их вполне можно было назвать манерно — губки бантиком. Глаза же просто терялись — хотя при определенном желании можно было заметить, что они серые и очень внимательные.

Фигуру из-за кресла не разглядеть. Видно, что не Илья Муромец и даже не Алеша Попович. Одежда самая обыденная — джинсы и свитер. В этой комнате так одеваться не пристало.

Именно джинсы несколько успокоили матерого газетчика. Если человек носит джинсы, значит, он еще не совсем спятил.

— Меня зовут Максим Самохин. Я работаю в газете «Невский голос».

— Очень приятно, — как подобает, ответствовал геолог. Голос у него был примечательный. Не голос, а помесь змеиного шипа и дверного скрипа. Разобрать, что он говорит, можно было, лишь внимательно вслушиваясь в странные звуки.

Хозяин обители замолк. Он явно не собирался помогать незваному гостю. Максим же совсем оправился и бойко приступил к опросу:

— Видите ли, меня, как журналиста, заинтересовало ваше заявление в милицию. Насчет этого странного кинжала. И пятен крови. — Журналист автоматически посмотрел на пол. Следов крови не обнаружил, хотя паркетный пол не казался свежевымытым. — Так вот, если вас не затруднит, не повторите ли вы мне эту свою историю. Пожалуйста. — Максим верил в волшебные слова. Эту веру внушили ему еще в розовом и безоблачном ок-тябрятском детстве. Пока вера себя оправдывала.

— Повторять-то особо нечего… — Алексей Афанасьевич поерзал в кресле и настроился на длинное повествование. — Присядьте, молодой человек. — Максим тут же уселся поближе к столу. — История в своем роде необыкновенная. Вот гляньте. — Отставной геолог ловким, точным движением отыскал в книжной горе нужный фолиант. — Вот, редчайшее издание — «Холодное оружие у народов мира», издано во Франкфурте в конце прошлого века. — Сухая желтая ладошка ласково прошлась по страницам. — Удивительное дело — в ней нет ничего похожего на тот кинжал, что мне подкинули. Он вот какой, особенный. — Тут же, дабы наглядно подтвердить свои слова, оттуда же, из книжных глубин, был извлечен нож. Нож с фотографий Коли Горюнова. Максим немедленно вцепился в него. Кожаные ножны снимались на удивление легко, клинок кривой и толстый, коричневая рукоятка с золотыми бляшками.

— Вот он какой… — восхищенно пробормотал мастер пера и тут же вспомнил о встрече на лестнице, и ему стало противно — он скрипнул зубами, как феодал, лишившийся после крестьянского восстания неотъемлемого, привычного и приятного права первой ночн, причем как раз тогда, когда в сельских хижинах вдруг расцвел невиданной красы пион.

— Я специально проверил. — На страдания журналиста господин Пушник внимания не обращал. — Такие мне не попадались. Я всегда считал, что самые причудливые мечи в Малайзии — тут тебе и крис, и паранг, — но ничего похожего: крис, по большому счету, похож на серп, а то, что серп — грозное оружие, русские крестьяне знали издревле. А паранг в общем-то тоже коса с эфесом…

Геолог продолжал свой неторопливый рассказ. Максим запустил диктофон, а слушал вполуха. А заодно размышлял, как бы половчее выяснить, какую информацию смог выудить у геолога пронырливый Сараевский. Пушник же на слушателя внимания не обращал. Ему хватало собственного голоса и мыслей. Вероятно, сказывался опыт, привезенный из долгих, дальних и одиноких странствий.

Примерно через час журналист глянул на часы и поинтересовался, где телефон. Он неожиданно вспомнил, что Нина собиралась зайти к консультанту по кинжалам в три часа, потом вспомнил, что Сараевский с Ниной знаком. Он в свое время сам представил новоявленную супругу самым проверенным друзьям и доверенным коллегам. Идиот! Ведь с хитрюги Сараевского станется напроситься к его жене на чашечку кофе и выведать все возможное. Пока он здесь с геологом прохлаждается. А Нина, по дурости женской, усугубленной тепличным университетским образованием и не менее тепличными библиотечными условиями труда, выложит коварному все, что знает.

Именно поэтому Максим был с женой строг.

Когда Максим вернулся, геолог, смерив его грозным взглядом, вдруг спросил:

— Еще чем-нибудь интересуетесь?

Видно, журналист отпросился к телефону в неподходящий момент, либо когда Алексей Афанасьевич ввернул коронную шутку, либо в самое патетическое мгновение.

С внезапными обидами интервьюируемых Максим умел справляться блистательно. В этот раз он действовал по трафарету. Округлил глаза, вытянул губы и проникновенно пробасил:

— Что вы, для меня каждое слово, каждая мелочь на вес золота! Я весь в вашем потрясающем рассказе! Только удивляюсь, почему в милиции его мимо ушей пропустили!

Свалить ответственность на смежников — самый грамотный ход в подобных обстоятельствах. Геолог смягчился, расслабился. Максим даже успел ввернуть очень важный и мучительный вопрос. К месту.

— А вас еще кто об этом расспрашивал?

— Еще бы! — Умиротворенный геолог опять принялся нанизывать слова и фразы. — Заходили с телевидения, очень расспрашивали, обо всем. У них даже фотки откуда-то этого вот кинжальчика. Я их понимаю. Не каждый день такое случается. Вполне для телевидения. Эзотерические знания, знаки мира духовного — это им по зубам.

Что такое «эзотерическое знание», Максим представлял слабо. Но как адепт газетной полосы, последовательный и непримиримый газетчик, он едва сдерживался: его всегда возмущала всенародная любовь к голубому экрану, — почему строки электронные воспринимались охотнее, чем строки реальные? Несправедливо. Горько.

Алексей Афанасьевич внутреннее бурление гостя не замечал.

— Бабки мои тоже было заинтересовались. Но от них толку чуть — сразу про бесовские силы, сглаз и прочую ерунду говорить начали. А вот с телевидения люди толковые, может, и разберутся.

Максим проглотил комплимент, отвешенный конкуренту. Только оскалился:

— А вот в милиции говорят — еще пятна крови были… Они где были?

— Здесь. Где ж еще.

— А куда испарились?

— Да не испарились. Вытер я их. Сначала, как в милицию пошел, оставил, все же вещественное доказательство. А потом убрал — не разносить же по квартире.

Объяснение удовлетворительное.

— Рядом с кинжалом или нет? Какого размера? Вы покажите.

Геолог пожал плечами:

— Навроде дорожки. Круглые или овальные? Какие пятна бывают, вот такие. Одно побольше, остальные с ладонь. — Пушник вдруг заскучал. Скорее всего от конкретных вопросов журналиста, не откликавшегося на разговор об эзотерических доктринах.

— А как вы догадались, что это кровь?

Алексей Афанасьевич жалостливо посмотрел на вопрошающего: задать до такой степени неприличный вопрос искушенному следопыту — кем же это надо быть?

Максим сразу же сообразил, что невольно позабыл третью заповедь квалифицированного журналиста: пока берешь интервью, все достоинства клиента следует превозносить чуть не до небес. Это потом его можно будет смешать с грязью, проанализировать и прогнать через сито сомнений и комментариев — это четвертая заповедь, на которую сейчас многие по старой застойной привычке не обращают внимания.

— Я имею в виду, — Максим тут же начал работу над ошибками, — как вы разобрались, что это за кровь…

— Я и не разобрался, — проворчал геолог, — кровь, ее ни с чем не спутаешь, если видел, конечно. А вот чья — свиньи или медведя… Не обессудь.

Максим никого судить и не собирался. Пока. Он помолчал, прикидывая, что бы такое важное еще спросить. Ничего не придумал. Еще раз внимательно осмотрел комнату. Для грядущих описаний. Геолог же погрузился в тайные мысли. Проводить гостя до выхода он не счел нужным — не великой важности птица, не с телевидения. Так прокомментировал действия, точнее, бездействие хозяина Максим. И тут же выбросил обиды из головы. Не в его правилах дуться как мышь на крупу. Неэффективное времяпрепровождение.

Только журналист-расследователь знает, как быстро и незаметно летит время, пока ты роешься в ненужных мелочах в поисках крупицы истины. Максим это знал. Его главный редактор — нет.

Несмотря на это, с главными приходится считаться. Максим помнил, что велел супруге немедленно идти домой и фактически заставил ее плюнуть на ее драгоценную, хотя и малооплачиваемую работу. Он понимал, что она ждет его уже минимум час и если ожидание затянется — ссоры не избежать. Но если он не появится сегодня же в редакции (он туда не заглядывал уже два дня), то неизбежными станут разборки с главным. Приходится выбирать. Журналист вздохнул. Россия… не только на президентских выборах тебя заставляют выбирать меньшее из зол.

В редакцию любой газеты — и «Невский голос» не исключение — лучше приходить к вечеру. Утром на работе присутствуют лишь чиновники: секретарь главного редактора, ответственный секретарь — при условии, что это место занимает человек действительно ответственный. Еще пара-тройка энтузиастов и люди, у которых вдруг образовались неотложные дела…

После пяти кабинеты заполняются. Уже вернулись репортеры, посетившие сегодняшние пресс-конференции и места происшествий, уже приникли к компьютерам те, кто отвечает за хронику и работу с информационными агентствами, обозреватели и собственные корреспонденты доводят свои статьи и заметки. Измотанные редакторы по работе со сторонними авторами воюют с амбициями и стилистическими ошибками. В целом — обычная газетная рутина, или текучка.

Текучка подхватила и завертела ведущего обозревателя прогрессивного «Невского голоса». Приветствия, вопросы, претензии.

— Здравствуй, бродяга, с чего это ты сегодня — вроде пособие не выдают?

— Максим, миленький, ты мне обещал обзор по квартирным кражам — для социальной полосы. Я его получу?

— Он еще мне об изнасилованиях не написал! Так что подождешь, до четверга.

Максим умело плыл по течению к кабинету главного редактора. Он пришел на службу, с тем чтобы засветиться пред начальственными очами. Сделать это следовало, не теряя попусту времени. По пути к цели он щедро оделял всех желающих улыбками, кивками и рукопожатиями. На обещания тоже не скупился.

— Про квартирные… Непременно. Уже почти готово.

— Изнасилования. Помню… Но в ГУВД со статистикой тянут. Трудная тема. Но делаю, что могу.

— Привет. В дартс? Ну разумеется. Проиграть не боишься?

И так далее и тому подобное. Только темы чуточку изменились.

Прорваться к главному с налету не удалось. Редкостное невезение. Максима остановила верная секретарша. Милая Юлечка, которой он перетаскал тысячу шоколадок, рассказал три тысячи баек и которой он сделал пять тысяч комплиментов — и все это от всей души. И вот она, неблагодарная, мило улыбается и заявляет, что у шефа совещание. Как волчицу не корми… Максим даже расстроился. Но виду не подал. Сделаешь замечание — миллионом шоколадок не отделаешься. Лучше заняться разведкой.

— Кто у него?

Юлечка всегда рада поболтать.

— Бес его знает. Из молодых, да ранний. Но в костюмчике зеленом. На меня не глянул. А сам сморчок сморчком, глаза мутные, нос в угрях, а ростом чуть выше компьютера.

Юлечка была доброй девушкой, только гордецов недолюбливала.

— И по какому же вопросу?

— Даже предположить не могу. — Юлечка сделала большие глаза, вытаращилась почти как ценитель кофе «БРУ».

— Ты, да не можешь! В жизни не поверю! — Максим знал слабости секретарш вообще и секретарши собственного шефа в частности. Любопытство сгубило кошку, любопытство кормило девушек в приемных. Юлечка была любопытна и для пользы дела, и из любви к искусству.

— По-моему, какой-то новый проект. Шеф решил завести колумниста. Я краем уха слышала. И прочит на это место такого задаваку.

Максим тихонько присвистнул. Главный всегда хотел, чтобы в его газете все было «как у людей». Чтобы и аналитика, и расследования, и обозрения. В последнее время появилась мода на колумнистов. Специалистов писать каждую неделю, на злобу дня и ни о чем, причем не как-нибудь, а с перчиком. С штуками-прибаутками, полунамеками и полудоносами, с подходящими цитатами из классиков и современников. Шеф начал искать молодые таланты — тревожный признак. Мастер газетного дела Самохин упустил новые веяния в родном коллективе, погнавшись за зарубежными контрактами и гонорарами. Нехорошо.

Ждать пришлось долго: Юлечка успела сварить кофе — для шефа с гостем и для Максима. Кофе был выпит, новейшие сплетни рассказаны, Юлечкины проблемы обговорены.

Наконец краснокожие двери распахнулись, и Максим сразу понял, откуда дует ветер. Из кабинета вышел Гриша Гришанин — краса и гордость петербургской журналистики, в четырнадцать лет — благонадежный корреспондент «Пионерской правды», в шестнадцать — неуемный разоблачитель и ниспровергатель прежних кумиров: шел восемьдесят седьмой год. В двадцать — любимый журналист власть имущих. Теперь ему двадцать четыре. Выглядит моложе. Максим распахнул объятия:

— Гришенька, какими судьбами?! Ты же вроде в «Коммерсанте» подвизался!

— Спрашиваешь! — совершенно в тон ответил гость. Подлинный профессионал — умеет ничего не сказать.

— Что, к нам перебираешься? — Максим тоже не за печкой уродился, умел поставить на своем.

— Как фишка ляжет, — радушно ответствовал коллега.

— Давай, старик, а то без тебя как без рук и без ног! — Максим, конечно, мог в пять минут выведать у воображалы все подробности. Только вот не было у него этих пяти минут. Главный мог смыться на какую-нибудь презентацию — время к шести.

— Ну, бывай! — тоже, оказалось, неплохой ход. Надменный коллега удивился и явно забеспокоился — с чего вдруг такая спешка. Максим же приветственно помахал рукой — и нырнул в кабинет. Очень царственно получилось.

Главный уже оделся и почти убегал. В маленькой круглой кепочке и кожано-блестящем полушубке, кругленький и улыбчивый, — в нем кто угодно угадал бы представителя российской политической элиты конца двадцатого века.

— Добрый вечер, Алексей Парменович. — Даже отчество у него вполне элитарное — редкое, кондово-посконное. Корнями-истоками пахнет.

— Явился не запылился. Где пропадать изволил?

Шеф после книжно-заграничных успехов Максима относился к подчиненному двойственно. С одной стороны — лестно. Вырастили в коллективе такого преуспевающего монстра: он и про российский исламский фундаментализм для журнала «Шпигель», он и о политических партиях в Средней Азии для «Тайма». С другой стороны — кто в родной газете пахать будет, если все ориентируются на «туда»? Экспорт стратегического сырья получается, а у самих интеллектуального бензина не остается.

— Есть несколько задумок, Алексей Парменович. Большая, панорамная работа. — Шеф еще со времен газетно-комсомольской юности любил отчего-то три магических слова: «панорама», «подход» и «расхристанный».

— Давай излагай, — поощрительно кивнул шеф и тут же построжал: — Только покороче, в темпе, видишь, спешу.

Этакая смесь гнева и милости.

— «Петербургские тайны» — серия очерков! — Максим вдохнул полной грудью и нырнул в омут собственных фантазий. Импровизировал вдохновенно. — Сейчас тайн ничуть не меньше. В рубрику помещается все: и самые громкие убийства, и финансовые скандалы, и мистика. Представляете, каждую неделю — большой очерк!

Главный даже кепку снял. Не в смысле «снимите шляпу, господа», но все же.

— Интересный подход…

— Не то слово! — увлеченно врал журналист. — Я только начал готовиться… Только вот…

— Что? — Теперь начальственной любви в голосе было гораздо больше, чем гнева. — Что надо-то?

— Ну, — Максим сделал вид, что думает, — мне бы на недельку-полторы в свободный полет, чтобы не дергали с текучкой, чтобы подготовить сразу три-четыре-пять материалов. А потом…

— Ты и так не слишком нашей текучкой злоупотребляешь. Вон завотделы жалуются, что от тебя прошлогоднего снега не добьешься.

— Клеветнический подход. — Максим прижал руку к сердцу и сделал честное лицо. Впрочем, не слишком усердствовал, тут как при игре в «очко» — двадцать два тоже плохо.

— Ладно, на полторы недели отпускаю. И чтобы, — главный склонился над перекидным календарем, — во вторник ты был у меня — с очерками. В праздничный номер и дадим — к Восьмому марта.

— Будет сделано. — Теперь Максим сыграл голосом исполнительность. Тоже в меру. И поспешил закруглиться. Длинные беседы с начальством не его амплуа. Это прерогатива полных бездарей.

Нина вернулась домой чуть раньше обычного — около семи.

Максима, как и следовало ожидать, и духу не было. Видимо, задержали те самые, любопытствующие.

Он примчался через час. Запыхавшийся, и не только.

Первым делом, даже не сняв ботинок, ворвался в кухню и подозрительно осмотрел — стол, раковину и жену.

— У тебя кто-то был?

— Что? — Нина чуть не поперхнулась. Взгляд супруга стал грозным и подозрительным.

— Почему в раковине две чашки из-под кофе?

— Потому… — Происходящее так сильно напоминало сцену ревности, что она замешкалась с ответом. Ревность — это что-то новенькое в их полных эмоций взаимоотношениях.

Максим ответа дожидаться не стал. Бросился в комнату. Нина с интересом последовала за ним. Под диван и в шкафы он не заглянул. Ограничился поверхностным осмотром. Допрос тоже продолжался. Причем пошла в ход уже вторая степень устрашения.

— Нет, ты мне скажи, кто у тебя был?

— Не уверена, что должна отвечать на столь странные вопросы. — Нина, не имевшая опыта подобных разборок, держалась в целом правильно. Привыкшие к сценам жены ее одобрили бы. Главное — не уступать.

— Я же вижу, что кто-то приходил! Я же не просто так спрашиваю! — Удельное содержание осатанелости на килограмм живого веса возрастало.

— Предположим, приходил. Я по твоей милости сорвалась домой с работы, и что? — соврала Нина. Семейный скандал разрастался по стандартной схеме. Всякая семья скандалит одинаково.

— Послушай! Ты можешь хоть раз хоть что-то воспринять всерьез. Ответь мне: кто у тебя был?

— Ты поганых грибов объелся за обедом!

— Я вообще не обедал, к твоему сведению!

— Значит, клея «Момент» надышался!

— Не дышу, — окончательно рассвирепел Максим, не сумевший добиться простого ответа на простой вопрос. От собственной жены не сумевший добиться ответа. От жены недотепистой и покорной. — Мне надоели твои увертки и твое упрямство. Они всегда только мешают.

Классический скандал, химически чистый. Не хватало только традиционных ссылок: «Правильно меня мама предупреждала», «Не зря мне папа говорил».

— Кто? Кто здесь был?! — Максим уже не спрашивал, он ревел, словно бык, укушенный мухой цеце. Сонной, вялой и вредной.

— Почему тебе не все равно? — недоумевала Нина. Такой неугасимый пыл, такая арапская страсть — раньше Максим удерживал бурный темперамент в сфере служебных интересов. Не приносил в дом.

Минут пять они стояли друг против друга — руки каждый по-наполеоновски сложил на груди. Словесная дуэль переросла в поединок взглядов. Первой отвела глаза Нина:

— Еще вопросы есть? — Какой скудоумный вопрос, а ее всегда считали девушкой язвительной. Почему быт превращает всех в примитивных глупцов?

Максим пыхтел и молчал.

И мог простоять так еще довольно долго. Нина судорожно придумывала, как вывести супруга из скандального штопора.

— Ладно. Я все скажу: у меня был, был сегодня любовник… Я хотела скрыть, но ты, как всегда, догадался.

Микстура оказалась действенной. Максим несколько раз щелкнул зубами, сморщил нос и наконец сумел выговорить:

— Кккакой ллюбовник?

— Обыкновенный. — подчеркнуто сдержанно ответила Нина.

— Ччто ты мне голову морочишь! Лучше признавайся, что ты выложила Сараевскому?

Теперь пришел ее черед заикаться:

— Какому Сараевскому?

— Корреспонденту с телевидения! Он, скотина, тоже этими ножами занимается, на ходу подметки режет, змееныш бессовестный!

У Нины отлегло от сердца. Муж стал привычным и обычным. Колкости насчет коллег, пассионарность, предусмотренная теорией Льва Николаевича Гумилева, и полное нежелание обращать внимание на что-либо другое.

— Нет, Сараевский не заходил. — Она поправила сползшие на кончик носа очки. — Так я кофе сварю?

Максим сразу и безоговорочно ей поверил. И тут же перешел к третьей части Мерлезонского балета.

— Погоди со своим кофе! Что тебе сказали в Кунсткамере?

— Ничего существенного.

Нина все же пошла на кухню. Нетерпеливый супруг не отставал. Ей вдруг стало невыносимо горько и обидно. Что за мужчины пошли — она ему все-таки жена законная, а он устраивает истерики из-за визитов конкурента, а признание насчет любовника пропускает мимо ушей. Он отчего-то очень уверен, что на нее никто не позарится. Только за сию уверенность его следует проучить. Но… Не проучит ли она саму себя — ему все равно, а ей ведь придется переживать, разбираться с предполагаемым соратником по измене. Все же не «стакан воды».

Нина вздохнула и наполнила водой беспроводный чайник — мечту молодоженов. Чей-то свадебный подарок. Потом занялась поисками джезвы, потом достала кофемолку. Обычно они пили растворимый кофе. Кофе настоящий — это настоящий ритуал. Сейчас хотелось именно ритуала, чтобы отвлечься и развлечься.

Максим же уселся в «свое» кухонное кресло, со вкусом закурил и продолжал расспрашивать. В своем неподражаемом стиле:

— Ну, так это действительно история загадочная. И мужик-геолог — занятный. Правильно Горюнов их зафиксировал. Я не думаю, что геолог про подкинутый кинжал придумал. У него книг — вагон, и ни слова про этот ножичек. Ни слова. Может, инопланетяне?

— Да, прогрессивная технология, — ввернула словечко Нина.

— Я ж ничего не утверждаю, я тебя спрашиваю, — отмахнулся журналист. — Там у него какая-то пещера Аладдина. Деревья, ковры, пыль… И сам старичок — этакий интеллектуальный Кащей Бессмертный. Про эзотеризм какой-то рассуждает.

Нина хихикнула. Иногда Максим поражал бессознательными, но верными выводами. Кащей, хранящий некое тайное учение. Все правильно.

— Эзотерикос — по-гречески внутренний, то есть нечто тайное, скрытое, предназначенное исключительно для посвященных.

— Ну вот, я же говорю! И он говорит правду, что не знает, откуда кинжал. Я-то, когда вошел к нему, подумал, будто там сумасшедший живет или шарлатан.

— А он не шарлатан?

Максим уверенно помотал головой:

— Если и шарлатан, то бескорыстный, добросовестно заблуждающийся.

Ритуал разгорался. Кухня наполнилась дивным ароматом настоящего аравийского кофе. Не финские «Паула» или «Президент», не выхолощенный «Мак-Кормик» или «Нескафе», пусть даже в гранулах. Кофейный аромат пустыни — зерна, вызревшие на родине зерна, сначала прокаленные обжигающим солнцем Аравии, потом обжаренные прямым потомком того пастуха, который первым нашел в кострище приятно пахнущие коричневые полуовальные семечки, зерна, размолотые и сваренные в соответствии со строгими предписаниями османских кулинарных книг. Теперь эти зерна превратились в напиток богов. Нина наполнила чашечки костяного фарфора, рядом поставила стаканы с родниковой водой, — правда, из родника водичка попала в бутылку, потом в магазин и лишь потом в их с Максимом холодильник. И села напротив мужа. Неспешный, полусказочный разговор за кофе — тоже часть ритуала.

— Выяснить мне удалось не очень много. Из того, что может тебя заинтересовать, лишь две-три вещи. Во-первых, эти кинжалы — йеменские, это точно, также нечто подобное можно увидеть в некоторых странах Залива. Персидского залива. — Она поправилась, вспомнив, что не каждый обязан быть в курсе территориально-топонимических дискуссий. Максим, во всяком случае, не обязан. — Так вот. То, что кинжал оттуда, — это точно. Следующее. Такие кинжалы — как и повсюду — символ чести. К примеру, их отбирают у подсудимых. Если оправдывают, то нож возвращают. Есть еще одно испытание — на честность. Такой Божий суд. Нож этот раскаляют, и человек, заподозренный во лжи, должен лизнуть лезвие. Если, обжегся, значит, лжет. Если нет — говорит правду.

— Дикие люди! — Максим с кайфом отхлебнул из чашки. Кофе Нина готовить умела.

— Ничуть не более дикие, чем твои излюбленные имиджмейкеры. — Максим пару месяцев назад, накануне выборов в Думу, разразился огромной статьей про специалистов, умеющих из простоватого увальня в спортивном костюме, с золотой цепью на шее и обкусанными ногтями создать политического идола, который вполне может сойти за выпускника если не Оксфорда, то МГУ. За деньги, разумеется.

— Твои творцы имиджей уверены, что серо-стальной строгий костюм с галстуками холодных оттенков заставят широкие массы избирателей, на их высоконаучном языке — электорат, забыть, как нынешний президент дирижировал оркестром в Берлине и проспал встречу с премьером захолустной Ирландии. Причем ссылаются на психологические феномены.

Те, кто сейчас пытается проникнуть в тайну этого древнего обычая, уверяют: лгун переживает, во рту у него пересыхает, вот он и обжигает язык. Тот же, кто говорит правду, в себе уверен, и слюна смягчит ожог. Точно такая же психология.

Максим навострил уши — впереди куда более важные выборы. Про имиджмейкеров еще писать придется, тема, что называется, горячая, а в рассуждениях Нины есть резон. И варварство — слово хорошее, не заезженное.

— Так что поосторожнее с терминами.

Нина допила кофе и вновь наполнила чашки. Явное нарушение правил. Но она так редко устраивает себе такое вот кофейное удовольствие. Ограничиться одной порцией — грех.

— Ну, лижут они эти кинжалы. Что еще?

— Еще они с их помощью защищают свою поруганную честь. Правда, я не сумела выяснить, есть ли какие-то особые приемы фехтования именно этими кинжалами. Единственное — их носят все или почти все взрослые мужчины. Практически не снимая. Следовательно, удар может быть нанесен в любую минуту. Вот так сидят в шатре, пьют кофе — и бух.

— Такое коварство?

— При чем здесь коварство? — покачала головой Нина. — Как сказал Сергей Валентинович — тот ученый, что меня консультировал, — когда ты защищаешь свою честь или честь рода, военная хитрость вполне допустима.

Нина улыбнулась, вспомнив, как именно кандидат наук Перцев рассказывал историю о подпольных ударах кинжалом.

— Они так и отвечают: ты дождись момента и ударь, только посильнее. Чтобы сразу насмерть.

— Серьезные люди!

— Обычные. Только я не пойму, как это тебе может пригодиться.

— Я тоже пока не пойму… — Максим кивнул, уверенно и деловито. — Что еще?

— Еще… — Иногда очень хочется «подправить» чересчур уверенное лицо, к примеру, при помощи кофейной гущи. Нина подавила бессознательный порыв.

— Да, да… — Максим, как обычно, был нетерпелив.

— Еще это орудие казни. Вроде гильотины.

— Но он же такой маленький!

— Видимо, дело не в размере…

— А в чем?.. Попробуй такой фигулькой отрубить голову… Там же надо перерубить позвонки, а это довольно трудно.

— Меня всегда поражали твои познания в анатомии!

— Да ладно, не важно! — отмахнулся Максим, поскольку не было времени отвлекаться на лесть.

— Но я не уверена, что единственный способ казнить — это отрубить голову.

— Естественно! Есть еще расстрел, потом повешение, четвертование. Ну и, наверное, всякая экзотика там — в масле сварить, то-се.

— Вот и тут — то-се. Человека привязывали к эшафоту, чаще всего это была пушка, реже — большой камень. Точный колющий удар в позвонки и… — Нина замолчала. Вроде бы все — она проглядывала листки с записями. Как человек педантичный, приученный к порядку, она коротко записала все услышанное от Сергея Валентиновича Перцева.

Максим барабанил пальцами по столу, озабоченно разглядывал окурок и хмурился. Он знал, что из рассказа жены можно извлечь рациональное зерно. Он, как настоящая газетная гончая, верхним чутьем чуял: что-то в этой этнографической белиберде спрятано, если не разгадка тайны, то ключ к разгадке.

Нина тем временем занялась готовкой. На сегодня у нее в меню — заокеанские куриные ножки. Этакий атавизм эпохи безоговорочной российско-американской любви. Последний пароксизм былой страсти. За шесть лет бурные чувства, связывавшие Москву и Вашингтон, несколько поостыли. И, как и положено в здоровой семье, началась куриная война, которую теперь смаковали в газетах. Максим тоже не остался в стороне. Даже как-то съездил за интервью в лабораторию, а потом разъяснил читателям «Невского голоса», что выращенные в Миннесоте или Айове петушки и курочки кормятся не отборным зерном, а гормонами и пьют не ключевую воду. А самая опасная для едока часть куриного тельца — именно ножки, поскольку вниз стекают самые вредные вещества.

Неизвестно, сумел ли пафосный патриотический выпад убедить читателей, Нину он не убедил.

— В русских семьях, наверное, очень не любили сыновей. — Нина разложила на доске массивные бедрышки и натирала их специальной итальянской гриль-смесью.

— Почему это? — встрепенулся задумчивый муж, он отчего-то принимал слишком близко к сердцу некоторые вполне невинные фразы.

— Потому, что по традиции ножки доставались сыновьям, а крылья дочкам, которые улетят из дома. Самым вредным парней кормили.

— Да брось ты эти басни псевдонародные. — Максим умел быть народником — любителем фольклора и прочих традиций — лишь по заданию редакции. — Давай лучше прикинем, зачем все-таки этому геологу подкинули твой ножичек.

— Джанбию. Ножичек называют джанбией.

— Пусть называют. Только объяснение должно быть вполне рациональным. Ладно?

Курятина удобно расположилась в сковородке «Тефаль». Хозяйственная жена занялась салатом. Максим придавал большое значение здоровому, сбалансированному питанию. «Иначе язва, при моей суетной работе», — любил повторять он.

В язву не поверил бы и самый нервный доктор: упитанные сангвиники, каковым был журналист Самохин, язвой не болеют. Переубедить его не смог бы и Цицерон. Нина даже не пыталась. Проще каждый день придумывать салаты.

— Ну, так что это может быть? Давай устроим мозговую атаку, — продолжал разглагольствовать супруг.

— Самое вероятное — это то, что его подкинул кто-то из друзей твоего геолога. Подшутить решили. Ты же говоришь, он слегка чокнутый на всяких тайнах. Друзья и решили организовать ему развлечение.

— Оно, может быть, и так. — Максим покрутил носом. Не потому, что ему уж очень не понравилась версия, просто запах жарящихся ножек заставил вспомнить о желудке. — Но сам он друзей не подозревает.

— Мало ли кто из нас о чем не подозревает…

— Хорошо, я попробую выяснить, ездил ли кто из его друзей в этот, как ты его называешь…

— Я называю его Йеменом. Дивная страна — люди в пещерах живут. Можешь разузнать и про другие страны Персидского залива. Бахрейн. Оман.

— Предположим. Что еще?

— Предлагай. — Нина опять ушла к плите.

— Только не играй в примерную домохозяйку!

— Тогда ужином займешься ты?

— Могу и заняться. Подумаешь, тригонометрия!

Максим решительно встал — он сейчас покажет класс по столь незамысловатому предмету, как домоводство. Огляделся. И снова сел. Он не придумал, что сделать: стол накрыт, салат нарезан, его любимый кетчуп «Хайнц» извлечен из глубин холодильника, заправка для салата тоже есть, курица вот-вот дожарится.

— Ладно, не придуривайся. — Мириться журналист умел как никто.

Через минуту перед ним стояла гигантская столовая тарелка с двумя крайне вредными, но вполне аппетитными румяными куриными ножками. Он почему-то тут же забыл о всяческих холестеринах, пестицидах и нитратах, которые скапливаются в нижних конечностях одомашненных пернатых. Зачем думать о постороннем за едой?

Нина улыбнулась. Молча. Перевоспитывать передовиков российской прессы вовсе не входит в ее обязанности.

За ужином они продолжали перебирать разные версии.

Геолог сам подкинул себе нож, а теперь разыгрывает святую простоту. Над ним измываются соседи по коммуналке — в могилу свести хотят, поскольку на площадь претендуют. Кто-то из брошенных им женщин (Максим не утаил донжуанские замашки пенсионера) решил отомстить за свое разбитое сердце. В квартире спрятан клад, и некое тайное общество пытается его отыскать.

Шутки шутками, а Максим со знанием дела облизывал пальцы, упорно не обращая внимания на укоризненные взгляды подруги жизни и салфетку, лежащую рядом с тарелкой. Но вариант с жилплощадью даже в милиции вполне всерьез принимают. Сейчас на квартирах можно по-настоящему разбогатеть.

— Сколько, ты говоришь, в этой коммуналке жильцов?

— Я не знаю точно, но звонков не меньше десяти. Правда, может, часть из них устарела. Квартирный вопрос я прокачаю. Еще что?

Нина уже убирала со стола.

— Тебе мало вариантов?

— Просто нужно учесть все. Ведь в нашем деле… — Максим не успел сказать сакраментальное «мелочей не бывает», как зазвонил телефон.

Занятый журналист Максим Самохин давно придумал эффективный способ сортировки телефонных звонков. Нельзя же беседовать с каждым безумцем, сумевшим хитростью или силой раздобыть номер телефона известного репортера. Теперь его телефон есть и в справочнике прессы. Лестно. Но очень отвлекает.

Метод простой, как гвозди. Достаточно обыкновенного автоответчика. И любой нежеланный абонент вынужден выслушать вежливую, в меру дружелюбную фразу: «Извините, я сейчас занят и не могу подойти к телефону. Оставьте свое сообщение после коротких гудков».

Звонивший так и поступил. Он дождался, когда завершится пиликанье. И чертыхнулся:

— Я не знаю, где тебя носит нелегкая. Уже третий раз звоню — и никого. Могу рано или поздно обидеться. В конце концов, не мне это нужно. Возьму и позвоню Сараевскому. Ему тоже интересно насчет этих ножей. И он не такой неуловимый мститель.

Максим выпрыгнул из теплого кресла. Саша Фомин редко шутит.

— Алло, алло, старик, это я. Я только вошел и услышал твой божественный голос. Сам собирался тебе звонить. Тут такое выясняется…

— Что именно? — немедленно насторожился милиционер, обычно дремавший в сотруднике пресс-центра.

Максим запнулся. Он не любил делиться информацией с кем бы то ни было. Но сам виноват…

— Эти кинжалы, они из Аравии.

— Я так и думал, что с Востока.

— А у тебя какие новости? — немедленно перехватил инициативу репортер.

— Интересные данные. Твой случай — не единственный. Их минимум пять. Только зарегистрированных. Точнее, записанных. Естественно, в сводку эту дурь никто не включал. Но я разослал по отделениям запрос. И вот получил ответ.

— У тебя есть явки, адреса?

Фомин не счел нужным ответить. Только хмыкнул, не то обиженно, не то удивленно.

— Я бегу. Несусь. Мчусь. Через полчаса я у тебя.

— Через час, — поправил его Саша Фомин. Максим спорить не стал.

— Сок. Где сок? Я убегаю, могу я получить стакан сока в собственном доме?

Последние слова они с Ниной произнесли хором. Опровергнув таким образом расхожую истину насчет пуда соли. За год совместной жизни даже отъявленный солеед столько не съест. Но узнали они друг друга неплохо. По крайней мере, Нина в восьмидесяти случаях из ста могла угадать, что скажет или сделает супруг. Тем более — что он напишет по тому или иному поводу.

Сок, свой любимый — яблочный, он получил незамедлительно. Может, и прав был незабвенный душка Аскер, некогда соратник Нины по аспирантуре, ныне мирный житель Бухары, а по совместительству не последний деятель таинственного ордена бекташи, утверждая, что из Нины выйдет превосходная жена и что счастлив будет тот багатур, который на ней женится. Тогда Максим либо пропускал такого рода сентенции мимо ушей, либо списывал на традиционную азиатскую куртуазность. Повлияли ли они на его решение сделать предложение? Сам он был уверен, что нет.

— Значит, я туда и обратно. Эти адреса надо взять прямо сейчас.

Нина нисколько не возражала. Ей уже поднадоела суета вокруг кинжалов. Предмет, конечно, любопытный. Совершенно непонятно, кому понадобилось разбрасывать по разным квартирам города Санкт-Петербурга йеменские джанбии, да еще пачкать при этом полы кровью. Но энтузиазм труженика газетной полосы отлично усмирял даже незаурядное любопытство.

— Ну ладненько, я побежал. Сараевскому ни слова.

Максим не стал дожидаться ответа. Да и что она могла ответить? Она с трудом бы узнала пресловутого Сараевского при встрече. Они виделись всего один раз. Телевизор Нина не смотрела. Так что совершенно не запомнила, как выглядит конкурент супруга.

Обратно домой Максим ехал еще быстрее, чем на Литейный. Не потому, что уже успел соскучиться по семейному очагу. Просто не терпелось поскорее подробно прочитать список, переданный начальником пресс-центра ГУВД.

Поговорить с Фоминым толком не удалось. Он на ходу сунул журналисту листок с адресами. Когда Максим стал спрашивать, кто из оперативников вел в отделениях эти дела, поморщился и нехотя продиктовал имена. Явно куда-то торопился. Максим ни о чем не расспрашивал. У них в Главке свои интриги. Иногда вопросы неуместны. Точнее, уместны, но бессмысленны. Завтра или послезавтра он непременно выведает, чем был озабочен милицейский ответственный за связи с прессой.

Пока же его «девятка» послушно маневрировала, объезжая рытвины, ухабы, сугробы — природные и рукотворные. Почему-то петербургские дворники, убирая тротуары, сваливают лежалый снег на мостовые. На проезжую часть, если пользоваться сленгом Госавтоинспекции. Дабы частники и госслужащие колесами своих многострадальных машин превратили его в воду. То есть заменили собой солнце, ветер и коммунальные службы, отвечающие за вывоз снега.

Максим считал, что в таком случае ему, так же как и другим дармовым уборщикам, должны приплачивать из городской казны. Он раза два даже начинал соответствующую кампанию в прессе. Но, странное дело, эффект — нулевой. И прямой, и обратный.

Все уже давно привыкли, что прямое воздействие газетно-журнальных разоблачений отсутствует, как таковое. Его даже нельзя назвать простым сотрясением воздуха. Все же воздушная волна может иногда сдвигать хоть какие-то предметы. Ушаты, наполненные не водой, а статейками, статейками с фактами и аргументами, с фотографиями и документами, стекают с обвиняемых как с гуся вода. На них не обращают внимания. К ним относятся, скорее, благосклонно. А почему бы и нет? Российская политика, экономика, культура, наука живут по принципу: «Дурной рекламы — не бывает». Видимо, взяточник рассматривает любую публикацию лишь как рекламное объявление. Чтобы народ к нему потянулся.

Обратного действия, точнее, противодействия тоже не было: ни в позапрошлом, ни в прошлом году никто не звонил, не ругался, не просил унять не в меру ретивых писак. Следовательно, этот «никто» компенсировал неблагоприятные отклики в прессе иначе. Скорее всего наличными.

Кто конкретно с выгодой использует странные обычаи петербургских дворников, Максим не знал. Но если снег не убирают и никого за это не увольняют, значит… это кому-нибудь нужно!

Он свернул с Литейного на Фонтанку, здесь сугробы не лучше и не хуже, чем везде. И вдруг забеспокоился. Неизвестно отчего. Без видимых причин. Не будучи чрезмерно нервным человеком. Забеспокоился. Невольно стал коситься в зеркальце заднего вида. Чаще, чем следует. Заметил вроде бы преследователя. Не явного, не навязчивого, не очевидного.

Он резко, не показывая поворота, свернул на Симеоновскую, бывшую Белинского. Последователь не отставал. Держался метрах в пятнадцати. Не заметный, примитивный «жигуленок», серенький, в меру раздолбанный, в меру заляпанный городской грязью зимне-весеннего сезона. А вот водитель был не совсем обыкновенный — он не только успел перестроиться и повернуть, но и левым машинным глазом мигнул. По правилам. Максим тоже не новичок за рулем и давно уже пользуется ложкой, а не лаптем при поедании щей. Он немедленно нырнул на Моховую. Хвост тянулся следом. Максим возмутился.

Возмутился и очень удивился. Очень — это мягко сказано. Кому интересно ездить за пусть великим, но просто работником отечественной прессы. Который в данный конкретный момент вовсе не собирается впутаться в громкий предвыборный или криминальный скандал. Который в данный конкретный момент не возит с собой папочку, забитую компроматом на кого-либо из преступных авторитетов, не собирается бескомпромиссно атаковать претендента на президентский или мэрский трон. Да если бы и собирался. Одно дело — весело или веско рассказывать повизгивающим от восхищения девицам или хлопающим глазами неофитам, как опасна и трудна служба газетного волка. Как звонят с угрозами. Как стреляют из-за угла наймиты криминального капитала. Как подсыпают в кофе мышьяк, а в бензин сахар — это если машина не заводится.

Другое дело — реальная, суровая жизнь. Цель жизни, как известно всякому, не темница и не безвременная могила. Как правило, те или иные документы попадают к репортерам «не просто» так, а от кого-то. Соответственно, и угрозы, пули, отрава достаются этому «кому-то». Если, разумеется, журналист не слишком глупый. А если слишком… То Бог ему судья.

Себя Максим глупцом не считал, следовательно, возмутился и удивился. Доехал до Чайковской, пока не переименованной в историческую Сергиевскую. Потом, нарушив все возможные правила дорожного движения, вернулся на Фонтанку. Получился круг почета, с эскортом.

Так они и ехали — вдвоем. По набережной, через Старо-Калинкин мост — вдвоем. Вокруг площади — тоже парой. Настырная попалась Тамара.

Максим покружил по площади — раздумывал, стоит ли избавляться от напарника, и если стоит, то как.

Если это случайный хвост, прицепившийся волею случая возле Большого дома. Ну перепутал кто-то кого-то, ну принял Максима за нужного человечка. Тогда можно не прятаться. С ошибкой рано или поздно разберутся. Несолидные люди от Дома по Литейному слежку не начинают.

Если это следят персонально за ним, репортером «Невского голоса», то возможны два варианта — опять же солидные или несолидные клиенты. Солидные адрес сами знают. Светись не светись. Несолидные — не знают. Тогда следует продолжить эти кошки-мышки.

Хотя человек с мало-мальски развитым воображением без труда выяснит адрес Максима при помощи справочника или в редакции.

Посему Максим решил не мельтешить, не размениваться на мелочи. Смело свернул в Лоцманский переулок. Припарковался на привычном месте, долго возился с капканом и прочей противоугонной сигнализацией — и отправился домой. Не спеша. Спокойно. Без суеты. Не озираясь.

Тоже способ произвести впечатление. Заметил человек слежку. Проверился, как говорится. И не дергается. Не переживает. Знает себе цену. Верит в свои силы. Преследователь лишь притормозил. Глянул на место, где Максим оставил свой автомобиль, и поехал дальше. Не стал провожать до квартиры. Может, и впрямь понял, что путаница вышла.

Как опытный журналист, Максим знал правила игры. Знал, что пока он их не нарушал. Значит, бояться нечего.

Дома Максим тут же забыл о странной слежке. При других обстоятельствах он, может, и заволновался бы, просто сработал бы свойственный любому репортеру инстинкт: «Что такое?» Сейчас инстинкт уже целенаправленно работал по «кинжальному делу».

А посему он мирно пил приготовленный Ниной чай и внимательно вчитывался в переданные Фоминым адреса. Старался отыскать закономерность. Кинжалы, одинаковые или очень похожие, наверное, раскидывали по какой-то определенной схеме.

Жена, дождавшаяся мужа, с чаем тут же удалилась в комнату. Они, переехав в новую квартиру, немедленно разделили жизненные сферы. Рабочее место жены — на кухне. Но если работа не семейная, Нина, как некурящая, трудится за письменным столом в комнате. Максиму же отводится стол кухонный. Он вообще твердил, что его кормят ноги и работать дома — не его стиль. Но иногда все же раскладывал бумаги. Сейчас он пытался найти схему, по которой работали распространители восточного вооружения. Тоже, экспортеры новоявленные.

Только разглядеть пока ничего не удавалось.

География, биография, история, хронология. Максим старательно морщил лоб. Первое происшествие, судя по списку Фомина, зафиксировано на Караванной, в начале января. Потом — Большая Монетная, то есть Петроградская сторона. Потом кинжал подбросили на проспекте Славы, в Купчине. «Эко их носит», — вздохнул Максим. Потом февраль, и вновь относительный центр — Съездовская линия Васильевского острова, следом улица Марата, третьим в феврале был геолог.

Первой пожаловалась в милицию студентка Технологического института Татьяна Лапина, двадцати лет. Вторым пришел в свое отделение служащий районной администрации. Мелкий. Очередной пострадавший, из Купчина — слесарь местной жилконторы. На Съездовской кинжал достался скрипачу. На Марата злоумышленники подбросили свой антиквариат даме без определенных занятий.

Доблестные отделенческие следователи указали в справке для пресс-центра имя и возраст лишь молоденькой студентки. Вероятно, с ней и беседовали подробнее, чем с другими. Ничего удивительного. Мужчины на работе имеют дело преимущественно с мужчинами или с совсем неаппетитными или с чересчур аппетитными, не по их зубам, дамами. Почему бы не расслабиться с приятной заявительницей? Особенно когда заведомо ясно: никакого дела заводить не надо. Зато телефончик можно узнать сразу.

Единственная явная закономерность — три происшествия в месяц, начиная с января 1996 года. Но нет никаких доказательств того, что через милицию прошли все подобные случаи. Кое-кто не слишком уверенный в том, что его милиция, давно уже не розоволицая и без желтых пистолетов, по-прежнему его бережет, мог и не пойти с заведомо бессмысленной жалобой к стражам порядка.

Максим громко вздохнул. Так, чтобы его услышали и в комнате.

— Да, кума, ничего не вытанцовывается.

Нина промолчала.

Она целиком погрузилась в староосманские или еще чьи-то каракули. Максим самолично убедился в этом, когда раскрывал диван.

Утомленный дневными приключениями, журналист еще немного покряхтел, пошумел, пытаясь привлечь внимание жены. Но вскоре уснул. Спал, как обычно, без сновидений.

Вместо будильника, зазвонил телефон. Максим умудрился внушить своим информаторам, друзьям и коллегам, что звонить ему следует в любое время. А поскольку большую часть дня и ночи он проводит вне дома, гоняясь за сенсациями (кто еще умеет их искать в этом полустоличном городе Петербурге?), то легче всего застать его дома с утра пораньше.

Ответила уже вставшая и занятая завтраком Нина:

— Сейчас посмотрю, не ушел ли он… Что?

Неведомый абонент вдруг передумал разговаривать с Максимом Самохиным.

— Только передайте ему, пусть не трогает то, что ему неведомо.

— В каком смысле неведомо? — Будучи человеком обстоятельным, она переспросила. Без всякой задней мысли. О каком «неведомом» идет речь?

— Смерть тому, кто раскроет тайну обезьяны. — Мужчина бросил трубку. Очень невежливо. Мог и объяснить, что, собственно, пытается утаить эта самая обезьяна.

Почти сразу зазвенел будильник. Чисто информационный звонок: как человек со здоровой нервной системой и девственно-нетронутой совестью, Максим, когда спал, ни телефонного, ни иного трезвона не слышал. Запах кофе, на который так уповают производители сего напитка, также не действовал. Лучшим средством была физическая сила. Не грубая, но все же.

— По-моему, тебе пора вставать. — Параллельно Нина попробовала спихнуть мужа с дивана. С первой попытки не получилось. Тот только замычал. Тогда она ущипнула его за щеку — благо при его круглоликости это не трудно. Он пискнул и открыл один глаз.

— Готов завтрак. К тому же тебе звонил очень странный человек.

Последние слова пробудили любознательного репортера окончательно.

— Кто? Что? Почему ты меня не позвала?

— Не успела. Незнакомец передумал.

— Вечно ты возишься.

— Я, вообще, пока не получаю зарплату как телефонный секретарь. Между прочим, японские жены требуют за работу тринадцать долларов в час.

— Тогда я введу систему штрафов и еще выгадаю на этом деле. С незапамятных времен все знают: жена стоит гораздо дороже наемных работников. — Максим просыпался сразу, без раскачки, как все полнокровные люди.

— Очень спорное утверждение эпохи развитого социализма.

— Надо попить кофе, пока он не стал таким же дорогим, как в «Невском паласе».

— В нашем отеле завтрак в постель не подают.

Нина, гордо выпрямившись, удалилась на кухню.

Журналист закутался в атласный халат — еще один предмет роскоши, который появился у него совсем недавно. В период относительного процветания. Процветания, принесенного кладом, который они нашли, но не удержали. Все равно — удачу он принес.

Теперь по утрам журналист бродил по квартире, шурша и сверкая тугим, ярким, блестящим шелком, и даже грудь выпячивал, как распустивший хвост фазан. Для павлина он был чересчур коренастый и крепкий.

— Так кто же все-таки звонил? — Он задал самый насущный в это утро вопрос не сразу. Сначала поиграли в самолюбивую молчанку. Спросил, лишь когда были съедены: йогурт банановый, хлопья кукурузные с яблочным соком (от апельсинового у Максима краснели нос и щеки, поэтому в его доме он был под запретом), также были съедены два поджаристых тоста с ветчиной — единственная уступка в постоянной борьбе с холестерином. С ним тигр петербургской журналистики начал бороться тоже после того, как разбогател. И только по утрам. В другое время с удовольствием поедал гамбургеры и фишбургеры в недавно открытых «Гриль-мастерах» и «Макдональдсах».

Жена ответила не сразу — сначала сделала себе тост с медом, аккуратно закрыла вазочку с душистым подарком из Киргизии, откусила кусочек. И лишь потом соблаговолила прекратить опасную игру на нервах ретивого и уже совсем полного сил репортера.

— Странный звонок. Сначала спросили тебя. А потом стали говорить про какую-то неведомую обезьяну.

— Что, прямо сразу про обезьяну? — В последнее время Максим про зоопарк не писал — мелкая тема для начинающих.

— Нет, ты не понимаешь! — Опасное утверждение. Но на этот раз Максим пропустил его мимо ушей. — Сначала он сказал…

— Ага, это был «он», уже прогресс. Ты постепенно учишься излагать складно.

— Для человека, не прослушавшего курс формальной логики, ты чересчур придирчив. — Нина не любила оставаться в долгу. Впрочем, таинственная обезьяна волновала и ее, так что она не стала играть с логическими квадратами. Она лишь попросила не перебивать ее. — Голос странный. Как будто с акцентом. Но с каким — не скажу. Сначала попросили тебя. Не успела я отойти, он сказал: «Лучше передайте, пусть он не трогает то, что неведомо». Я, естественно, спросила, какое неведомое этот человек имеет в виду. Тогда он серьезно так проговорил, — она постаралась воспроизвести сумеречную интонацию незнакомца, — «Смерть ждет того, кто узнает тайну обезьяны!»

— И? — азартно вскрикнул журналист.

— И повесил трубку.

Что же это за обезьяна?..

— Мне и самой интересно.

Максим забыл допить кофе. Зоопарк тут явно ни при чем. Очень странное предупреждение. Или шутка. Рассчитанная на легковерного дурачка. Сараевский любил пошучивать таким образом.

— Скорее всего это шутка.

— Я тоже так подумала, — охотно согласилась Нина. И отправилась в ванную.

— У тебя ровно пятнадцать минут, если хочешь, чтобы я тебя прихватил, — предупреждающе крикнул ей вслед репортер. И занялся сборами. Этим утром он намеревался поговорить с кинжаловладельцами, если не со всеми, то с некоторыми.

Грамотно упаковать репортерскую сумку — настоящее искусство. Туда следует поместить — диктофон, блокноты, ручку, газовый пистолет, так чтобы он иногда бросался в глаза, а иногда прятался. Плюс маленький, разъездной, фотоаппарат. Для всех этих непременных атрибутов более всего подходила кожаная квадратная сумка с миллионом карманов и тысячей молний. Именно ее и таскал с собой Максим. Собирался он всегда быстро и тщательно. Но не быстрее жены. Умение в темпе привести себя в порядок — добродетель редкая. Свойственная немногим представительницам лучшей половины человечества. Нина умела собраться за пятнадцать минут, — вероятно, потому, что почти не красилась.

До библиотеки он ее довез быстро. Далее дела.

Ближе всего было на Караванную или на Марата. Но Максим решил быть последовательным. И отправился на Съездовскую. На сегодня он определил четыре адреса плюс отделение, в которое приходила студенточка.

Не следует особо рьяно благодарить судьбу, если удалось застать музыканта дома в десять утра. Богемный распорядок дня — именно на него Максим и рассчитывал.

Нужную квартиру он нашел не сразу — помешало проклятое стереотипное мышление. В городе всегда ищешь подъезд, а уж потом квартиру. Скрипач жил в полуподвале с отдельным входом. Чем не Монмартр?

После долгого звонка дверь отворил высокий плечистый парень, с открытым, хотя и мутным со сна взглядом и спутанной длинной челкой. Линялые голубые джинсы — единственное, чем он успел прикрыть наготу, мощный разворот плеч. Максим, не одну собаку съевшии на репортажах, представлял скрипачей несколько иными. Поэтому на всякий случай поинтересовался:

— Евгений Высоковский — это вы?

— Я… — жизнерадостно согласился хозяин и без лишней бюрократической волокиты в виде дополнительных вопросов посторонился, пропуская гостя в квартиру.

Весьма примечательную квартиру. Место прихожей занимала кухня. Самая обычная, немного захламленная, подзабывшая, что такое женский пригляд. А так все в порядке: плита, раковина, стол, угловой диванчик. Красные веселенькие шторы с оборочками.

Хозяин оставил Максима озираться, а сам прошлепал дальше — в комнату. Вернулся более одетый — добавилась черная футболка с длинными рукавами — и даже почти умытый.

— Да вы присаживайтесь. Я сейчас кофе соображу. И какой-нибудь завтрак.

Максим устроился в углу возле окна и затих. Его ни о чем не спрашивали, а сам он решил не торопиться с расспросами.

Скрипач с мускулатурой Ван Дамма бодро расхаживал от плиты к холодильнику, собирал чашки, ставил чайник и все время прибарматывал:

— Кофе — на полке, сыр должен быть в холодильнике, крекеры оставались…

Видимо, аудиосопровождение помогало ему действовать. Пока музыкант хозяйничал, Максим успел внимательно разглядеть его самого и интерьер кухни. Потом выглянул в окно. Проникнуть в эту квартирку — не проблема, даже для очень зеленого любителя. Достаточно просто поднять ногу — решетки на окнах есть. Но опытный взгляд репортера заметил и ключ от оконно-решеточного замка. Он висел на вбитом в раму гвоздике, рядом с форточкой. Уловка столь же древняя, как и ключ под ковриком у входной двери. Неосмотрительный товарищ. Странно, что он кинжальчик подброшенный заметил.

— Вроде все… — Евгений Высоковский придирчиво оглядел стол и сел напротив гостя. И только тут поинтересовался: — А вы, собственно, по какому вопросу?

— По вполне безобидному, — съязвил репортер, — в противном случае я бы уже разогревал утюг, а вы сидели в браслетах возле батареи.

Максим совсем было собрался прочитать лекцию по квартирной технике безопасности. Но вовремя вспомнил, что в его прямые обязанности это не входит, а таких физически развитых доверчивых «горбатых» исправит только могила. Скрипач тоже скептически воспринял предостережение:

— Еще не известно, кто бы у батареи посиживал!

И был отчасти прав. Журналист почел за лучшее перейти к делу:

— Мне, честно говоря, ваш адрес дали в милиции. А сам я журналист, работаю в газете «Невский голос», ну и с западными изданиями сотрудничаю. — Он покопался в карманах куртки (за отсутствием прихожей и отдельного приглашения раздеться, куртку он не снял) и отыскал визитку. — Разрешите представиться: Максим Самохин.

— Весьма польщен. — Скрипач ответил вполне светским кивком. Сдобренным едва заметной иронией.

— Ну и дело меня интересует необычное. Это вы писали заявление в милицию насчет кинжала? Вот меня этот кинжал и заинтересовал.

— Меня, признаться, тоже, — снова кивнул музыкант. Максим уже приготовился слушать занимательный рассказ, но хозяин замолк.

— А вы не могли бы поподробнее рассказать?

— Лучше давай перейдем на «ты». Я сторонник условностей, но только когда на мне фрак.

Максим тоже не любил всяких реверансов.

— Одно другого не заменит, так что ты все же расскажи, что стряслось с этим кинжалом.

— Да и рассказывать особо нечего. Идиотская история. Я только потому пошел в милицию, что мать раскричалась: «Воры залезли!» А дело проще фортепьянной педали. Возвращаюсь после концерта. Захожу, зажигаю свет и вижу: в комнате рядом с диваном лежит этот нож в луже темной какой-то.

— Кровь?

— Может быть. Я крови в жизни не видел. Только в кино и когда анализы сдавал. Там она иначе выглядит. Лужу я вытер, ножичек на стол переложил и спать лег. Утром мать с дежурства забежала. Так она у меня замужем живет, но иногда заходит — поухаживать за сынулей, я ей, без всякой задней мысли, эту историю изложил, пока кашку манную потреблял. Она у меня медицинский работник, диета прежде всего, а я, с ее точки зрения, до сих пор должен сидеть на диете для грудных младенцев. Она тут же причитать начала: «Воры, воры, немедленно в милицию, посмотри, не пропало ли чего!» А ничего не пропало. И зачем в милицию идти — делать им больше нечего, как кинжалы всякие рассматривать! Но вера — великая вещь, она меня таки заставила. Я в тот же день поплелся в отделение. Народ смешить. Очень они там веселились. И кинжал разглядывали. Он и впрямь необычный.

Максим счел возможным вмешаться:

— Не покажешь?

— Да хоть сто раз!

Через минуту скрипач Высоковский притащил нож. Нож, родившийся в то же время и под теми же небесами, что и кинжал геолога.

Ребристые кожаные ножны с загогулиной на конце, искривленное широкое лезвие и темная рукоятка с серебряными и золотыми вкраплениями. Брат-близнец, если кинжалы бывают братьями!

Максим даже охнул.

— Что, удивительная штучка? Я кому ни показывал, никто ничего подобного не видел. Все пялятся, как ты.

Только ненаблюдательный и невежливый человек рискнул бы сравнить чисто деловой, репортерский интерес Максима с праздным любопытством обывателей. Но тот обижаться не стал: непродуктивное чувство, во всяком случае в данном случае. Скрипач — Божий человек — живет ушами и прочими эфемерностями. Стоит ли отвлекаться? Конечно нет. Несмотря на благие намерения идти прямо и непосредственно к цели, журналист не удержался и блеснул эрудицией.

— Это арабский кинжал, — Максим запнулся, — джарабия, на их языке. Из Йемена!

Высоковский удивленно присвистнул и с уважением закивал:

— Да, да, да… Я что-то подобное и подозревал.

Что именно подобное он подозревал, Максим уточнять не стал. Ежу понятно, что музыкант просто попух от восхищения.

— Слушай, а ты мне его на время не одолжишь? — Работа журналиста — ковать клиента, пока он горяченький — от удивления, от растерянности или восхищения. Максим свою работу знал и любил. — Я тебе расписку напишу…

— Честно говоря, не знаю.

— Я статью готовлю об этом. Очень, просто позарез надо. Ладно? — Журналист вытаращил голубые, младенчески-чистые и оттого считающиеся честными глаза. Действительно, младенцы, как правило, лгать не умеют. Чего не скажешь о людях, умудрившихся дожить до тридцати или более лет с глазами, как у новорожденных.

На этот раз, впрочем, он был правдив.

Скрипач помялся и согласился. Максим тут же упаковал выпрошенный ножичек в сумку.

— Ну и еще: можно я на то место гляну, где лежал кинжал? — продолжал давить репортер.

— Да гляди сколько угодно, — не стал спорить скрипач.

Журналист мельком осмотрел комнату, судя по всему единственную. Обычная городская обстановка: диван, два кресла, стенка. Из примечательного только старинная ширма у стены да пюпитр с нотами. Скрипач показал место у дивана — ни пятен, никаких других следов. Ничего… Значит, пора прощаться.

Писать расписку журналист не стал. Во-первых, хозяин ножа, если можно так выразиться, не настаивал, а во-вторых, с юридической точки зрения — обыкновенная филькина грамота.

— Значит, мои телефоны у тебя есть. Срочно захочешь увидеть свой кинжал, звони. Вот, кстати, домашний номер, — деловито распоряжался Максим. — И свой телефончик дай… Так, на всякий случай.

На том и распрощались.

Студенточки дома не оказалось. «Жиличка в анституте своем» — так ответил Максиму старческий голос. Дверь старушенция не открыла. Не все халатно относятся к собственной безопасности.

Опер, который допрашивал, а точнее, расспрашивал девушку, тоже отсутствовал — выехал на вызов.

Следующая по плану остановка — улица Марата. Там Максиму повезло.

Звонить пришлось довольно долго, он совсем было уж отчаялся и почти решил ехать в Купчино, к слесарю, но кованая кирпичного цвета дверь неожиданно приоткрылась.

— Кого несет? — Звон увесистой цепи заглушил ворчливый голос.

— Могу я повидать Наталью Сергеевну Иванову? — вкрадчиво приступил к беседе журналист. Брюзгу можно одолеть лишь лаской и нежностью.

— А че надо?

— По делу, — терпеливо пояснил журналист.

— Понятно, что не базарить…

Максим попытался заглянуть в узенькую щелочку и даже разглядел широкий, слегка курносый и чуточку опухший нос, не менее широкий рот и два глаза, прикрытые пышной рыжеватой челкой. Если это и есть искомая дама без определенных занятий, то именовать ее Натальей Сергеевной все равно что делать большой реверанс, облачившись в джинсы.

— Это вы? Я — журналист, мне хотелось бы… — Договорить ему не удалось. Девица — а незнакомка была более девицей, нежели дамой — тут же попыталась захлопнуть дверь. Только не на того напала. Желторотых щелкоперов ловите на подобные приемчики. Максим подготовился заранее — засунул в проем обутую в томсоновский ботинок ногу. Томсон не подкачал.

— Ну зачем вы так, девушка?.. Я со всей душой, а вы членовредительством занимаетесь.

— Слушай, иди к черту со своими мышами! — почти выкрикнула оригиналка за дверью.

Сбить Максима при помощи каких-то мышей — дело безнадежное.

— Послушай, милая, ты лучше впусти меня, ведь не отлипну. — Он решил перейти на родной язык рыжеватой особы. Определить нужную тональность помог запах. От нее за версту припахивало духами «Клима» и вещевым рынком, если не «апрашкой», то СКК или «Звездной». Аромат, в котором смешались относительное преуспеяние и трудовые будни.

Девица почему-то успокоилась. И принялась громыхать замком.

— Да ладно тебе, я че…

— Че, че — ниче, — продолжал самоутверждаться Максим. Хотя особой нужды в том не было. Его уже пропустили сквозь броню входных дверей и даже провели в комнату.

Весьма примечательную, с точки зрения старого обывателя, комнату. Новые обыватели к подобному привыкли.

В жилом помещении мирно уживались: диван, крытый гобеленом, два таких же кресла, телевизор японский на стеклянно-элегантной подставке, стол обеденный, трогательно, по-хозяйственному накрытый клеенкой в яблоках, и мешки-баулы в немыслимом количестве. Мешки-баулы черные, коричневые, красноватые, клеенчатые, два метра в длину, метр в ширину, столько же в высоту. Непременные спутники челноков российских, каковыми по преимуществу являются женщины неопределенного возраста, неопределенной внешности, с дипломом инженера или техника в кармане. (Интересно, станет ли русское слово «челнок» таким же международным, как «спутник» и «балалайка»? И то, и другое, и третье смело можно назвать порождением чисто российского разума и чисто российской души.)

— Я щас, — пробормотала девица по имени Наталья и по фамилии Иванова и оставила Максима наедине с тарой. Он, будучи человеком крепкого, отнюдь не эфемерного сложения, с трудом продрался через товарные завалы и удобно устроился в кресле.

Она вернулась и впрямь «щас», буквально через три минуты. За это время она успела сменить ситцевый халатик без рукавов на спортивный костюм «Адидас». Правда, золотой цепи не было, и Максим вздохнул с облегчением. А то вдруг она оказалась бы каким-нибудь «бойцом-быком». Феминизм в России имеет давние и прочные корни, действовала же рядом с Добрыней Никитичем и Ильей Муромцем Настасья Микулишна. На вид Наталья была хоть и не высокая, но плотненькая, бицепсы репортер со свойственной ему наблюдательностью разглядел, когда она была еще в безрукавном неглиже с цветочками.

— Слушай, Наталья, я вот по какому делу: тебе недели три назад ножичек подкинули…

— Ах это, — шумно выдохнула рыженькая, — я-то думала. На нас вчера налоговая наехала, проблем — во. — Она рубящим движением руки показала, до какого предела, вернее, беспредела дошла окаянная налоговая. — А ты возишься со своим ножичком!

— Он не совсем мой, — вкрадчиво поправил хозяйку журналист. — И все же, что случилось-то?

— А ниче! Приезжаю, — Наталья Иванова наморщила лобик, — когда ж это было? Недели три уже. Из Стамбула. С грузом. Устала как псина.

— И вот ты вернулась…

— Да, мы с ребятами, конечно, намаялись, и так тяжело, потом таможня, доставка, шум, гам…

— И когда ты добралась… — поспешил помочь девице Максим.

— Да, входим, с Гришкой. Он мешок бух к дивану и вдруг как ойкнет. Ну, тут любой бы не сдержался, — она тут же реабилитировала неведомого Гришку, — представляешь — вот здесь, одно за другим — такие темно-бордовые пятна, как кровь. Каплями, каплями… И рядом этот нож. Кривой такой, но убить им вполне можно. — Девица погрузилась в раздумья, вероятно об убийствах.

— И что?

— Что-что, — она и сама не склонна была к излишне долгим рассусоливаниям, — мы с Гришкой так рассудили. Надо в милицию заявить. Вдруг и впрямь кровь. Я-то, ваще, не хотела. Ну их, морока одна. А он говорит: вдруг это конкуренты нас подставляют. Потом заявятся менты с обыском по заяве чьей-нибудь — и пой им, откуда пятна и нож.

— А в милиции?

— Они без интереса отнеслись. Даже не пришли на анализ пятна эти взять. И нож мне отдали. Только заставили написать, что и как. И все. А мне до этого дела нет. Мы отметились, и все.

— Ну а нож где? — не давал ей тянуть резину Максим.

— А я знаю? — Челнок Иванова знала, кому и как отвечать. — Где-то тут сначала валялся. Потом его Гришка друзьям отнес.

— Вот такой нож? — Максим достал из сумки кинжал, позаимствованный у музыканта.

— Он и есть, — немедленно отреагировала девица. — А откуда он у тебя? — Журналист пискнуть не успел, как она выхватила нож. Вот что значит современная челночная закалка. — И кругляшки такие же на ручке. Он самый…

Максим посуровел лицом и отобрал кинжал у распоясавшейся жрицы рынка.

— Это — другой. Просто очень похожий.

— Это точно. — Она нисколько не обиделась. — А откуда он у тебя?

Журналист совершенно не намеревался делиться информацией с кем бы то ни было, тем более с явно настырной, временно не работающей Натальей Ивановой. И поспешил ретироваться.

— Ну ладно, разбирай свой товар. Спасибо за помощь.

Она не спорила, лишь нахально ухмыльнулась и пошлепала к выходу. До замков подлинный рыночник никого не допускает.

Купчинский слесарь работал за точно такой же металлической дверью, что и челнок Иванова. Только замков и цепей класса «Цербер» не было. Действительно — зачем? И какому сумасброду взбрело в голову укреплять металлом вход в слесарную обитель ЖЭКа номер какой-то? Дверь, безусловно, была самой дорогой вещью, имеющейся в этой просторной полупустой комнате. Все остальное — деревянные скамейки, принесенные сюда, когда закрылся жэковский красный уголок, пара поломанных стульев, диван с продранной обшивкой и полки с инструментами — нельзя было считать материальными ценностями в полном смысле этого слова.

Максим поискал звонок, потом постучал в гулкую дверь, потом зашел. Рабочие были на месте. Почему не откликались — непонятно, скорее всего их достали жильцы-жалобщики. Руки у жильцов, как известно, растут не из того места, сделать ни черта не могут — то у них кран течет, то унитаз засорился, и с каждой мелочью к слесарю. А слесарь что, не человек? Ему передохнуть надо, потолковать с коллегами. Именно на толковище, или, на языке церемонном, светскую беседу, и нарвался журналист. Работяги мимоходом ответили на его «здравствуйте» и вернулись к более интересным предметам, каковыми были: грядущее подорожание водки — один из них прочитал об этом в газете «Коммерсант», — качество оного напитка в близлежащих торговых точках и скудость наличных средств, не позволяющая потреблять более качественные напитки.

Максим постоял, вслушиваясь в разговор, больше похожий на спор. Хотя очевидных разногласий не было. Очень похоже на парламент.

— Не, мужики, не может быть, чтоб они перед выборами цены на водку подняли.

— Верно, не может. Однако в «Коммерсанте» этом им видней, они туда ближе.

— А может, поднимут, а потом спустят…

— Или зарплату поднимут, чтоб я, как и раньше, на оклад зарплаты мог сто поллитровок купить. Я двадцать лет работаю. Всегда оно так было, и при Брежневе, и при Андропове, и при Горбачеве. Сто поллитр — и не греши.

— Тогда зачем она дорожает? — Резонный, достойный не только думских прений вопрос заставил присутствующих замолчать. Паузой воспользовался матерый репортер:

— Мужики, а Степан Баканов здесь?

— Здесь, — неохотно откликнулся один из слесарей, — а что надо? — Он мучительно пытался вспомнить, где раньше он видел Максима и какой ремонт сделал у него некачественно.

— Да я из газеты, к нему, — немедленно рассеял сомнения искомого слесаря Максим.

— Из газеты? — В вопросе явно проступал подтекст: какого такого надо человеку из газеты от честного слесаря Баканова?

— Это вы?

— Дык, я… Я… — наконец кивнул мужичок в кепке и с крайне интеллигентным лицом.

— Очень приятно. — Журналист энергично тряхнул протянутую руку. Правильное рукопожатие — основа журналистского преуспеяния. — Я из газеты «Невский голос», вот по какому вопросу. Мы готовим статью насчет странных преступлений, очень серьезная тема. — Чтобы быть понятым, Максим припоминал ранее услышанные здесь обороты и интонации. — И с вами ведь произошла подобная странная история? Правда?

— Какая история?

— Ну, с кинжалом… — помог слесарю Максим.

— А ведь верно, Степан, мы совсем и забыли про этот нож, — впутался в разговор лысый слесарь, сидевший на диване рядом с Бакановым.

— Какой нож, ножище! — живо поддержал товарища другой, черненький и молоденький.

Слесарь Степан Баканов смутился.

— Дык, какое там. Чего там, — вдруг начал приговаривать он. Но с рассказом не торопился.

Максим достал диктофон и щелкнул кнопкой. Подбодрить такого рода людей, с признаками пропитого разума — а он угадал в Баканове спившегося еще в застой инженера или МНС, — можно только одним способом: дать понять, что от них зависят многие уважаемые люди.

— Итак, что же произошло? — солидным басом повторил вопрос журналист.

— Дык, чего там, проснулся я у себя, а он на полу…

— Где, когда, кто он? — Терпение не входило в число Максимовых добродетелей, но иногда он умел переступить через себя, любимого.

— Дык, ладно. Значит, я, как меня благоверная выгнала, здесь в служебной комнате живу. Еще в квартире дворничиха из пятьдесят пятого дома. В тот вечер, это недели две как было. — Он взглядом попросил коллег о помощи.

— Полторы недели. Десять дней, как щас помню.

— Значит, десять, — согласился Баканов. — Вот, лег я спать рано, и в подпитии, а проснулся утром, рано. На работу вроде еще не пора. И тут его увидел. Лежит себе в луже какой-то кривой нож, и ножны рядом. Приметный нож. Мне так и в милиции потом сказали.

— А откуда он взялся?

— Дык, я ж говорю, не знаю. Утром проснулся, увидел, а что с вечера было — не знаю. Вообще, я в тот день вроде один домой вернулся.

— Нож где? — Максим умело управлял разговором.

— Дык, в милиции, наверно. Я его там оставил. Я сначала сюда его принес, а потом уж в отделение. Там и оставил, вместе с заявлением.

— Да, ножичек знатный был, такой… «огурчики порезать», — весело хихикнул слесарь помоложе.

— Погоди ты, — остановили любителя цитат коллеги.

— Вот такой?

Максим и Степану Баканову предъявил кинжал, позаимствованный у скрипача. Тот без труда опознал нож:

— Тебе его, что ль, в милиции дали?

Максим предпочел не вдаваться в подробности. Он горячо от имени газеты и от своего собственного поблагодарил тружеников ЖЭКа и покинул слесарную обитель.

Доставленная мужем прямо к служебному входу в «Публичку», Нина скоренько взбежала по лестнице, прошла длинным эстамповым коридором и нырнула в читальный зал рукописного отдела. Она опять опоздала. Она почему-то все время опаздывает. Опаздывала и тогда, когда пользовалась общественным транспортом, и теперь, когда супруг частенько подвозит ее до службы. Ей даже уже замечания не делали. Маргарита Львовна, старейший библиограф отдела, лишь укоризненно помотала головой. С неисправимыми бороться бесполезно. В остальном же Нина вполне хороший работник. Аккуратна, исполнительна, закончила с красным дипломом, научную работу ведет на отлично. Чего еще желать? Особенно сейчас, когда жалованье сотрудника «Публички» может привлечь лишь красногрудого снегиря, а вовсе не современного молодого человека, знающего минимум пару языков европейских и восточных. Как говорится, ищите объявление за подписью «дурак». В библиотеках же всегда работали энтузиасты, а не глупцы. В пореформенной России ничего не изменилось. Только энтузиазма требуется чуть больше, поскольку заработки существенно меньше. Остальные сотрудники на опоздание соседки по столу внимания не обратили. Глеб в том числе. Он вообще сидел погруженный в свои выписки, — видимо, заканчивал очередную статью. Нина не стала его отвлекать.

Около полудня он сам проявился.

— Все-таки пришла, царица Нинон. — Он почесал спутанную бороденку, а смотрел так, будто она вошла только что, опоздав на трое суток.

— Да, знаешь ли, решила заглянуть на часок. Не думала тебя застать. У тебя, кажется, доклад в Сорбонне. — Она сделала вид, что не может охватить взглядом громадье бумаг на столе Глеба Ершова.

— Нет, в Оксфорде. Корпим помаленьку. А ты чем занимаешься? Опять занялась консультациями по практическому востоковедению?

Практическим востоковедением Глеб называл труды Максима Самохина. Нина была с ним согласна примерно наполовину. Действительно, весьма и весьма много расхожих стереотипов, банальностей и журналистских преувеличений попадалось в писаниях Максима. Но с другой стороны, другие использовали те же стереотипы, но совсем забывали о специфике и ислама, и Средней Азии, и той же Чечни. И ничего нет плохого в том, что Максим в популярной газетной, а потом журнальной статье пояснил, что круг из подпрыгивающих и напевающих что-то чеченцев — это не простой хоровод, народный танец, каковым его считали практически все сторонние наблюдатели, а многие и продолжают считать. Круг и бормотание — это зикр, громкий зикр, поминание имени Аллаха, именно с помощью зикра члены братства, к примеру накшбендийа, готовятся постичь божественную сущность и выполнить свое предназначение. Это своего рода медитация, а предназначение можно толковать по-разному — это может быть и убийство врага веры.

Да, опусы Нининого мужа пестрили передержками, и мало-мальски грамотный человек понимает, что пишет их дилетант. Но по крайней мере дилетант, который старается хоть что-то узнать. Остальные и этого не делают.

— Да, я опять занялась практическим востоковедением. Это, кстати, не такая бесполезная штука. В проклятые времена царизма востоковеды-практики обустраивали работу администрации и границы России в Туркестане, на Кавказе. Причем неплохо получалось.

— Как специалист по отечественной истории, не смею спорить. Но не уверен, что путь к истине лежит через полосу полуошибок.

— И предпочитаешь ошибки полноценные?

— Проще учить, чем переучивать… — глубокомысленно заметил Глеб. Его афоризмы почти всегда звучали крайне глубокомысленно.

— Проще спорить, чем работать. — Нина склонилась над своим столом. Глеб вернулся к своим записям, тоже не без удовольствия. Работали в молчании.

После обеденного перерыва в отгороженный шкафами закуток заглянула девушка-библиограф. Это ее заменяла Нина в прошлый раз.

— Ниночка, тебя к телефону…

Пришлось идти.

— Алло!

— Алло, алло, отвечаешь, как прежде. — Голос забытый, но знакомый. — Привет, царица Нино. — Так ее называли только сокурсники. И голос явно оттуда, из светлого университетского прошлого.

— Привет, — отвечала все равно осторожно, с опаской.

— Не узнаешь старика Караямова, позор на твою седую голову! — Собеседник, дабы окончательно рассеять сомнения давней подруги, раскатисто хохотнул.

Теперь она его узнала. Кто же не узнает старика Караямова, особенно когда тот смеется или чихает! Богатырский смех и не менее богатырский чих были его визитной карточкой. Когда щуплый чернявый паренек вдруг начинал смеяться, то вздрагивали даже бывалые солдаты, привыкшие к грохоту снарядов и свисту пуль. Уж больно неожиданным, ни на что не похожим было гулкое, громоподобное уханье, вырывавшееся из худой, впалой, вполне чахоточной груди.

— Здравствуй, Игорек, какими судьбами? — разулыбалась Нина. После окончания университета они почти не встречались. Так, случайно, пару раз, на чьем-то дне рождения. Игорь Караямов, как многие выпускники престижных факультетов конца восьмидесятых, не стал ввязываться во вполне традиционную научную или государственно-дипломатическую игру. Он осознал, что на этом витке российской цивилизации быстрый успех сулит только бизнес. И пустился в вольное плавание по зыбучей пучине неразработанного законодательства и легких денег, так же как многие другие (минимум две трети) питомцы элитарных институтов и университетов. Кстати, столь солидный процент доказывает, что и при советской власти блат, партийный контроль и прочие тоталитарные излишества отнюдь не мешали выявлять самых сообразительных и самых живучих, точнее, плавучих, в смысле умеющих не тонуть ни при каких обстоятельствах.

— Миллион лет не виделись, даа! — оригинально продолжал беседовать Караямов. Он явно старался сделать вид, что звонит исключительно потому, что соскучился. А все остальное, если воспоследует остальное, — так, приправа к основному блюду.

— Да, давно. — Нина такие разговоры не любила. Притворство. Все прекрасно понимают, что к чему, и при этом важничают, делают вид, что им есть о чем говорить, хотя говорить абсолютно не о чем. Получается хуже, чем у статистов в театре — те, выдрессированные системой Станиславского, гораздо более профессионально шепчут магическую фразу: «О чем говорить, когда не о чем…»

— Ты все там же…

— Да, а ты по-прежнему торгуешь?

— Нет, теперь консалтинг… — Он не захотел вдаваться в детали.

Странная, но проверенная годами истина: все ушедшие в бизнес друзья крайне неохотно рассказывают о том, чем конкретно занимаются по долгу службы. Сначала казалось, что они отмалчиваются, чтобы одурманить отстающих друзей и знакомых туманом солидности. Но разве можно молчать, как Мальчиш-Кибальчиш, только и исключительно из желания покрасоваться?

— Кого консультируешь? — Нина спросила, не рассчитывая на ответ.

— Да по финансовым вопросам… Куда деньги вкладывать.

— Что ты говоришь!

— Да так, помаленьку…

Разговор усыхал, как подмороженные розы.

— Слушай, я, вообще-то, по делу звоню! Ты не могла бы мне помочь?

— А что за проблема?

— Ничего, в сущности, особенного… Просто у меня тут партнер из Ливана. По финансовой части. Но он заодно интересуется всякими редкостями.

— Ограбить библиотеку не удастся. Даже особам приближенным к телу это, как знаешь, не удалось.

— Я сейчас грабежами не занимаюсь, — серьезно ответил старик Караямов. Видно, шутки про кражи, грабежи и прочее в его кругах не приветствовались. — Просто он хотел бы порасспросить знающего человека про наши рукописные фонды.

— Я же говорю, после известных событий…

— Прекрати, — и в этот раз не стал смеяться известный своей громогласной смешливостью Караямов, — он серьезный человек, из семьи бейрутских банкиров. Просто ты же знаешь, какие интересные книжки и рукописи у нас хранятся. Посидим, пообедаем, заодно и об этом. Ему просто некогда таскаться по каталогам.

— Я арабские фонды почти не знаю.

— Что знаешь, то и расскажешь. Я тебя часто просил меня выручить? — Что-то новенькое, такого рода призывы не вписываются в образ преуспевающего дельца.

— Ладно, только я мало что знаю.

— Бог с тобой, золотая рыбка. Значит, как договоримся? Я с ним встречаюсь в кафе «Баальбек», на Миллионной. В шесть вечера. Вот и ты подходи туда, с супругом. Я тебя, кстати, еще не поздравлял.

— Мы не праздновали свадьбу, — правдиво ответила Нина. Они с Максимом действительно не устраивали пышных торжеств. — Только я не уверена, что смогу разыскать мужа. Может, лучше завтра?

— Зачем ужинать завтра, если можно сделать это сегодня? Я тогда за тобой машину пришлю!

— Хорошо, к шести, к тому входу, что на Садовой.

— Знаю я, где служебный вход в «Публичку». — Почти все некогда отошедшие от научных занятий люди болезненно реагируют на такого сорта пояснения.

— Водитель твой тоже знает?

— Ему по должности положено. Значит, темно-синяя «тойота-корола», без десяти шесть. Пока…

Кафе «Баальбек» — заведение из новых. Прекрасно отделанное, стильное, дорогое и никому не известное. Во всяком случае, толпы желающих подкрепиться не было.

Нину и Глеба провели к укромному столику у стены с фонтаном. Она пришла с сослуживцем, потому что мужа разыскать не сумела, а старик Караямов Глеба знал.

Для кафе «Баальбек» больше подошло бы другое название — «Бахчисарай». Мраморные стены и пол, приглушенный свет бронзовых бра, каждая стена украшена уменьшенной копией фонтана слез, действующей. Шум маленьких водопадов приятно смешивался с негромкими мелодиями в стиле «Европа — Азия». Шаги официантов, их в зале больше, чем посетителей, приглушены пушистыми ковровыми дорожками, не персидские ковры, но все же нечто очень на них похожее. Штрихом, завершающим интерьер, были костюмы обслуги. Тоже в стиле «европеизированный Восток». На официантах — белоснежные шуршащие крахмалом рубашки, красные галстуки бабочкой «привет из Парижа», широченные шальвары и фески — напоминание о Стамбуле или Дамаске. Метрдотель в смокинге и феске — очень колоритно.

Предупредительный мэтр проводил новых гостей лично. Впрочем, нетрудно быть подчеркнуто внимательным к каждому, если в зале, который может вместить минимум пятьдесят клиентов, занято лишь два столика.

Мужчины, старик Караямов и высокий брюнет в безукоризненном костюме, поднялись, приветствуя Нину. Тоже очень изысканно. Не то атавизм, не то рудимент. В университете Игорь Караямов ловко скрывал манеры английского лорда. Глеб злобно ухмыльнулся. Он не любил ушедших в бизнес коллег, но любил с ними общаться, причем грубил напропалую. В этот раз он решил стать тенью. Зеркальным отражением старого знакомого. Его «здравствуйте», короткий поклон и потом чуть вздернутый вверх подбородок — все как у принимающей стороны, только на тридцать процентов вальяжнее, достойнее, куртуазнее.

— Очень приятно познакомиться…

— Оочченньь, — откликнулся Глеб.

— Разрешите представить: мой друг из Ливана…

— Рады, рады сделать знакомство…

Наконец все расселись. Немедленно подскочил «смокинг» с феской и меню. Каждому вручил толстенькую книженцию красного сафьяна — выбирайте. Непростая задача — читать не перечитать… Над столом повисло молчание.

Нина читала не слишком пристально, украдкой разглядывала финансового, как это теперь принято говорить, партнера старика Караямова. Очень и очень любопытный персонаж.

Высокий, даже по европейски-американским меркам, тем более по ливанским, метр девяносто, не меньше. Широкоплечий и гибкий, длинная шея, длинные ноги и руки, длинный нос. Такие носы называют крючками, но в данном случае крючок превратился в апофеоз гармонии. Как дополнение — пышные усы, волевой подбородок, тоже «выдающийся», черно-рыжая волнистая шевелюра, глубоко посаженные глаза, — может быть, темно-серые, может быть, светло-карие, но взгляд резкий и дерзкий. Во всей повадке виден либо Оксфорд, либо Сорбонна. Осанка, манеры, костюм — на миллион долларов. Ни намека на дешевку, которой сейчас попахивает от большинства богачей в России.

Никакой азиатчины, восточной экзотики, и все равно видно, что за столом сидит человек, познавший негу гаремов, привыкший к покорности рабов и слышавший музыку пустыни.

— Я бы рекомендовал фаршированную форель. — Мэтр выдержал приличную паузу и наконец счел возможным вмешаться.

— Форель здесь действительно хороша. — По-русски ливанец говорил чисто, еле заметный звонкий «б» вместо «п», не совсем ясный «ж», что-то чуть не так с «г». Зато безупречные падежи и спряжения, почти никакой путаницы с предлогами, завершенные, капельку литературные фразы. Не всякий диктор современного телевидения умеет так говорить.

— Не хочу рыбы…

— Желание дамы — закон. Тогда кебаб.

— Свежайшее мясо, — одобрил выбор метродотель.

— А на закуску?

Здесь все сошлись на арабском варианте салата из свежих овощей, а к нему, тоже арабское, ассорти — полный набор традиционных закусок с трудными названиями. Глеб, как настоящий ученый, попробовал запомнить странные буквосочетания, но не преуспел. Зато кулинарная лингвистика помогла преодолеть смущение первых минут знакомства. Когда принесли шербет, вино и закуски, все уже непринужденно болтали. На этот раз о рукописях, восточных и европейских.

Разумеется, помянули прошлогоднюю кражу. Сто миллионов долларов — эта сумма поразила и ливанского финансиста. Он также удивился, что в списке похищенного были и персидские миниатюры, и куфический Коран, и европейские средневековые раритеты. Бейрутские газеты писали, что иудеи-ортодоксы пытались завладеть исключительно еврейскими рукописями.

— Тогда же это обыкновенный грабеж, без всякой… — ливанец слегка запнулся, но слово выбрал точно, редкое по нынешним временам слово, — религиозной подоплеки.

Нина улыбнулась. У кого этот арабский красавец Рустам учил русский язык? Не на ускоренных курсах русского как иностранного — это точно. Там язык вдалбливали быстро, студенты учились лепить слово к слову, не вникая в грамматические тонкости и лексические оттенки. К тому же учителя не знали языка студентов, у многих же учеников не было необходимых словарей, следовательно, смысл многих слов и выражений объяснялся на пальцах или при помощи картинок. И не всегда в сознании устанавливалась тонкая грань между, скажем, крестьянином, колхозником и фермером, на картинке они сами и их род занятий почти не различаются. Словечко «подоплека» в ускоренный курс не входило.

— Конечно, — охотно поддерживал разговор Глеб, — хотя возможен и такой вариант: заказ было только на еврейские манускрипты, а остальное прихватили заодно, раз уж пришли.

Ливанец, или, как его именовал старик Караямов, «господин Муса», расспрашивал и об арабских рукописных фондах — не только «Публички», но и других хранилищ. Нина, как умела, отвечала. Она, как тюрколог, была не очень в курсе. Вопросы задавались вежливые, интеллигентные, без намека на что-либо преступное, вроде плана хранилища или секрета системы сигнализации.

Господин Муса интересовался предметом по-любительски. Как положено, восхищенно цокал языком, когда упоминался список Корана одиннадцатого века или изукрашенный причудливыми миниатюрами сборник лирики Абу Нуваса. Он явно учился не только в Европе. До того, наверное, закончил хороший колледж в Бейруте. Или в Каире. Скорее даже не в Бейруте. Город уже четверть века в огне междоусобной войны, а арабскому гостю не более тридцати пяти.

Основное блюдо — и разговор более серьезный. Нина не поняла, кто именно — Глеб или Игорек Караямов — помянул исламский фундаментализм. Господин Муса отреагировал моментально. Без иронии, как это сделал бы араб-западник, но и без пены у рта.

— Исламский фундаментализм — штука гораздо более гуманная, чем это принято признавать в Европе и Америке.

— Гуманная? — тут же ощерился Глеб. — Особенно в Алжире, или Афганистане, или в Иране!

Нина промолчала. Зачем ввязываться в заведомо бессмысленные споры о смысле жизни?

— Я не говорю о деформациях всякого рода. В конце концов, ку-клукс-клан, или фашизм, или концентрационные лагеря придумали не мусульмане. Сам же по себе ислам, фундамент, основа ислама — это морально-нравственное послание последнего пророка. Очень напоминающее то, что говорили и все предыдущие пророки — Авраам, Моисей, Иисус. Мухаммад пришел последним, он — последний пророк дома Авраамова, и он принес последнее предупреждение: человечество живет неправедно и неправильно, он заставил обывателя вспомнить о Боге, о пророках, о том, что человеческая жизнь — священна и осмысленна, если, конечно, человек избавился от тупого обывательского довольства. От того самого, что проповедуют благодетели из Вашингтона, Парижа, Лондона.

— Вот уже начинается пропаганда, один шаг до лозунга «Бей франков», как это по-турецки, Нина?

И этот выпад коллеги Нина пропустила мимо ушей. Она зачарованно слушала ливанца. С ним трудно согласиться, но излагает умело.

— При чем тут лозунги? Кто собирается нападать на Америку? Пакистан? Зачем же тогда сами янки напичкали страну своим оружием. Иран? Тоже, кстати, вооружен техникой с надписью: «Made in USA». Но, даже вооруженные Америкой, они вряд ли смогут одолеть нашу единственную сверхдержаву…

— Ребята, давайте еще по глотку, за знакомство, — вдруг вмешался молчавший весь вечер старик Караямов. Он почему-то забеспокоился. Раньше он не был ни нервным, ни молчаливым. Как меняются люди во времени и пространстве…

Все чокнулись, но говорить о фундаментализме не перестали. Глеб ядовито усмехнулся и, обращаясь исключительно к Нине, произнес:

— Да, вы с Мартыновым были тогда правы… Исламский Восток, в частности Ближний и Средний Восток, сожалеет о переменах в России. Их больше устраивало двухполюсное устройство мира. Было пространство для маневра…

— Я же тебе рассказывала, как турки, вполне мусульмане, вполне действенно сочувствующие боснийцам в Сараеве, прокомментировали натовские бомбежки. Они сказали, что раз кто-то один может решить сбросить бомбы на их врагов, этот один может и на них потом сбросить бомбы, если что не так.

— Очень верное замечание, — серьезно кивнул ливанец. — Но дело даже не в политике, в нравственности, в морали… Ислам воспринимается в США как духовная угроза. Вера в Бога Единого раздражает истеблишмент.

— Они тоже верующие… — задумчиво вмешалась Нина. Интересно, станет ли он твердить о том, что Троица, по сути, многобожие?

Ливанца волновало другое.

— Западная цивилизация вовсе не христианская! Что-то я не замечаю, как президент Клинтон или премьер-министр Мейджор делятся с кем-нибудь последней рубашкой.

Бертрана Рассела финансовый партнер старика Караямова читал.

— Они, конечно, обидятся, если назвать их плохими христианами…

Глеб и Нина тоже читали Рассела. Они весело переглянулись. Атаковал первым Глеб:

— А кто же они?

— Основа современного мира — языческий Рим. Римское право, сенаты, Капитолии, есть, разумеется, и всяческие примеси — халдейские, египетские, финикийские…

— В виде денег… — подала голос Нина. Впрочем, голос звучал мягко, интересный тип — банкир из Бейрута. Не хотелось его обижать.

— И вот эта старая как мир система, используя новые слова: «демократические ценности», «прогресс», «свобода», «общечеловеческие интересы», — отстаивает власть верхних, или, по-египетски, жреческих, слоев, которые подчинили и низы в своих странах, и другие государства, которые они именуют «третьим миром». Но откуда эта святая уверенность, что Римский мир — PAX ROMANUS — это благо? Это хорошо?

— Насчет римского язычества, вытеснившего подлинное христианство, — любопытная теория. Но не важно, языческий или христианский, но именно этот мир, или Рим — кстати, по-русски получается перевертыш, — научился лечить многие болезни, научился передвигаться со скоростью звука, научился…

— Убивать сразу миллионы…

— Убивали везде и всюду, — отрезал Глеб. — Главное, этот мир поделился своими знаниями со всеми остальными.

— Поделился! С теми, кто дал миру Авиценну и Аверроэса!

— И остановился на этом!

— Был остановлен!

— Интересно, а в Ливане есть традиция, в соответствии с которой женщина может остановить мужскую ссору, бросив платок или еще как-то? — спросила невпопад Нина. Спросила намеренно. Теоретический спор превратился в почти практический и очень воинственный базар.

Мужчины ошарашено замолчали. Но даже вежливый господин Муса не ответил. Зато вновь ввязался в разговор старик Караямов:

— Нино, ты коньяк к кофе любишь, я знаю… Коньяк здесь дивный. А как все остальные?

От коньяка никто не отказался. От кофе тоже. Десерт же заказал только ливанец. Остальные сослались на и без того сытные порции. Чем еще раз блистательно опровергли легенду о том, что русские много едят. Русские едят значительно меньше, чем завсегдатаи парижского «Максима», лондонского «Филтонс» или нью-йоркского ресторана «Уолдорф-Астория». Скорее всего быль-небыль о чудовищном аппетите обитателей холодной и снежной Московии живет со времен хождения князя Владимира на Херсонес или после посещения сей дальней страны маркизом де Кюстином. В общем, клевета побежденных и в тот, и в другой раз европейцев.

— Но Восток действительно полон загадок, даже сейчас. — Первым опять заговорил бейрутский банкир.

— Кто с этим спорит? — Нина решила не доверять беседу Глебу и придерживаться холодновато-светского тона. По мере возможности соглашаться и ни в коем случае не спорить.

— Странно, здесь в Петербурге тоже чувствуется дыхание Азии, хотя город задумывался как европейский…

— О да! — Великолепная тема: петербургские тайны, а заодно тайны русской души. Говорить об этом можно вечно, горячиться же никто не будет. Оголтелых русопятов среди присутствующих нет.

— Между прочим, город подкидывает такие загадки, такие загадки. Сейчас, например, кинжалы восточные постоянно находят в самых разных местах, — опять заговорил Игорь Караямов, причем впервые не о еде и не о питье.

Нина насторожилась. Не Максимовы ли кинжалы он имеет в виду? Но пока на всякий случай промолчала. Не молчал господин Муса:

— Какие кинжалы?

— А чуть ли не арабские. Не то друзские, не то чеченские, не то еще какие-то. Мне один знакомый рассказывал. И уже не первый случай. Их подкидывают. Кому в сумку сунут, кому в форточку пропихнут…

— Друзы — это Ливан… Занятно… И кто же это делает?

— Никто не знает. Слухи ничего не объясняют. Больше всего, конечно, говорят про чеченцев. Время такое, — охотно ответил партнеру по бизнесу Караямов.

— При чем тут чеченцы? — раздраженно проговорил Глеб. Он впервые слышал про какие-то там кинжалы, но стерпеть очевидный бред не мог.

— Кто ж еще? — не унимался Караямов.

— Кто угодно! Узбеки, туркмены, те же друзы… Ты же востоковед. Придумай сам!

— Это не друзские кинжалы, а йеменские, — не выдержала Нина.

— Джанбии? — Господин Муса вздрогнул, или это только показалось?

— Да, вроде. — Она уже сожалела о сказанном, но слово, как мотылек, уже летело к разгоревшейся свече любопытства.

— Откуда такие сведения? — Ливанец опять был безукоризненно светским и благовоспитанным.

— Слухи… — уклончиво ответила Нина, она вдруг вспомнила причитания и заклинания супруга, молившего никому не рассказывать об их расследовании. Впрочем, Максим опасался конкурента с телевидения, а не араба — любителя восточных редкостей.

— Слухи о джанбии? Да в этом городе не больше пяти человек само слово это знают! От пяти человек слухов не бывает! — справедливо заметил ливанец.

— Я сама не арабист, — принялась открещиваться от резонных выпадов Нина.

— Но вы видели джанбию?

— Да, как-то пришлось…

И тут ей на помощь пришел Глеб:

— Я лично никогда не видел. И какая, собственно, разница — друзский это кинжал или йеменский? Может, их вообще паяют наши умельцы. Блоху подковали, неужто ножик не сварганить?

— Возможно, — живо отреагировал ливанец. — Только зачем вашим ремесленникам делать эти кинжалы? Джанбия — штука ритуальная. Орудие казни.

— Да-а, это меняет дело. — Глеб произнес эти слова, всем своим видом давая понять, что ничегошеньки это не меняет.

— Как сказать… От кого к вам пришли эти слухи? — продолжал расспрашивать ливанец.

Старик Караямов пожал плечами. Нина замерла.

— Или я задаю нескромный вопрос?

— При чем тут нескромность? — Глеб опять почувствовал смятение, овладевшее спутницей, и бросился спасать ее.

Ливанец пристально смотрел на Нину, будто гипнотизировал. Тоже, наследник халдейских магов. Потом словно очнулся, разулыбался, разговорился, начал расспрашивать о том о сем. Опять стал европейцем. Только все равно в воздухе висели подозрительность и недоверие.

Вскоре все начали прощаться. Старик Караямов настоял на том, чтобы гости опять воспользовались его машиной:

— Меня Муса подбросит, вы шофера отпускайте, как не нужен будет. И все равно, Нино, знакомство с супругом с тебя. Мы же старые друзья, а ты таишься.

И в этот раз она отделалась неопределенным кивком. Почему-то не хотелось знакомить Максима со стариком Караямовым. И почему он так пристально интересуется ее жизнью вообще и новым семейным положением в частности? Они — приятели, но не более того. Тогда почему?

Банкир простился молчаливо и грациозно — поцеловал руку даме, отвесил умеренный поклон Глебу. Воспитание и еще раз воспитание, с младых ногтей. Влитое с молоком, втолкованное первыми учителями, это не краткий курс манер и этикета, составленный в Московском государственном институте международных отношений.

Максим лихо затормозил в укромном переулке, возле искомого отделения милиции. И решил оставить машину прямо здесь, под знаком, разрешающим парковку только служебным авто. Чего стесняться, если рядом стоит замухрышистый «жигуленок», не то белый, не то серый? А удобно-то как: до входа в отечественный дворец правосудия районного масштаба два шага. Две секунды.

Дежурный служитель того же правосудия вяло поглядел на журналистское удостоверение и объяснил, как найти кабинет оперативника Филиппова. Даже не поинтересовался, зачем безвестного коллегу ищет популярный журналист.

Максим быстренько протопал по коридору. Дверь в пятый кабинет была закрыта. Глухо слышались голоса. Репортер попробовал подслушать. И ничего не сумел разобрать. Мешала сработанная еще до революции дверь. Не думали тогда о спасении зеленого друга, не жалели древесину.

Ладно, если заняты — отвлекутся. Не каждый день к обычному оперу журналисты ходят. Максим решительно постучал и немедленно вошел. Не ждать же глупого ответа «кто там» или, что еще глупее, «войдите».

И снова — яд в перчатке, стрихнин в пивной кружке, удар под ложечку!

На краю стола удобно устроился прохиндей Сараевский. Он кокетливо отставил в сторону ножку и мирно беседовал как раз с тем, кто интересовал и Максима. С Филипповым. Ведь больше в комнате никого не было.

Максим не находил слов, даже покраснел от возмущения. Вчера подляна, сегодня — это слишком даже от каверзных телевизионщиков.

Вальке же — хоть бы хны. Улыбается, кивает, руку тянет, как друг-приятель.

Максим не стал устраивать демонстрации из серии «А вам я руки не подам». Тряхнул широкую ладонь коллеги, обменялся рукопожатием и с оперативником. Чтобы тот не думал, будто журналисты, как скорпионы недоношенные, и такие понятия, как солидарность, мужская дружба и взаимовыручка, им неведомы. Максим даже нашел подходящие к случаю слова:

— Ты тоже здесь? Не ожидал… Что, какая-нибудь кража на «апрашке» или у вас снова тамошние охранники кассету и камеру отобрали?

Текст был правильный. Сараевский немедленно помрачнел, милиционер едва удержался от смеха. История нападения боевиков Апраксина рынка на съемочную бригаду новостей была широко известна как в милицейских, так и в репортерских кругах. По этому случаю даже возбудили уголовное дело не то за самоуправство, не то за подавление свободы слова. По делу шли начальник вещевого рынка, некогда полковник милиции, и шеф рыночной охраны, тоже отставник МВД. До суда так и не дошло. Но веселились все вовсе не поэтому. Уж больно просто и легко, без визга, писка или еще какого-нибудь сопротивления, боевые телевизионщики отдали парням в камуфляже самое дорогое — камеру и отснятый материал. Их бригады, приезжавшие на пресс-конференции, потом долго еще приветствовали неизменной репризой на два голоса:

— Салют львам экрана!

— Живой шакал лучше мертвого льва.

На «шакала» телевизионщики обижались. Только один нашелся и вспомнил известного террориста-одиночку с таким же прозвищем. Остальные же пускались в пространные объяснения. А кому это интересно после того, как скальп сняли?

Сараевский отвечал спокойно:

— Наступаешь на хвост спящему льву… Похвально и опасно, — явно использовал домашнюю заготовку.

— Вы на летучке разучивали ответы?

— У нас механическое заучивание не практикуют. А у вас?

— Да я ж не в обиду, просто вы все как-то одинаково отвечаете. — Максим почувствовал, что перепалка затягивается. А ведь хуже длинной мужской перебранки только длинные и лживые предвыборные речи.

— Ты сюда по какому вопросу? — охотно пошел на перемирие Сараевский.

— А ты, Валечка? — широко распахнул синие очи опытный газетчик.

— Да я уже почти закончил. Так ведь, лейтенант?

Филиппов почел за лучшее не вмешиваться.

— Ну раз так, я тогда подожду, пока вы определитесь. Мне не так чтобы к спеху.

— Да спрашивай, я тоже не тороплюсь, — настаивал конкурент.

Со стороны разговор напоминал битву в войне за тотальную вежливость. Акулы камеры и пера насильно уступали друг другу дорогу к цели. Благородные такие, зубастенькие акулочки.

На самом деле две акулы, сцепившиеся в кабинете оперативника Филиппова, знали о благородстве примерно столько же, сколько готтентоты об устройстве самолета-невидимки «Стэлс».

Оперативник Филиппов весело посматривал на залетных журналистов. Первым опомнился Сараевский. У них на телевидении чаще думают о чести мундира.

— Ладно. Я лучше пойду.

— Да куда ты! Я буду чувствовать себя неловко. Словно я тебя выгнал.

— Я, Володя, позвоню, если будут какие вопросы. — Валька солидно не обращал внимания на юродство коллеги. И начинал выигрывать по очкам. Такой исход Максима не устраивал.

— Что ты лепишь ерунду! — Он перешел на пафосные интонации. — Я тогда с тобой. Я так не могу, ты же знаешь!

— Еще тельняшку порви.

— Нельзя быть таким обидчивым!

— Я, что ли, обиделся? — вдруг возмутился до сей поры державший лицо Сараевский. Кодекс чести молодых людей конца двадцатого века почитает обидчивость за тяжелейший из грехов.

— Да ладно. — Максим плеснул воды в костер телевизионного темперамента.

Валентин пожал руку оперативнику и направился к двери.

— Вы еще здесь побудете? — Совсем отказаться от намеченного плана журналист Самохин не мог.

Филиппов кивнул. Тогда только Максим кинулся догонять товарища, артистично кинулся, вприпрыжку.

— Постой, куда ты? Давай вместе. Я не думал, что ты так распалишься… — Бормоча нечто похожее на извинения, Максим бежал по коридору. Настичь коренастого, но быстрого, как пинг-понговый шарик, телерепортера удалось только внизу.

— Тебе куда? До метро могу подбросить, — деловито выдвинул привычное предложение Максим и осекся. Учитывая географическое положение отделения милиции, сие предложение тоже можно счесть за издевку. Сараевский не обратил внимания на ошибку приятеля.

— Я на своей, — гордо ответствовал он.

— Ну ты даешь, старик. Ну удивил. И молчал. Чего молчал-то? Поздравляю! — В ходе поздравлений Максим заметил, что конкурент остановился возле того самого замухрышистого «жигуленка», рядом с которым он припарковал свою ненаглядную «девятку». Не то белый, не то серый гадкий гусенок, оказывается, машина Сараевского. А вчера за ним, Максимом Самохиным, следили из очень похожей машинки с заляпанными номерами. Только за рулем был опытный водитель.

— Поздравляю, — продолжал подлизываться Максим. — И правильно, что старую взял. Бить не жалко. Ты права получил или так ездишь?

— Моим правам лет… дцать. — Валентин уже открыл помятую дверцу и отвечал полусогнувшись — копался в салоне.

— Да что ты! Откуда?

— От верблюда-дромадера.

— И тут темнишь! Наверное, просто прикупил у знакомых в ГАИ. Надо будет спросить Леню Коваля.

— Леня тут ни при чем, не при делах. Это ты у нас в сферах по паркетам шастаешь. А я права километрами накатал. Еще в армии.

— Ааа, — уважительно прошамкал очень довольный собой газетчик. Разведвылазка номер один удалась на все сто. Теперь бы выведать, что успел разузнать насчет кинжалов взявший след конкурент. Но даже пытаться задавать наводящие вопросы Максим не стал. Себе дороже, выдашь свой интерес, а взамен шиш. Когда речь идет о журналистском расследовании, которым интересуется коллега, любой из них даст фору и Ивану Сусанину, и бесстрашному Камо. То есть у каждого все в порядке по части запутывания следов, молчания под пытками, и каждый при необходимости притворится сумасшедшим, но своих не выдаст.

Сараевский, наверное, так же высоко оценивал самого Максима. По крайней мере, вопросов задавать не стал. Махнул на прощание рукой, завелся и лихо тронулся. Сразу чувствовалось — за рулем отнюдь не салажонок.

Труженик «Невского голоса» проводил печальным взором автомобиль коллеги. Окончательно убедился, что эта машина, как молекула воды, похожа на ту, от которой он старался уйти вчера, и поплелся обратно. Попутно размышлял о тщете мирской суеты и вероломстве ближних.

Ничего принципиально нового оперативник Филиппов не сообщил. Комментировать визит телевизионщика отказался. О пострадавшей студенточке говорил скупо, почти грубо. Вероятно, девушка его отшила. Кинжал описал подробно и точно. Максим даже не стал показывать тот, что дал ему на время музыкант. Никаких дельных предположений относительно странного происшествия в комнате, которую снимает ничем не примечательная второкурсница «техноложки», не высказал.

— У меня хулиганка на краже. С заявлениями бы разобраться, а загадки уж как-нибудь сами раскроются, — цинично заявил милиционер. Понять его Максим мог, но не захотел.

— Дурак ты, сенсация сама в руки идет!

— Сенсация — это не по моей части. Я отвечаю за карманные и квартирные кражи, грабежи, мошенничества. Сейчас вот опять волна кидал. Людям зарплату выдают, они ее на наших центральных толкучках превращают кто в доллары, кто в товары, стараются подешевле, результат — себе дороже. Это, мил друг писатель, вещи реальные. А домыслы ваши и танцы вокруг кинжалов — так, узорчик на черном жизненном ковре. Вот вы им и занимайтесь.

Опер был прав на сто процентов. Максим умел соглашаться с правыми.

Проще разбудить впавшего в спячку медведя, чем решившего выспаться как следует журналиста. Телефонный трезвон или тем более верещание современного, предназначенного для невротиков будильника не тревожит богатырские сны служителей газетной полосы. По крайней мере, Максим спит не просто спокойно, а очень спокойно.

Почему он ответил на этот телефонный звонок, ответил сквозь сон, хриплым недовольным голосом, но ответил, останется тайной куда более великой, чем победоносное шествие горстки алчных испанцев по землям великой империи инков. Инков оправдывает хотя бы то, что они ждали белых бородатых богов из-за моря. Максим никаких важных сообщений не ожидал. Наоборот, он, укладываясь спать, настойчиво попросил жену Нину не тревожить утром ее господина и повелителя. Убрать подальше телефон и часы, не греметь кастрюлями, не петь в клозете и прочее.

Причина — хронический недосып и глубокая творческая и жизненная неудовлетворенность. Кинжалы уже казались пресными, особенно после того, как в погоню пустился Сараевский. Жизнь выглядела мрачнее некуда. А куда мрачнее, если соратник по клубу журналистов-криминалистов, соратник, с которым не один литр водки выпит, не гнушается банальной слежки? Шпик поганый.

Жена не посочувствовала, но будить не стала.

Сны Максим видел соответствующие. Поэтому беседовал с позвонившим по-хамски:

— Алло! Да, Самохин, да, собственной персоной… Да, сплю и не собираюсь отчитываться перед каждым прыщом гнойным, хмырем болотным, почему сплю в столь поздний час и что делаю по ночам… И почему выбираю те ли иные термины, не намерен отчитываться… Что? Если бы не просьба Фомина, трубку бы бросили? А он просил отчет у меня спросить, так я полагаю? А о чем просил? Почему я слова должен клещами тянуть? Кто кому нужен, и кто кому звонит, и кто кого из постели выдергивает?

Прошло минут пять. Собеседник очухался от журналистского напористого ора. Максим в свою очередь откашлялся и протер глаза. А вскоре вскочил и заметался по комнате: в одной руке телефонная трубка, в другой джинсы «Ли Вайс», которые упорно не надевались. Вскочил, услышав одну фамилию — Батинков.

— Фомин просил передать, стреляли в Батинкова. Стреляли и убили.

Вот тут-то репортера Самохина и сдуло с мягкой тахты.

— Что? Батю? Когда?

— Сегодня в восемь утра…

Анатолий Федорович Батинков, он же Батя, он же глава, точнее, голова замарайской преступной группировки, одной из самых влиятельных в городе. Без него не проходила ни одна крупная операция, ни один наезд или отъезд. Именно он решал, куда вкладывать немалые бандитские деньги, кого казнить, кого миловать. Видная персона в невидимом мире города Санкт-Петербурга. Очень видная для тех, кто понимает.

Максим уже прыгал по комнате. Рубашка, свитер, с джинсами вышла заминка.

— Погоди, погоди секунду, миленький… — Он откинул трубку и втиснулся-таки в излюбленную одежду американских рудокопов. — И где он?

— В морге, — прямо ответил дисциплинированный подчиненный Фомина. Ответ — и его полное отсутствие. Бес бы побрал всяческие уставы.

— Ты мне ответь, где Фомин и где стреляли?

— Фомин там же, где все остальные. Сначала были на месте происшествия, там все высокое руководство собралось, у квартиры Батинкова. Потом разъехались, Фомин должен быть в отделении.

Судя по всему, начальник милицейского пресс-центра приказал отвечать на любые вопросы журналиста. Редкая удача. Обычно представители центров общественных связей правоохранительных органов отдельно дружат с отдельными журналистами, делят с ними, если можно так выразиться, хлеб-соль-водку и отдельно держат кисет с табачком информации.

Вполне понятная предосторожность: журналисты с погонами прежде всего служат, то есть сначала думают об интересах ведомственных, которые определяют строгие уставы и регламенты, а также настроение и благорасположение вышестоящих начальников. Гражданские служители прессы, что бы и кто бы ни говорил о свободе слова, тоже думают о начальственном мнении и отношении и об интересах если не своего издания, то своего спонсора. Но думают реже и не так пристально.

— В каком, в каком отделении? — кричал в трубку Максим.

— В девяносто шестом. Батинков же возле «Прибалтийской» обретался.

— Ладно, спасибо, и непременно передай «спасибо» Фомину, если увидишь его раньше, чем я.

Максим схватил сумку, на этот раз обошлось без ритуала «пакуем и перепаковываем», он только проверил, на месте ли записная книжка — библия каждого уважающего себя репортера.

В редакцию пока звонить не стал — вдруг они там сойдут с ума и пришлют кого-нибудь на помощь. Он, журналист Самохин, прекрасно умеет работать и без нахлебников.

Даже нетренированный наблюдатель, оказавшийся около девяносто шестого отделения милиции, догадался бы: случилось что-то экстраординарное, из ряда вон. Уж больно много престижных иностранных машин с государственными номерами скопилось у обшарпанных входных дверей.

Темно-синие «вольво», ни за что не скажешь, что на них катается плачущая от недостатка денег милиция; сине-белые «форды»; откровенно на американский манер, полицейские, с мигалками и шумелками, белые «доджи»; более скромные «Волги», привычных, отечественных оттенков: черные, бело-синие и старого образца — канареечно-синие — оттеснили неброский отделенческий транспорт — «газики», «Москвичи», один относительно новый «рафик».

У дверей толпились ребятишки в камуфляже и черных шапочках, то ли специальный отряд быстрого реагирования, то ли отряд милиции особого назначения — в целом внушительные ребята. Они, раскованные, элитарные, шумные, затмили местных постовых, — тоже своего рода кровные рысаки рядом с тяжеловозами.

Иномарки и потертые родные колымаги. Крепыши и замухрышки. Блеск и нищета родной милиции.

Максим приготовился к нудной борьбе у входа. Когда «кто-то кое-где у нас порой» совершает что-то нечестное, то «идущие в незримый бой» очень не хотят подпускать близко посторонних. А ссылки на все ту же свободу слова, право общества на информацию и на закон о печати воспринимают как издевку.

Репортер заранее приготовил удостоверение, перекинул сумку на живот, превратил подбородок в чемодан и пошел на приступ.

Парень в стеклянном загончике внимательно вгляделся в удостоверение, потом передал корочки не спрятанному за пуленепробиваемым стеклом коллеге, потом кивнул и… пропустил.

Максим чуть не упал. Никаких нудных уговоров, никаких угрюмых «не положено», никаких якобы непроизвольных пощелкиваний затвором автомата. Корректное «проходите», один из стражей при этом посторонился. И как немыслимый жест доброй воли брошенное вслед напутствие: «Вам на второй этаж, направо».

В коридорах и на лестничных площадках тоже толпились явные чужаки, уже из другой категории, из тех, кому по должности положено думать. Они и думали — сидели на подоконниках и размышляли, курили и крутили извилинами, вышагивали вдоль желто-серых стен и прикидывали варианты. Не каждый день в городе убивают столь известных людей. Максим осторожно протискивался по коридору направо и заметил долговязую фигуру Фомина. Как привратники догадались, в какой именно точке отделения гуляет начальник пресс-центра, ведомо лишь нечистой силе. Максим ускорил шаг и дотронулся до искомого плеча:

— Привет, спасибо, что вызвонил, с меня должок!

— Не за что благодарить, — хмуро произнес начальник пресс-центра. Он более чем всегда походил на литовских предков, этакий мрачный рыцарь. — Пойдем, тут с тобой хотят поговорить.

— Подожди, я тоже хочу кое-что выяснить, — попробовал остановить Фомина Максим.

— Некогда.

— Что значит «некогда», а зачем ты меня сюда вызванивал?

— Ну, не для того же, чтобы лясы точить. Идем. — Милиционеры иногда умеют быть до неприличия лапидарными.

— Никуда не пойду, пока не скажешь…

Закончить фразу не удалось. Фомин воспользовался явным превосходством — он был здоровее, выше ростом — и просто поволок попавшего в капкан тигра газетной строки. Максим сопротивлялся. Как мог. К примеру, поджал ноги. Теперь Фомин просто нес его, как котенка, за шкирку. Потом попробовал тормозить и упираться ногами. Литовского ландскнехта и этот маневр не остановил. Максим сам быстренько сообразил, что они походят на пару клоунов, и решил не веселить более публику. Он подчинился, даже попробовал изобразить некое подобие единомыслия и единодушия. Положил руку на загривок начальника пресс-центра, этак приобнял его, для чего пришлось вытянуться.

— Иду, ты же видишь, сам иду. — Репортер, заботящийся о собственном реноме, старался говорить как можно тише, а для орудующих изображал радушную улыбку. Мол, старые друзья резвятся. — Я иду, мы идем — по коврам или врем? Ты мне попутно поясни, арестован я или задержан? Или как свидетель?

Фомин молчал.

— Нет, я же не против. Это тоже материал для репортажа. Как меня обвиняли в разгроме мафии! Один заголовок чего стоит!

Фомин даже не улыбнулся. Тревожный симптом.

— Я во всем сразу признаюсь. Ты же знаешь, со мной договориться можно. Но хотя бы намекни, в чем именно признаваться. А то те, что «поговорить хотят», останутся неудовлетворенными.

Фомин упорствовал. Если уж и ссылки на руководство не действуют, то помочь не смогут даже боги, литовские или любые другие.

— Ладно, не говори, я сам попробую догадаться, ты только кивни. Договорились?

Фомин молчал.

— Хорошо. Это как-то связано с моей газетой? Мы напечатали адрес Бати?

Никакой реакции.

— Прошла агентурная информация, что Батинкова сдал кто-то из журналистов, и вы хотите выслушать мои предположения?

Молчание.

— Уже удалось задержать киллера и тот показал, что заказчиком был я?

Снова тишина. Это уже чересчур, даже для невозмутимого — по праву рождения — литвина.

— Что ты молчишь, как чурка?

— Сам ты чурка! Кинжалы всплыли.

— Что?! — Максим прокручивал разные варианты, но при чем тут его кинжалы?

— Всё, пришли. И постарайся быть честным. — Фомин распахнул ничем не примечательную дверь и пропихнул в кабинет пленника. Сам остался в коридоре.

— Я бываю честным только в обмен, ты же знаешь! — успел выкрикнуть журналист, прежде чем дверь закрылась.

Фомин не ответил. Ответил незнакомый мужчина в костюме:

— Неужели? А как же гражданский долг?

Журналист оглянулся на голос и содрогнулся. Даже его закаленное сердце дрогнуло и забилось в коленках. Человек нетренированный просто умер бы от разрыва сердца или грохнулся в обморок.

Описать мужчину, находившегося в комнате, не представлялось возможным. Он был соткан из противоречий и взаимоисключающих черт. Благообразный и зловещий облик. Он был седой и черноволосый одновременно, седые виски и надо лбом белая прядь. Взгляд колючий и обволакивающий. Лицо темное и открытое. Рот нервный и жесткий. Костюм респектабельный и при этом неуловимо боевой. Ничто не выпирало, но чувствовалось, что кобура под мышкой имеется. Держится подчеркнуто сдержанно, а через сдержанность проступает неуловимая угроза.

Некогда друзья-милиционеры учили Максима составлять словесные портреты. Но стандартные термины типа «нос короткий толстый, уши оттопыренные, противокозелок выпуклый, глаза карие» в данном случае были неприменимы.

Репортер непроизвольно потянулся к дверной ручке. Чисто по инерции. Неуютно в одной комнате с таким вот «неописуемым», особенно когда ему взбрело в голову рассуждать о гражданских правах и обязанностях.

Впрочем, Максим не зря считал себя одним из лучших газетчиков Петербурга и даже России. Он скоренько справился с собой и пошаливающим сердцем. И даже придал себе литературно-независимый вид. В его представлении так должен был держаться с полицейскими Жан-Поль Сартр весной 1968-го.

— Что сей сон должен означать? И чем, собственно, объясняется такое горячее гостеприимство?

Отвечать на псевдонезависимые вопросы «темный» мужчина явно не собирался.

— Присаживайтесь. — Он по-хозяйски указал на гостевой стул, стоявший возле обыкновенного канцелярского стола. Максим помедлил секунду и принял приглашение, резонно рассудив, что в ногах действительно правды нет да и дрожь в коленях скрывать будет проще. «Темный» остался стоять. В кабинете стало темнее и тише, самая пора пошутить насчет родившегося милиционера. Но талантливые журналисты избегают банальных шуток.

«Темный» же и вовсе не собирался шутить. Он помолчал еще минуты три и заговорил:

— Я надеюсь, наш разговор не затянется.

— Это зависит не только от меня.

— От вас, молодой человек, от вас, и более, чем вы думаете. — Даже манера беседовать изломанная, перепутанная. На «вы», что сейчас не очень принято, старомодные обороты типа «более» и вполне соответствующее духу нынешней криминальной эпохи тотальное пренебрежение к невооруженному собеседнику.

— Чем могу служить? — Максим решил отвечать в той же тональности. И вроде получилось.

— Расскажите, чем закончилось ваше разбирательство с кинжалами?

— С какими такими кинжалами?

«Неописуемый» укоризненно помотал головой:

— Зачем эти игры?

— Не в моих привычках играть. Просто я не понимаю, почему вы задаете мне вопросы?

— Про кинжалы вы, значит, уже вспомнили?

— Ваше право делать те или иные выводы. Разве нет? — Максим с трудом сдерживал смех. Очень содержательный разговор, пятьдесят три вопроса и ни одного ответа. Интересно, долго они смогут так продержаться?

— Конечно, — собеседник оставался серьезным, — только речь сейчас не о том, а о вашем небольшом журналистском расследовании. Так это вы называете?

— Именно так. Только я никак не пойму, почему я обязан отвечать на ваши вопросы? На каком основании? Или из гипотетической любви к истине?

— Хотя бы из любви к истине. Или из вежливости. Или от страха. Или вы ничего не боитесь?

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала определить, что есть страх. Вы знаете?

— Предположим, интуитивно ответ знает каждый. Итак?

Максиму надоел вопросительный пинг-понг. Его собеседник тоже подустал.

— Зачем вы тянете время?

Журналист сменил тактику — и не отвечал.

— Вы же разумный человек… Разве нет?.. Зачем же упорствовать?.. Я вас просто не понимаю…

Максим скрипнул зубами. Он собирался молчать, пока ему не объяснят, что происходит и кто его допрашивает.

— Что вы на меня как на врага смотрите? Я вам добра желаю. Добра и только добра. Поверьте. Вы слушаете? В данном конкретном случае чем меньше вы знаете, тем лучше для вас же. Я могу понять ваше вполне оправданное любопытство, но в этот раз придется отказаться от присущей вашей профессии проныр… — и немедленно поправился: — Любознательности. Нет, действительно, я бы на вашем месте тоже был бы недоволен такими вот расспросами. Только поделать ничего не могу. Поверьте.

Монолог выбил «неописуемого» из оригинального образа. Он перешел на вкрадчивые уговоры, сразу выдав себя, место своей работы и род занятий. Он стал почти прозрачным. Максим вздохнул и обрадовался. Теперь молчать будет проще. Впрочем, и раньше бояться не стоило — не мог же начальник пресс-центра ГУВД сдать его с рук на руки неизвестному преступнику, почему-то обосновавшемуся в одном из кабинетов девяносто шестого отделения милиции. Причем не только под боком у районных милиционеров, но и на глазах гуведешного начальства.

Минутная слабость, связанная с нетипичностью собеседника, прошла. Практически бесследно.

Максим устроился поудобнее. Заодно растянул губы в ниточку. Чтобы всем, а не только этому вещуну дать понять: если он и заговорит, то по доброй воле и после соответствующих пояснений. А расплывчатые ласковые угрозы на него не действуют.

«Неописуемый» оказался догадливым. Пробубнив в прежнем духе еще минут пять, он резко встал и опять переменился. Весь, от головы до пят.

— Ладно, вижу, что на «хапок» тебя не взять. Давай начистоту. Кинжалы нам интересны из-за убийства Бати. Поможешь? — И разулыбался. Весь нараспашку, весь одна сплошная улыбка, весь радушие чистой воды.

— Как вас зовут? — С другим собеседником и разговор другой.

— Я разве не представился? — Неподдельное изумление в посветлевших глазах, у него даже цвет лица изменился. Сразу видна хорошая подготовка, за которой проступало могучее государство, сверхдержава. Ну и талант конечно.

— Нет, не успели… — откровенно ухмыльнулся Максим. Он тоже хотел блеснуть талантами.

— Николай Яковлевич Петрунов, отдел по борьбе с организованной преступностью.

— ФСБ или МВД? — Журналиста, давно вращающегося в определенных кругах, просто пышным названием конторы не возьмешь.

Собеседник тонко улыбнулся и протянул феэсбешное удостоверение. Максим внимательно прочел имя, отчество и фамилию, успел разобрать должность и звание. И задумался.

С какой стати самолюбивые бойцы из регионального управления по борьбе с организованной преступностью — а смерть авторитета Батинкова проходит по их епархии — вдруг так легко, просто, а главное, быстро подпускают к делу смежников? Отношения у них издавна и традиционно неважные. Значит, случилось нечто заставившее привлечь контрразведку. И вопросы про кинжалы? Кинжалы из Йемена… Международный след. Тогда коллег следует звать автоматически.

Максим просчитал ситуацию почти мгновенно. И решил поторговаться.

— Я понял. Но еще один вопрос. Как связаны Батя и кинжалы?

— Ты, я смотрю, не промах. Готов выжать ситуацию на все сто?

Журналист опять ограничился откровенной ухмылкой.

— Я отвечу. Но давай так договоримся: ответ за ответ. Сейчас твоя очередь. Это справедливо?

— Отчасти, — журналист совсем расслабился, — тогда я отвечу. На один вопрос. — А чтобы удобнее было отвечать, отодвинулся от казенного стола, вытянул ноги и округлил спину.

— Почему ты заинтересовался этими кинжалами?

Максим чуть не застонал от удовольствия. Допрашивать «неописуемый», может, и умеет, а вот спрашивать…

— Потому что интересно — не каждый день в городе на Неве странные кинжальчики раскидывают. Кстати, а какое отношение имеет к ним Батинков?

— Сам Батинков никакого. Я ответил на вопрос? — Отвечал Петрунов не хуже акулы пера. Пришлось кивнуть. — Тогда спрашиваю. Что это за кинжалы?

— Арабские. Так и называются — джарабия. Их делают и носят в Йемене. Племена.

— Какие племена? — слегка оторопел некогда «неописуемый».

Можно было бы поймать его на очередном вопросе, но Максим не любил мелочиться.

— Тамошние, тамошние племена.

— Ясное дело. — Теперь Петрунов вспомнил, что ему по долгу службы положено знать больше, чем остальным.

— Кинжалы как-то связаны со смертью Бати?

— Да, непосредственно.

Все-таки люди по преимуществу коварные отродья птерозавров. Максим мстительно решил отвечать столь же лаконично.

— Фомин говорил, что в городе обнаружено… — Договорить ему не дал телефонный звонок. Николай Яковлевич помедлил, разглядывая стол, на котором важно стояли три аппарата. Труженики милиции выделили смежнику для беседы с журналистом руководящий кабинет. Это рядовые оперы делят на троих одну линию. Петрунов определил, какой телефон звонит, спокойно снял трубку — такому, как он, не пристало растерянно перебирать трубки аппаратов, превентивно покрикивая «алло».

— Да, да, пока никаких сенсаций… Присоединиться? О чем речь? Что-то ваш сотрудник неправильно понял. Не мог я отдать такого распоряжения… Жду.

Максим, подобно Ваське-коту, мотал на ус. Петрунов положил трубку и снова стал вкрадчивым:

— Мы еще долго можем играть в эти детские «да» и «нет» не говорите. Давай лучше договоримся так: ты рассказываешь то, что знаешь, я тоже…

Не прошло и пяти минут (или в легкомысленном разговоре, когда не надо подбирать слова, время летит быстрее?), как к ним присоединился мужчина лет сорока. Наверняка полковник милиции или подполковник. Но из тех, что до конца жизни смотрятся живчиками. Он и не пытался скрыть природную шустрость. Скорее подчеркивал ее. Коротенькая кожаная курточка, под ней трикотажная водолазка, не то брюки, не то джинсы, круглое туловище с круглым животиком, круглое лицо с круглыми же глазами и рот круглый. Все вместе — смесь человечка-огуречка, которых рисуют дети, и вечного изумления.

— Привет старикам разбойникам. Тут преинтереснейшие данные. У мальчонки никаких документов, пальчики его уже прогнали через компьютер, сами понимаете, дело срочное, никаких следов. Кто таков — неведомо. Хоть в газете его портрет печатай с нижайшей просьбой — опознать.

Репортер в Максиме опять внутренне навострил уши.

— По нашим каналам его крутили? — С коллегой из милиции Петрунов говорил иначе, чем с Максимом, которого считал чужим. Меньше рисовки, больше дела.

— Спрашиваешь!

— И главное, его самого не спросишь. Батинковские ребята поторопились. Очень поторопились… Интересно, случайно или нет?..

— Думаешь, они каким-то боком причастны?

— Не исключено.

— Прокрутим, прокрутим. А что ножичек?

— Вот с товарищем беседуем. Пока не очень ясно.

— Леонид Макаров. — «Круглый» сунул Максиму под нос круглую, свернутую лодочкой ладошку.

— Максим Самохин. — Он ответил в том же стиле, хотя и был удивлен простецкими манерами немолодого в общем-то человека. В его возрасте пора бы привыкнуть к отчеству.

— Так и что? Вы, как уверяет Фомин, на этих кинжалах собаку съели.

— Мне трудно рассказывать на пустом месте, — намекнул на толстые обстоятельства Максим. Теперь они поймут, что сливать информацию за просто так он не собирается. — Я два дня этим занимаюсь. Только пока никаких фактов или фактиков, ведущих к Бате, не нарыл.

— Это ясное дело. Но Батинкова прикончил парень вот с таким кинжальчиком. Фомин как мне показал фотографии, я чуть не рухнул.

Тактика у тружеников параллельных ведомств определенно разная. Леонид Макаров темнить не хотел. Максим тоже раскрылся, отчасти:

— Кинжалы — арабские. Там их носят практически все, в Йемене, это там такой непременный атрибут мужской чести. Для суда используют и для казней…

— Для казней… — многозначительно проговорил Петрунов и повторил еще многозначительнее: — Для казней, значит…

— Но он же Батю застрелил. Из тетешки, в упор. И вообще, у Бати никаких интересов за границей не было.

— А это не факт… Далеко не факт… — Теперь Николай Яковлевич опять вещал назидательно, как всеведущий наставник.

— Что, есть материалы?

— Денежки он из России вывозил. И немалые…

Максим, дотоле старавшийся слиться с мебелью и молча вслушивавшийся в умные, то есть пересыпанные фактами речи, не выдержал:

— Денежки все вывозят. Кто не совсем дурачок.

— Прав, прав, молодой человек, — охотно поддержал журналиста живчик из милиции.

— Он их не только экспортировал, но и преумножал. Как умел. По крайней мере, те счета, что мы сумели отследить, росли как на дрожжах.

— Тоже ничего удивительного! — Максим совсем недавно по просьбе одного западного немца выяснял местную ситуацию с вывозом капиталов, и знакомые бизнесмены поделились с ним передовым опытом борьбы с российскими законами о валютном регулировании. — Может, он нашел где-нибудь в Белизе… Или где у него счет?

— Мы нашли в Гибралтаре, — машинально ответил Петрунов и, только проговорившись, заметил, что угодил в репортерский капкан.

— Вот-вот, или на Багамах, — поспешил разыграть невинность Максим, — да где угодно в оффшоре, он выбирает банк, занимающийся так называемыми портфельными инвестициями, выбирает портфельчик рискованный. Батя риск любит, вот счет и растет.

— Как излагает, чертяка! — восхищенно заметил милицейский. — Твой ход, коллега.

— Может, оно и так, а может, Батинков вышел-таки на международный преступный уровень. Я сделаю запрос по Йемену. Хотя это явно не золотой треугольник и не серебряный полумесяц.

— То-то и оно.

Максим вспомнил Нинин рассказ о контрабанде носороговой кости. И тут же выпалил:

— Там действуют серьезные банды, занимающиеся отстрелом носорогов. Вроде браконьеров.

— Это дело, это серьезно… — Николай Яковлевич саркастически воспринял очередное откровение журналиста.

— Вы зря иронизируете, это выгодный бизнес и, если верить специалистам, очень прибыльный, и оснащены они не хуже наших — тут и спутниковая связь, и прочее. Рог носорога — ценная штука.

— Только Батя не носорог.

— А что здесь за случаи с этими кинжалами? — спросил милицейский. — Фомин говорил, что случаев пять или шесть?

Максим вздохнул:

— Ничего интересного. Подкидывали эти кинжальчики туда-сюда. В разных районах совершенно разным людям. Зачем — не понятно. Я, во всяком случае, не догадался. И те, кому подкидывали ножики, — знать ничего не знают и ведать не ведают. Ничем не примечательные люди: не богатые, кто на пенсии, один музыкант, один слесарь в ЖЭКе. Я сначала думал, может, какой квартирный шантаж.

— А что, очень может быть. Запугивают, — бодро согласился Макаров.

— А Батинков при чем? — Смежник не любил оставаться в стороне. — Получается, мы имеем: ничем не выделяющихся граждан, мертвого лидера замарайской группировки, киллера, тоже мертвого, и энное количество кинжалов из Аравии.

— Точно. Это уже не ребус, это мистика какая-то, — жизнерадостно подытожил милиционер.

Темнолицый феэсбешник явно не одобрял такой огульный оптимизм:

— Мистика тут ни при чем. У тебя есть список тех, кому подкидывали кинжалы?

— Он у меня есть, мне Фомин передал, — не позволил ответить Макаров. Ему нравилось дразнить быка в лице двоюродного брата.

— А что за парень-то стрелял в Батю? — Максим переварил полученные в ходе расспросов-допросов сведения и, почувствовав, что его скоро выгонят за ненадобностью, решил кое-что уточнить.

— Не знаю, и никто не знает. Маленький, смуглый, может, и из этой твоей Аравии, ничем не примечательный товарищ. И одет как все. Куртка, штаны, свитер. Только на поясе под курткой у него кинжал был в ножнах. И ТТ, само собой, из которого он Батю умочил. Он его в подъезде поджидал. Батинковские быки как увидели, что патрона зевнули, так и набросились на паренька с пушками и перьями. Чуть не на части искромсали. Только потом нас вызвали. Хотя какие к ним претензии — частное охранное предприятие, право на ношение и хранение, самооборона, нападение отрицать глупо. Паренек в этот ТТ, как в якорь, вцепился, еле пальцы разжали. И в Батинкове шесть пуль.

— Те ли самые пули?..

— Из того ли самого ТТ?.. Начитались все Агаты Кристи. Насмотрелись боевиков голливудских — «Мертвец идет», — совершенно неожиданно разворчался оптимист Макаров.

— Не мертвец, а приговоренный к смерти, и это скорее мелодрама психологическая, — автоматически поправил собеседника Максим. Он, как всякий журналист, если что знает, не таит от широкой публики, а Нина заставила его посмотреть фильмы, выдвинутые на Оскара в этом году, разумеется те, что уже захвачены лихими российскими пиратами.

— Все равно, больше никаких ТТ на месте преступления не было. У охраны, как положено, «Макаровы», может, они остальные стволы сплавили до нашего приезда. Только вряд ли. Они хоть и крутолобые, но азы знают. Половина раньше в органах трудилась.

Максим и сам прекрасно знал где и как рекрутируют новобранцев преступники. Он, так же как милиционер, не верил в сложные хитросплетения — выстрелили из одного пистолета, подкинули другой и прочая. Это для любителей. Чтобы запутать следствие, указать на невиновного, подсказки, намеки. Профессионал знает, как и где найти «чистый» ствол. Бросает его прямо на месте происшествия. С приветом зеленым беретам, и черным вязаным шапочкам, и интеллектуалам из экспертизы. Может, пистолет приплыл из Румынии через Эстонию, может, его прикупили для боев под Грозным, а может, украли в учебке под Каменкой. В любом случае по картотекам не проходит. Однако оброненная милиционером фраза насчет некогда служивших в органах охранниках Бати могла пригодиться для репортажа.

— Оно все так, только, судя по описанию, мальчонка не очень похож на профессионала киллера. Глупо подставился.

— Слушай, почему они, писатели редькины, верят в силу, могущество и профессионализм тех, кто против нас, а в нас не верят? Ведь в каждой замухрышистой газетке, я уже не говорю о столичных китах, каждый день расписывают: мол, в очередной раз проявили свой непрофессионализм представители: армии, ФСБ, милиции, — нужное подчеркнуть. Опять без подготовки безусые мальчишки брошены на штурм. Опять не обратили внимания на многократные предупреждения о готовящемся теракте или там ограблении. Опять не смогли чисто провести операцию захвата или собрать доказательства совершения преступления. Это про нас. Они — они почему-то всегда на высоте. А это не так. — Максиму показалось, что «кругленький» сейчас пустится в пляс и отчебучит что-то вроде «Барыни», уж больно разухабисто он руками и головой вертел в ходе обличительного монолога. — Тем же обществом воспитаны и мы, и они. Процент халявщиков везде приблизительно одинаковый!

— У них денег больше, значит, могут выбирать…

— Деньги тоже всех проблем не решают. По крайней мере, на той стадии капиталистической дикости, на которой барахтается современная Россия. Покупают же у нас наши новые богатые поддельные костюмчики от Версаче и совсем за неподдельные денежки.

— Покупают…

— Вот и киллера фальшивого прикупили! А что, вполне возможный вариант: кто-то имеет зуб на Батю, сам действовать по тем или иным причинам не может или не хочет. Начинает искать. А у нас пока в открытой, простите, свободной прессе только бордели рекламируют, ну и пирамиды. Приходится нелегально. Тут и можно нарваться. В обстановке секретности. Так и нарываются. Если б все были ассами, мы бы вообще заказные убийства не раскрывали.

Максим почел за благо не напоминать о шумных и зависших делах об убитых коллегах Листьеве и Холодове, о банкирах, которых ликвидировали чуть не ежедневно, об отравленном Кивелиди и про могучую кучку замоченных авторитетов. Зачем дразнить гусей, несущих информационно-криминальные яйца?

Его больше не занимала странная слежка и не менее странный телефонный звонок с предупреждением. Максим не сомневался, что и то и другое — происки конкурента с телевидения. Вот и решил проучить любителя нечистоплотного репортерского бокса. Чтобы неповадно было впредь шутить с волком газетных полос и пугать его какими-то обезьянами.

— Кстати, я тут вспомнил, ведь кинжалами-то не я один интересуюсь. Не знаю, говорил вам Фомин или нет, но один парень с телевидения тоже идет по следу. Толковый парень, многое мог нарыть. Но скрытный — до жути.

В милицейском служебном помещении стало чуть светлее — так блеснул глазами темнолицый представитель КГБ-МБР-ФСК-ФСБ. Журналист почувствовал, что клюет, и, хищно, по-тигриному мурлыкнув, добавил:

— Только Вальку Сараевского всерьез надо расспрашивать. Иначе рта не раскроет! Могила!

— Сараевский, Валентин…

Товарищ Петрунов машинально повторил имя и фамилию сданного хитрым журналистом коллеги. Макаров сделал вид, что не обращает внимания на выкрутасы прессы и заинтересованность смежника. Максим же начал прощаться: гость, засидевшийся в милиции, хуже татарина. Не следует отвлекать занятых людей от важных дел. Лучше разыскать иуду Фомина и, играя на его больной совести, выведать что-нибудь еще.

Строгий и неистовый супруг в тот день не тревожил работающую в библиотеке жену ни телефонными звонками, ни тем более личными вторжениями. Наверное, окончательно увяз в кинжалах.

Нина была почти довольна этим обстоятельством. Не то чтобы очень трудно готовить для его статей всевозможные историко-литературные и этнографические справки, а потом проверять, правильно ли списаны имена великих. На Западе этим занимаются специальные люди: у репортера, бегающего по улицам, городам, странам и континентам в поисках жареного, а еще лучше копчено-жареного, мозги не приспособлены для запоминания всякой нуднонужной чепухи. Если там есть так называемые исследователи, почему бы не ввести подобный институт и на родных сермяжных просторах? Максим это сделал на уровне семейного подряда. Но основная работа — с турецкими и вообще тюркскими манускриптами — нравилась Нине больше, чем тяжкий и горький хлеб консультанта по всем вопросам. Она не была универсальным специалистом. Приходилось копаться в энциклопедиях и словарях, приставать иногда к знакомым и не очень знакомым людям. А на свои исследования и тем более статьи времени почти не оставалось. За что ее с регулярностью и неумолимостью метронома отчитывал Глеб Ершов.

Именно этим он занимался и в данный момент провожая ее домой.

— Дорогая, эксплуатация человека человеком давно отмерла. Ты же позволяешь обращаться с собой как с белой рабыней.

— Я тружусь куда более производительно, чем обыкновенный раб. К тому же мы с тобой прослушали и университетский курс по истории Древнего мира, и историю Древнего Востока и знаем: раб почти всегда был вещью довольно дорогой. Ценным орудием производства. Следовательно, обращались с ними бережно и аккуратно. И не надо напоминать про Салтычиху и легенду о рабыне, удавленной по приказу Клеопатры за разбитую чашу. Нет правил без исключений.

— Ты как раз и есть такое исключение. Тебя используют беззастенчиво и нахально. И бесплатно.

— Жена стоит дороже, — ехидно прервала нотацию Нина. У Максима Самохина много недостатков, но скупым его не называют даже злопыхатели.

— Дороже знаний нет ничего… — Глеб иногда становился излишне высокопарным.

— Об этом не мне, а президенту, правительству и парламенту. Я в целом согласна.

Непринужденно беседуя, добрались до площади Репина. Обычно здесь Глеб, не выносивший Максима, как мангуста змей, прощался.

— Ладно, до завтра, Нинон.

— Я сегодня статью закончила. Свою, между прочим. А ты все ругаешься. Хочешь взглянуть?

— Чего ж ты молчала! — немедленно загорелся Глеб. Он, ярый адепт научного творчества, всегда с энтузиазмом воспринимал такого рода новости.

— Тогда пойдем… А то я замерзла.

На улице было действительно холодновато, несмотря на явные признаки весны — голубое небо, подтаявшие сугробы и обилие бомжей: обитатели не занятых коммерсантами подвалов и чердаков выходят на улицу вместе с солнышком.

Навещать коллегу на новой, семейной квартире Глеб не любил. И Нина уже перестала приглашать. Не то чтобы муж запрещал. Но когда они встречались, в комнате пахло вооруженным нейтралитетом. Когда мирное судно болтается по морям-океанам, ощерившись пушками, и готово ввязаться в бой в любую минуту. Они оба при встречах очень сильно походили на мирные фрегаты, отвечающие на любой выпад огнем, что называется, «на поражение». Находиться в комнате, благоухающей вооруженным нейтралитетом, довольно тяжело, и визиты были сведены к минимуму. Но в этот раз научная любознательность перевесила скепсис. Глеб согласился:

— Ладно. Кофе свой фирменный сваришь?

Максима дома не было — бродил по репортерским делам. Напрягшийся лохматый историк с замашками нигилиста расслабился.

— Давай на кухню и статейку сюда…

Нина с трудом подавила смешок — как они все похожи!

И все же протянула коллеге стопку листов, после чего отправилась ставить чайник. Возня на кухне для части дам — символ тысячелетнего порабощения, мир, наполненный не только кастрюлями, ложками и плошками, но и насилием над личностью, мир, должный быть разрушенным. Для экстремисток другого сорта кухня — эмблема домашнего очага: они впадают в экстаз при виде плиты, грохот посуды услаждает их слух, и они готовы проводить полдня, раздумывая, какой фартук надеть вечером, когда домой вернутся муж и дети. Нина радикализм не любила. Ни в вареном виде, под вздохи об особом предназначении женщины-матери. Ни в сырокопченом, с лозунгами освободительно-вульгарными. От извечного «Все мужики — сволочи» до конкретно-зловещего «Женщины сделают мир чище». Какие чистки собираются проводить? На самом деле половой вопрос мучит и борцов за свободу, и их антагонистов. Лучше же его не задавать вовсе. И почаще вспоминать придуманное Дарвином (может быть, несколько преждевременно) общее название рода: Хомо Сапиенс — Человек Разумный. И забыть на минуточку, что на братском украинском человек — он же мужчина и что те же сексуальнолингвистические недочеты у самого распространенного в мире английского и многих других языков.

Приятно варить кофе, размышляя о феминизме. Время просто-таки летит. Когда она вернулась в комнату с двумя чашками, Глеб встретил ее почти любезно:

— Очень толковое начало, только название нудное. Пахнет застоем. «К вопросу о…» А так очень пристойно — откуда есть пошли те или иные тюркские рукописи в наших фондах. Какие купили, какие украли, какие взяли на щит…

Глеб любил украшать свою речь архаизмами как лексическими, так и грамматическими. Очень заразная привычка. Пообщаешься с таким любителем денек-другой — и начинаешь пугать людей диковинными присказками.

— И кофе варить ты, я смотрю, не разучилась. Ценят?

Тоже своего рода древность, утонченное оскорбление.

В соответствии с правилами русского грамматического этикета безличное упоминание о конкретной личности — унизительно.

— Как и многое другое. Мы будем статью обсуждать или мою жизнь?

— Статью, статью и еще раз статью, причем… — Договорить не дал телефон. Глеб тактично уткнулся в листы текста.

— Алло!

— Здравствуйте, можно ли позвать Максима Самохина? — Очевидно, деловой звонок. Причем звонит не слишком знакомый человек. Осторожно говорит, вежливо.

— Его нет дома… Может быть, что-то передать? — Нина автоматически потянулась к повешенному у телефона карандашу и блокноту.

— Нет, нет, спасибо, я перезвоню позже.

— Как хотите.

Нина вернулась к столу. Глеб читал, не поднимая головы. Однако чтение язвительным примечаниям не мешает.

— Ты, я смотрю, и профессию секретарши освоила, похвально…

— Все в жизни может пригодиться.

— Да, верно. Даже эти твои заметки. Ты не представляешь, это же важно и для нынешних разговорчиков о реституциях. Только пока не знаю, полезно это при нынешней любви к поспешным выводам или вредно.

Глеб умел делать глобальные выводы. Иногда вселенского масштаба.

— Ведь ниточка-то уже тянется. Что и кому досталось после второй мировой войны, уже пересматривают. Датчане насчет первой мировой запищали. Пропала у них какая-то книжная коллекция. Про ограбленных при проклятом колониализме я не говорю. Греки плачут насчет Парфенона, турки относительно Пергама. А уж египтян не обирал только ленивый. И если каждый свой счет предъявит… Вот тут Киев заявил свои права на Остромирово Евангелие. Все правильно. Киевская Русь, то-се…

— Коран Османа же вернули…

— Кстати, сразу после революции, той, семнадцатого.

— Не читай мне лекции по истории…

Опять звонок. Тот же голос, та же просьба. Нетерпеливый незнакомец.

— Его нет…

— Извините.

Застенчивый и вежливый нахал. Нина опять вернулась на диван. Взяла наконец свою чашку, совсем забыла про нее. Пока дискутировали о реституциях, кофе остыл.

— Так вот, ты даешь интереснейший материал, но его можно, как закон в России, повернуть и туда, и сюда.

— Что дышло…

— Именно! Сторонники исконности и сермяжности тут же станут вопить о необходимости восстановить историческую справедливость. Забыв о том, что то же Остромирово Евангелие они при батьке Махно извели бы на самокрутки. А в «Публичке» его сохранили. Музейщики же и библиотекари понимают, зачем нужны крупные коллекции…

— Не агитируй меня за научный подход.

Снова раззвонился телефон. Нина сняла трубку.

— У тебя не дом, а приемная президента, — пробурчал Глеб. Он не любил, когда в его возвышенные монологи вторгалась проза жизни. В виде телефонных звонков, предложений поджарить яичницу с колбасой или жалоб на плохую работу общественного транспорта.

— Алло… Нет, еще не вернулся. Давайте я передам, куда перезвонить… Когда будет? Сия тайна велика есть… Что? Нет, говорю, что не знаю… Кто? А, Горюнов Коля? — Нина не сразу вспомнила, где и в какой связи слышала это имя совсем недавно. — А… Опертивник с кинжалом… Как же, знаю… Опять появился ваш геолог?.. Что? Вызов… Насчет кинжала… Выезжаете… Да, Максим будет расстроен… Может быть, я смогу его заменить?.. Меня зовут Нина, я его жена и кое-что знаю про эту историю. По крайней мере знаю, откуда эти ножи родом. Вы туда прямо поедете… Где? Вознесенский, сорок один? Мне недалеко, я смогу там быть минут через двадцать. Давайте у дома встретимся. Как?.. Нет, лучше журнальчик «Огонек» в руки возьму. Хорошо, договорились.

Нина посмотрела на гостя. Глеб походил на встрепенувшегося боевого коня. Когда она начала разговор, он был настроен на философию. Теперь его больше привлекал бой.

— Куда ты собираешься? Ты его уже и лично заменяешь! Неудивительно, что сей субъект становится все более бесцеремонным…

— Глебушка, ты преувеличиваешь!

— Миллион раз говорил: уменьшать и ласкать меня при помощи суффикса -ушк-, -юшк- не дозволено никому.

— Хорошо, не буду! Никогда-никогда…

— И никуда не пойдешь!

Вот что значит по-настоящему последовательный человек. Выполнишь одну его просьбу, и он уже уверен, что ты будешь слушаться его всегда.

— Пойду. Мне и самой интересно. Я немного в курсе этого расследования Максима и…

— Какого расследования! В России такого рода журналистики не существует. У нас расследованием называют собранные воедино слухи и сплетни. Добавляют к ним собственные домыслы — и порядок. При низком уровне развития судопроизводства в России писать можно практически все и обо всех! Непонятно, как еще наши газетно-журнальные писатели умудряются проигрывать суды за клевету и наговоры!

Ущербная российская юстиция — одна из пяти-шести излюбленных тем Глеба Ершова. О ней он мог говорить так же, как о заброшенной науке, — часами. С непостижимым сладострастием он выискивал ошибки в речах известных адвокатов современности, после чего зачислял их в Плеваки и Кони. Недавний арест Генерального Прокурора России просто несказанно его обрадовал: «Второй раз, второй раз в истории. Первым был Ягужинский. И обоих за взятки». Рассказом о двух отечественных прокурорах-взяточниках он утомил всех сотрудников «Публички», включая милиционеров у входа и буфетчиц. Сейчас Глеб тоже явно не намеревался ограничиваться лишь краткой обличительной тирадой.

— Глеб, я тороплюсь. А история эта и тебя может заинтересовать. Я тебе по дороге расскажу. — Нина начисто забыла предостережения, переданные по телефону, и истеричные заклинания родного супруга. Впрочем, о них можно не беспокоиться в этот раз. Глеб ни при каких обстоятельствах не передаст полученные сведения прессе, то есть Максимовым соперникам.

— Я тебе все-все расскажу, только по дороге. — Нина умудрилась вытащить упирающегося коллегу в прихожую, также она сумела за какую-то минуту нацепить на него тулупчик, да еще оделась сама.

За двадцать минут они успели добраться до Вознесенского проспекта и в очередной раз поссориться. Глеб довольно быстро усвоил историю про загадочные кинжалы и немедленно начал протестовать:

— Ты опять впуталась в глупейшую историю!

Поиски клада бекташи Глеб считал детской авантюрой.

В детали Нина его не посвятила. Максим — тем более.

— Инфантилизм. Причем злостный инфантилизм. Это, между прочим, не просто слова, это — диагноз.

— Глеб, ведь интересно, откуда в наших северных краях кинжалы из Йемена.

— Интересно, кто спорит… Только это никакого отношения к твоей истории-этнографии не имеет, просто кто-то деньги зарабатывает.

— Мы думали об этом, — охотно согласилась Нина, — только странный способ зарабатывать — разбрасывая заморские редкости. Разве не так?

Глеб взъерошил волосы — он зимой и летом ходил без шапки:

— А что, эти кинжалы — ценные?

— Да нет. Самые дорогие, по словам Перцева, максимум двести долларов. А обычные туристам продают по десятке, если же поторговаться — отдадут за два-три доллара.

— Вот! — самодовольно подхватил Глеб. — Значит, пока вложения неизвестного в это предприятие — максимум тридцать баков. Наверняка некто решил явить миру нового колдуна-экстрасенса-гадальщика-целителя по совместительству. Причем решил задействовать не слишком пока затертый восточный колорит. Шехерезада, тысяча и одна ночь, эликсиры древних халдеев.

— Мы думали об этом, — перебила приятеля Нина, но остановить рассуждающего историка нельзя, как нельзя приручить аллигатора. Глеб даже не взглянул на спутницу, он думал! Размышлял в полный голос:

— Этот материал у нас не освоен, пока толкутся на местных поверьях да на японских гороскопах. Слух про кинжалы не сегодня завтра пронесется по городу, вот тут-то и можно ждать явления чуда народу. Вот тут-то денежки и посыплются!

Нина не очень поняла, как именно кинжалы помогли бы изобретенному коллегой неизвестному претенденту в чудотворцы одурачить склонные быть одураченными массы. Никто из доныне известных колдунов Борро, целительниц Степанид и прорицательниц Дафний не выбирал столь сложный путь к мистическим вершинам. Ведь в реальной жизни достаточно снять зальчик в кинотеатре, расклеить побольше афиш, можно даже разориться на рекламку в газете бесплатных объявлений. Далее заработки и пятьсот процентов на каждый вложенный рубль гарантированы. Впрочем, спорить Нина не стала. Они уже пришли, и она озиралась. Оперуполномоченного пока не видно.

Глеб же витийствовал, слегка помогая себе руками:

— Эра Водолея, торжество мракобесия, конец времен, гибель разума, предсказания Нострадамуса, крах цивилизации и прочая, прочая, прочая.

Глеб и сам вполне мог трудиться на провидческом поприще. В нем были и пыл, и страсть, и красноречие, граничащее с краснобайством, и теоретическая подготовка на высоте — исторический факультет университета. Не зря же часть новоявленных магов и богов ранее служила на идеологическом фронте.

— Красиво излагаете, так и хочется идти куда-то вдаль и делать что-то великое. — На этот раз поток сознания, сотворенный Глебом, попробовал остановить худой парень в куртке типа «Аляска».

— Когда ваше мнение кого-нибудь заинтересует, вас спросят, — холодно огрызнулся вдохновенный оратор.

— Вы Коля Горюнов? — обернулась к вновь прибывшему Нина.

— Да, а вы Нина… Тогда идем? — Заодно оперативник полувопросительно взглянул на нелюбезного лохматого субъекта, которого привела жена журналиста.

— Глеб, мой коллега, я в «Публичке» работаю. — Она постаралась разбить айсберг моментальных мужских обид.

— Очччень приятно. — Мужчины ответили хором, но не помягчали. Если им что-то и казалось приятным в ту минуту, так это вцепиться друг другу в глотки. Оба худые, в джинсах, и агрессивные.

— Так идем? — повторил вопрос оперативник Горюнов.

— Глеб, ты как? — растерянно проговорила единственная в компании дама. Она всегда терялась, сталкиваясь с проявлениями беспричинной злобы. Говорят, здоровый организм должен выбрасывать в кровь определенное количество духовных агрессинов, просто для того чтобы не загнуться от внутренних противоречий. Нина привыкнуть к этому не могла.

— Я? Охотно! — немедленно отреагировал ученый труженик библиотеки, сейчас он больше походил на дикого тощего вепря.

— А вы, Коля? Можно Глебу к нам присоединиться? — Она продолжала размахивать оливковой ветвью мира. Но мира под оливами, как и положено, не было.

Горюнов кашлянул. Вытянул губы в ниточку. Пожал плечами. Сие вполне обыденное телодвижение он умудрился выполнить предельно воинственно.

— Ладно, только пусть особо не вмешивается. Я сам с заявительницей поговорю.

Нина увидела закушенную губу коллеги и взглядом попросила милиционера о милосердии. Только тут он смягчился:

— Я должен снять показания. Вообще-то, ваше присутствие запрещено вовсе, так что…

— Так что мы будем вести себя тихо, хорошо, Глеб?

Глеб согласился принять эту жертву доброй милицейской воли, и они вошли во двор.

Нужный подъезд и нужную квартиру Коля Горюнов нашел без труда. Сразу видна полученная на службе закалка. Долго держал кнопку звонка. Новички потеряли терпение:

— Судя по всему, никого нет дома.

— Есть, я же слышу, — солидно возразил оперативник.

Что можно расслышать за тяжелой дубовой дверью, осталось загадкой. Однако что-то он все же слышал, поскольку вскоре двери распахнулись. С диким шумом.

— Я же сказала, не приходите больше! — На пороге стояла дородная женщина лет шестидесяти. В синем длинном платье с кружевным воротничком, волосы уложены валиком и укрыты кружевной наколкой. Ни дать ни взять экономка, видение из прошлого века. Она явно ждала кого-то другого, и этому-то другому было адресовано нелюбезное приветствие.

— Вы Наталия Михайловна Вешневецкая?

— Нет. Вы к ней? — Голос домоправительницы стал добрее. — Как доложить?

Нина и Глеб переглянулись. Многообещающее начало. Оперуполномоченный же продолжал разговор:

— Скажите, из милиции, она сегодня звонила, насчет кинжала…

— Кинжала, из милиции… — неодобрительно промолвила экономка. И величественно удалилась.

Если мадам в синем платье с кружевами выглядела как видение конца прошлого века, то сама Вешневецкая явилась из века восемнадцатого. Совершенно уникальная старуха. Лет ей было не меньше восьмидесяти. Вполне вероятно, что и двести восемьдесят. Коричнево-пергаментное лицо, как и положено, с отвисшими щеками. Орлиный нос, сурово сжатый рот, черные глубоко посаженные глаза. Воплощенная дряхлость. Правда, усыпанные коричневыми пятнами-веснушками руки цеплялись и за жизнь, и за подлокотники крытого бархатом кресла с неистовой силою. Она вполне могла бы сыграть на сцене Малого Академического театра графиню из «Пиковой дамы». Даже костюм соответствующий — кружевной чепец и тоже кружевной полупрозрачный пеньюар, на молоденькой девушке он смотрелся бы легкомысленно, старая же дама выглядела царственно.

Нина посмотрела на мужчин. Оба слегка опешили. Вполне могли сейчас хором затянуть: «Три карты, три карты, три карты». Задавать какие-то другие вопросы казалось кощунством.

— Добрый вечер, молодые люди, — первой нарушила зловещее молчание хозяйка дома. Голос у старухи тоже оперный.

— Здравствуйте… — завороженно ответили Глеб и Нина.

Разрушил очарованный мир милиционер:

— Добрый вечер, Наталия Михайловна, я оперуполномоченный из вашего отделения, по поводу заявления. Меня зовут Коля Горюнов. А это, так сказать, мои консультанты, ученые. Дело в том, что ваша история уже не первая. Где кинжал?

— Полюбуйтесь, — кожаные ножны были извлечены из кружевных пеньюарных складок, — никогда не видела ничего подобного.

— Я видел, к сожалению. — Коля передал кинжал своим экспертам. Нина тихо охнула. Именно такие ножи и показывал Сергей Валентинович Перцев. Только золотой узор на рукоятке куда более причудливый: какие-то ромбы, круги, квадраты — словно чья-то физиономия. И для отделки использованы не монеты, как на тех, а просто кружочки, на каждом буква, вполне узнаваемая буква арабского алфавита. Ра, ба, ха, нун. Очень интересно.

— Посмотри. — Нина протянула джанбию Глебу.

— Именно, посмотрите! Посмотрите на сей предмет, молодые люди. Какой-то янычарский инструмент в моем доме! Доколе можно терпеть подобные издевательства! Я вас спрашиваю, доколе? — Старуха воздела глаза и руки к небу. Декламировала она просто замечательно. Вибрирующие интонации пробирались в душу, так же как скупые жесты и мимика. Плюс очевидная начитанность. «Доколе, о Катилина» и тому подобные ассоциации.

— Как и когда вам подкинули этот кинжал? — Вопросы задавал оперативник Горюнов. Нина и Глеб свято блюли данное слово.

— Я уже говорила, — с достоинством и все так же театрально ответила Вешневецкая.

— И все же? — Дежурные по отделению обычно не утруждают себя запоминанием подробностей и тем более не передают их заинтересованным соратникам. Посвящать странную заявительницу в маленькие милицейские тайны Коля Горюнов не хотел. Он просто улыбнулся как можно ласковее. На престарелых женщин улыбка, как правило, действует.

Улыбка правоохранительных органов не выбила Наталию Михайловну из образа. Она просто потупилась, снова вцепилась в подлокотники и перешла ко второму акту драмы «Кинжал в моем доме». Звуковая палитра, пошла в ход полностью от «а» до «я»: шепот, вскрики, причитания, паузы и вздохи.

— Я плохо сплю, молодые люди. Очень плохо… Прошлой ночью тоже не могла уснуть, Так, дремала немного в кресле. И вдруг — шорох, странный, словно крадется кто… Потом стихло, потом опять. И неожиданно совсем близко, прямо за моей спиной… Я оглянулась — он стоит. И в руке нож… — Здесь пауза была длиннее, чем предыдущие, как и положено по законам жанра. Колю Горюнова тонкости не волновали.

— Вы что, здесь были, когда кинжал подкинули? Или я чего-то не понял?

Старуха поджала губы. Трудно беседовать с чурбанами безмозглыми.

— Я же говорю, молодой человек, я услышала шорох… Обернулась и увидела его.

— Кого? — Оперуполномоченный упорно пытался перевести полный драматизма монолог на сухой язык казенного протокола.

— Черного человека!

Нина чуть не пискнула от удовольствия. Коля же по-прежнему упорствовал:

— Как он выглядел?

— Черный, лицо перекошено, огромные глаза сверкают серебряным огнем, и двигается странно — словно марионетка.

— Одет как?

Пиковая графиня издевки не поняла, но говорить стала чуть менее патетично.

— Я его не разглядела толком. Он, безусловно, был одет… во что-то черное, брюки, я думаю, брюки.

— А еще? — продолжал наступать оперативник.

— И куртка, да, точно, блестящая такая, тоже черная.

Коля Горюнов удовлетворенно вздохнул, черная марионетка потихоньку превращалась в человека. Поверить в то, что странная черная кукла разносила кинжалы по петербургским квартирам, да еще пачкала полы кровью, он, проработавший пять лет в милиции, никак не мог. Старая дама же продолжала вспоминать:

— И нос у него был такой огромный, черный. А двигался тихо, почти бесшумно. У меня очень тонкий слух, и то я его еле услышала.

— А кто-нибудь еще из жильцов слышал, как он входил? Или, там, уходил?

— Никого не было. Моя дочь с мужем и сыном на даче сейчас живут, а Валентина, это наша домоправительница, она ночует дома.

— Ясно-понятно. А как он вышел?

— Я полагаю, через балкон, — сурово ответила Вешневецкая, — так же, как и пришел. У нас в столовой большой эркер и балкон. Я, увидев его, естественно, спросила, что надобно незваному ночному пришельцу…

— Так прямо и спросили? Может, испугались?

Старуха оскорбленно замотала головой:

— Помилуйте, я? Испугалась? Это он испугался! И как заяц бросился прочь, только нож свой туркестанский уронил. Причем так перетрусил, что не сразу в дверь попал, ткнулся в стену сначала, будто слепой…

— Очень интересно. А пятен никаких на полу не осталось?

— Нет. Я же вам рассказываю.

— А что, дверь на балкон открыта была? Вы потом проверили?

— Я? Проверять? Мне трудно ходить… — презрительно отрезала старуха. Да так отрезала, что следующий вопрос Горюнов решился задать не сразу.

— Почему же вы решили, что он ушел через балкон, а не через входную дверь?

— Молодой человек, я живу в этом доме всю жизнь. По-вашему, я не могу отличить хлопок входной двери от двери балконной? — Она была великолепна и пренебрежительна. — Я вам русским языком сказала, — в этот момент стало ясно, что сама она могла бы объясниться с преглуповатым милиционером хоть по-французски, хоть на древнегреческом, — мне ходить трудно, а слышу и вижу я прекрасно. И потом Викентий сказал, что дверь балкона в гостиной была закрыта, но не заперта.

— Я пойду осмотрю ее… С вашего позволения.

Старомодные манеры и архаичная речь Наталии Михайловны Вешневецкой оказались заразительными. Вот и оперуполномоченный стал выражаться витиевато. Коля бодро отправился в гостиную. Следом послушно потекли Нина и Глеб. Он попутно шепнул:

— Сразу видна порода. Сама Вешневецкая в кружевах и на графиню похожа, и Викентий — явно родовое имя…

— Викентий — мой внук. У нас в роду мужчин называли либо Михайлами, либо… — Старуха еще раз продемонстрировала, что тугоухостью не страдает.

Коля выбрался на балкон, глянул вниз:

— Вообще-то, залезть не проблема. Бельэтаж, черт его дери. Нормальный акробат просто допрыгнет. Или тут, мимо водосточной трубы… Решеток нет, сигнализации тоже… Эх, люди. Говорят им, говорят. Все равно ума нет.

— А еще говорят, что сигнализационные милиционеры, у которых ключи, тоже любят пошарить в подведомственных квартирках. — Нине сказочная графиня понравилась, и она решила вступиться за ее умственные способности. — Потом граждане, исправно платившие за охрану, могут сколько угодно бегать по вашим инстанциям. Им там вполне квалифицированно объяснят, что они просто забыли, куда засунули ту или иную дорогую для них вещицу или пачечку долларов. Взлома нет, открытого грабежа тоже. Пишите письма, вернее, заявления мелким почерком.

Коля Горюнов нисколько не обиделся:

— Даже Папа Римский не может выписать надежный пропуск в рай. Пошли, я еще бабку порасспрашиваю и объяснение возьму.

Слух у Вешневецкой как у рыси. Она, видимо, тренировала его, подслушивая светские сплетни и злословие в дореволюционных гостиных.

— Никаких объяснений. Мне и в голову не приходило, что я у вас вроде обвиняемой-подозреваемой.

— Что вы, Наталья Михайловна!

— Наталия, — поправила его старая дама.

— Наталия Михайловна, — послушно повторил Горюнов, — я просто вынужден взять у вас объяснительную записку. Посмотрите сами, этот бандит с кинжалом вас напугал, потом еще куда-нибудь ворвется, а там человек с больным сердцем. Мы просто должны зафиксировать происшествие на бумаге, чтобы начать расследование.

— Вот и фиксируйте, Бога ради! Я-то тут при чем? Что же касательно испуга, то это он перепугался, я же говорила, дверей найти не мог! Я натура не нервическая. И писать ничего не буду. Даже не уговаривайте.

Сразу стало ясно, что поколебать ее не удастся. Никто и не пытался.

— Тогда спасибо, — сухо ответил оперативник, — кинжал я приобщу к делу.

— Спасибо вам большое и до свидания. — Нина попробовала скрасить прощание. Впрочем, старалась она напрасно. Старуху не так просто сбить с толку.

— До свидания, молодые люди. Надеюсь, я не зря сотрясала воздух. И наши милиционэры… — именно так, на петербургский манер, Вешневецкая произнесла это слово, — сумеют остановить черного человека.

Последнее слово было произнесено Наталией Михайловной Вешневецкой.

Максим скакал возле подъезда собственного дома, как кролик или, скорее, как архар. В этих прыжках было больше злобы и бараньего напора, чем мягко-пушистой кроличьей игривости. И зол был невероятно. Почти десять вечера, а дома от жены ни слуху ни духу, ни записки. Понимай как знаешь. Он же собирался обсудить с нею новые обстоятельства дела. А она болтается неведомо где. Может быть, даже рассказывает конкурентам детали их кинжальной истории.

Несмотря на интерес, проявленный различными органами к кинжалам и их владельцам, Максим по-прежнему считал историю своей, и только своей. С убийством Бати разберутся и без кинжалов. А вот дух захватывающий детектив с азиатско-аравийским ароматом подарит читателям он, Максим Самохин. Это даже интереснее, чем клад в далеком Узбекистане. Все здесь творится под самым носом у занятых выборами властей и озабоченных ценами обывателей. Достаточно пошире раскрыть глаза.

Статью об убийстве Бати Максим сварганил легко. Два абзаца собственно о происшествии. О том, что киллер убит охраной самого главаря до приезда милиции. Потом о делах самого Батинкова — оружие, девочки, бензин. Потом о его потенциальных конкурентах. Южанах, контролирующих наркотики и колхозные рынки, но стремящихся подмять под себя бензиново-нефтяной бизнес. Курских, чья специальность — добровольно-принудительная охрана и услуги по отмыванию денег на дому, а не за границей. Плюс к тому ходили слухи, что замарайские не поделили какой-то банк с андреевскими. Андреевцы, первыми вышедшие на госпредприятия и банкиров, сочли себя обиженными. Якобы была даже серьезная разборка, со стрельбой и трупами. Но следы замели так умело, что даже хитроумные руоповцы наверняка ничего не знают, а о многом даже не догадываются. Все это Максим сдобрил большим количеством недомолвок, обозначаемых на письме многоточиями, намеков. Их лучше всего оформлять полувопросами. Потом рассуждения о том, кто и когда покончит с организованной преступностью, пара слов о самоистребительных гангстерских войнах и о том, что многие предприниматели пока предпочитают иметь дело с бандитами, а не с официальными структурами.

В целом — получилось. Резво, живо, с перчиком. Главный был доволен. Сам журналист Самохин тоже. Особенно радовало то, что когда часов в пять главный увидел тассовку об убийстве Батинкова и принялся реветь и топать ногами, как искусанный злыми мухами носорог, причем мухой обзывал своего криминального обозревателя, то бишь Максима, он немедленно сумел утишить яростный начальственный зуд, положив пред светлы очи уже готовую статью в номер. И не какую-то там информашку: по сообщению пресс-центра ГУВД… информированный источник, пожелавший остаться неизвестным, полагает… и утверждает, что у следствия пять версий, идет следствие… подробности потом… А полноценный материал, даже с претензией на анализ. Знай наших!

Значит, опять будут хвалить на редсовете, а от патрона можно будет добиться дополнительных льгот.

Все прекрасно — даже репортерская заначка в виде странного, строго говоря, киллера с кинжалом имеется. И только жены дома нет. Беда такая.

Максим прыгал и скакал вокруг дома — не потому, что беспокоился. На улицах, конечно, творится бес знает что, но в этом случае как раз предпочтительнее сидеть дома у телефона. Он крутился на улице потому, что в однокомнатной, пусть и старого образца, квартире ему было тесно и душно. И некому горло перекусить. Но пусть Нинон только появится, он знает, что сказать и сделать. И пошли они все с этой библиотечной работой. На многозначительном «пошли» Максим увидел три явно знакомых силуэта.

Нина — все равно нелепая, хоть он и заставил ее приодеться: все же жена самого известного репортера в Петербурге, а не просто «мышка» из «Публички». Лохматый Глеб — давно он не показывался на глаза, но ничуть не изменился: те же очки, потертые джинсы и язвительный взор. И кто-то третий — не такой знакомый, но наверняка тоже из их научного сообщества. Пусть только подойдут поближе. Ждать пришлось недолго.

— Добрый всем вечерок. Я прямо-таки заждался, прямо и думать не знал, что случилось. У вас, наверное, был симпозиум научный, а прибегнуть к помощи сугубо буржуазного изобретения, именуемого в просторечии автоответчиком, мы не догадались. Потому как размышляли преимущественно о возвышенном. О дневниках Екатерины Великой и первом издании «Декамерона». Или о чем еще принято думать в ваших кругах?

— В наших кругах прежде всего принято быть вежливым. Всегда и со всеми. А в ваших?

Максим почувствовал, как у него на загривке шевелятся волосы. Глеб тоже понял, что сейчас встанет на дыбы.

— Что ты, Глебушка, какие круги? Там у них сплошные овалы и эллипсы — кто кого на кривой козе объедет. Об этом думают, а о вежливости — нет. Времени не хватает.

Дивно! Удар в спину от родной жены. Максим как-то быстро забыл, что он первым начал придираться. Забыл и о том, что наедине супруга иногда и позволяла ее пошпынять, а при посторонних, особенно если посторонние — это коллеги по научному миру, ни за что и никогда.

— И что, несмотря не бедственное положение родной, фундаментальной, академической, симпозиумы затягиваются за полночь?

— Интересные биологические часы у журналистов, — холодно ответствовал Глеб. — Но раз так, не смею задерживать. Вам, видно, спать пора, и, верно, «Спокойной ночи, малыши!» уже показали. Счастливо, Нинон. — Он привычно чмокнул Нинину щеку, кивнул милиционеру: — До свидания.

Коля Горюнов растерянно молчал. Человек молодой и не очень семейный (два месяца совместного ведения хозяйства с очень красивой дамой лет тридцати — не в счет, он, может быть, и втянулся бы, но дама быстро вышла за голландца), он не привык к сценам из супружеской жизни.

— Ладно, я, пожалуй, тоже пойду. — Оперативник сразу позабыл, что это Максима он собирался известить о новой кинжальной волне. Он потоптался еще секунду и круто развернулся на каблуках.

— Коля, как же вы с этими… — Закончить фразу Нина не успела. Максим вдруг узнал недавнего знакомца и распереживался страшно. Переживал за собственную репутацию. Это с гнилыми библиотечными трудягами можно быть немного капризным, слегка непредсказуемым творцом. Они сами люди творческие, — если не примут, то поймут. Для правоохранительных органов Максим разработал другой имидж: сильный, уверенный. Образ человека, знающего все от «а» до «я» и умеющего справиться со всем «от» и «до». Он срочно кинулся исправлять положение. Прежде всего натиск и честность.

— Коля, постой, ты куда бежишь! Ты ж наверняка по мою душу. Какие новости-то! — Если журналист хочет удержать человека, он его удержит, всенепременно. В ход пойдут химически чистые — лесть, сила, лукавство, даже притворная кротость. — Тебя сегодня в Главк вызывали в связи с событиями? Нет? Я не понимаю, о чем они там думают, ведь ты первый же, первый… Я не знаю! Постой, ведь без тебя они не смогут…

Сплошные недомолвки. Тем не менее Коля остановился. Еще бы, Максим искушал его, как библейский змей Еву.

— Что стряслось-то? Я сегодня по одному темному убийству на участке работал. В отделение только заглянул на минутку.

Да чего здесь говорить, пойдем ко мне. Нина ужин сварганит. Ты небось не ел толком!

Нина тихонько веселилась. Уж очень ее грозный супруг походил на веселого рыболова — наживка, подсечка, и с ведром домой.

О делах говорили и во время ужина, и после него. Русские люди не так заботятся о пищеварении, как англосаксы. Коля поведал журналисту об их походе к Пиковой Даме. Это пока они дожидались спагетти. (Опять спагетти! Именно это блюдо позволяет надолго отходить от плиты, а Нина не хотела что-нибудь упустить.) Поедая макароны — когда речь шла о действительно важных и интересных вещах, репортер Самохин забывал о своих кулинарных притязаниях и претензиях, — Максим рассказал о смерти Бати и о странном киллере с кинжалом.

Потом — кофе и растерянность. Именно растерянность. Максим заставил жену повторить историко-этнографическую справку насчет арабских кинжалов.

— Джанбия штука у нас малоизвестная: суд чести, побратимство, йеменские племена. Как это привязано к вашим находкам, я лично не знаю. — Она вздохнула, и все замолчали.

— И при чем тут авторитет Батя?.. — минут через десять выдавил из себя Максим. И снова тишина.

Еще через десять минут подал голос Коля:

— Хорошо, но мы имеем дело с фактами. Раз что-то происходит, значит…

— Это кому-нибудь нужно, — невесело поддержала его Нина.

— Почти так. — Коля не спорил. — Значит, этому есть вполне разумное объяснение.

— Разумное объяснение в неразумной стране… Смело!

Максим не умел молчать, когда рассуждают все кому не лень.

— Хорошо, неразумное, но вполне рациональное. Батю у мочить — не фунт изюма слопать. У него охрана о-го-го, за ним давно охотились, он, как Фидель, каждый день свои маршруты меняет. На него уже было три покушения! Три! Так, Коля?

— Кое-кто считает, что четыре. Но вообще это правда. У него и разведка, и агентура. Причем не только в конкурирующих фирмах, но и у нас, и у безопасности. У него конспиративных квартир — немерено. Я не уверен, что РУОП все адреса знает. А этот ваш мальчонка с ТТ и кинжалом — знал! Батя берегся — это точно!

— Ну и не уберегся! — запальчиво не то поддержал, не то перебил милиционера Максим. Почему он отнимает его любимейший журналистский хлеб — были-небыли об устройстве и могуществе преступных синдикатов? — Значит, так, давайте все изложим на бумаге — легче думается… — Журналист достал толстый блокнот, одетый в свиную кожу — раньше так переплетали труды отцов Церкви, — и неизменный «Паркер». — Годятся все версии, даже самые бредовые!

— Версий пока негусто. Но если я правильно поняла, заказать убийство этого вашего всемогущего бандита могли его конкуренты…

— Именно. — Максим уже выписывал на отдельной страничке названия группировок, потом показал перечень оперативнику, тот пожал плечами:

— Вроде все…

— А никто, кроме бандитов, не мог заказать это убийство?

Мужчины посмотрели на Нину с жалостью. Жалость без причины…

— Могли руоповцы или собровцы, только у них столько денег нет. — Максим говорил сдержанно-иронично.

— Хорошо, бюджетные организации у нас бедные, а какой-нибудь неприступный бизнесмен, которому ваш Батя уж очень мешал жить?

Мужчины переглянулись. Неужели устами женщины тоже может глаголить истина?

— Запиши, дельная идея.

Максим уже прикидывал, кого можно поспрашивать насчет такого вот неизвестного в криминальных сферах бойца, которому мог сильно насолить Батинков. Кроме аналитиков в ГУВД об этом могли знать Батины конкуренты, а также соратники.

— Еще что?

Теперь пошло сложнее.

— Главное, найти связь между заказчиком и исполнителем, — Максим умел излагать прописные истины, — в противном случае вытянем пустышку…

— Чудной какой-то исполнитель, хилый… И как связать безобидные походы по квартирам с убийством? Кстати, паренек, описанный Вешневецкой, очень похож на убитого киллера.

— Черный человек, — печально добавила Нина. — Ассасин.

— Ну а может, они нас просто запутать хотят! — продолжал азартно мыслить Максим. — Все эти разбросанные ножички только для отвода глаз…

— Оригинальный метод. Ты их переоцениваешь… Или они нас.

— Или это просто разные сферы деятельности одной банды. К примеру, убийствами на заказ занимается один отдел, а по квартирам шарит — другой…

— А джанбия — что-то вроде логотипа. Фирменный знак.

Максим бросил на стол кинжал, изъятый у скрипача. Рядом лежал тот, что Коля конфисковал у старой дамы.

— И какой фирменный знак!

Нина не вмешивалась в спор. На рукоятке второй джанбии тоже не монеты, а имитация и те же буквы: ра, ба, ха, нун.

Ра, ба, ха, нун.

Она достала из сумочки записную книжку и потянулась к телефону.

— Сергей Валентинович… Извините, что так поздно… Это опять Нина, я с вами консультировалась по поводу джанбии. Вы говорили, что рукоятки могут быть украшены не только собственно монетами, но и просто бляшками… А если на этих имитациях арабские буквы: ра, ба, ха, нун, что это может означать?

Нина внимательно выслушала ответ. Как и следовало ожидать, ответ более чем исчерпывающий. Кандидат наук Перцев знал о Йемене столько же, сколько Господь Бог о подведомственном ему мире, или почти столько же. Поблагодарив ученого, она вернулась к столу.

Максим и Коля Горюнов продолжали прокручивать версии через мясорубку своих извилин.

— Хорошо. Но какая прибыль от раскидывания ножей?

— Убыток тоже небольшой. Ну, самое вероятное все же квартирный бизнес.

— Ты же сам говорил, что у сантехника служебная квартира. А ему кинжал подбросили.

— Может, кто претендует на его…

— Ага, для решения внутрижэковского конфликта вызвали наемного разборщика. Скажем, дворник решил подсидеть сантехника и завладеть его комнатенкой в служебной двухкомнатной панельной конуре… Он и дустом соседа травил, и в борщ антиблошиный порошок сыпал — ничто не берет могучего сантехника. Выход один — вызывать профессионала.

— Ты немного утрируешь. Но в целом — почему бы и нет? Не мне тебе рассказывать, что дворники в наше время ох разные бывают. Может, этот дворник по утрам улицу подметает, что, кстати, в условиях полуприватизированного, полумонопольного жэковского хозяйства вовсе не обязательно, а днем и по вечерам подрабатывает в бригаде андреевцев или замарайских.

Нина решила помочь гостю:

— Или вообще давно вступил в террористический союз крымских татар. Дворники же по преимуществу татары.

— Вот-вот. Так что у нас слишком мало материала, чтобы отмести и такой вариант. Ты же соседа своего слесаря не видел?

Журналист честно признался, что побеседовать еще и с соседом сантехника ему в голову не пришло. Но вовсе не собирался отступать.

— Версии всякие нужны, версии всякие важны. Только не мне тебя учить, Коля, что основа деятельности любого, подчеркиваю, любого преступного сообщества — бабки-бабулечки. То бишь коммерческий интерес. Ладно Нина, она библиотекарь-идеалист. Но ты… Не в натуре наших бандюганов разбрасываться по мелочам, точнее, разные это секторы: плотва сражается за комнатенки, а те, что Батю уложить сумели, — это не плотва.

— А идеалисты имеют право вопросы задавать? — дождавшись паузы, смиренно поинтересовалась Нина. — Вы такие осведомленные и знающие, скажите, пожалуйста, по меркам бандитского мира убийство этого Батинкова может считаться убийством политическим?

Максим тут же по-бульдожьи вцепился в свою тему:

— Безусловно. Бандитский мир ничем или почти ничем не отличается от мира для нас привычного. Там есть свои законы, по которым живет население того мира, там знают законы наши, знают хотя бы для того, чтобы ими манипулировать, чтобы не иметь неприятностей в наших судах, свои суды они тоже устраивают. Есть данные о таком прогрессивном начинании. Я уже не говорю об армии, разведке, банках, промышленности! Причем все это реальное, реально работающее, это не думские кодексы, президентские указы, милицейские облавы или армейские ультиматумы… — Максим упивался нарисованной им же самим апокалипсической картиной.

— Не все так мрачно, но в первом приближении… — Сотрудник правоохранительных органов Горюнов все же решился вступиться за честь мундира.

Акулу пера степень точности не волновала. Информация, так же как осетрина, бывает только первой свежести. А если есть какие-то неточности, то кому интересно с ними возиться?

— Газета всегда в целом права, а детали чаще всего недоказуемы!

— Значит, так, а раз есть все атрибуты нормальной иерархии, то есть и своя политика. У каждого лидера, лидер же, по сути, глава государства. Есть у них и встречи на высшем уровне, и министры иностранных дел. Убийство президента или, там, премьера — убийство суть политическое.

— И совершенное ассасином…

— Кем?

— В английском и французском для обозначения именно политического убийства есть отдельное слово — assassination, а убийцу соответственно называют ассасином. Некоторые исследователи полагают, что это слово крестоносцы принесли из походов за Гробом Господним.

— Ааа, — глубокомысленно вставил Максим. Но расспрашивать не стал. Он же журналист-аналитик «в законе», не солидно как-то. Нина же сменила тему:

— Кстати, у меня есть версия насчет обезьяны…

— Какой обезьяны? — Внимательно прислушивавшийся к разговору Коля Горюнов решил, что у него съезжает крыша. Странные ребята эти гуманитарии. Порхают от слова к слову, как бомжи перелетные. От йеменских кинжалов и племенного суда чести до бандитских разборок и чисто английских политических убийств. И все по повестке дня. Теперь вот обезьяна. Он потянулся к чайнику.

Нина перехватила инициативу и наполнила чайные чашки. Стол был просто забит посудой: она не убрала тарелки после ужина, а когда они незаметно перешли от кофе к чаю, рядом с белыми кофейными наперсточками появились пузатые чашки из поповского сервиза. Единственное ее настоящее приданое — бабушкино наследство.

— Ты что, ему не рассказывал про звонок?

— Еще чего, — огрызнулся матерый волк газетной полосы: он-то знал, что слежка, а следовательно, и телефонные угрозы — творение коллеги с Чапыгина. Они там мастера на такого рода розыгрыши, еще со времен «600 секунд».

Нина же сочла необходимым пояснить оперуполномоченному, о чем, собственно, речь:

— Видите ли, Коля, нам позавчера утром звонил странный человек. Максим только-только притащил эти фотографии с кинжалом. К телефону подошла я. Спросили Максима. Но дожидаться не стали. Просто этот человек попросил держаться подальше от обезьяны. Так вот…

— Мы тоже любили звонить в баню, там, или в зоопарк. Тоже просили к телефону шимпанзе, а когда нам отвечали, что таких нет, с радостным визгом и гоготанием кричали: «А по голосу ну чисто шимпанзе».

— Звонил взрослый человек. — Впервые в голосе жены репортера зазвенел ледок.

Коля, размякший от еды, горячего чая, радушия и просто уюта, подобрался, Максим давно ждал взрыва, но знал, что особо сильных разрушений не будет, а потому оставался спокойным.

— Повторяю, голос был взрослый. Но дело не в этом. Сравните эти буквы. — Она протянула мужчинам кинжалы. Две коротко остриженные головы, темная и пшеничная, склонились над столом.

— Вот здесь, на монетах, — подсказала Нина.

— Здесь не буквы, а закорючки.

Максим уже видел такие крючки и точки на камне, найденном в каракумских песках. Следовательно, тут же приступил к разъяснениям:

— Это буквы арабского алфавита. Так называемая арабица.

— Понятно…

— Так вот. Буквы одинаковые — на рукоятке каждой джанбии ромб из четырех монет. На фотографии тоже. Я смотрела. И на каждой монете по одной букве: ра, ба, ха, нун. Что получается?

Милиционер и журналист безмолвствовали.

— Ребхан — так на йеменском диалекте арабского языка называют гамадрилов, то есть обезьян.

— А где «е» и «а»? — Ошалело спросил Коля Горюнов. Максим торжествующе усмехнулся.

— На письме обозначаются не все гласные.

Пусть знают настоящих знатоков!

— Гамадрил, обезьяна… Понимаете? — продолжала гнуть свою линию Нина.

— А чего не понять? — Журналист опять усмехнулся, на этот раз поощрительно.

— Значит, звонок насчет обезьяны имеет непосредственное отношение к тому, что вы начали разыскивать джанбии?

— Конечно имеет…

— Дай я закончу. — Нина снова обожгла мужа льдом взгляда и голоса. — Гамадрила же в Йемене считают самым опасным, хитрым и умным зверем.

— Чем их обезьянки так напугали? — хихикнул оперативник.

— Они сильны своим коварством, целеустремленностью и организованностью. И хитры. Стадо гамадрилов может спрятаться в ветвях одной финиковой пальмы — а ветвей там не очень много, — причем спрятаться так, что их даже наметанным глазом не видно. Стадо гамадрилов может в пять минут разорить финиковую плантацию, а финики в Аравии — основа жизни.

— Верю, сразу и безоговорочно. Но у нас-то финики не растут!

— Гамадрил — это символ, я звонила своему консультанту, он уверяет, что гамадрил — ребхан вполне может стать эмблемой какого-нибудь тайного и влиятельного союза или сообщества.

— Это ты вместе с консультантом — гамадрилы, — Максима раздражали длинные лекции, прочитанные не им самим, — ты бы лучше у него спросила, приходил ли к нему за советом такой улыбчивый шатен с телевидения. По имени Валентин, по фамилии Сараевский. И рассказывал ли твой эксперт ему про эти самые буковки. Валька за мной следил. Валька и про обезьян звонил.

— Он не знает алфавита, — заупрямилась непослушная жена. И вдруг всполошилась: — За тобой следили? Кто и когда?

— Да вечером, после того как я к Фомину съездил на Литейный. Да, Валька это был. Я его на следующий день расколол, салажонка. Ему Фомин — Иуда — тоже списочек с именами тех, кому ножи подкидывали, наверное, дал. А Валька решил проследить, кого еще начальничек нашего пресс-центра облагодетельствовал.

— Но алфавита-то он не знает!

— Зато умеет находить тех, кто знает! — Максим обычно со скрипом говорил о талантах и достоинствах коллег, но и на старика, бывает, находит. Особенно когда надо уесть свою собственную, гордо сидящую напротив старуху. — Так что не задавайся, милая.

— Ничего подобного не имела в виду.

— Вот и ладненько. Итак, до чего мы договорились? — Как только инициатива вновь вернулась к нему, журналист успокоился.

— Особо не до чего, — машинально ответил Коля, вновь погрузившийся в раздумья относительно прелестей и капканов семейного быта и семейного бытия.

— Тогда вот что, — Максим опять бурлил силой и энергией, — я попробую по своим каналам разведать, кому в масть была смерть Бати. Тебя же завтра наверняка прямо с утреца насчет кинжалов дергать будут. Ты так, выборочно рассказывай, особенно насчет обезьян. Тут, сам понимаешь, дамские фантазии, на три делить надо. Лады?

Коля кивнул, споткнулся о переполненный чисто женским, и оттого особенно обидным, недоумением взгляд и начал прощаться. Оба супруга молча проводили его до лифта.

— Тогда созвонимся завтра попозже вечером, — крикнул на прощание Максим.

Боже, каким родным и обыденным показался Лоцманский переулок! Вообще-то Коля был на этой улице впервые, но после сегодняшних вечерних визитов — просто дома, просто черные кучи льда и снега, просто машины казались родными и привычными. Это же не величавая старуха в кружевном пеньюаре, не йеменские кинжалы, именуемые «джанбия», и не перерастающие в семейную ссору рассуждения о повадках населяющих Аравийский полуостров гамадрилов.

Коридоры Российской Национальной библиотеки! Государственной Публичной, первого общедоступного книгохранилища в России! Темное пятно на гордости и достоянии великороссов. Достоянии, признанном на президентско-правительственном уровне.

О красотах классических фасадов, возведенных стараниями знаменитого Росси и менее знаменитого Соколова, знают все, кто проходил мимо «Публички». О просторе читальных залов знают все, кто в библиотеке был, — не зря эти залы строили, строили, строили и перестраивали весь девятнадцатый век, — как писали тогда продажные газетеры, «в связи с ростом количества читателей».

О коридорах тоже знают. Длинные, казенные, скрипучие, с провалами, ныне темные — в борьбе за экономию электроэнергии поснимали часть лампочек.

Нет, разумеется, в «Публичке» есть парадные двусветные проходы — там устраивают выставки, там стоят витрины с гравюрами и рисунками, там прогуливаются служительницы, готовые немедленно пуститься в объяснения по поводу и без такового. Только не о них речь. Речь о длинных, узких внутрибиблиотечных дорогах, по которым все желающие попадают из зала А в отдел Б. Или из кафетерия в гардероб. Читатели и сотрудники «Публички», оказавшись в этих коридорах, отчего-то сразу превращаются в тени, обитающие в царстве Аида. Безликие, унылые, бредущие неведомо куда. Только скрип, и шуршание, и тихие робкие вопросы: «Скажите, пожалуйста, как пройти в газетный зал?»

Массовый деловитый читатель по коридорам не шастает. В крайнем случае небольшая пробежка и — работать, работать, работать. Коридоры — вотчина сотрудников: надо же перемещаться в библиотечном пространстве! Вторая непременная категория коридорных путешественников — завсегдатаи. Интеллигенция старой закалки. Пескари-идеалисты. Раньше они тоже приходили сюда заниматься, готовили рефераты и доклады, статьи и политинформации, повышали собственную квалификацию по собственной инициативе. И втянулись. Теперь, когда книжная премудрость не в чести, а сами они состарились, — все равно приходят, потому что привычка неизбежно становится второй натурой, потому что в залах светло и относительно тепло, потому что можно бесплатно почитать газеты и журналы, потому что столовая относительно недорогая, потому что здесь есть общество. Они и выглядят как пришельцы из прошлого: истертые костюмы — габардин, или бостон, или более современная, просто костюмная с лавсаном, — мохеровые кофточки, юбки еще из советского тягучего трикотажа, стоптанные каблуки ботинок и сапожек. И несмелый взгляд работника умственного труда. Несмелый, хотя назвать кого-то из них трусом не посмел бы даже неустрашимый Джеймс Бонд. Потому что даже сейчас, когда одновременно у них отобрали идеалы, иллюзии и относительный материальный достаток, они, попавшие под бульдозер лягушата, продолжают барахтаться. И если кто-то сможет превратить в масло почти прозрачное молочко — то, что выдаивают из дикой коровки русского капитализма, — то это они, безвестные лягушата.

Нина шла по коридору. И размышляла о собственных странных догадках, к которым столь невнимательно отнеслись соратники.

Нина шла по коридору и размышляла. И ничуть не походила на Штирлица, тоже любившего ходить и думать, думать и ходить.

Размышляй не размышляй, набор фактов более чем странный. И когда она вчера в первый раз подумала об ассасинах, то сама себя назвала дурехой и фантазеркой. Действительно, кто такие ассасины, точнее, хашишийун?

Отчаянные бойцы засевшего в горной крепости Аламут Владыки истины.

Юнцы, решившие ступить на путь познания, уверовавшие во всемогущество и неизбежное возвращение Владыки Времен, скрытого имама, истинного имама, имама из рода Али и Джафара.

Юнцы, сумевшие услышать пламенные речи исмаилитских агитаторов-проповедников даи.

Юнцы — впечатлительные и нервные. Те, кто не захотел жить по завету предков — мять кожи, пахать землю, крутить гончарный круг. Те, у кого при слове «тайна» сладко сжималось сердце. Те, кто не стерпел бесчинств, творимых победоносными, но оттого не менее дикими ордами кочевников — тюрок-сельджуков или монголов. Те, кто попросту не хотел и не умел «как все».

И этим сумрачным детям непримиримый Владыка истины со товарищи открывал сокровенное учение, путь к истине и блаженству. Путь извилистый и покрытый мраком. Владыка и учителя помогали им обрести особое совершенное зрение — так умудренная жизненным опытом кротиха-мать обучает кротенка ориентироваться в подземных лабиринтах. Именно она рассказывает ему и о верхнем, залитом обыденным солнечным светом мире.

И они учились. Тайна, ранее смутившая их души, превращалась в тайну вселенскую, необъятную и совершенную. Разукрашенную песнями лучших поэтов — какой же поэт не приобщится тайн гармонии? Омытую слезами влюбленных — какой же влюбленный откажется от тайны любви? Овеянную мыслями философов — какой же философ пройдет мимо мудрости?

А потом мальчиков посылали в большой мир. Посылали для того, чтобы убивать врагов Света и Совершенства. И чтобы им было проще и легче учиться и убивать, мальчикам давали снадобья, сваренные по древним рецептам. Мальчикам давали травку — хашиш по-арабски. Потому-то их и прозвали хашишийун. И они шли, чтобы убить и умереть.

Если, конечно, все это не миф и не легенда. Но кто-то когда-то назвал того, кто пришел убить Владыку большого мира — хашишийун, кто-то подарил франкам в Палестине это слово — ассасин, политический убийца.

Все это очень здорово и интересно, но какое отношение «это» имеет к смерти преступного авторитета? Он наверняка был мужчиной неглупым, совсем глупый не справился бы с непростым делом управления. Володеть пусть не очень большой, но вполне жизнеспособной криминальной империей — задачка не для умственно убогих. То же самое целиком и полностью относится и к его конкурентам. У каждого — княжество, герцогство или баронство, у каждого — интриги и подвохи, у каждого — своя политика.

Только вот маловероятно, чтобы кто-то из них засорял бы свою и без того перегруженную голову историями из жизни исмаилитов, создавших свою тайную, страшную и могучую империю в сердце империи легальной.

В общем, худо-бедно, при определенной натяжке можно провести некоторые аналогии. Очень полезное упражнение. Чтобы жизнь тоскливой не казалась. Только зачем? Такого рода сравнения годятся для теоретических сочинений, написанных изнуренными интеллектом бумагомараками исключительно для удовлетворения собственного тщеславия. Единственные читатели, способные оценить игру мысли, книг таких не читают — они их сами пишут.

И все же Нина упорно шептала про себя волшебное, чарующее слово — ассасины, ассасины…

А потом перестала. Потому что неожиданно услышала музыку настоящую, что-то из прелестных старых итальянцев, кажется Корелли. Дожила — воображаемая музыка, при том что меломанкой ее не называл даже Максим, даже в те редкие вечера, когда ей удавалось вытащить его в филармонию или в оперу.

Музыка заиграла не просто так. Просто погруженная в мысли, не имеющие ни малейшего отношения к библиотечной работе, труженица отдела рукописей не заметила две тени, притаившиеся в полутемном коридоре.

Впрочем, даже если бы Нина и обратила внимание на двух худощавых парней в черных свитерах и черных джинсах, в очках с черной роговой оправой, с длинными печальными носами и зелеными лицами, то все равно не всполошилась бы. Тени как тени. Ничем не примечательные. Кто волнуется, увидев петуха в курятнике, осетра в Волге, изнуренного учебой студента в библиотеке или тень в царстве Аида?

Парни же, сначала стоявшие у стены, пропустили вперед девушку в джинсах и свитере и зашагали следом, умело приноравливаясь к ее походке. Шаг-два-три, шаг-два-три… Молча, почти беззвучно.

Потом тот, что повыше, вырвался вперед — обогнал товарища, слегка коснулся плечом впереди идущей девушки, обогнал и ее. Все так же тихо, звук умирает там, где правит повелитель усопших. Нина даже не посторонилась — слишком легким было прикосновение, слишком она погрузилась в собственные мысли.

Парень же вдруг стал резким и быстрым. Поворот на сто восемьдесят градусов, хищно взлетают длиннопалые ладони — один палец длиннее других. Неуловимый взмах рукой, незаметная ранка на шее девушки — чуть ниже подбородка. И — музыка. Дивная, чудная, манящая.

Далее странную игру продолжали уже оба. Они подхватили ее под руки — ни дать ни взять старинные приятели — и повели. К выходу из библиотеки. Шли уже не как тени, а шумно, весело, открыто.

Прочь царство теней! Грядет племя молодое, незнакомое. Шли и весело болтали. Если бы милиционеру, дежурившему у служебного входа в «Публичку», пришло в голову прислушиваться к разговорам мелькающих туда-сюда людей — он бы услышал вполне безобидный диалог:

— Да ладно, добежим до «Метрополя», здесь всего два шага, а то от нашего кофе — изжога и томление духа.

— Конечно, Нина, не капризничай. Сейчас не холодно.

Но сержант-вахтер в серой форме был слишком занят, чтобы еще обращать внимание на пустяки. Квартиру ремонтировать надо, в купленной по случаю «пятерке» движок совсем сдох, жена пилит из-за зарплаты, хотя не так уж мало он зарабатывает… А проходящие? Показали корочки-пропуска, и слава Богу!

У развеселой троицы коричневые книжечки сотрудников библиотеки были. Дополнительные вопросы дежурный задавать не стал. А то, что компания, вышедшая на пятнадцать минут — кофе попить в «Лакомке», кофейне при «Метрополе», не вернулась вовсе, так не его охранническое это дело. Его дело — следить, чтобы никто посторонний не проскользнул, чтобы не вынесли книжку какую библиотечную, казенную. Одно слово, служба, и службу свою он несет исправно.

Оказавшись на улице, парни стали куда более деловитыми. Ни улыбок, ни прибауток. Они доволокли пленницу до спрятанного в переулке Крылова автомобиля. Рядом с их бежевым «Москвичом-Алеко» теснились машины отделения милиции. Очень грамотный ход — почти так же эффективно, как укрыть волка в зоопарке или прожженного интригана в аппарате президента.

Они бережно усадили Нину на заднем сиденье, тот, что пониже ростом, устроился рядом. Второй сел за руль. Никакой спешки или нервозности. Методично завел двигатель, прогрел его, включил сигнал поворота, аккуратно тронулся, поворачивая на Садовую, пропустил всех, кого нужно, — и далее по той же схеме. Не автолюбитель, а мечта гаишника, прямо «правила дорожного движения» на колесах производства автозавода имени Лихачева.

Далее ничем не примечательный «Москвич», никто же не знал, что пассажирка одурманена музыкальной химией, свернул на Невский и затерялся в потоке других машин. Минерва, украшающая фасад «Публички», унылым безразличным взглядом проводила автомобиль. У богини мудрости и без глупых похищений хлопот достаточно.

Утром Максим обзвонил всех, кого знал или почти знал в мире политики, бизнеса, криминала, в околокриминальных и околоделовых мирах. Он цеплял все ниточки в расчете, что та или иная внезапно превратится в путеводный клубок, который покажет, кто именно хотел избавиться от влиятельного Бати.

Трогать милицейские контакты он не спешил: пусть жрецы правопорядка, утомленные бесчисленными журналистскими атаками, оценят деликатность одного из пишущей братии. Он же тем временем через Колю Горюнова узнает, чем завершился следственный эксперимент с кинжалами.

Остальных же репортер потрошил безжалостно. Расспрашивал начальника пресс-службы Законодательного собрания, какие слухи по поводу смерти Бати циркулируют в курилках Мариинского дворца.

Ненавязчиво выводил знакомого из департамента мэрии по городскому хозяйству на разговор об оптовой торговле бензином: кто контролирует, кто претендует и как к такого рода претензиям относятся в Смольном.

Выведывал у начальника отдела кредитов банка «Петербургский капитал», где хранил свои нетрудовые сбережения сам Батя и его бравые сподвижники, не собирался ли он сменить банк и не гнал ли кто из независимых банкиров волну относительно скорой и неминучей финансовой смерти банка, живущего под замарайской группировкой.

Весело сплетничал с официантом кафе «Бавария» — именно в этом кафе при пятизвездочном отеле любили вести деловые переговоры и просто встречаться деятели легального, преступного и промежуточного бизнеса. Официант, гордый столь близким знакомством с популярной в городе фигурой, хихикал, а заодно рассказывал, какие странные альянсы-компании он видел и какие несусветные разговоры слышал в последнее время, без отрыва от производства.

Картинка вырисовывалась прелюбопытная. Полная противоречий и каверз.

Депутатики уверенно твердили, что Батя финансировал предвыборную кампанию одной заметной в городских масштабах группы. Шепотом называли весьма крупный блок с говорящим именем «Порядок и справедливость» — Максим и раньше слышал, что Батинкову было свойственно своеобразное чувство юмора. Но сторонники порядка и справедливости умудрились пристроиться при двух коровах. И якобы одна из кормилиц не вытерпела — посчиталась со второй мамой любимого политического дитяти. Как зовут мстительную финансовую мать, депутаты не говорили.

Хозяйственник городского масштаба намекнул насчет бензиновой войны, уже давно развязанной отставными высокопоставленными чиновниками и нефтяными баронами Тюмени. Одна из целей воюющих — выбить пришлых любителей из дела. Батя, прорвавшийся к золотоносному бензиновому источнику во время смуты начала девяностых, был именно чужаком. Плюс борьба за бюджетный бензиновый контракт — гарантированные миллиардные поставки, — тут вмешательство конкурента-оптовика вызывало не только досаду. Правда, кто именно из чиновных нефтяных любителей и профессионалов отрастил зуб на Батю, выведать не удалось. В Смольном знают, когда именно следует прикусить язычок.

Банковскую галактику лихорадило. Уже давно и регулярно. Лопались не только дутые денежные величины, но и крепко сбитые, живущие на партийные или бюджетные деньги банки. Могло ли убийство Бати повлиять на жизнь и приключения рубля и доллара в Петербурге, клерк не знал. Зато он под большим секретом поведал, что некий аноним последние три месяца активно искал подход к разным банкирам на предмет получения крупного кредита. Магнаты, перепуганные бурей в банковском стакане, проходящей под флагом борьбы Центробанка за стабилизацию финансового рынка, осторожничали. Соглашались выдавать лишь по «три рубля лишь на три дня и только под надежное обеспечение», скажем акциями «Бэнк оф Америка». Вроде бы зондировали на предмет займа и батинковскую контору. А что там было далее — Бог весть. По крайней мере, слухов о том, что у Бати трудности с активами или, там, пассивами, — не было.

Официант рассказал про новую любовницу заместителя мэра: «Клевая лялька, лет восемнадцати, и держится по-хозяйски. Даже слишком. Слепоглухонемой догадался бы, что она ему не дочь и не референт!» Про вдруг подружившихся председателя солидного, как облигации, муниципального займа АО «Техникинвест» и хозяина сомнительного, но популярного среди золотой и позолоченной молодежи бара-дискотеки «Амбар». Что их связывает — загадка: «Техникинвест» чуть не на равных со столичными финансово-промышленными монстрами бьется на залоговых аукционах за контроль над российским никелем, а «Амбар» знаменит тем, что там можно подклеить малолетку за недорого или купить пару таблеток «Экстази». Когда у отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков недобор по части галочек в отчетах, они не мудрствуя лукаво устраивают санкционированный налет на заведение — и показатели резко подскакивают.

Потом один из бригадиров-андреевцев жарко — этот жар передается даже малочувствующей температуру телефонной мембраной — заверял, что они встанут как один, и дадут ответ, и дадут отпор, и забудут об усобицах, и сплотятся, чтобы отразить удар, нанесенный подлой рукой исподтишка. Речь бандита, если бы не частые малоцензурные вкрапления, живо напоминала пионерское детство, «Зарницу», переход через речку Лугу, вожатую в красном галстуке. Максим уже давно не удивлялся отрыжкам прошлого — всех, в том числе и криминальный элемент, благословила одна и та же воспитующая рука.

В телефонных разговорах утро незаметно переросло в день. Так же незаметно подкрался вечер. Насытившись пищей духовной — если слухи, сплетни, склоки можно отнести к сфере духа, — Максим почувствовал голод вполне физический. Часы пробили восемь. Обычно к этому времени супруга уже возвращалась домой со своей бестолковой работы и кормила труженика мужа. Тигр пера, уже через неделю после свадьбы оценивший пищевые преимущества законного брака и установивший гастрономическую тиранию, отправился на кухню. Попутно заметив свою унылую физиономию в зеркале, состроил сам себе совсем уж козью морду. Но быстро утешился, вообразив, какую грандиозную казнь он устроит вероломно бросившей его супружнице, как только та соблаговолит вернуться под кров мужа и господина.

Думы о приятном способствуют пищеварению. Максим с удовольствием проглотил холостяцкий ужин: яичницу аж из шести яиц, бутерброды с сыром и ветчиной. С не меньшим удовольствием запил все это найденным в холодильнике пивом — ему удалось приучить свою растяпу к тому, что какой-то минимальный продовольственный набор, в том числе пиво и сок, должен быть в холодильнике при любых обстоятельствах. Она старательно забивала холодильник продовольствием, о котором твердил Максим, хотя и пошучивала насчет корзины из девятнадцати продуктов питания, которая не предусматривает потребления пива вообще, а яиц в соответствии с рекомендациями Министерства труда и социальной защиты должно быть только десять в месяц.

Поужинав и свалив посуду в мойку, желудочно удовлетворенный репортер продолжил тотальный обзвон. Ведь кое-кого можно застать лишь после десяти вечера. Переговорил с коллегами, которые по тем или иным причинам могут быть в курсе происходящего, попутно разузнал, что напишут об убийстве Бати завтрашние и послезавтрашние газеты. Даже змею Сараевскому звякнул. Правда, тот был в нетях, о чем Максиму поведала его мать. На вопрос, где его можно найти, выдрессированная сыном мамаша не ответила.

Настоящий искатель информации может говорить по телефону сутками. Ведь у подлинного мастера таких источников живительных знаний не просто много, а очень много.

Второй раз он пришел в себя в полночь. Нины не было. На этот раз Максим встревожился. Даже забыл об изощренных казнях, положенных строптивым женам. Впервые она не пришла и не предупредила, что задерживается.

Только что освобожденный телефон истерично заверещал. Или звонок показался нервным вдруг забеспокоившемуся грозному мужу. Он вздрогнул — вдруг это она! — и чуть не уронил телефонную трубку. И разозлился — дрожь в руках не украшает матерого мастера пера.

— Привет! До тебя дозвониться ничуть не проще, чем до приемной генерального прокурора в день, когда объявлено об аресте двух вице-премьеров сразу!

— Здравствуй! Вы же криминальная милиция, вам же политика до фонаря, ты как-то отклонился от курса собственного ведомства. — Максим почти машинально отреагировал на политизированную шутку оперуполномоченного Горюнова. — И вообще, у меня жена пропала!

— Да что ты! И вчера было нечто в этом роде. Прямо-таки латиноамериканский сериал: нечаянные встречи, негаданные находки, таинственные исчезновения, похищения и черт-те что, причем второй день подряд.

Коля помнил вчерашнего приплясывающего от ярости Максима, помнил, как он нападал на ни в чем не повинную Нину. Участвовать во втором акте сцен из супружеской комедии не хотелось.

— Сейчас уже двенадцать. А она даже не позвонила! — продолжал возмущаться обиженный репортер. Нечуткие ныне в основном милиционеры!

— Меня ты просил позвонить лично и убедительно. Что я дисциплинированно делал на протяжении последних трех часов. Даже из кабинета шефа телефончик с автодозвоном притащил. И дозвонился. Тебе крупно повезло, что у меня сегодня день ББД!

— Чего? — Журналист был уверен, что знает все милицейские аббревиатуры, но ББД звучит уж больно запредельно, неужели какая-нибудь «борьба с бандитизмом добровольная»?

— День борьбы с бумажными долгами, — охотно разъяснил Коля Горюнов. И тут же принялся рассказывать, сколько совершенно маразматических запросов и отчетов он сегодня написал, заполнил таким образом пустые папки дел и подготовил плацдарм для грядущих разговоров с руководством. А то, что они будут, и скоро, Коля после утреннего вызова в Главк не сомневался. Уж очень странно разговаривали с ним два родных внутренних подполковника один живой и подвижный, другой худой и меланхоличный. Потом еще попросили зайти этажом выше — к коллеге-смежнику, тому самому, что днем раньше при помощи странных приемчиков, выживших со времен застоя, мотал душу журналисту Самохину. Максим очень талантливо описал этого темного человека, который то пугает, то ласкает.

Вернувшись из опасной местной командировки, Коля, как опытный оперативник, тут же начал готовиться к вмешательству в свои внутренние дела. К внеплановым проверкам и ревизиям.

Последняя написанная в этот день бумага могла бы превратиться в бюрократический гимн МВД. Запрос Коле скинули только сегодня. Запрос был составлен человеком чистым и невинным, аки голубь небесный.

Кто-то мастеровитый повадился чистить телефоны-автоматы как раз на Колином участке. Дело выгодное, непыльное, безопасное. А жетон метро, превращенный с разрешения властей и в телефонную валюту, стоит немало. С каждого автомата чистой прибыли тысяч на сто-сто пятьдесят. Хлопоты по превращению жетонов в полноценный банковсий билет, выпущенный ЦБР, — дело плевое: в часы пик очереди чуть не на каждой станции. Желающих прикупить жетончик без томительного топтания возле будки с окошечком искать не надо. Да и торопиться сбывать добычу нет нужды. Сейчас хранить сбережения в жетонах метрополитена гораздо выгоднее, чем доверяться банку, который обещает в лучшем случае тридцать годовых и, того гляди, лопнет. К тому же кружок цветного металла, украшенный с одной стороны неизбежным в российском метро чеканным «М», а с другой — гордым именем Санкт-Петербург, дорожает быстрее загнанного в коридор доллара США. Каждые три-четыре месяца минимум двадцатипроцентная прибавка в копилке. Чем худо? Колю же просили провести серию оперативно-розыскных мероприятий. Отыскать свидетелей гнусного преступления, посмотреть отпечатки пальцев в разоренных муниципальных таксофонах. И тому подобное.

По-хорошему, блезиру и приличия ради, следовало выждать денька три и уж потом отрапортовать. Но Коля жил по принципу «умерла так умерла», и если брался за бумагомарание, то непременно доводил дело до конца. Посему он тут же накатал бодрый ответ по существу запроса. В ходе обхода участка выявить даже возможных свидетелей преступного деяния не удалось, опыт с дактилоскопией также не получился, поскольку затруднительно отличить пальчики мирно звонивших граждан от следов, оставленных бандитом. Что же касается кинолога с собаками, то он, оперуполномоченный Горюнов, был готов вызвать кинологов, только вот очередь на служебных песиков чересчур длинная. Число, подпись. Дело в шляпе — ответ запрашивающий получит всего через два часа после отправки соответствующего документа к ним, в уголовный розыск. Красота — именно такой оперативности и требуют от оперативника инструкции министров Ерина и Куликова!

Рассказывать о дурных предчувствиях, появившихся сразу после визита на Литейный, Коля не стал — ни к чему грузить обеспокоенного пропажей жены человека еще и своими вещими домыслами. О визите же в высокие кабинеты коротко рассказал. Затем, собственно, и звонил.

— Они задавали те же вопросы, что и тебе. Кинжальчики изъяли.

— И как, они те же, что и у того парня, который Батю шлепнул?

— Знаешь, я как-то не поинтересовался. Хорошо, ты напомнил, позвоню в Большой дом, распоряжусь, чтобы прислали рапорт, — огрызнулся Коля.

— Ладно, не ярись. — Максим постарался произнести эти слова как можно миролюбивее. Опер немедленно успокоился.

— Я, конечно, больше насчет разработок говорил. Насчет этого геолога, про бабку в кружевах, с ее черным человеком. Они к ней наверняка наведаются. Будет Пиковой Даме развлекуха. И под полковничкам тоже. Ей ведь на звездочки начихать. Она, по-моему, еще на балах в Зимнем с флигель-адъютантами танцевала, и две большие звезды с двумя просветами ей до фонаря. Она им постарается разъяснить, как следует ловить злоумышленников. Про твои с супругой дела не поминали. И я не стал гнать волну, на меня и так навесят, что разработки не отсылал заранее. Можно подумать, сделай я это заранее, они бы тут же кинулись беречь крупного бизнесмена Батинкова, а не отправили бы меня на обследование в «Скворцова-Степанова».

— Дело ваше такое, служивое, — назидательно утешил Колю журналист.

— Ничего! Если осведомленных в этом кинжальном вопросе будут раскидывать по психушкам, то окажемся в одной палате. И постараются тут не мои начальнички, а кузен-смежник. Они меня потом к нему отправили. К твоему «неописуемому». Он попросил называть себя «господин полковник». Но я сразу догадался, что это твой Николай Яковлевич Петрунов. И повадки те же. Сначала пуганул санкциями по служебной линии. А потом начал выспрашивать, почему это я заинтересовался досрочно дельцем геолога с ножом. Чуешь, какая логика? Мои боссы вопрошают, почто не оповестил з-а-р-а-н-е-е, — Коля почти пропел последнее слово, — а родственничек интересуется, почто досрочно сунул нос в такое ничем не примечательное дельце… Так что гореть мне синим пламенем, если не по прямой линии, то через побочных руководителей.

— Дело такое твое, служивое, — флегматично повторил Максим. — Кстати, что ты ему ответил?

— Сказал, что в дело меня втянул один неумеренно любопытный журналист. Так что неприятности с шестого этажа Большого дома я и тебе обеспечил!

— Спасибо, друг, — проникновенно поблагодарил отчаянного опера Максим. Потом подумал секунду и запаниковал: — Я понимаю, ты шутишь. Только вот не связано ли это с исчезновением Нины. Может, твои боссы теперь ее на допрос вызвали?

— Ночные допросы запрещены в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации. — Теперь уже Коля был невозмутимым и флегматичным.

— Ты мне про УПК не заливай. Я не первый день тусуюсь рядом с вашими структурами и насчет вашей любви к соблюдению буквы УПК знаю все или почти все.

— Да нет, вряд ли они ее так надолго задержали. У них же тоже семьи, жены, ужин, телевизор.

— А экстренное расследование?

— Первое оно, что ли? — Здоровый цинизм в 1996 году нужен не только политикам и журналистам, но и защитникам правопорядка.

— Тебе твои боссы с Литейного телефончики свои не оставили? Я бы звякнул, спросил насчет Нины. — Максим, когда его посещала какая-нибудь плодотворная идея, превращался в бронетранспортер, пер к цели без оглядки.

— Телефончики — это по твоей части. И лучше отложи на утро. Появится твоя половина.

— Первый час!

— Все равно сейчас никто не ответит: если ночной допрос, к телефону не подходят.

Трудно спорить с очевидным.

— И начал бы я не с моих внутренних полковничков, а с темнолицего Петрунова — такие проделки скорее в духе смежного ведомства. Муж, жена, ночь…

И тут Максим не мог не согласиться.

Заснуть он пытался под лозунгом: «Утро вечера мудренее», но девиз, так помогавший в свое время Ивану-царевичу, выбравшему в жены царевну-лягушку, не помогал. Он забылся лишь под утро. Сновидений не было, только кваканье.

Утром — без изменений. Блудная жена не появилась. И не сообщила о том, куда и зачем пропала. Теперь стало по-настоящему страшно. Едва проснувшись, Максим снова повис на телефоне. Пресс-центр ГУВД ответил длинными гудками. Кабинет начальника РУОП — такая же история. Тогда по старой журналистской привычке Максим перешел к тотальному обзвону. Просто набирал все известные номера Главного управления внутренних дел Петербурга. Отдел по борьбе с экономическими преступлениями, хозяйственно-административная часть, бюро пропусков, уголовный розыск и кто угодно, вплоть до дежурного. Отвечали только по тем номерам, к которым были приставлены секретарши или ординарцы-дневальные. Только можно ли считать ответом вежливое эхо, повторяющее вопрос звонящего и уверенное в собственной некомпетентности и беспомощности? Разумеется, никакой конкретики и экзотики: кто звонил, непременно передам, когда будет, — неизвестно…

Потом Максим позвонил на службу оперативнику Горюнову. Тот тоже исчез. Следующий этап — заявление в милицию об исчезновении гражданки X. Ему, пойнтеру журналистского сыска, до жути не хотелось, подобно простому растерянному обывателю, брести в отделение, долго объяснять дежурному, что, собственно, произошло, размахивать удостоверением и требовать, чтобы дело открыли прямо сейчас, — по традиции заявления насчет пропавших совершеннолетних граждан России принимают лишь на третьи сутки, безвестное отсутствие в течение одной ночи в счет не идет, следовательно, придется добиваться исключительного к себе отношения, а без звонка сверху это почти невозможно, а наверху, судя по всему, никого нет и не будет. Все вместе — это не только удар по профессиональной гордости, но и довольно муторное мероприятие.

Гордый утопающий пойнтер хватается даже за соломинку. В данном конкретном случае Максим решился позвонить нелюбимому Глебу. Человеку крайне неприятному, задиристому и бестолковому, к тому же постоянно старающемуся подчеркнуть собственное несуществующее превосходство. При любых других обстоятельствах Максим скорее попросил бы о помощи ученую макаку или гиббона. Но Глеб был другом и сослуживцем Нины, почти единственным человеком из ее прошлого, которого сам Максим более или менее знал, так что выбора попросту не было.

— Здравствуйте, будьте добры Глеба Ершова. — Журналист постарался говорить нейтрально и убедительно. На том конце провода некто с ворчливым голосом пообещал посмотреть, дома ли Глеб. Ждать пришлось довольно долго. А когда Максим наконец услышал сонный голос библиотечного труженика, то не сразу сориентировался, что сказать. То есть он заранее придумал зачин беседы, но успел позабыть его.

— Привет. Это Максим Самохин. Я тебя разбудил?

— Да, я собирался проспать еще минимум час… — хамски ответил Глеб. Настоящая акула пера в подобных случаях спуску не дает. Максим собрался и подтянулся:

— Извини, но я не просто чтобы поболтать. Как собеседник ты сто десятый в очереди…

— Тогда я пошел досыпать. — Несносный тип немедленно вклинился в незавершенную тираду.

— Постой. Ты вчера видел Нину? — заторопился журналист.

— Это вопрос ревнивого мужа? — Этот тип не устает самоутверждаться. Несмотря ни на что! Соперничек! (Максим позабыл, вернее, не считал нужным вспоминать о том, что Глеб некогда был явно влюблен в его жену Нину.)

— Погоди ты с ревностью! Ты вчера ее видел на работе?

— Вчера у меня был библиотечный день… — Очень оригинальный подход — библиотечный день у работника библиотеки. Максим хмыкнул, но от комментариев воздержался. Не до того. — А в чем дело?

— Просто Нина куда-то запропастилась. Как ушла вчера утром на работу…

Весь гонор Глеба испарился, словно золотая рыбка, которую попросили списать внешние долги России.

— Ты хочешь сказать, ее не было всю ночь?! — Теперь Глеб попросту орал. Максим даже отвел от уха телефонную трубку, дабы не травмировать барабанные перепонки. — И ты спокойненько сидишь до утра, дожидаешься известий, как скотина бесчувственная!

Насчет скотства и бесчувственности у журналиста было особое мнение. При других обстоятельствах можно было бы и поспорить. Но он опять блеснул выдержкой:

— Слушай, ты несешь чушь. Лучше давай прикинем, ты знаешь кого-нибудь, кто был вчера в этом вашем отделе рукописей?

— Это ты городишь чушь. Естественно, знаю.

— Тогда выясни, когда Нина ушла вчера с работы, и тут же перезвони мне.

Глеб, оказывается, умел действовать почти молниеносно. Не прошло и двух минут, а он уже отчитывался:

— Я дозвонился до Маргариты Львовны. Наш лучший библиограф. Она видела ее вчера около четырех. А когда Нина ушла — не знает. Тут ничего удивительного — ты сам видел, как у нас столы стоят. Кабинетов отдельных нет, но все разъединены шкафами.

Действительно, в закутке с окнами на Екатерининский сквер в пределах прямой видимости стояли лишь два рабочих стола — Нинин и Глебов. Остальных сотрудников, кроме занятых на выдаче заказов, было не видно и не слышно.

— И что теперь делать? — продолжал Глеб.

— Может, рванем в «Публичку»? И там на месте все разведаем? — Ничего более конструктивного Максим придумать не смог. Глеб не возражал.

Через пятнадцать минут они встретились на Садовой, еще через пять минут стояли у Нининого стола. А на столе стояла ее сумка — черный кожаный рюкзачок. Творение трудолюбивых голландцев. Подарок Максима на Новый год. А на крючке, вбитом с обратной стороны шкафа с ценными образцами печатного ремесла, висела ее шубка. Рыжая лиса. Тоже подарок мужа. Все мило, спокойно и обыденно. Чистые листы бумаги, шариковая ручка, стопка книг на правом краю, синяя кобальтово-фарфоровая вазочка, в данный момент пустая, рядом китайская чашка — синий узор по белому — на случай чаепития, и стаканчик с исписанными ручками — сколько ее ругали за дурную привычку хранить старье, только именно от дурных привычек и не удается избавиться, слева забитые рукописями папки. Стол как стол. В меру живописный, рабочий…

— И что? — первым очнулся от порожденного парализующей обыденностью сна Максим, все же у него и опыт, и закалка.

— Все вроде на месте…

— Кроме Нины! — Он схватил сумочку и решительно вытряхнул содержимое на стол. Тоже ничего примечательного: гобеленовая сумочка с косметикой, еще одна ручка, шелковый носовой платок, записная книжка, бумажник, ключи на брелке в виде кандальных цепей. Смятый газетный лист. Максим быстрым взглядом прирожденного газетчика просмотрел его, не обнаружил никаких пометок и прочих особых примет.

— Посмотри, может, в папках есть что-то необычное.

Глеб послушно начал шелестеть бумагами. Максим же занялся бумажником и косметичкой. Триста тысяч, мелочь и жетоны на метро, какие-то несусветные чеки и справки, опять же свидетельствующие о безалаберности и неорганизованном складе ума хозяйки. Косметика тоже в беспорядке: помада, которой Нина никогда не пользовалась — Максим, как муж, знал это наверняка, — пудреница, еще один носовой платок, темно-коричневая коробочка с тенями, кисточки и палочки и странная пластмассовая лепешка с аппендиксообразным отростком. От подробного досмотра его отвлек Глеб:

— Здесь статья, мне ее Нина позавчера показывала, реферат для доклада на апрельской конференции в Институте востоковедения, в просторечии в ИВАНе, диссертация некоего Вадима Петрова. Тема профильная — списки Пятериц, хранящиеся в наших фондах. Все.

— И ничего такого-этакого?

Библиотечный ученый отрицательно покачал головой. Максим вновь склонился над россыпью дамских вещичек, взял в руки странную лепешечку.

— Что это? — порывистый историк чуть не вывернул ему руку.

— Не знаю, — честно ответил журналист. — Какой-нибудь прибор для подкручивания ресниц.

— Дурак, у нас парень недавно вернулся из Эмиратов, однокурсник Нинин, я его тоже знаю, вместе на сборах были. — Максим внимательно слушал и никак не мог понять, почему столько волнений из-за пластиковой фигульки. Все-таки ученые страдают вялостью мысли и болезненной страстью к подробностям. — Он там занимается экономическими контактами их шейхов с нашими бонзами. На серьезном уровне — включая всякий противошпионаж. Он похожую штучку показывал, говорил, что это какой-то одноразовый жучок для лопухов: кидаешь в карман — и день можешь слушать, о чем лопух говорит…

Теперь Максим отобрал у Глеба кусочек черного пластика. Вгляделся в него повнимательнее и обругал себя кретином третьей степени. Мысленно. Не делиться же сокровенным с библиотечным пылесборщиком и могильщиком истории, который скорее, чем ас петербургской журналистики, опознал очевидного клопа, жучка, или какие еще названия придумали для подслушивающих устройств?

— Значит, тут рука Николая Яковлевича. — Максим и сам не заметил, что бормочет вслух.

— Какого Николая Яковлевича? — как и положено, оторопел ученый.

Отвечать Максим не счел необходимым. Он попросту сгреб все, кроме микрофона, обратно в рюкзачок, еще раз пристально осмотрел стол, зажал темно-серый пластиковый жучок в ладони и, повернувшись на каблуках, покинул построенный при помощи шкафов и полок кабинет.

Он почти бежал по утренним пустынным библиотечным переходам. Следом торопился Глеб. Бежал, судорожно распахивая нужные двери: к выходу репортера вел точный инстинкт. Инстинкт подсказывал очевидный вывод: «Очень, очень похоже на специфический почерк соответствующей спецслужбы. Давно отработанная методика». И только на сакраментальный российский вопрос «Что делать?» инстинкт ответить не мог.

Нина очухалась и попробовала сообразить, который час и где она, собственно, находится. Определить время не удалось. Зато смогла кое-как осмотреть помещение. Вернее, узилище. Подлинная средневековая темница, никаких реверансов в сторону двадцатого века, единственное исключение — тусклая электрическая лампочка под потолком, все остальное явно сделано под присмотром строгих консультантов, неутомимо боровшихся за абсолютную аутентичность тюремной камеры, чтобы все было точно так, как в эпоху сожжения Джордано Бруно и мятежа Ивана Болотникова. Даже стены не бетонные, а кирпичные, сводчатые, с живописными потеками, в дальнем углу настоящая капель. Мебели, как и полагается, никакой. В те былинные времена топчаны и табуреты выдавали только высокопоставленным заключенным. Нину таковой не сочли. Приходилось довольствоваться драной рогожкой, вероятно, в старину добавили бы и ворох соломы, но с соломой в большом постиндустриальном городе напряженка. Зато нашлись тяжеленные кандалы с громадными чугунными браслетами, цепи крепко-накрепко вмурованы в стену, тронутые ржавчиной браслеты привинчены к рукам. Запястья уже расцарапаны. И весит вся конструкция не меньше десяти килограммов — и сразу же заставляет вспомнить о времени нынешнем, когда злоумышленников приковывают к батареям элегантной продукцией из нержавейки — легко, гигиенично, гуманно. Впрочем, условия задачи, которую надо решить, следует принимать такими, какие они есть, — о гуманизме хозяева темницы явно не помышляли.

Нина застонала и попыталась подняться: надо поправить измазанную неведомо чем рогожку-ветошку, а заодно проверить оковы на прочность. Она с трудом встала, бронзовый и почти мелодичный звон напомнил о музыке, слышанной совсем недавно. Два шага в сторону — цепи держатся и в стене, и на руках. Зато определилось пространство для маневра: два шага налево, два шага направо. Прогулки по камере — излюбленное развлечение невинных узников — отменяются. Пришлось сесть и заняться воспоминаниями. Она отчетливо помнила собственное имя, фамилию, род занятий, помнила, где работает, помнила, как зовут маму, отца и мужа, помнила о кинжалах, поисками которых занимается супруг, помнила, что была на работе. Далее — пустота, провал. Провал, который следует заполнить.

Думать не получалось. Вместо связных воспоминаний мелькание и кружение перед глазами и свист в ушах. Она сжала виски. Не помогает. Тряхнула головой, так что заболела шея. Тоже без толку. Круги перед глазами стали отчетливее. Мыслей по-прежнему никаких. Мозг отказывался повиноваться. Впервые в жизни. И все. И страх. Кто-то провел хирургическую мини-операцию в ее голове — ампутировал кусочек жизни. А она даже не знает, большой или маленький кусочек ее собственной жизни украден неизвестным и умелым эскулапом. Слезы потекли сами собой — она плакала от страха, от сознания собственного бессилия, она плакала в бессильной ярости. И при этом смотрела на себя словно со стороны: девица в джинсах и свитере сидит на рваном одеяле, прикована к стене антикварными кандалами, стена же тоже часть антикварной темницы. Сидит, плачет и ничегошеньки не понимает. Все вместе более всего походит на бред шизофреника.

Она плакала так горько и долго, что совсем отключилась от происходящего и не заметила, как и когда в темницу вошел мужчина в свободном азиатском одеянии. Такие хлопчатые шаровары и рубахи носят повсюду на Ближнем Востоке, от Ирана до Магриба. Очень удобно при жаре. Специалист-этнограф по неуловимым тонкостям кроя и отделки сможет отличить шальвары, шитые в Сирии, от тех, что произвели в пограничной северо-западной провинции Пакистана. Нина специалистом такого уровня не была. По крайней мере в тот момент, после ампутации памяти. Она все еще продолжала всхлипывать, а заодно тупо смотрела на незваного гостя.

Лицо до боли знакомое — красивое лицо с чеканным профилем. Лицо меднотелого богатыря Рустама, прямой, открытый взгляд, брови вразлет, твердый очерк губ. Красавец мужчина, без всяких скидок. Такого хочется попросить о помощи, именно такие в свободное от основной работы время занимаются спасением вдов и сирот. А Нина и была невинно обиженной сироткой.

— Кто вы?

— Вы хотите знать мое имя? — Голос глубокий, убаюкивающий. Тоже рыцарственный.

— Ну да, имя…

— Земное имя — пустяк. Я — самит, молчащий.

Ответ слишком трудный для полупарализованного мозга.

— То есть вы говорить не любите? — Она задала очередной глупый вопрос и сама удивилась, что заставляет ее мирно бредить, в то время как нормальный человек, брошенный в узилище, уже давно кричал бы и требовал объяснений. Нина поискала внутри себя эмоции, ответственные за крик. Не нашла. Молчащий самит, как и положено, молчал.

— Вы пришли, чтобы молчать?

— Я пришел, чтобы разъяснить уже принесенное знание.

У Нины снова закружилась голова. Самит, молчащий, что-то разъясняет. Речь идет о вещах до жути знакомых. Она уже слышала или читала где-то об этом. Свист в ушах стал сильнее, круги в глазах плодились и множились.

— Постойте, это не самое главное…

— Вы ошибаетесь, — сурово оборвал ее посетитель с обликом благородного рыцаря.

— А зачем вы пришли сюда, ко мне? Тоже чтобы разъяснять?

— Конечно… — Как чисто азиат говорит по-русски. И она определенно видела его раньше, причем совсем недавно. Опустевший кусочек памяти начал потихоньку заполняться, думать стало проще даже под аккомпанемент невыносимого свиста. Во всяком случае, думать о том, что следует узнать у пришельца.

— Тогда действуйте… Как я сюда попала?

— Вас привезли мои люди.

Он действительно готов отвечать на вопросы! Нина заторопилась и теперь говорила чуть захлебываясь:

— Кто? И зачем? И к чему весь этот антураж? И что вам от меня надо?

Молчащий помалкивал. То ли не знал, с чего начать, то ли решил, что одного ответа более чем достаточно.

— Кто вы? И что вам нужно? И где я нахожусь?

— Не спешите… У вас же и так голова кружится…

— Откуда вы знаете? — опешила девушка.

— Так всегда бывает после аханджа. Сначала прекрасная музыка, потом небытие, потом немного кружится голова… Это скоро пройдет…

— Вы меня, вы меня от… отравили? — Она почему-то вдруг стала заикаться.

— Какой же это яд, это, наоборот, лекарство, — сухо усмехнулся молчащий.

— Ага, лекарство от ума, вроде аминазина… Чтоб ничего не помнить и не знать!

— Просто непристойные сравнения — грубая оглушающая химия и древние рецепты, создающие иную жизнь… И вообще, некогда спорить. Я хочу задать вам несколько вопросов… Если вы ответите удовлетворительно, вас немедленно отпустят. Хорошо?

— Освободительный экзамен. — Он оказался прав: мелькание прекратилось, Нина даже смогла сосредоточиться. — Я отвечу, если смогу… — Она облизала губы.

— Договорились, только не торопитесь. Вопрос такой: что вы знаете об ассасинах?

— О ком, о ком?

— Об ассасинах, — терпеливо повторил молчащий.

Девушка пожала плечами, теперь разум вернулся к ней, и маразм происходящего — цепи, темница, рыцарь в белых шароварах и вопросы об ассасинах — казался глупым розыгрышем.

— Что я знаю? Что и все: это политические или наемные убийцы, слово происходит от арабского хашиш — трава, и…

— Я же просил не торопиться. Подумайте как следует. — Посетитель пятился к двери, не отводя глаз. — Я вернусь, а вы подумайте как следует, я же могу заставить вас отвечать, и вы это знаете.

Лязгнул замок, и вновь наступила тишина. Теперь уже не разбавленная ее собственным внутренним свистом.

Нина опять вскочила — сколько ее тут держат, сколько еще собираются продержать в этих железах, как Стеньку Разина? Она опять заметила царапины на руках. Кровь перемешана с ржавчиной, вполне может начаться заражение крови. Зачем понадобились глупые театральные эффекты? Зачем ее сюда приволокли? Зачем оборудовали декоративную темницу? Ведь специально искали — чтоб ни окон, ни бетона, цепи ковали опять же таки. Ее возмущенный разум просто кипел. Слез не было, — наверное, выкипели.

Весна совершенно неожиданно превратилась в зиму. Еще вчера небо голубело, лужицы блестели, и всем казалось, что можно позабыть о промозглой сырости, свинцовых тучах и снегопадах. Мерзнуть в марте гораздо тяжелее, чем в январе, возникает чувство, что тебя несправедливо обидели, наказали незаслуженно, к тому же лишили права на апелляцию и помилование.

Максим оставил машину на переполненной транспортом улице Каляева, она же Захарьевская. Личные и казенные милицейские колеса, построенные в аккуратные ряды, тянулись почти до Потемкинской, то есть были гораздо длиннее дома, издавна прозванного «Большим». Правда, во всех городах России эти дома называют большими, и непосредственно с размерами и архитектурой прозвище сие не связано. Просто дань уважения или другая дань.

Постоянно-временный, годный на три месяца, пропуск в милицейскую часть дома на Литейном Максиму выписал Фомин, как и другим особо приближенным журналистам-криминальщикам. Дежурный у входа внимательно поглядел на картонку с фотографией и кивнул. Далее бегом по лестнице — мимо прежнего покровителя правоохранительных органов. Бюст Феликса Эдмундовича Дзержинского, поставленный на парадной лестнице ГУВД, пережил все реформы и реорганизации. Из кабинетов фотографии и портреты железного чекиста с узкими глазами и узкой бородой убрали. Вероятно, для того, чтобы не обвиняли каждого конкретного хозяина того или иного служебного помещения в болезненном и безрассудном пристрастии к старине и ее преданиям. А общественный, лестничный, Дзержинский удержался. То ли как знак корпоративной солидарности, то ли потому, что его почитали талисманом для защитников права и порядка. Ведь при любой власти тем, кто держит карающий меч правосудия, не помешают холодные головы, горячие сердца и чистые руки. Впрочем, журналист, мчавшийся в пресс-центр ГУВД, менее всего думал о том, каковы головы, сердца и руки у тех, кто сидит в комнатах, мимо которых он пробегал.

Фомина на рабочем месте не было. Милая девушка-прапорщик, ласково улыбаясь, объяснила, что начальство в лице Александра Витольдовича Фомина с утра вызвали к руководству и более она информацией не владеет.

Максим толкнулся еще в несколько кабинетов. С тем же успехом. Некоторые двери были попросту заперты, а там, где по должности прилагались секретарши с приемными, девушки отделывались все теми же отговорками. Рядовые сотрудники отделов и подразделений также знать ничего не знали, ведать не ведали. Тем более не знали они о том, как идет расследование убийства господина Батинкова. Все связанные с этим расследованием как раз и были вознесены в высшие сферы. Остальные же занимались рутинной работой.

Пропуска к соседям сотрудников милиции, также труженикам Большого дома, у журналиста Самохина не было. Его попытки разыскать некоего Николая Яковлевича Петрунова через дежурившего у другого входа сотрудника ФСБ успехом не увенчались. Сдаваться Максим не умел. А посему устроил засаду у парадного подъезда.

Засада — это почти всегда надолго.

Мокрый снег облепил акулу пера, постепенно он становился ледяным тюленем. Продрог, снежинки нахально сыпались за ворот куртки, волосы слиплись в мокрый жалкий снопик. Мимо сновали деловитые сотрудники. Если поболтаться у дверей заведения на Литейном, то быстро научишься отличать случайных прохожих от тех, кто приходит сюда работать.

Максим заглядывал в лица тех, кто входил или выходил из парадного подъезда. При этом старался держаться независимо и уверенно. Хотя селезенкой чувствовал, что выглядит словно дворняжка, которую злой хозяин выгнал и завел бультерьера. А она, горемычная, все еще на что-то надеется, не понимает, что не стоит бороться за место под солнцем хозяйского сердца с породистым новичком.

Журналист болтался на Каляева уже второй час. Петрунов не появлялся. И не должен был появиться. Он мог уехать вместе с теми, кто расследует убийство Бати, — ведь вчера и днем раньше он был с ними неотлучно. Он мог засесть в родном уютном кабинете. Он мог отправиться в командировку. Он мог заболеть. Он мог уволиться. Все это Максим понимал. И все равно ждал неизвестно чего, но ждал. Бегал к ближайшему автомату, набирал домашний номер, слушал долгие безнадежные гудки и вновь бежал обратно.

И дождался. Петрунов подъехал к Большому дому на солидном темно-красном «БМВ», солидном, но не новеньком, как страдающие отсутствием вкуса нувориши. Никаких сверкающих хромом бамперов, ослепительного лака, хрустального блеска фар, машина казалась слегка подгримированной: чуть-чуть пыльцы, теперь она разбавлена мокрыми каплями талого снега, — в общем сильная, дорогая, но вполне рабочая лошадка, а не рысак для выпендрежников.

Максим кинулся к вылезающему из авто Петрунову, как мелкий чиновник к карете вельможи. Только какой-нибудь коллежский асессор прытко бегал, потому как боялся, что его не заметят, журналисту же прыть нужна, чтобы не упустить нужного деятеля. Петрунова Максим не упустил.

— Здравствуйте, Николай Яковлевич, как хорошо, что я вас встретил! — Журналист лгал с легким сердцем: разоблачить его обман пара пустяков — по степени про-моклости. Петрунов встречи не обрадовался, но и заниматься разоблачениями не стал.

— Добрый день. — Он попробовал обойти журналиста справа.

— Какие новости по делу Батинкова? — Максим проворно прыгнул вправо.

— Особо никаких… — Темнолицый сотрудник ФСБ еще более потемнел лицом и попытался отклониться влево.

— У меня вопросы накопились. — Максим, более молодой и гибкий, угадал очередной маневр противника. — Вы мне не скажете, почему ваше ведомство с таким интересом отнеслось к убийству Бати? Ведь в последнее время вы во внутреннюю преступность не очень вмешиваетесь?

— Это не ваше дело. Но так уж и быть, отвечу. — Петрунов щелкнул зубами в опасной близости от журналистского носа, — наверное, давал понять, что тот сует любопытный нос в чужой вопрос. Очень наглядно. — Здесь же есть этот ваш аравийский след…

— Ааа… — для начала Максим сделал вид, что верит, даже брови сложил домиком, потом сделал вид, что его осенило, — только постойте-ка, про то, что кинжал из Аравии, вы от меня узнали, а к делу вроде раньше подключились.

Полемизировать Петрунов умел.

— Его иностранное происхождение бросалось в глаза. Плюс зарубежные связи Батинкова. Я ответил на ваш вопрос?

— Предположим. Но есть еще один. — Максим уже совсем решился спросить про пропавшую Нину и с трудом прикусил язык. Петрунов приехал неизвестно откуда. Держался уверенно и немного лениво. Даже если он всю ночь допрашивал жену журналиста Самохина, то не сознается ни за какие коврижки, разве что под пытками. Максим велел бы пытать темнолицего и хитроумного служителя органов без моральных терзаний, мешали препятствия технического характера. Раз истязания отменяются, пришлось срочно выдумывать военную хитрость. Измыслить что-либо заранее журналист не сообразил — отчего-то решил, что буде он подловит Николая Яковлевича, тот сразу заплачет и чистосердечно во всем признается.

— Послушайте, у меня есть кое-какие соображения насчет тех, кто мог убить Батю, может, поговорим в более спокойной обстановке?

Петрунов помолчал, высчитывая и прикидывая, потом кивнул и распахнул дверцу автомобиля.

Журналист залез на переднее сиденье, поерзал, устраиваясь поудобнее, помотал мокрой головой, обрызгав ковровую обивку салона. Темнолицый поморщился, но промолчал. Солидные люди не переживают вслух насчет подпорченного автоинтерьера. А то могут подумать, что автомобиль для них роскошь.

— Говорите…

— Курить можно? — продолжал тянуть Максим. Он так и не придумал байку для кегебиста.

— Пожалуйста… И ближе к делу…

— Дело вот в чем, вчера, после того как вышла моя статья… Вы, кстати, не читали? — Петрунов всем видом давал понять, что на идиотские вопросы не отвечал, не отвечает и отвечать не будет. — Я разыскал одного моего приятеля. Он, знаете ли, официант в одном кафе, где любят встречаться авторитеты. Хорошее такое кафе, в пятизвездочном отеле. Там они чувствуют себя приобщившимися достойного их образа жизни. Интерьер, обслуживание. Официант мой — парень внимательный. Постоянных клиентов помнит. Батя же был из их числа. И был он у него буквально накануне. Официант видел Батю в «баварских» интерьерах, и видел с очень интересным человеком. И даже слышал, о чем они говорили…

Максим сделал паузу, пожалел, что не носит в кармане шоколадку «Твикс», тогда пауза была бы подлиннее, и вновь собрался фантазировать на вольную тему. И вдруг заметил, как посерел лицом собеседник. Смуглолицые, когда им становится дурно, всегда сереют. Петрунов же цветом лица вдруг стал похож на мышь.

— У вас что? Приступ? — забеспокоился Максим. Правда, искреннее беспокойство почти моментально переросло в подозрительность.

— Нет. Все в порядке, — просипел темнолицый Петрунов, — продолжайте, молодой человек.

— Ну… что тут, собственно, продолжать. Я уже все сказал. Человек этот погоны правоохранительные носит. И оказался в ненужное время в ненужном месте — запомнили его. И даже разговор запомнили. Такие дела, Николай Яковлевич.

Петрунов гладил руль «БМВ» — так рачительный сельский хозяин ласкает породистую свиноматку или несушку-рекордсменку. Ласкает, чтобы прийти в себя, отыскать опору в нестабильном мире. Сотрудник ФСБ успокоился на удивление скоро.

— Понятно. И какие вопросы ко мне?

— Я же говорю, фактически никаких, — пожал плечами Максим. — Подумайте, может, у вас в хозяйстве найдется что-нибудь, что сгодится для бедного журналиста, тогда и поговорим.

— Не обещаю.

— Ваше дело, я кормлюсь той информацией, которую имею.

Максим не прощаясь вылез из машины. Финал беседы ему понравился. Грамотный репортерский наезд. Сначала-то он прокололся, блеял невразумительно. А под конец разыгрался, показал класс.

Снег все еще сыпался. Но Максим Самохин более не походил на беспризорное животное. Он опять стал самоуверенным ловцом сенсаций, умеющим найти подход к кому угодно. И пропавшую жену он отыщет. Можно к цыганке не ходить.

* * *

Человек очень быстро перестает ориентироваться во времени и пространстве. Отними у него привычные знаки: рассвет, закат, куранты, отбивающие полночь по радио, синий циферблат телевизионного времени, и все. Исчезают дни и ночи, часы и минуты. Жизнь, обычно воспринимаемая как прямая из прошлого в будущее, превращается в бесформенную массу. Переменчивую и непознаваемую.

Пространство же неумолимо сворачивается. Не в соответствии с законом, открытым Эйнштейном, а просто и безжалостно. Необъятный мир усыхает до размеров обыкновенного подвала.

Нина, лишенная привычного времени и вырванная из привычного окружения, прикованная к кирпичной стене, чувствовала себя приговоренной. И вообще, мысли приходили исключительно невеселые. Впрочем, был и рецепт, как от них избавиться.

Неведомый тюремщик дал добрый совет — рассказать все об ассасинах. О них Нина и думала.

Она уже совершенно очухалась и чувствовала себя даже превосходно. Только руки затекли — кандалы ей выделили короткие. Она попробовала повертеться, чтобы найти более или менее удобную позу. Не преуспела. И стала вспоминать: раздумья тоже своего рода анестезия.

Ассасины — убийцы. Она подумала об ассасинах в связи с убийством этого пресловутого Бати. Максим и раньше о нем трендел: еще бы, авторитет! Максим любил писать о «личностях», кем бы они ни были. Но почему ассасины? Какие-то смутные ассоциации. Придется поднапрячься и получше вспомнить лекции и книжки, читанные в университете.

Ассасины — исмаилиты — раскольники — мятежники. Если можно именовать мятежом благородное решение вернуться к истокам. Как правило, желание испить водицы из незамутненного позднейшими наслоениями родника веры посещает правдоискателей или честолюбцев.

Кем был Исмаил, сын шестого имама из рода Алидов? Кем был сын Джафара ас-Садика? Он должен был после отца стать главой общины, но любил вино. Вино — запретное и манящее. Греховный веселящий напиток.

Гневливый отец отрекся от старшего сына, лишил пьяницу наследства.

Только сам ли Исмаил, люди ли к нему близкие пропили отнюдь не весь ум и не всю изворотливость. Была изобретена лукавая формула: имам из рода Али — непогрешим просто потому, что непогрешим. А значит, питие хмельного не может осквернить его. А значит, вино ему дозволено.

Пьющий Исмаил не дожил до полной победы или до полного раскола — как кому больше нравится. Имамом стал его старший сын — Мухаммад.

Так раскололи раскольников-имамитов. Исламские партии плодились и размножались.

Нина вздохнула. Атмосфера приготовленной, для нее (или не только для нее?) темницы располагала к воспоминаниям, сами собой в голову приходили предания из старины глубокой.

Утро ислама. Восьмой век от Рождества Христова. Чуть более ста лет минуло после Хиджры — переселения пророка Мухаммада из Мекки в Медину. Юность веры. Пора горячих споров и свершений. Счастливые времена для борцов за справедливость и для авантюристов.

Через сто пятьдесят лет после прихода в этот мир Сына Божия Иисуса христиане наслаждались гонениями и упивались мученичеством. Вера их крепла под пытками и в катакомбах.

Пророк, родившийся в год 570-й, проверял своих последователей в боях. Уверовавшие, осознавшие, что «нет Бога кроме Аллаха и Мухаммад пророк его», купались в победах. А где победы, там споры. Споры о вере.

Христианские, ничуть не менее жаркие, раздоры тоже пришли тогда, когда проявилась сила.

Потому что сила и лишь сила нужна тому, кто жаждет власти для себя, и тому, кто ищет правду, чтобы потом раздать ее окружающим, раздать очень часто силком.

Силой были и исмаилиты. Их было не много, но они держали в страхе города и страны. Их боялись власть имущие. Исмаилиты воспитали ассасинов.

Только зачем она должна рассказывать об этом меднолицему Рустаму? Он вполне мог бы найти все необходимые сведения в учебнике или в монографии по исламу.

Странной казалась мысль о том, что прекрасно говорящий по-русски, нарядившийся в национальные рубаху и шаровары тюремщик своего рода извращенец и хочет прослушать лекцию по исламоведению именно в темнице. Причем больное воображение продиктовало совсем странную причуду — что читать ее должна белокурая дочь франков. Мысль была настолько дикой, что поначалу Нина отвергла ее как неконструктивную. Хотя…

Версия «историко-религиозный извращенец» ничуть не хуже других и имеет право на существование.

Версия номер два: просто псих, зациклившийся на той же эпохе.

И версия номер три — самая невероятная и самая жуткая: вполне владеющий собой, более чем вменяемый и пресыщенный незнакомец попросту развлекается. Тогда годятся и разбросанные по разным квартирам йеменские кинжалы, и спектакль с похищением, и качественно-средневековое узилище, и даже убийство Бати.

Все три версии не сулят ничего хорошего Нине, выпускнице ЛГУ, скромной сотруднице Российской Национальной библиотеки.

Нина снова застонала и опять попыталась устроить поудобнее стянутые цепями руки. Кровь на запястьях высохла, зато появились синяки. Она хотела пропихнуть под кандальные браслеты рукава шерстяного свитера. Но безуспешно — черт бы побрал моду на рукава в три четверти! Черт бы побрал вообще нынешнюю моду: Нина вдруг почувствовала озноб, а джинсы и бирюзовый свитерок из ангоры никак не подходят для пребывания в полупервобытном узилище. Неотапливаемом.

Нина дрожала от холода и неизвестности. И от бессилия. Ведь маньяки и сумасшедшие не ведают, что такое жалость и милосердие, не знают, что их идеи и удовольствия вполне могут быть квалифицированы по какой-нибудь статье уголовного кодекса.

Если же тюремщики ее в своем уме и просто развлекаются, то дела обстоят еще хуже.

Больного можно обмануть, разгадав его больную логику, правила и законы, рожденные воспаленным воображением.

Скучающий мучитель в любую минуту поменяет правила игры. Его не объедешь на кривой кобыле обмана и в карете поддакиваний.

Нина опять не сумела сдержать стон.

* * *

Максим гнал машину обратно. Обратно — по Литейному, обратно — к «Публичке», обратно — к Коле Горюнову. Не получилось начать расследование с самого верха. Как человек практичный, он решил спуститься вниз. С небес на землю. Тоже очень прогрессивный метод. Кто сказал, что высматривающий добычу сверху орел охотится лучше, чем притаившийся в засаде камышовый кот?

Вот и он вернется в камыши.

В отделение Максима опять пропустили по гуведешному пропуску. На этот раз он даже не достал свою журналистскую карточку.

Оперуполномоченный Горюнов встретил посетителя неприветливо. По-хамски. Словно это не они вчера «дружили» против сотрудников центрального аппарата Колиного ведомства, а особенна против Николая Яковлевича из ФСБ. Коля даже не поздоровался, только кивнул:

— У меня дел — выше крыши…

— Понимаю. Не помог, значит, ДББ, все равно устроили головомойку?

— Напрасно иронизируешь… И за дело пистон получить обидно, а уж за игры с ножами… Как их Нина называла?

— Джанбия. — Максим наконец выучил трудное слово. — Она так и пропала. Ну да тебе это теперь все равно.

— Что значит «пропала»? — раздраженно переспросил опер. Обиженное равнодушие растворилось, как финский рафинад в кипятке.

Максим помолчал. Надо же дать человеку понять, как глубоко он ранил репортерское сердце, разыгрывая мудрого и непричастного к детским играм взрослого.

— Я же тебе вчера сказал, что она не вернулась. А сегодня я с Глебом… ну с этим библиотекарем, поехал в «Публичку». Там все вещи ее, сумочка, шуба — и никаких следов. Она прямо из отдела рукописей пропала. Такие вот дела…

— А сослуживцы?

— Видела ее одна старушка. Около четырех. Ты там когда-нибудь был? Там же шкафная изоляция. Люди могут годами работать рядышком и не видеть друг друга.

— Куда же она делась, по-твоему?

— Ума не приложу… — честно ответил журналист и выложил на стол микрофончик. — А вот это я нашел в ее сумочке. Такие, брат, дела.

Коля двумя пальцами взял кругляшок с антенной, повертел его туда-сюда и отложил в сторону.

— Корейская скорее всего игрушка. Для любителей…

— Любители пользуются литровыми банками, приставленными к стене, — перебил оперативника Максим.

— А это для богатых любителей. Посуди сам, батарейки в этой игрушке хватит максимум на два дня. Чтобы писать с этого микрофончика разговор, надо устроиться в метрах пятидесяти — ста, не дальше. И то качество поганое: помехи от чего угодно — от телевизора, радиотелефона, проигрывателя, я уж не говорю про электробритву и кофемолку — универсальные глушилки, когда речь идет о таких дешевых штучках!

— Ну, наши правоохранители, твое ведомство в том числе, постоянно жалуются на недофинансирование. Вот и решили работать экономно.

— У «наших», — холодно контратаковал Коля, — поседеешь, пока добьешься разрешения на прослушку, потом еще полжизни отдашь, пока подпишешь финансово-доверительные документы на аппаратуру. Потом очередь… И потом тратить с таким трудом добытый инструмент на пустяки!

— А из конфиската? Скажешь, не пользуетесь? — победно сверкнул познаниями журналист. Он никому не позволял заливать баки и вешать лапшу в своем присутствии.

— Пользуемся. Только зачем использовать ценный конфискат на твою супругу? — уже по-настоящему разозлился опер.

— Я и не говорю, что это вы. Но есть кое-какие сомнения…

Максим подробно изложил соратнику по кинжальному делу историю своих утренних мытарств. В частности, рассказал о полном отсутствии присутствия всех милицейских чинов, связанных с делом Бати. Потом почти дословно воспроизвел беседу с темноликим Петруновым.

— Видишь ли, Коля, уж очень лично он отреагировал. Пожелтел так, будто я ему рассказал о налете махновцев на его родовое гнездо. Скулами задергал, желваками заиграл. А я ведь только легкими штрихами набросал встречу Бати с кем-то, всего лишь с кем-то из органов.

— Значит, он и встречался, — подытожил журналистскую историю опер Коля, как и многие служители музы милицейской, музу безопасности не просто недолюбливающий, а откровенно не любивший. Они, милицейские, ничуть не удивлялись, услышав неприглядную историю о смежниках.

— То есть он Батино убийство и организовал? — Максим немедленно зацепился за типичную милицейскую реакцию. На прямые вопросы Коля отвечал осторожнее:

— Может он, а может, наоборот, он его дружком был. Вот и расследует смерть близкого человека.

— Хорошо. А куда Нина делась, он знает?

— На этот вопрос может ответить только Господь Бог и сам Петрунов, — опять состорожничал Коля. И потянулся к зазвонившему телефону: — Алло… Что? Кто? Буянит? Сейчас спущусь.

Оперативник не счел нужным посвятить Максима в тайну этого разговора. Он посмотрел на часы и начал собираться: не торопясь сложил бумаги в сейф, затолкал сигареты в сумку, надел куртку. Подчеркнуто не обращал внимание на Максима, оскалившегося, словно голодный шакал.

— Что? Пойдем? Мне еще пару очевидцев надо опросить…

— Пошли, — гордо ответил терзаемый любопытством журналист.

Впрочем, Коля не довел игру до конца. Когда они спускались по лестнице, он вдруг спросил:

— Тебе фамилия Ершов о чем-нибудь говорит?

Показное безразличие не обмануло догадливого писаку.

— Это он, что ли, внизу буянит?

Коля не ответил.

Уникальное зрелище — неожиданно впавший в буйство утонченный, высокообразованный человек, любитель Плутарха и Карамзина. Уникальное для кого угодно, кроме сотрудников милиции. Потому что именно эстеты, высоколобые знатоки латыни, столкнувшись с суровой прозой — а именно суровой прозой пишутся казенные формуляры, по которым живет и действует человек в погонах, — начинают неистовствовать и пробуют пробить своим высоким, хрупким лбом стену инструкций и равнодушия.

Научный сотрудник Публичной библиотеки Глеб Ершов уже был доведен до высшей степени буйства. Он уже не кричал. Он хрипел.

— Почему? Объясните, почему я не могу пройти к господину Горюнову? Вот мои документы. И объясните почему!

Дежурный, уже использовавший все имевшиеся в его распоряжении доводы: «Вас не вызывали», «У нас пропускной режим», «Зачем вы скандалите?» — на этот раз ограничился универсальным и сакраментальным:

— Не положено.

Глеб, интеллигентный человек, неинтеллигентно заскрипел зубами. Следующий этап — пена на губах и спазмы конечностей. Но, к счастью, вмешался Коля:

— Привет, ты чего тут бьешься?

Глеб не сразу заметил знакомые лица и продолжал битву с дежурным:

— Вы можете ответить мне, почему я, как законопослушный гражданин, не могу…

— Да можешь ты, можешь поговорить с оперуполномоченным Горюновым.

Глеб обернулся и посмотрел невидящими глазами на остановившихся в дверном проеме молодых людей.

— Привет. — Коля помахал рукой — так невропатологи проверяют реакцию пациентов.

— А… Это ты… — не сразу пришел в чувство Глеб. Все-таки бюрократическая машина — величайшее из творений рук и разума человеческих — за пять минут сделает из саркастически настроенного фраера лишенного чувства меры психопата.

— Привет. — Теперь Глеб заметил и Максима. — И ты здесь? Что же ты утром убежал так поспешно? Перепугался?

— Дела были, — буркнул обвиненный в трусости журналист, — не у тебя же жена пропала.

— У меня бы не пропала.

— Ты чего меня искал? — вмешался в ссору оперуполномоченный Горюнов.

— Дело есть, тебя, кстати, тоже касается, Менелай ты мой.

— Что ты этим хочешь сказать? — Максим точно знал, что слышал имя Менелай, причем не один раз. Но сейчас не мог вспомнить, кто это такой, и не понимал, почему Глеб назвал его Менелаем.

— Некогда шутки шутить. Ты тут кипятился, будто тебе скипидар налили вместо чая в гранд-отеле «Европа». А теперь время зря тратишь, — сказал Коля, твердо решивший не допустить очередной ссоры.

— Это я время зря трачу?! — чуть не задохнулся и без того взвинченный донельзя библиотечный труженик. — Я уже два часа пытаюсь до вас добраться. И по делу, между прочим.

— Вот и говори о деле, — с обидной ленцой проговорил Максим.

— И не обращай ни на что внимания, — опять попробовал разрядить обстановку оперативник.

— Ладно, он тебе микрофон показывал? — Глеб демонстративно обращался исключительно к Коле.

— Да, показывал, вы его у Нины в сумочке нашли.

— У меня тут появилась идея, кто и когда мог его подбросить. Я не знаю, рассказывала ли тебе твоя жена о нашей встрече с Караямовым?

— Каким Караямовым? Этим, с носом?

Глеб кивнул. Очень точное краткое описание.

— Это Нинин однокурсник, — он снова повернулся к милиционеру, — они встречаются временами. Изредка. Так вот, третьего дня он нашел Нину и даже зазвал в ресторан, мол, хотел познакомиться с ее мужем. Тебя, — в голосе зазвенела предназначенная для недостойного борзописца сталь, — она не нашла. Заодно старик Караямов просил проконсультировать одного ливанца насчет арабского фонда «Публички». Я с Караямовым знаком, и Нина попросила меня пойти с ней в этот кабак. Там вполне могли подсунуть в сумочку эту штучку.

— Старик Караямов? — засомневался Максим. Он помнил этого приятеля жены — обыкновенный мелкий посредник. — Зачем? Нет, это бред!

— Не перебивай. Во-первых, они расспрашивали про эти ваши джанбии. Пожалуй, с большим пылом, чем про фонды. А во-вторых, ты сегодня бежал быстрее лани, — Глеб замолк, дабы знатоки оценили парафраз из Пушкина, — я же расспросил милиционеров на вахте. Не могла же Нина просто испариться — кто-то должен был видеть, как и с кем она ушла.

Максим еле слышно щелкнул зубами: этот ученый крыс не просто заметил его собственный промах, но и исправил ошибку — с вахтерами поговорить всегда не вредно. Глеб невозмутимо продолжал:

— К счастью, мы пришли рано и смена, дежурившая вчера, еще не ушла. Сначала он, конечно, твердил, что ничего не видел и не слышал. Но потом стал добрее и вспомнил, что девушка, очень похожая на Нину, ушла часов в пять с какими-то носатыми парнями. Все были без верхней одежды и вроде бы шли пить кофе. Один из парней был похож на кавказца. Понимаешь? Она шла добровольно, значит, со знакомыми, а Караямов — он же вполне тянет в глазах милиционера на «лицо кавказской национальности». — Глеб всем своим видом давал понять, как он относится к таким вот милицейским этнографическим новшествам. Как ученый, он брезгливо реагировал на стремление постричь всех под одну гребенку. А рассказы сослуживцев и коллег, как назойливо милицейские патрули проверяют у них документы — среди петербургских историков есть и армяне, и курды, и грузины, — убедительно доказывали, насколько беспринципна эта формула — насчет выходцев с Кавказа.

— Старик Караямов в серьезные дела не путается! Не того калибра деятель… — продолжал спорить Максим.

— Он — нет, а насчет его ливанского партнера не поручусь.

— Глеб дело говорит, — вмешался Коля Горюнов, — эта версия ничуть не хуже твоей, с Петруновым. У этих, во всяком случае, была возможность засунуть в сумочку микрофон. Виделся ли Петрунов с Ниной, мы даже не знаем. К тому же обе версии могут смыкаться — не зря же твой Николай Яковлевич все про иностранные контакты судил-рядил.

С этим вариантом Максим был готов согласиться. Ведь Коля подстелил соломку на то место, куда упало журналистское самолюбие. Согласившись, он немедленно начал крутить версию:

— На Караямова надо наехать! Как его найти, ты знаешь?

Глеб отрицательно помотал головой.

— Ну подумай, вы же знакомы были, телефончик там, адресок… Пораскинь мозгами!

— Нет. Разве что у Нины. — Глеб вдруг бросился бежать. Убежал он, правда, недалеко. В углу стоял большой пакет: как выяснилось, предусмотрительный ученый прихватил оставленное Ниной на рабочем месте имущество — и шубку, и сумочку, и бумаги.

— Вот, — он протянул сумочку Коле, — тут должна быть записная книжка.

Максим проворно перехватил и сумочку, и инициативу. Он вытащил из рюкзачка кожаный блокнотик, отбросил сумку Коле и принялся листать Нинин телефонный блокнот.

— На «Ка» — ничего, как твоего Караямова зовут?

— Игорь…

— Ага, вот, Игорь Караямов, домашний — «два тринадцать сорок четыре пятьдесят один». Отлично. Пошли звонить?

Довольный собой, репортер лучезарно улыбнулся соратникам. В мрачноватом помещении дежурной части будто солнечный зайчик заиграл. Журналисты, утеревшие нос конкурентам и коллегам, умеют быть лучезарными.

— Ладно, идем, — махнул рукой оперуполномоченный Горюнов. Вообще-то, он собирался доделать кое-какие дела и идти домой…

— А может, лучше домой — вдруг Нина тебе звонила? — Глеб опять предлагал дело. Максим простил ему этот грех.

— Ладно, тогда едем!

До Лоцманской они добрались в один момент.

Автоответчик исправно поведал, кто и зачем разыскивал прогрессивного журналиста Самохина: звонили из редакции, издатель напоминал, что уже пора сдать рукопись для шведов, какая-то девушка с тоненьким голоском сообщала, что она просто мечтает взять интервью у такой знаменитой личности. И все.

Звонка от Нины не было. И никто не потрудился объяснить, кто и зачем похитил супругу сотрудника передовой газеты «Невский голос».

Дозвониться до Караямова тоже не удалось. Сплошные обломы. Максим предложил гостям выпить кофе — хоть маленькое, а утешение.

Заснуть, когда руки слегка вывернуты назад и прикованы к холодной стене увесистыми цепями, практически невозможно. Однако небывалое бывает, и Нина сама не заметила, как задремала.

Разбудил ее неведомый тюремщик. Он опять сумел войти в темницу незаметно. Остановился шагах в пяти от пленницы и молча разглядывал ее. Именно пронзительный взгляд и потревожил Нину. Неприятный взгляд. Любопытствующий. Так энтомолог смотрит на новый подвид мухи цеце. Радость первооткрывателя, перемешанная с нетерпением, — очень хочется схватиться за скальпель, или чем насекомоведы проводят вскрытие?

На этот раз посетитель был одет по-европейски. По-спортивному. Но с головы до пят сплошное комильфо. Светло-бежевая замшевая куртка, под ней — белоснежная водолазка, коричневые бархатисто-вельветовые брюки и в тон к ним мокасины. На этот раз то ли из-за переодевания, то ли потому, что перестало действовать неведомое снадобье, Нина его узнала. Ливанский партнер старика Караямова, великолепный господин Муса.

— Добрый день… — Он сразу заметил, что Нина открыла глаза.

— Значит, сейчас день — полезная информация. А какое число, не подскажете?

— Вам это сейчас не пригодится. Поверьте.

— Что еще мне не пригодится, многоуважаемый Муса?

— О, вы, я вижу, пришли в себя! Отлично! — Непроницаемое лицо и ровный голос.

— В европейском костюме вы совсем другой!

— Как говаривал Сираджад-Дин: среди роз будь розой, среди шипов — шипом.

— Я не вода, но мягок, я не огонь, но обжигаю, и принимаю ту форму, что сейчас нужнее… Кажется, Руми?

— Вы похвально начитанны… — Излишняя книжность речи превращала обыкновенные слова, произносимые гостем из Бейрута, в зловещие пророчества.

— Спасибо за комплимент, — слабенько улыбнулась узница. Очень хотелось пить. Просить не хотелось.

— Тогда вы наверняка вспомнили про ассасинов.

— Вы что, и в самом деле хотите услышать историю про горную крепость Аламут?

— Могу и про нее, раз вы решили начать с алифа.

— Ладно, — совершенно неожиданно согласилась Нина. По большому счету, если закрыть глаза и не обращать внимания на кое-какие неудобства, ситуация скорее комическая, чем трагическая. Спектакль в стиле комедии дель-арте и декорация как из «Дона Карлоса».

— Значит, так, жил-был человек, звали его Хасан Ибн-Сабах, и был он исмаилитом. Очень идейным. И решил он сражаться за идею, в которую верил. И захватил крепость в горах. То есть сначала он стал гостем владельца этого замка, а уж потом занял хозяйское место. Злые языки потом утверждали, что подлинного владетеля, доброго и поверившего идейному Хасану Ибн-Сабаху, бросили в подвал и заковали в железа. — Нина не удержалась и звякнула кандалами. Она сама не понимала, отчего так веселится. Посетитель невозмутимо ждал продолжения.

— Так вот, — она старалась придерживаться тона подлинной сказительницы, — крепость эту называли Аламут, или Алух Амут, Орлиная выучка. Наверное, сам хозяин и придумал говорящее название, гнездо, школа, где орлята учатся летать, именно в этом гнездовье в горах Аль-бурса почти два столетия и выкармливали грозных исмаилитских птенцов.

Господин Муса солидно кивнул и выпрямился. Стоять ему было явно неудобно. Но не Нине же заботиться о госте.

— Сожалею, что не могу предложить вам стул. Итак, для нас особый интерес представляют птенчики, именовавшиеся фидаи. Младшие птенчики в семье, и семейство относилось к ним потребительски. Их обучали языкам, поэзии, философии, их учили владеть оружием, были и уроки рукопашного боя. Такая горная школа Шао-Линя! Их готовили к подвигу — к подвигу, который распахивает врата рая. А рай — это цветущие сады, роскошные дворцы и прекрасные женщины — гурии. Именно о таком рае грезили младшие птенчики, а старшие не спешили разъяснить, что рай — понятие условное. Зачем? Был бы подвиг! А подвиги не заставили себя ждать. Один такой птенчик ножом зарезал великого визиря Низама ал-Мулька, — визиря, верно служившего и Алпарслану, и Мелик-шаху. Визирь шел к жене, но не успел войти в желанный шатер — нож птенчика остановил государственного деятеля. И верно, зачем он, сторонник сильного государства, исмаилитов преследовал, псевдоним «Порядок державы» сам себе присвоил, да еще и книжку о политике написал? Макиавелли Востока! Впрочем, Низам ал-Мульк не остался в одиночестве — я точно не помню, но, по-моему, фидаи сумели убрать около восьмидесяти человек. И даже одного крестоносца, франка. Наверное, тогда европейцы и позаимствовали само слово. Добрые учителя давали птенцам гашиш, чтобы рука не дрогнула в неподобающий момент, чтобы вера не отступила. Их и называли гаши-шийун, «х» с придыханием французы пропускают, вот и получились ассасины. — Нина замолчала. Она выложила все, что сумела припомнить. Вопрошающий слушал внимательно. Теперь он столь же пристально вслушивался в тишину. Девушка не выдержала:

— Я ответила на ваш вопрос?

— Вы только подвели к ответу… Подвели очень и очень умело. Меня еще во время первой встречи восхитила ваша начитанность. Только зачем же останавливаться на полпути?

Нина помотала головой:

— Боюсь, я не совсем понимаю…

— Все вы прекрасно понимаете… С такой-то памятью! Не надо притворяться. Я вас уверяю, когда я спрашиваю, я знаю, что мне могут ответить, а если по каким-то причинам не хотят — есть возможность заставить! — Господин Муса говорил и держался предельно спокойно. На маньяка не походил.

— А если я все же не понимаю, что, пытать будете?

— Фу, гадость какая! Я похож на зверя? Это здесь у вас методы — паяльники какие-то, топоры, людей по шею в землю закапывают, сигаретами прижигают… Не цивилизованно как-то.

— А это, — Нина обвела глазами бутафорскую темницу, — апофеоз гуманизма. Так же, как методы, при помощи которых вы сюда меня доставили!

— Вам же не было больно! И поверьте мне, человек, прикованный американскими наручниками к батарее, чувствует себя куда хуже, — спокойно заметил ливанец. И был прав.

Нина решила не ввязываться в спор. С ее точки зрения, похищение есть похищение, и не важно, как загнали жертву в узилище — пинками или посредством дурман-травы. Но спорить бесполезно — все равно Запад есть Запад, а Восток есть Восток. Поэтому она просто закрыла глаза. Господин Муса немедленно сообразил, что ответа не будет.

— Значит, предпочитаете молчать. Вынуждаете меня перейти к резким действиям. Прискорбно.

Редкое словечко «прискорбно», — кто его сейчас помнит, кроме филологов-русистов! — а для гостя из Бейрута вполне живое слово.

— Кто вас русскому учил, не скажете?

Он определенно удивился. Впервые дрогнуло неподвижное лицо. Брови поползли вверх.

— А в чем дело? Какие-то ошибки?

— Нет, для человека, у которого родной арабский, вы говорите просто потрясающе, только лексика устаревшая.

— Спасибо, я буду внимательнее. Мой первый учитель жил в Бейруте с двадцатых годов. До того он преподавал в одной из гимназий Петербурга.

— Тогда все ясно, — кивнула Нина.

— Только мы отвлеклись… Я так понимаю, что отвечать вы не будете.

Она снова опустила глаза. Господин Муса выждал положенное для ответа время и вздохнул:

— Зачем? Зачем лишние хлопоты и мне, и вам. Вы знаете, что я смогу заставить вас говорить.

— Наркотики?

— Зачем? Просто древние рецепты. Их же очень много, и таких разных. Питье, которое развязывает языки, бальзам, который втирают в голову, и человек говорит правду, и только правду. Его использовали, когда допрашивали ведьм. Очень охотно отвечают самые упорные, правда потом лысеют. Или курение, от него кружится голова и тоже хочется во всем признаться. С чего начнем?

Нина вдруг вспомнила достойный кинематографический ответ мужественного товарища Сухова: «Лучше, конечно, помучиться». Очень впечатляет. Только мучиться не хотелось.

— Я правда не знаю, о чем рассказывать.

— Так уж… Ладно… — Если бы ливанец читал Мольера, он бы непременно добавил: «Ты сам этого хотел, Жорж Данден». Или не в его правилах цитировать иностранцев?

Господин Муса медленно дошел до дверей. Они тут же распахнулись. Видимо, некто бдительно стоял на часах. В темницу вошел черный и носатый человек, на нем, как и на ливанце во время первого посещения, были шаровары и рубашка, только не белые, а черные. Человек в черном нес небольшой столик. Очень красивый, очевидно, старинная затейливая резьба, гнутые ножки. На столике тесненько стояли банки и кувшинчики. Бронзовые и стеклянные. Богато изукрашенные. Тоже пришельцы из прошлого. В век конструктивизма создатели посуды не обременяют себя излишней работой.

Ливанский партнер старика Караямова кивнул и склонился над столиком. Часовой в черном замер, на этот раз по эту сторону тюремных дверей.

Почему-то судьба решила, что этот день Максим должен посвятить крайне неблагодарному занятию. Ожиданию. Ждать мало кто умеет. Моторный и проворный журналист предпочел бы четыре погони. Но был вынужден ждать.

Утро он провел в карауле возле Большого дома. Теперь дежурил у дома старика Караямова. И все равно это лучше, чем сидеть дома и тоже ждать, только неизвестно чего.

Пока они с Колей Горюновым и Глебом пили кофе, он пару раз набрал номер, указанный в записной книжке напротив фамилии Караямов. Ответа не дождался. И решил выяснить адрес Нининого приятеля. Бизнесмен Караямов, оказывается, жил не очень далеко, в конце Загородного проспекта. Разговор все равно предстоял не телефонный, поэтому лучше сразу устроить личную встречу. Чтобы друг ливанского банкира, интересовавшийся джанбиями, не успел сам приготовиться и подготовить партнера по бизнесу.

Коля сослался на дела и отказался составить компанию предприимчивому репортеру. От помощи библиотекаря Глеба Максим отказался сам. И вот теперь сидел в своей «девятке» и не отрываясь смотрел на подъезд, боялся пропустить носатого приятеля супруги.

Мимо, мимо, мимо по узкому проспекту мчались машины, торопились прохожие. Час пик — шесть вечера. Закончен рабочий день. Снег прекратился. Даже некое подобие солнышка проглядывало сквозь тонкие облака. Почему бы и не прогуляться? Нормальные люди и гуляли — просто так и по магазинам. Только озабоченные идиотскими тайнами репортеры вместо приятных прогулок посиживали в засаде.

Так или примерно так ругался про себя лукавый мастер пера. Лукавый, потому что на самом деле не променял бы свое пусть утомительное ожидание, свою гонку за кинжалами и остальные приключения на спокойную обывательскую рутину. Больше всего на свете Максим Самохин боялся зачахнуть от тоски и скуки.

Пока не зачах. А даже встрепенулся всем телом, точь-в-точь боевой конь, заслышавший сигнал горна. Напротив караямовского подъезда остановилась темно-синяя «вольвочка» — хороший знак. Глеб рассказывал, что в ресторан их везли именно на «вольво». С заднего сиденья довольно тяжело выбрался еще не старый, точнее, просто молодой, хотя и грузный человек. Солидно облаченный в темно-зеленое кашемировое пальто, шея укутана пестреньким кашне, ярко блестят тонкие штиблеты — в таких нельзя месить уличную слякоть, они своего рода знак: владелец пешком ходить не любит. Над знаковым, предпринимательским одеянием нависал длиннющий нос — ошибиться было просто невозможно. Максим всего один раз видел старика Караямова, и то мельком. У Нины дома, когда они еще не были женаты. Тем не менее он не усомнился ни на секунду: он, старик Караямов.

Охраны у предпринимателя Караямова не было. Видно, до телохранителей нос (не физический, а банковский) не дорос. Караямов жестом генсека помахал шоферу и двинулся к парадной.

Максим тоже не стал медлить. Хлопнул дверцей, пискнул замком сигнализации и кинулся следом.

Старик Караямов стоял возле лифта, важно опершись об обшарпанную стену локтем. Не прибавить, не убавить — врожденная важность и величина. На фоне нищеты и развала. Дом нуждался в капитальном или хотя бы в косметическом ремонте.

Максим, дабы не спугнуть жертву, старался подниматься тихо и равнодушно. Получилось, судя по всему, плохо. Скорее всего репортера выдал хищный блеск в глазах. Предприниматель засуетился, вдруг раздумал подниматься на лифте и скоренько засеменил наверх. Жил он на четвертом этаже, Максим догнал его между вторым и третьим:

— Здравствуй, торопливый ты мой! Узнаешь?

— Что вам нужно? — Караямов все еще надеялся добраться до своей квартиры.

Журналист лишил его надежд и иллюзий. Прижал франта к стене и крепко ухватил за пижонское кашне в огурцах:

— Я спросил, ты меня узнаешь?

Караямов опустил голову и грустно, словно голодный пеликан, помотал носом. Он вообще походил на пеликана. Круглое тельце на довольно худых и коротких ногах и поместительный клюв.

— Тогда я напомню. Я муж твоей сокурсницы, Нины. Теперь припомнил?

— Нет, — продолжал упираться Караямов.

— Придется освежить твою дурную память. — Максим стал медленно наматывать кашне на ладонь. Старик Караямов глухо пискнул и закивал. — Значит, вспомнил. А теперь поведай мне все, что знаешь, о своем торговом партнере из Ливана. Заодно скажи, с какого перепуга ты решил знакомить его с моей женой?

— Его зовут Муса, — прошипел Караямов и замолк, широко открыв глаза, всем своим видом давая понять, что говорить без воздуха он не может. Максим ослабил хватку. — Он богатый. У нас занимается трансфертными операциями. Переводит деньги за границу. Это довольно выгодно… — Освобожденный Караямов захлебывался словами и кислородом. Он даже пустился в рассуждения о прибыльности трансфертных сделок, но Максим зорко следил, чтобы допрашиваемый бизнесмен не слишком уклонялся от заданной темы.

— При чем тут Нина?

— Он просил. Сказал, что хотел бы узнать о фондах «Публички», и просил познакомить с кем-нибудь оттуда. А потом добавил, что вроде там работает жена какого-то журналиста, который нашел что-то интересное, экспонат что ли. Так хорошо бы с ней и познакомиться. Я сразу подумал о Нине.

— А почему он тебя попросил?

— Мы же партнеры, — жалобно улыбнулся «пеликан». В ходе допроса с предпринимателя слетели вальяжность и элегантность — так облетает одуванчик, стоит на него дунуть посильнее.

— Где можно найти твоего Мусу?

— Мы встречались в «Баальбеке»…

— А теперь? Ты что, не звонил партнеру? — Свободной рукой Максим вытащил из кармана караямовского пальто радиотелефон. Как доказательство непременных телефонных бесед.

— Сейчас. — Тот судорожно достал уже из внутреннего кармана кусочек картона — визитку партнера. Все как положено: Муса Адиль, адрес, телефон, телефакс и серебряными буквами: «Представитель Бейрутского банковского дома».

— Адрес его или офиса?

— Я же говорю — «Баальбек».

— У него что, на визитке адрес кабака? — Максим вновь сдавил шею собеседника.

— Да, — поспешно закивал предприниматель, испугавшийся очередного приступа удушья.

— Несерьезно как-то без офиса.

— У них на Ближнем Востоке принято вести дела в кафе.

— И звонил ты ему туда?

Караямов кивал клювом энергично и решительно, чуть не бил себя в грудь.

— Ладно, верю, пока. — Максим оттолкнул пеликанообразного бизнесмена. Тот ударился о выступающий угол, мягко сполз вдоль стены на пол. Точкой в допросе стал кусок штукатурки, отделившейся от потолка и шмякнувшей Караямова по темечку. Ударился он вообще-то не сильно, просто дом действительно нуждался в ремонте. Журналист не стал поднимать и отряхивать Нининого знакомого, запихнул в карман телефон и визитку и отправился по своим неотложным делам.

Сначала Максим решил поехать в кафе «Баальбек» один. По здравом же размышлении подумал, что помощник не помешает, и на удачу набрал номер рабочего телефона Коли Горюнова. Коля ответил почти сразу. Внимательно выслушал мелодичное пиликанье: музыка — неотъемлемая часть радиотелефонной связи. Потом выслушал приглашение поужинать. Тигр «Невского голоса» объяснил, почему ужинать они будут именно в «Баальбеке», расположенном на Миллионной улице.

— А кормят-то там хорошо? — вяло поинтересовался оперуполномоченный и, не дожидаясь гастрономических обещаний, согласился встретится ровно через пятнадцать минут на углу Невского и Садовой.

Еще через десять минут проголодавшиеся мужчины стояли у неприметных дверей. Стояли в раздумьях. Половина седьмого, самое обеденно-ужинное время, а двери, украшенные причудливо усыпанной арабесками дощечкой с надписью «Баальбек», заперты на засов.

Пришлось стучать долго и упорно. Так, чтобы швейцар-привратник осознал, что клиенты не уйдут ни под каким видом. Привратник осознал и выглянул.

— Поужинать у вас можно? — Максим тут же засунул в щель ногу.

— Снято на мероприятие, — нелюбезно ответил парень в камуфляже. Теперь в России принято обряжать швейцаров не в ливреи, а в комбинезоны десантников.

— Да ладно, браток, мы ненадолго, только поесть, — вступился Коля и подкрепил просьбу демонстрацией милицейского удостоверения. Подействовало.

В красивом мраморном зале было угнетающе пусто. Только фонтан журчал да негромко голосом Шарля Азнавура пел магнитофон. Никаких накрытых столов и прочих приготовлений к мероприятию. В углу рядом со сверкающим бутылками и елочными гирляндами баром скучали два официанта в фесках.

Коля сразу выбрал угловой столик. Максим было последовал за ним. Потом оглянулся, увидел, что обслуга вовсе не намерена торопиться к гостям, решил, как Магомет, пойти к горе, то бишь к бару. Он взял со стойки меню, бегло перелистал, официанты по-прежнему безмолвствовали. Тогда волк петербургской прессы пошел напрямик — ударил согнутым указательным пальцем по донышку фески. Достучался. Его заметили. Парень даже вскочил.

— Нам два кебаба. И еще — пригласи, пожалуйста, господина Мусу Адиля. К нему разговор есть.

Теперь официант стал передвигаться не просто быстро, а очень быстро. Видимо, любил, когда заказывали кебаб с добавкой.

Максим не успел дойти до облюбованного Колей столика, как возле него выросла массивная фигура в смокинге.

— Кебаб делают. А вот господина Мусы нет. Может быть, вы хотите что-то передать?

— Нет, мы подождем, — холодно проговорил Максим. Потом скинул куртку, извлек из кармана джанбию, с грохотом положил ее на стол и уселся напротив опера. Человек в смокинге не двигался. — Идите, идите, мы подождем, — настойчиво посоветовал ему Максим.

После второго приглашения уйти тот отчалил, однако вскоре вернулся с блюдом и приборами. Кебаб выглядел дивно.

— Ты чего так напролом прешь? — Коля сам наполнил свою тарелку, пока метрдотель обслуживал Максима.

— И водички минеральной, — удовлетворенно кивнул журналист, он любил, когда с ним обращались обходительно. — Самый верный путь, ты гляди, как засуетились. — Он кивнул вслед уходящему гиганту.

— Пространства для маневра не оставляешь, сразу козыри на стол…

— Здесь это сработает. — Максим довольно ухмыльнулся и принялся за очередной кусок воистину дивного кебаба.

День, который Максим провел в засаде, а Коля, как обычно, в беготне по своему району, работал на аппетит и хорошее пищеварение. С мясом они управились в шесть секунд. И размякли. Расслабились настолько, что, когда вместе с грузным человеком в смокинге к их столику подошли два парня в грязных свитерах и джинсах, не сразу почуяли неладное.

А когда поняли, что их, красу и гордость Центрального РУВД и региональной прессы, сейчас будут выгонять, то попробовали вскочить. Но тут выяснилось, что сопротивляться они не в силах. Мешает слабость в конечностях. Таким образом, два не очень-то могучих — затылок не сливается с шеей, и бугры бицепсов под свитерами не катаются — паренька накидали тумаков вполне тренированным ребятам. Побили и выгнали из заведения под названием «Баальбек», причем, пока юнцы обрабатывали Колины и Максимовы ребра, печень и прочие внутренности, могучий деятель в смокинге бормотал насчет мелких шантажистов, от которых совсем житья не стало честным и порядочным содержателям заведений общепита.

Когда опер и журналист очухались, уже стемнело. Значит, они провалялись на тротуаре минимум час — ведь били их не слишком долго. И даже не чересчур сильно. Странно, что оба лишились чувств. Но били обидно. Особенно запомнились два заключительных пинка — под зад.

— В голове шумит, — пожаловался Максим.

— У меня тоже, — согласился Коля, — это либо шашлык, либо минералка. Сволочи… Придется ими заняться.

— Но не сейчас же. — Невзирая на шум в голове, журналист сумел быть благоразумным.

Милиционер тоже внял голосу рассудка.

* * *

Вызванный условным стуком в потолок, господин из Бейрута вскоре вернулся. Такой же деловитый, как и был. И тут же продолжил допрос:

— Вы, как я понимаю, упорствуете. То есть без моих настоев не обойтись. — Он немного помолчал и вдруг запустил каламбур: — Без моих настоек и настояний.

За время его отсутствия Нина успела разглядеть аптечку на столике. Такие склянки и жестянки, какие раньше она видела во Львове, в аптечном музее. Квадратные бутылки прозрачного стекла — каждую грань стеклодув украсил рельефом, изображающим бутон розы. Низенькие пузатые бронзовые или медные коробочки на гнутых или резных ножках, что-то подобное слабенькие европейские дамочки использовали для хранения нюхательной соли. На крышке каждой коробочки — ручка, тоже в виде розы. Очень своеобразная аптечка. Или набор снадобий нельзя называть аптечкой?

— Что ж, сначала сделайте глоток.

Господин Муса разболтал в крошечной мензурке капли, потом добавил в питье часть порошка и с нежной улыбкой протянул стакашек Нине. Она не пошевелилась. Закованный в кандалы человек вовсе не обязан рьяно набрасываться на неведомую гадость. Ливанец пожал плечами и подошел ближе:

— Уверяю вас, это абсолютно безопасно. — Он поднес мензурку прямо к Нининым губам и с ловкостью опытного медбрата попробовал влить содержимое ей в рот. Почти удачно. Нина усердно отфыркивалась и отплевывалась, но все же значительная часть снадобья попала по назначению.

— Вот и ладно. — Тюремщик отступил с умиротворенным вздохом и стер капли целебных плевков с ладони и щеки. — Теперь освежимся. — Он щелкнул зажигалкой и подпалил пучок коричневой соломки, укрепленной в бронзовом поставце. Темницу заволокло дымом, но дышать стало как-то странно легче.

— Дышите глубже, — наконец сумела выговорить пленница.

— Вот-вот, — кивнул ливанец, — давайте я вам немного помогу. Итак, ассасины древние и современные… Припоминайте.

— Убийство Бати и кинжал на поясе — очень похоже… — медленно начала девушка.

— Вот-вот, продолжайте.

— Он был готов умереть, действовал, как фидаи. И эти буквы на рукоятке ножа: ра, ба, ха, нун. Это же ребхан — гамадрил, символ ориентированной силы и организованного ума.

Нине совершенно неожиданно стало ясно, что она знает и помнит все-все увиденное и услышанное во сне и наяву. Все, даже о чем думала давно и мельком. Помнит себя в детской кроватке и свою первую прогулку. Помнит чуть не наизусть прочитанные книги. И эти невесть откуда свалившиеся на нее знания. Только она и может верно их истолковать. И не только может, но и должна.

— Да, да, верно, — азартно шептал господин Муса.

— Маймун, обезьяна, Абдаллах Ибн-Маймун, сын обезьяны — так звали одного из исмаилитских лидеров. Его имя тоже украшает кинжал. Кинжал — это след. След, который оставит ассасин. Чтобы знали. Чтобы помнили. Чтобы боялись.

— Да, вот видите, два глотка настоя, приготовленного по тайному рецепту, — и откровение становится близким и ясным. Это в вас говорит нафс — ал-кулль.

— Мировая душа, — словно эхо, перевела арабские слова Нина. Вообще-то, это выходило за рамки ее чахлых познаний в арабском, но сейчас слова сами соскакивали с языка.

— Да, Мировая Душа, созданная волею Мирового Разума. И именно Мировая Душа, стремящаяся к совершенству, и создала все сущее. Нашу жизнь. Этот несовершенный, неидеальный окружающий нас мир лишь отражение Мирового Разума. А чтобы обрести спасение, следует познать его. Правда, хорош напиток познания?

— Вы называете себя «самит» — говорящий. Вы считаете, что умеете растолковывать людям мысли пророка, вашего пророка…

— Да, так Харун толковал речи Мусы, а Бутрус объяснял смертным проповедь Исы…

В узилище стало по-настоящему темно, душистый дымок обволок и без того тусклую лампочку. Тем внимательнее Нина вслушивалась в слова ливанского банкира. Договорить ему, правда, не дали. Опять кто-то постучал в потолок.

— Запомните то, что я сказал. — Господин Муса вплотную придвинулся к Нине, она почувствовала нервное дыхание, глаза его смотрели пристально, не мигая. — Запомните, — повторил он и поспешно вышел.

* * *

Максим яростно давил кнопки изъятого у старика Караямова радиотелефона. Снова и снова набирал связной номер знакомого бригадира андреевцев.

Картинка — глупее не придумаешь: названивать по радио, сидючи рядом с вполне нормальным домашним телефоном. Ученый журналист сознательно выбрал глупость. Бандиты, по крайней мере петербургские, питают непонятную слабость к легко прослушиваемой радиотелефонной связи. А дозвониться было просто необходимо. Его, лучшего репортера города, превратили в мальчика для битья. Сердце и душа жаждали мщения. «Око за око, мера за меру», — бормотал Максим, в очередной раз нажимая кнопку «повтор». Наконец ответили.

— Привет, дружок! Самохин беспокоит, — поприветствовал знакомца журналист и тут же перешел к делу: — Помнишь, о чем вчера шла речь?.. Будешь отвечать за базар?.. Что значит, что такое… Местечко я знаю, где те, кто Батю накрыл, обретаются. Хочешь адресочек?.. Есть, есть свой интерес… Они на меня тоже наехали. Жену сгрябчили… Хорошо, я с вами не пойду, но буду неподалеку. А как дело сладится, звякни. Вот номер «Дельты».

Максим удовлетворенно вздохнул. Через два часа андреевцы разберутся с грубиянами из «Баальбека». Бригадир согласился на удивление легко. Ни с кем не посоветовался. Впрочем, это его дело. У Максима же своя головная боль — эти наглецы ведь не только из кафе их выкинули, они потом следом ехали. На бежевом «жигуленке». Хвост засек Коля, когда высаживался у собственного дома. Благородный репортер, несмотря на шум в голове и слабость во всем теле, прежде чем ползти домой, доставил до дому втянутого в переплет приятеля. И благородство тут же было вознаграждено: теперь он наверняка убедился, что хвост в «Жигулях» — это вовсе не шакал Сараевский. Круг замкнулся на «Баальбеке» — вот тогда он и решил связаться с решительными андреевцами. А сказано — сделано.

* * *

Слово превратилось в дело, когда шестеро грузноплечих молодцев переступили порог изысканно обставленного кафе «Баальбек». Молодчики резво разбрелись по залу, попутно обсуждая меню и выбор напитков. «Баальбекская» обслуга — все те же два официанта — незаметно слиняла.

— Братва, чой-то никого нет? — немедленно возмутился один из посетителей.

— Нехорошо, — охотно поддержал его второй. — Посмотрим в служебных.

Двое отправились искать персонал. Третий вернулся в холл и задвинул внушительных размеров защелку.

Трое самых внушительных остались в обеденном зале. Они уселись за центральный столик и даже для вида расслабились.

— Пока никого, — выглянул из кухни один из ребятишек.

— Поищи, не умерли же они.

Поиски не затянулись. Совершенно внезапно в кафе погас свет. Одновременно грохнул выстрел, и кто-то свой или чужой крикнул: «Шухер, ложись».

Ребятишки в зале схватились за пистолеты — благо не хитрая задача выдернуть игрушку из заплечной кобуры. И не в первый раз они это делают. Со стрельбой тоже тянуть не стали.

По залу метались тени и вспышки. Грохотали выстрелы. Шла настоящая тотальная война — все против всех.

— Ни черта не понимаю, — прошипел один из посетителей и, уже громко, крикнул: — Уходим, кто может.

Еще какое-то время стреляли. Потом все стихло так же неожиданно, как и началось. Еще через некоторое время вспыхнул свет. Теперь любой желающий мог посмотреть, каковы последствия скоротечного огневого контакта. Желающие были, но не давешние плечистые посетители, а явно пришедшие не пообедать парни — в комбинезонах, ремни через грудь крест-накрест, на головах у всех вязаные шапочки. Их не шестеро, а минимум пятнадцать, все с развитым плечевым поясом. И еще двое нормального телосложения. И еще недавно вышвырнутый отсюда Коля Горюнов.

Вся компания стояла в задымленном порохом зале и озиралась, каждый оценивал дело рук своих.

Расколотый пулями мрамор, покореженные столы и стулья, битые бутылки, в углу тело в кожаной куртке — один из предыдущих посетителей. Уже не дышит.

Из подсобных помещений вывалилось еще человек пять в комбинезонах.

— Там еще два трупа, один такой же, по-моему, проходил по оперативкам андреевцев, а второй худенький, похлипче. И девчонка в подвале, рядом с овощехранилищем, там дым какой-то странный. А она к стенке прикована. Во козлы!

— Какая девчонка? — встрепенулся оперативник Горюнов.

Он бросился туда, услышал, как зазвонил выроненный бандитом радиотелефон, машинально схватил трубку и услышал неподражаемый голос журналиста Самохина. Его ликующий баритон ни с чьим голосом не спутаешь.

— Ну вы даете, какой фейерверк! Я и видел, и слышал. Только двое сбежали.

— Ага, сбежали. Ты лучше приходи. Нина вроде здесь. Вроде цела.

Коля нажал на кнопку «отбой» и уже медленно стал спускаться в подвал.

В обеденном зале кафе «Баальбек» тихо то ли журчала, то ли звенела капель. Копия «Фонтана слез» уцелела в бою.

* * *

Жаркий бой в «Баальбеке» был замечен в небесной канцелярии. Неожиданно потеплело. Застарелый снег, который власти обещали убрать, как и следовало ожидать, растаял сам. Так что мэрия сэкономила на уборочных, машинах и могла вложить деньги в любое другое, более пышное и помпезное мероприятие. В дельфийские игры, в банкет по случаю наступления весны — Петербург ничуть не хуже Рима, почему бы сейчас на фоне соперничества за Олимпиаду не отпраздновать мартовские иды? В Риме же праздновали, а мы, твердокаменные приверженцы культуры, возродим.

Правда, вместе с неожиданным теплом вылезли другие дыры. На тротуары с домов полетели сосульки и отсыревшая штукатурка. Но на борьбу с этим массовым явлением денег все равно не хватало, а потому и тут, выставив «заборчики», решили ждать, когда все образуется.

Именно такой предупредительный заборчик стоял возле Большого дома на Литейном. А рядом с краснофлажковой оградкой притаилась Максимова «девятка».

Согнанные на проезжую часть прохожие шли сплошным потоком, поэтому Коля и Максим, выбравшиеся из недр Городского управления внутренних дел, вынуждены были пережидать. Впрочем, ожидание на теплом весеннем сквозняке могло пойти обоим только на пользу. После совещания в кругу высокопоставленных и золотопогонных милиционеров молодые люди выглядели как двоечники в эпоху застоя, которых разбирали даже не на совете отряда, а на совете пионерской дружины. Красные, всклокоченные, потные.

Наконец, когда людской поток резко уменьшился, Максим сел в машину и открыл дверцу Коле:

— Фу, ну, значит, победа! Банда полностью обезврежена. Заказное убийство раскрыто. Мне обещали показать все бумаги.

— Значит, победа, — сухо кивнул оперативник.

А журналист продолжал глумливо блестеть глазами и вертеть языком:

— Наши потери минимальны — двое раненых бойцов СОБРа. Их потери — впечатляющи. Практически перестала существовать объединенная группировка южных и андреевцев. Разгром. Как у шведов под Полтавой. Как у американцев при Пёрл-Харборе.

Монолог, произнесенный в стиле комедии дель-арте — Максим умудрялся заодно гримасничать, как Арлекин, — вовсе не помешал ему ловко маневрировать и вовсю давить на газ. До Лоцманской долетели в пять минут.

Двери им открыла Нина. Бледная и удивительно спокойная. Мягкая, как и надетое на нее сегодня темно-розовое платье из пушистого кашемира.

Вчера она тоже выглядела умиротворенной. Она спокойно ждала, когда ее освободят. Процедура заняла довольно много времени. Собровцы хорошо справлялись с наручниками, не важно, североамериканского или южно-корейского производства, потом вызвали врача, но тот не обнаружил никаких признаков шока, а поскольку Нина сообщила, что ее поили неизвестными настоями, доктор даже на всякий случай не стал делать успокоительный укол. «Бес его знает, какая накладка может получиться». Потом без охов и ахов осмотрела следы побоища.

Доставленная домой кудахтающим супругом, Нина тут же разделась и немедленно уснула. В общем, никоим образом не походила на похищенную, оскорбленную, униженную и заточенную.

Сегодня то же самое — тишь, да гладь, да Божья (или дьявольская?) благодать.

— Привет, мальчики.

— Привет. — Максим церемонно чмокнул жену в щеку.

— Как дела?

— Можем рассчитывать на медали за отвагу или даже на ордена за службу Родине. При нашем с Николаем непосредственном и активном участии удалось одолеть злобную банду, промышлявшую заказными убийствами. Так, Колечка?

— Выходит, так, — принужденно согласился опер.

— Видишь ли, в ходе обыска в небезызвестном кафе «Баальбек» была обнаружена партия пистолетов ТТ той же серии, что и найденный рядом с убитым Батей. Вывод напрашивается сам собой. Какой вывод, Николай?

Журналист активно вовлекал в представление всех присутствующих. Оперуполномоченный Горюнов молчал.

— Ладно, вывод напрашивается сам собой, — Максим, как тертый провинциальный комик, подхватил свою же реплику, — именно в «Баальбеке» обосновались злобные убийцы, которых и покрошил в капусту доблестный спецотряд быстрого реагирования. Убийство раскрыто, убийцы доставлены в морг, можно сверлить дырочки на погонах и кителях. Так, старший лейтенант? Ты пока еще старший лейтенант?

— Слушай, что тебе от меня надо? Я, что ли, этот СОБР придумал и дело закрыл?

— Привел его туда ты, — игриво подмигнул оперативнику Максим.

— А ты привел андреевцев. Так что грех пополам. Ишь, отыскался борец за справедливость. Что же ты тогда на совещании в Главке сидел — ушки торчком, ручки на коленях! Отличник боевой и политической.

— Ну, ты же слышал мой разговор с Петруновым и вашим полковником из РУОМа. Они же ясно дали понять, что рассказки о кинжалах, а также мои откровения насчет визита андреевцев в «Баальбек» никому не интересны.

— И ты позабыл о свободе слова и праве на информацию, — удовлетворенно выдохнул опер, — но почему-то хочешь, чтобы на амбразуру бросился я! С какой стати? Мне тоже объяснили, что дело закрыто, и я ничуть не менее понятливый…

— Ну Петрунов, ну гнида. — Максим, действуя по обстоятельствам, немедленно сменил объект нападок. — Его-то какой интерес дело закрывать? Ладно, твои шефы — им галка в отчете нужна — за два дня раскрыли заказуху, всероссийские герои. Место в отчете министра обеспечено. А Петрунов? Он же сбоку припека!

— Мне один умный человек шепнул, что Николай Яковлевич в службе безопасности Батинкова не последним был человеком. Вот и кумекай!

Максим сладострастно присвистнул:

— А что? Очень даже похоже… Это меняет дело… Это настоящая челночная дипломатия.

Нина во время всего разговора безучастно сидела рядом с молодыми людьми. То ли слушала, то ли грезила. Как оказалось, слушала и довольно внимательно.

— ФСБ работает на организованную преступность, милиция работает для плана, убийство раскрыто, вы недовольны, спорите, — она улыбнулась, нежно и мечтательно, — и совсем забываете об ассасинах…

— О каких ассасинах? — оторопел Максим.

— Я там была два дня, да? — безмятежно поинтересовалась девушка. — Никаких андреевцев там не было и в помине. Андреевцы — это те, чьи тела выносили после стрельбы, так ведь?

— Да знаем мы, что не было их там, — чуть не синхронно замахали руками Коля и Максим.

— А я знаю, кто там был, — говорящий, самит, Муса Самит, вот кто.

— И я знаю, что Муса, с которым вы обедали и который микрофон тебе в сумочку засунул, — немедленно перебил жену Максим. — Мне Караямов все выложил про этого ливанца!

Он не боялся небольших преувеличений. Кому какое дело, что отловленный бизнесмен выдал ему лишь один ход к этому пресловутому господину из Ливана.

Холодная, словно луна, Нина невозмутимо продолжала:

— Я не знаю, из Ливана ли он, но я точно знаю, что это его мальчишки разбрасывали джанбии, и еще я знаю, что он и его ребята целы и невредимы. Они от вас улизнули. Ушел господин Муса Самит Адиль. И где его искать — неведомо.

— Ты уверена? — вступил в разговор Коля Горюнов. — А на это посмотри, целую пачку нашли в одном из кабинетов «Баальбека». Я и прихватил одну, на всякий случай.

Он протянул кусочек картона. Нина внимательно разглядывала визитку.

— Ха, у меня такая же! — Максим горделиво размахивал визитной карточкой, которую отобрал у Караямова.

Нина взяла и ее.

— Похожая, но не такая же. Посмотрите, здесь просто «Муса Адиль» и должность, а здесь Муса Самит Адиль, без никаких там банкирских дел. И номер телефона другой. У нас такой АТС нет.

— Это «Дельта» новый индекс ввела, я проверил, — сообщил опер. — А что, Самит — это какой-то знак? Ты так на это упираешь…

— Если хочешь, знак. Знак, указывающий на то, что именно Муса руководит нашими убийцами, нашими ассасинами.

— Ну что, будем звонить? — немедленно сориентировался Максим. Именно хорошая реакция позволяла ему быть первым среди равных.

— Почему нет?

Телефон работал, и ответили почти сразу.

* * *

Бежевая журналистская «девятка» медленно плелась по Приморскому шоссе. Максим откровенно страдал и мучился. Еще бы, сухое гладкое покрытие, а он должен держать скорость сорок километров в час. И ни-ни. Его должны найти. Как весенний сморчок. Кто, когда — ничего этого таинственный непредставившийся собеседник не сообщил. Впрочем, он довольно уверенно говорил от лица господина Мусы Самита Адиля. Легко согласился на предложенное интервью. А встречу назначил на Приморском шоссе: «Вас найдут и заберут, если вы, конечно, приедете один».

Максим поторговался и добился разрешения прихватить с собой спутника — не бросать же в наше криминальное время родной автомобиль без присмотра. Человек на том конце провода согласился. Оперативник Горюнов тоже согласился стать провожатым.

Правда, потом спутников у Максима оказалось двое. Утром Нина решительно оккупировала заднее сиденье автомобиля и на уговоры не реагировала, в споры не вступала.

В конце концов мужчины, как это обычно бывает, плюнули на женское упрямство. Максим, нахватавшийся от той же Нины расхожих исламских истин, вспомнил, что до сих пор особо правоверные богословы в Каире и Куме спорят, есть ли у женщины душа и, следовательно, можно ли женщину посчитать за человека. А раз нельзя, то пусть едет, она не в счет.

Так и доехали до условленного участка. Представитель ливанца пообещал, что Максима найдут от тридцатого до сорокового километра. Они уже доползли до сорок восьмого — и никого, никаких признаков поисковой активности. Навстречу за все время попался лишь сельский мотоцикл с коляской и задрипанный четыреста первый «москвичонок». А так — пустыня.

— Если никого не встретим, я разворачиваюсь и еду обратно… — заявил журналист.

Никто не возразил. Каждый думал о том, почему их так грубо обманули. Может, заметили перебор пассажиров в автомобиле?

Разворачиваться не пришлось. С жутким гудом Максимову «девятку» обогнала новенькая шестая модель. Удар по тормозам, писк шин, машина полуразвернулась, предлагая остановиться и журналистскому экипажу. Сзади пристроилась точно такая же «шестерка». Еще через несколько минут мягко подкатил длинный представительный «мерседес». Черный и благородный. Раскрылась передняя дверь, и из нее выпорхнул изящный юноша в тужурке на овчинном меху. Из-под нее виднелся строгий костюм. Стрелки на брюках подобны бритвам. Тонюсенькая маренговая полоска на костюме выдавала его ближневосточное происхождение.

— Доброе утро. — Он склонился над приоткрытой форточкой водительского окошка, демонстративно глянул направо, где на заднем сиденье притаилась Нина. — Вы немного нарушили договор. Но ничего. С нами пойдет один человек. Остальные подождут его здесь. А чтобы не было соблазна, с ними останутся наши люди. Прошу! — Он не стал дожидаться, пока Максим справится с ручкой дверцы, а сам распахнул ее. Проводил журналиста до лимузина, помог устроиться на заднем сиденье. «Мерседес», нежно фыркнув, уехал.

— Ему, кажется, завязали глаза. Зеленым платком. — Коля Горюнов повернулся к Нине. — Просто-таки «Горячие головы — 3».

Она ничего не ответила. Странно для импульсивной и злоязыкой особы.

* * *

Максиму действительно завязали глаза. И позволили снять повязку, только когда они добрались на место. Ехали минут сорок и приехали. Ничем не примечательный дачный участок, вернее, коттедж. Не традиционные шесть соток, а все тридцать, вместо грядок — клумбы, лужайки и сохранившиеся деревья. Двухэтажный кирпичный дом. С балкончиком и витражом в мансарде. Богатый домина, но встречаются и покруче. И интерьер соответственный — обшитый дубовыми панелями холл, он же гардероб. Там ловкий юноша оставил свой короткий тулупчик. Максим также разделся. Затем его провели через европейскую гостиную, с кожаными диванами и стеклянными столиками, через убранную в мавританском стиле столовую — изразцы, высокие стулья с резьбой, арочные окна, восьмиугольный стол и арабески, арабески, арабески без числа. Далее шел кабинет или библиотека. Здесь безраздельно царствовал Восток. Ковры — скорее всего персидские и жутко дорогие, низкие сиденья вдоль стен, книги упрятаны в стенные ниши.

— Добро пожаловать. — Юноша в европейском костюме повел рукой, словно оглаживая несуществующую бородку, так умывается вымазавшийся сметаной кот. И тут же в комнате запахло сказками «Тысячи и одной ночи». — Ждите, Самит ответит на ваши вопросы.

Господин Муса не заставил себя долго ждать, он появился минут через пять. Но и эти минуты матерый тигр пера использовал с максимальной пользой. Он достал диктофон, вытащил из сумки фотоаппарат и даже успел сделать несколько снимков. Кабинет султана или шаха в обычном коттедже на Карельском перешейке станет прекрасной иллюстрацией к интервью.

— Вы хотели задать какие-то вопросы? Я готов ответить.

Журналист вздрогнул и обернулся: перед ним стоял очень приятный, улыбчивый мужчина с умным и быстрым взглядом. Безукоризненный костюм, светло-кремовая рубашка, а на голове нечто вроде небольшого тюрбана салатного цвета.

— Господин Муса Адиль?. — поднял брови журналист.

— К вашим услугам. Прошу садиться. — Хозяин устроился против окна и кивком показал, что Максим может сесть сбоку.

— Я включу диктофон? — деловито поинтересовался репортер.

— Не возражаю…

— Тогда первый вопрос… — Максим щелкнул красной кнопкой и начал работать.

Хозяин дома говорил складно.

— Ислам дал народам универсализм, мировое правительство, свободный обмен идеями, общий рынок, свободное перемещение людей — все это дал халифат своим подданным, а Европа пришла к этому лишь сейчас и кричит о своих достижениях. Многие христиане и иудеи добровольно приняли ислам…

— В Чечне один моджахед, — Максим не преминул вспомнить свою единственную командировку туда, — все твердил, что сделает из меня мусульманина за неделю — посадит в сырую яму без питья и еды. Это торжество идеи?

— Это крайности.

— Может, из-за этих крайностей христиане в большинстве не понимают ислам?

— И не поймут. Аллах говорил Пророку: «Как бы ты этого ни хотел, большинство людей не уверует». Нет принуждения в исламе. Важно лишь, чтобы Божественные законы были воплощены.

— А непримиримые, а священная война?

— Священная война — это не меч и кровь самосовершенствования. Все дело в том, что двум системам — языческой, идущей из США, и основанной на Божественном откровении — тесно на этой земле. И еще не известно, кто более агрессивен.

— А зачем ислам России, почему вы здесь?

— В России двадцать миллионов мусульман. Но дело даже не в этом. Языческий Запад пытается превратить православную Россию в буфер против «дикой степи», против ислама. Но на самом деле Россия нужна миру, и ее задача одолеть неоязычество. Современный ислам предлагает союз православному восточному христианству. Тогда в мире будет больше свободы. Мы можем жить без заокеанских друзей, мы можем решать вопросы здесь, у нас, в Евразии.

— Но почему террор в Палестине, в Чечне?

— Это реакция людей, загнанных в угол, ответ на политику Запада, на бомбы и танки.

— А вы сами стреляли? Умеете сделать бомбу?

— Что вы из меня боевика делаете…

* * *

«— Что вы из меня боевика делаете! Мой удел — мысль. Истина. Я же говорю, что ислам, какими бы ни были его семьдесят два пути, как и предсказывал Пророк, противостоит язычеству. Ад — это не черти со сковородками, ад — это невежество, а рай — познание, именно оно ведет к совершенству. И именно это — моя цель. А вы про бомбы, про автоматы, про кинжалы…»

Максим вытащил кассету из диктофона.

— Вот такая центральная партийная гуманная школа. И никаких кинжалов и убийств…

Вся троица сидела вокруг журнального столика. На столе три недопитые чашки с кофе, диктофон и пачка фотографий. Господин Муса Самит Адиль любезно согласился сфотографироваться.

— И что мы с этого имеем? — мрачно спросил Коля Горюнов. Он угробил на сие мероприятие целый рабочий день и втайне рассчитывал, что принесет начальству блюдечко с голубой каемочкой, а на нем в праздничной упаковке… и заказчик, и исполнитель убийства… А не четыре молчаливых трупа. И вот полное фиаско. Провал!

— В принципе материал есть. — Максима не трогали переживания соратника-оперативника. — Есть интервью, в том же блоке даю отдельную статью про кинжалы — джанбии, и о тех, что просто разбрасывали, и о том, что нашли у убийцы Бати. Это неопровержимо. И третий материал — этакая историческая справка, — что за кинжалы, почему Йемен, кто такие ассасины, ну ты сумеешь… — Журналист ласково дотронулся до подбородка жены.

Она откликнулась не сразу:

— Я посмотрела в справочнике. Хасан ибн-Сабах — именно он был идеологом исмаилитов тогда, когда действовали те, прежние ассасины. Так вот, его считали потомком царей древнего Йемена. Я только одного не могу понять: зачем Мусе это все надо?

— Вот-вот, — тактично поддержал ее Коля. — Врет, изворачивается, устраивает убийство преступного авторитета. Уверен, что не за бесплатно. А потом рассуждает о совершенном знании! Жук! Янус двуликий!

— Не жук, а исмаилит. Скорее всего он искренен во всем — и когда просил меня запомнить эту историю о возвращении ассасинов, и когда толковал Максиму о борьбе ислама с неоязычеством. Ему нужны и идеи, и деньги. А убийства могут принести хорошие деньги. Особенно в России. Рынок практически неограничен, достаточно газеты почитать, чтобы понять это. Значит, ему нужна…

— Реклама, — это слово все трое выкрикнули чуть ли не хором.

— Что, Максим, будешь печатать рекламный материал о фанатиках-убийцах?

— Это не рекламный, а убойный материал, кстати, на Западе пойдет, — буркнул искушенный писака. — И вообще, кофе остыл. И коньяка хочется.

Нина отправилась на кухню. Мужчины молчали. Нина хлопотала у плиты. Каждый размышлял о своем. И правильно. Надо сначала думать, а уж потом действовать. Иначе нарвешься на фанатика, которого сам и вызвал.

1996

ПРИМЕЧАНИЯ

Абу-Нувас — арабский поэт VIII–IX вв., преимущественно любовная лирика.

Аверроэс, Ибн-Рушд (1126–1198) — арабский философ и врач, жил в Испании и Марокко, автор энциклопедического медицинского труда.

Авиценна, Ибн-Сина (980–1037) — ученый, философ, врач, жил в Средней Азии, автор «Канона врачебной науки» — медицинской энциклопедии своего времени.

Алиды — потомки четвертого халифа Али; самые известные — Хасан и Хусейн, сыновья Али и Фатимы, дочери пророка Мухаммада. С именами алидов шииты связывали надежды на установление порядка на земле, много веков алиды в разных странах вели вооруженную и идеологическую борьбу за верховную власть — имамат, отстаивали свое исключительное право на нее.

Алиф — первая буква арабского алфавита.

Ассасины (араб, хашиши, хашишийа — употребляющие гашиш) — так называли приверженцев исмаилизма, которые в борьбе за веру прибегали к террору, по преданию, террористы перед акцией употребляли наркотики, в частности гашиш.

Баальбек — развалины древнего храма и города в Ливане.

Бертран Рассел (1872–1970) — английский философ, математик, логик, основоположник английского неореализма и неопозитивизма, лауреат Нобелевской премии по литературе.

Витовт (1350–1430), Ягайло (1350–1434) — великие князья Литвы: один — победитель при Грюнвальде, несколько раз вторгался в Москву, второй — добился объединения Польши и Литвы, стал основателем династии Ягеллонов.

Гиникей (греч. женщина) — женская половина в древнегреческом доме.

Джарабия — ошибочное произношение слова «джанбия».

Джафар ас-Садик (ок. 700–765) — шестой имам у шиитов, основатель религиозно-правовой школы, названной его именем.

Друзы — приверженцы одной из шиитских общин, имеющие ряд особенностей культуры, быта, проживают в горных районах Ливана и Сирии, по религиозным догматам близки исмаилитам.

Иды (лат.) — название 15-го, как в марте, или 13-го дня каждого месяца в древнеримском календаре. 15 марта 44 г. до н. э. был убит Юлий Цезарь.

Имамиты — последователи одного из основных направлений шиизма, признают 12 имамов из рода Али. Проповедуют, что верховная власть имамат передается в роду Али от отца к сыну путем ясного указания, создали учение о скрытом имаме: после возвращения скрытого имама будет раскрыт подлинный смысл Корана и на земле установится справедливость. Имамитский толк шиизма господствующий в Иране, также распространен в Ираке, Ливане, Кувейте и других странах.

Инкунабулы (лат. раннее детство, первые шаги) — книги, относящиеся к ранней поре книгопечатания, до 1501 г., внешне похожи на рукописные книги.

Камехамеха — имя, которое носили 4 гавайских короля, Камехамеха I стал королем в 1783 г., через 4 года после убийства Кука.

Катилина (ок. 108–62 до н. э.) — римский патриций, вечный заговорщик, именно к нему обращены ставшие знаменитыми слова Цицерона: «Доколе, о Катилина, ты будешь злоупотреблять нашим терпением».

Крис, паранг — виды холодного оружия в Малайзии, у криса «змеевидное лезвие».

Куфический — один из шрифтов арабицы. Куфический шрифт предполагает отсутствие диакретических знаков, точек, которые отличают одну букву от другой, что делает текст почти нечитаемым.

Менелай — один из героев Илиады, царь Микен. Причиной Троянской войны стало похищение жены Менелая Елены троянским царевичем Парисом.

Моджахед (араб, джихад — усилие) — человек, ступивший на путь джихада, священной войны, джихад — обязанность каждого мусульманина. Представления о джихаде менялось, это и «горячая война», и благие дела, вроде строительства. Сейчас моджахедами называют боевиков в мусульманских странах.

Низам ал-Мульк (1017–1092) — везирь, первый министр правителей государства Сельджукидов Али-Арслана и Мелик-шаха, сторонник сильной центральной власти, автор «Сиасат-наме» — книги о правлении.

Нукер — воин, дружинник, позже в Передней и Средней Азии — слуга, в данном случае обыгрывается привычка часто повторять междометие «ну».

Остромирово Евангелие — древнейший датированный памятник старославянской письменности, назван по имени заказчика, образец искусства книги Киевской Руси.

Плевако Ф. Н. (1842–1908/09), Кони А. Ф. (1844–1927) — русские юристы, адвокаты, считались мастерами ораторского искусства, Кони добился оправдательного приговора Вере Засулич, покушавшейся на убийство петербургского градоначальника Трепова.

Пятерица (араб, хамсе) — в классической литературе Востока совокупность пяти поэм на пять классических сюжетов одного автора.

Руми Джелаледдин (1207–1273) — персидский поэт-суфий, в его поэмах содержатся толкования основных положений суфизма.

Рустам — герой иранского эпоса, идеальный воин и богатырь.

Самит (араб, молчащий) — у исмаилитов сподвижник имама-пророка.

Сирадж ад-Дин — ученый-суфий, живший в Кашмире в XVII в., много путешествовал, составил свод суфийских преданий и стихов.

Тюрки-сельджуки — ветвь племен тюрок, названных по имени предводителя Сельджука, в XI в. завоевали часть Средней Азии, Ирана, Азербайджана, Ирак, Армению, Грузию. Сельджук стал основателем династии Сельджукидов.

Убыхи — кавказская народность, язык абхазо-адыгской группы, жили на побережье Черного моря от Хосты до Туапсе, считали турецкого султана своим религиозным лидером, поддерживали войска Шамиля, после победы России в Кавказской войне им предложили переселиться на Кубань, после чего практически все убыхи, около 25 тысяч семей эмигрировали в Турцию.

Фидаи (араб, жертвующий собой) — так называли террористов-смертников из секты исмаилитов. В настоящее время слово означает человека, который борется с оружием в руках и готов умереть за идею.

Харун, Муса, Бутрус, Иса — Аарон, Моисей, Петр, Иисус — так в Коране называют библейских и христианских пророков и апостолов.

Хасан Ибн-Сабах (X) — один из лидеров исмаилитов, идеолог и создатель массового исмаилитского движения.

Хиджра (араб, уход, переселение) — переселение пророка Мухаммада из Мекки в Медину, 622 г. Точка отсчета мусульманского летосчисления, ведущегося по лунному календарю.

Эзотерический (греч. внутренний) — тайный, скрытый, предназначенный только для посвященных (о религиозных обрядах, мистических учениях, магических формулах).

Ягужинский (1683–1736) — российский государственный деятель, сподвижник Петра I, был генерал-прокурором Сената.

СМЕРТЬ НА ВЫБОР

Все пришлось изменить в последнюю минуту. Как обычно. Сюжет, на который все рассчитывали, не состоялся. Зато неожиданно свалились две «уголовки» и серьезный пожар в трамвае. Так что выпуск получился.

Уже давно стали банальными шуточки насчет редакторского облегченного вздоха «ну слава Богу» после вести, что пустую полосу можно забить статьей о внезапно вспыхнувшей эпидемии дифтерии. Банальность это или нет, но, во всяком случае, правда. И когда из центра новостей раздается радостный возглас: «На милицейской волне передали — ограбление в ювелирном магазине», то остряки в коридоре откликаются незамедлительно: «Нам-то что за дело? Нам все равно, а вот информация радуется».

Радуется — не совсем верное слово. Грешно радоваться обрушившемуся на чью-то голову ограблению или наводнению. Приходит азарт — сообщить. Новости — это работа. А главные новости — сообщения о том, что угрожает жизни и здоровью человека. Именно поэтому пожар в универмаге или взрыв в метро должны стоять на первом месте, а вполне профессиональное убийство бандита или бомба в автомобиле банкира — на втором, если не на третьем. В метро ездят все, а новости это прежде всего то, что интересует всех.

Две «уголовки», причем одна — ограбление инкассаторов, везших зарплату для крупного завода, а вторая — пожар в трамвае, сделали выпуск.

Олег Кастальский, ведущий в тот день выпуск, выжал все из трамвая — и старый парк, и небрежение городских властей, и опасные для жизни путешествия, и компенсации, которые заплатили бы пострадавшим в любой стране мира, кроме нашей. Олег Кастальский, умненький парень тридцати лет, работал в новостях с удовольствием и нравился зрителям. Злопыхатели говорили, что это удовольствие отдает самодовольством. Так ведь злопыхатели и есть злопыхатели.

Олег вернулся в свой кабинет, скинул эфирный пиджачок и с наслаждением закурил. Посидел несколько секунд, раздумывая, идти пить кофе в кафе или попросить девочек из центра новостей заварить чай. И то и другое равно имело плюсы и минусы. Так ничего и не решив, собрался было выйти и сделать выбор по обстановке, но телефонный звонок разрушил эти планы.

— Новости, Кастальский, — солидно ответил он, едва взяв трубку. — Я понимаю, только сегодня у меня эфир… Освободиться? Это так срочно?.. Насчет монтажной я договорюсь, это не проблема… Хорошо, я попробую кого-нибудь найти.

Найти кого-нибудь себе на смену в восемь часов вечера не так-то просто. Расписание составляется на месяц вперед. Конечно, можно в экстренной ситуации договориться с кем-то за два-три дня, ну на завтра даже. Рассчитывать же на то, что другой ведущий совершенно случайно не в свой день задержался на работе и к тому же совершенно не знает, чем заняться вечером, — все равно что рассчитывать на встречу с павлином за Полярным кругом.

Олегу Кастальскому удалось поймать павлина. Почти сразу. В соседнем кабинете сидела Лизавета.

— Лизавета, ты, как всегда, на высоте, твои мировые новости и вправду мировые. Ну откуда берутся такие умницы и красавицы? — так поприветствовал коллегу Олег. Она не отвела взгляда от монитора.

— Еще раз здравствуй, Олежек. Что-нибудь случилось?

— Поразительное чутье, Лизонька. — Олег неожиданно вспомнил, что она терпеть не может, когда ее называют Лизонькой. — Лелечка, милая, только ты можешь спасти меня. Только ты. У тебя есть планы на вечер? — Олег судорожно придумывал причины, которые Лизавета сочла бы достаточно вескими и согласилась бы подменить его.

— А ты как думаешь? — Насмешливый взгляд и вопрос были ответом. Конечно, у молодой и интересной женщины не может не быть определенных планов на вечер.

— Леля, откажись от них ради меня.

— У тебя мало поклонниц, и ты решил устроить дополнительный набор?

— Леля, я прошу большего, гораздо большего. — Олег Кастальский сделал серьезное лицо и большие глаза.

— Если ты решил выдвинуть себя кандидатом и сделать из меня доверенное лицо, то напрасно.

— Лизавета, ну какой я думец, там же ведь думать надо, а мы… — Параллельная президентско-парламентская кампания набирала обороты, и шуточки на эту тему в редакции стали стандартными. — А мы зарабатываем. — Олег решил быть честным. Наполовину. — В общем, я подрядился тут одним помочь с производством рекламных роликов. В десять начинается монтаж. А я в эфире. Лизавета. — Олег Кастальский весьма натуралистично взрыднул и продолжил драматическим шепотом: — Лизавета, спаси меня, сядь за меня в кадр в ночном выпуске.

— Я же на агентствах, — забормотала она.

— Лизавета, я падаю на колени, — прорыдал Кастальский и действительно упал. — Я же тебя знаю, ты же все уже сделала.

Это была правда.

— Я не в материале и не в прическе.

— Материал. Даже крысы в фильмохранилище смеются. Лизавета не в материале. У меня отобрано, посмотришь сообщения после восьми и все. — Олег давил, но старался не переусердствовать, Лизавета — девушка строптивая. — А прическа, так сегодня Тамара здесь, она тебя в три минуты причешет.

Олег заметил, что Лизавета опустила глаза и критически разглядывает свой наряд. В кадр она носила строгие костюмы, а сегодня пришла в ангорском свитере и джинсах.

— И я тебя видел в кадре в этом свитере, он смотрится потрясающе.

По неуверенному выражению Лизаветиного лица Олег Кастальский понял, что бастион пал.

— Лизавета, я твой вечный должник. Бегу, несу материалы, ищу Тамару, она сама к тебе придет.

Олег стремительным бегством закрепил победу. На монтаж он успел вовремя.

* * *

В катакомбах офиса «Призма-инфо» работала милиция. Обычно самоуверенные сотрудники коммерческой продюсерской телекомпании неприкаянно болтались по коридорам. Кабинет главного оккупировала группа из ГУВД, в приемной сидел оперативник из районного управления.

Монтажная, лучшая в городе монтажная, простаивала, хотя заказов было больше чем достаточно.

В монтажной работали фотографы. Только что увезли тело Олега Кастальского. Убийство.

Как обычно, в девять пришел на работу штатный видеоинженер «Призма-инфо» Толик Завилов. Как обычно, открыл бронированную дверь и решетку своим ключом, как обычно, включил кофеварку, как обычно, распахнул двери монтажной — и не сразу узнал Олега. Тело лежало в углу. Рядом валялся тяжелый прут. Голова раздроблена. Кровь из раны на лбу залила лицо. И всюду пятна крови. Толик бросился к убитому и только тогда разглядел, что это Олег Кастальский.

Даже не притрагиваясь к нему, Толик понял, что Олег мертв. Бросился в приемную, где стоял телефон, и только тут увидел, что и в этих комнатах не все в порядке. Трубка валялась рядом с аппаратом. На полке, где стояли архивные кассеты из тех, что могли понадобиться в любую минуту, — пусто. Осколки чашки заскрипели под ногами.

Толик сначала набрал «ноль два», потом раздумал и позвонил директору.

— У нас тут такое, Олег и разгром. Приезжай.

— Какой разгром? При чем тут Олег? Он должен был монтировать ночью. Они что? Пьянку устроили? — Директор «Призма-инфо» привык к экстравагантным выходкам творческой публики.

— Нет, он… убит…

— Ты в милицию звонил? — не сразу отозвался директор.

— Нет.

— И не надо пока. Я сейчас приеду.

С милицией они связались через два часа. Теперь отдельные кабинеты были заняты. Танечка — секретарь, администратор и курьер в одном лице (коммерсанты, каковым был директор, основатель «Призма-инфо», не любят тратить деньги впустую) — непрерывно варила кофе, а оперативники непрерывно задавали наивные вопросы всем по очереди. Первым отвечал директор.

— Итак, что же произошло? — Представитель правоохранительных органов с плохо скрытым неодобрением смотрел на антилоповую куртку, кашемировую рубашку и черные джинсы директора.

Глава «Призма-инфо», для старых сотрудников просто Вадик, а для клиентов Вадим Кириллович, поправил очки, тоже очень фирменные, под Леннона, но в золотой оправе:

— Честно говоря, не знаю.

— То есть как? — обиделся допрашивающий. — А кто же тогда знает?

— Вероятно, тот, кто убил Олега.

— Это понятно. Но как он у вас оказался ночью, он же работал на государственной студии.

— Да. Дело в том, что мы сдаем в аренду монтажное время. Олег договорился на ночное время. Должен был монтировать какую-то предвыборную передачу.

— А почему у вас? — продолжал напирать оперативник.

— У нас, — Вадик вздохнул. — У нас лучшая аппаратная и вполне приемлемые цены.

— Зачем платить, ведь он работал на студии телевидения?

— Это была халтура, — терпеливо объяснил директор. — Он готовил эту программу по заказу какой-нибудь партии. Был организатором рекламной кампании.

— И когда вы его видели в последний раз?

— Вчера около десяти. Он сначала позвонил, договорился о монтаже. Потом приехал. Я оставил ему ключи, показал, как отключается сигнализация, и все.

— Что все?

— Пошел домой.

— А он?

— Остался монтировать.

Приблизительно такие же вопросы задавали всем подряд. Плюс стандартное: «Вы кого-нибудь подозреваете?», «У кого есть ключи от офиса?», «Были ли у Кастальского враги?» И так далее. Потом все разъехались.

* * *

На студии о гибели Кастальского узнали раньше, чем в милиции. Кто-то кому-то позвонил, и цепочка заработала. В редакции информации творилось Бог знает что.

В центре новостей всхлипывали девочки. Мужчины подавленно молчали. Главный редактор мерил шагами коридор, за ним следовала ответственный редактор и приговаривала:

— Надо что-то делать.

Наконец главный не выдержал:

— Я сам знаю. Только что?

Шестеренки вполне отлаженного механизма, умеющего обрабатывать любую информацию, заскрипели. Речь шла о нем, о том, кто еще вчера угощал девочек кофе, громко раздавал комплименты всем женщинам без исключения и обменивался энергичными рукопожатиями с мужчинами. Речь шла о том, кого еще вчера уважали и недолюбливали, о ком злословили в кафетерии, завидуя его умению захватывать самые лакомые темы и сюжеты, о том, кто всегда всем одалживал до зарплаты, потому что для него, Олега Кастальского, деньги были не проблема.

Главный заглянул в центр новостей, поспешно вышел — всхлипывающие женщины, мрачные мужчины.

— Кто сегодня в кадре? — Он повернулся к ответственному секретарю.

— Лизавета.

— Она же вчера была. Я видел.

— Вчера по расписанию Кастальский.

— Я видел Лизавету. В одиннадцать… — раздраженно перебил секретаря главный.

— Сейчас узнаю. — Через минуту она вернулась. — Он попросил заменить его на ночной выпуск, а Лизавета была на телеагентствах. Он куда-то спешил.

— Доспешился, — буркнул главный редактор и отправился к Лизавете.

В ее кабинете сидело еще четверо корреспондентов. Слез не было, но молчание висело зловещее.

— Что делать собираешься? — Главный забыл поздороваться.

— Пойдет первым номером, сейчас мы все решим, — тихо ответила девушка. — Я думаю, поедут Сергей и Илья. Во-первых, в «Призму» — там сюжет, что, где, когда. Потом в милицию — за комментарием. Надо выяснить, кто ведет это дело. И потом родители. Нет, они в отъезде. Илюш, — Лизавета повернулась к самому юному сотруднику новостей, — ты же знал его девушку? И, Борис Петрович, вы не могли бы договориться с мэром и с нашим председателем тоже насчет комментария?

Главный согласно кивнул, рассуждения сотрудников помогли сориентироваться — они работали.

— Надо еще подобрать его последние кадры, фотографии, «стэнд апы». Ты, Лизавета, напишешь текст.

В тот день все работали с мрачным упорством. В ход пошли все знания и умения. В каждом очередном выпуске появлялся какой-нибудь новый комментарий или дополнительная информация о преступлении.

По окончании последнего выпуска неожиданно разрыдалась до того не проронившая ни слезинки Лизавета.

— Я чувствую себя виноватой. Может быть, если бы я не согласилась подменить его вчера, Олег был бы жив.

Ее утешала вся бригада. И вместе с ее слезами ушло невыносимое напряжение, накопившееся за день.

* * *

Ту же мысль о своей вине, только без рыданий, Лизавета повторила и молодому оперативнику из Петроградского РУВД, который появился на студии на другой день. После долгих совещаний на самых разных уровнях было решено, что убийство Олега Кастальского будет расследоваться на районном уровне. Кое-кто возражал и настаивал на передаче дела в ведение города, но начальник ГУВД, у которого давно и, видимо, навсегда были сложные отношения с прессой, заявил:

— Они шумят только потому, что Кастальский журналист. А так-то по всем признакам — ограбление, которому Кастальский помешал. Район и еще раз район. А на это, — начальник тряхнул пачкой газет, на первых полосах которых чернел портрет Кастальского в черной рамке, — на это не обращать внимания. Все.

И в строгом соответствии с решением руководства Саше Смирнову, оперуполномоченному Петроградского РУВД, поручили это дело.

За утро он успел поговорить почти со всеми сотрудниками редакции. Узнал, с кем дружил убитый журналист, где халтурил, за кем ухаживал, какие курил сигареты, где ремонтировал машину и массу других подробностей, которые могли пригодиться, а могли оказаться и совершенно ненужными.

— Итак, он попросил заменить его вечером, это обычная просьба?

— Вообще-то нет. — Лизавета задумчиво покачала головой. Мягкие, не то рыжие, не то бронзовые локоны выпорхнули из-за спины вперед. Она упрямым движением заставила их вернуться на место.

— Что? Я не расслышал, — переспросил Саша Смирнов, он отвлекся, разглядывая Лизаветины кудри и капризный изгиб маленького рта.

— Нет, так не делают. Обычно. К тому же в такое время трудно найти кого-нибудь. Но на Олега, как я поняла, свалилась срочная халтура. Он очень просил выручить.

— Какая халтура? — Саша проглотил комплимент, который ему захотелось сказать девушке. Лизавета, мысленно он уже называл ее так же, как и ее сотрудники, была еще красивее, чем на экране.

— Я точно не знаю. Что-то предвыборное, он подрядился делать кому-то серию передач. — Лизавета слегка улыбнулась. — Сейчас за это очень хорошо платят.

— А можно выяснить кому?

— Вероятно, да. Почему вы спрашиваете? Я утром беседовала с заместителем по уголовному розыску. У вас уже все решено. Ограбление — и точка. Кстати, что украли?

— В том-то и дело, что почти ничего, так утверждают в «Призма-инфо». Но, может быть, Кастальский и помешал. А может быть, все гораздо сложнее и ограбление тут ни при чем.

— Ах, ничего не украли! Хорошие грабители. — Как опытный журналист, Лизавета умела цепляться к выгодным для себя словам. — Хорошенькое ограбление. И эти хороши — розовые лица, револьвер желт!

— Елизавета Алексеевна, — укоризненно покачал головой Саша, — я прошу помочь, а вы… тратите время на пустую иронию. Причем не только вы, а все. Все почему-то страшно разочарованы, что дело досталось району. Вам хотелось бы видеть следователя по особо важным делам, обремененного тяжелыми звездами на погонах и умеющего важно надувать щеки? Я не такой, я понимаю.

Лизавета оглядела Сашу Смирнова с ног до головы. Низенький, пухлощекий, широкий в кости крепыш действительно никак не тянул на особиста. Толстый индийский свитер, джинсы, усы, явно отпущенные для солидности, мрачный взгляд. А все вместе — паренек из провинции, твердо решивший стать первым студентом на курсе.

— Саша, вы давно работаете в милиции?

— Третий год, только это не имеет никакого значения.

— Почему же? И вы, и я знаем, что такое милицейский стереотип. Если ваше начальство твердо решило насчет ограбления, так оно и будет.

— Неправда, — горячо возразил Саша и сник.

— Оттого-то люди и не хотят с вами разговаривать.

Саша Смирнов напряженно вздохнул.

— Я-то ведь не уверен, что это просто ограбление. Очень похоже, хотя есть кое-что против. Обещаю, будете мне помогать — проверим все версии.

Лизавета отхлебнула глоток кофе и поудобнее устроилась на шатком стульчике. Администрация студии вела упорную и беспощадную борьбу с курением. Все время выходили разнообразные циркуляры, определяющие места для курения. Часто устраивали рейды пожарных, которые отчитывали за злостные нарушения правил и маститых режиссеров, и нежных девочек из машбюро, и ассистентов операторов, уже освоивших повадки Феллини. Но племя курильщиков неистребимо. Неведомо откуда возле бара появлялись колченогие столы и стулья, на столы водружались гигантские коробки из-под кинопленки — пепельницы и исчезали грозные надписи «Курить строго воспрещается!». Любители долгих разговоров за чашечкой кофе и сигаретой выигрывали у администрации бой за боем.

Лизавета и Саша Смирнов пили кофе именно в возродившемся подобно птице Феникс курительном отделении бара.

Саша тоже поерзал на своем стуле, и тот угрожающе заскрипел.

— Осторожнее, — машинально предостерегла его Лизавета. — Итак, вы обещаете проверить все версии. Много их у вас?

— Честно говоря, три. Одна — ограбление, все очень похоже на это. Вторая — убийство как-то связано с предвыборной кампанией. Вы подтвердили слова директора «Призма-инфо», Кастальский вел чью-то агитацию. И, наконец, третья — сведение счетов.

— Счетов? — Лизавета удивленно подняла брови. — Не совсем понимаю…

Саша заторопился объяснить:

— Он же был журналистом, значит, мог знать что-то про кого-то, мог выяснить опасную информацию. Вероятно, если знал, собирался опубликовать или, наоборот, шантажировал. Вот, например. — Саша извлек из-за пазухи толстый блокнот.

«Даже манеры студента из провинции, тетрадки за пазухой», — подумала Лизавета. Саша не обратил внимания на ее ухмылку.

— Вот, почти все, с кем я говорил, утверждали: у Кастальского были деньги. И на шикарную машину, и на рестораны. А вот справка о его доходах. Не сходится.

Лизавета хихикнула:

— Он много халтурил. Всегда получал заказы на рекламу, на какие-нибудь еще работы, вроде этой вот агитации.

— Я и говорю, — с энтузиазмом подхватил Саша.

Лизавета была холодна и непреклонна.

— Вы утверждаете, будто Олег зарабатывал нечестно, вымогал, шантажировал. — Вообще-то Лизавета знала о слухах, в которых упорно склонялось имя Олега Кастальского, насчет его экономической и политической ангажированности, за что, конечно, платят, о подозрительных его знакомых, ими Олег даже хвастался. Только, во-первых, все, а в особенности телевизионные, слухи следует делить на десять, а во-вторых, сейчас, после его гибели, повторять домыслы казалось неуместным.

Оперативник с лицом студента-зубрилы с неожиданной проницательностью угадал ее мысли:

— О мертвых хорошо или ничего. Я вас понимаю.

Лизавета возмутилась, ее сомнения в таком банальном изложении выглядели нелепо.

— Не в этом дело. Олег, почти как всякий журналист, был знаком со многими. В том числе с преступниками. Только я не думаю, что эти связи могли стать причиной убийства.

— Ладно. — Саша Смирнов понял, что сейчас Лизавета твердо стоит на своем и в этой версии с места ее не сдвинешь.

— А второе предположение, насчет выборов?

— Трудно сказать определенно, если два года назад все кричали о криминализации парламента. Директор ФСБ впрямую заявил, что кое-кто идет в Думу исключительно для того, чтобы получить депутатскую неприкосновенность и таким образом избежать тюрьмы. Еще тогда появились пугающие цифры — двадцать процентов парламентариев в большей или меньшей степени связаны с организованной преступностью. А это цифра критическая — за ней маячит тень криминального государства, вроде Колумбии.

Лизавета замолкла. Преступность в верхах — ее тема, она умеет складно петь об этом часами, что вовсе не означает, будто занятой оперативник должен ее слушать. Поэтому Лизавета решила закончить эту арию.

— Сейчас нет никаких оснований говорить об изменениях. Все как было, следовательно, значительная часть нынешних претендентов на парламентские кресла имеет сомнительные знакомства. Только эти общие слова нам вряд ли помогут. — И Лизавета беспомощно улыбнулась. Саша Смирнов узнал эту экранную улыбку, которой обычно заканчивались гневные Лизаветины энциклики против несуразностей или злоупотреблений, творимых власть предержащими. Улыбка ему нравилась, и он не смог не улыбнуться в ответ.

— Верно. Но вы, Елизавета Алексеевна, — оперативник помнил уроки психологии в милицейской школе, на которых говорили, что любой человек любит слышать свое собственное имя, а посему для того, чтобы расположить к себе собеседника, следует называть его по имени как можно чаще, — вы, Елизавета Алексеевна, все же можете помочь. Вы знаете свою кухню. Прикиньте, припомните что-нибудь странное, ну кроме просьбы подменить его.

— Что странное? — Лизавета продолжала растерянно улыбаться.

— Ну, я вам расскажу, что странного я вижу в версии ограбления. А вы тем временем прикиньте. Смотрите, грабеж — возможно. Как я понял техника в «Призма-инфо» довольно дорогая.

— Очень дорогая.

— Да, но ничего не пропало, предположим, спугнули. И все равно много «но»… Весьма специфический рынок сбыта: профессионалы, которым она нужна, знают друг друга, кому продавать? Возможно, специальный заказ, тогда был наводчик и тогда не ясно, кто спугнул. И еще одно — явно пытались создать видимость случайного налета: тут тебе и отогнутые решетки на окне, и фомка, которой избили Кастальского, оружие, так сказать, преступного пролетариата. А там была сложная сигнализация, и ее отключили очень профессионально, трудяги фомки и топора этого не умеют. И кто спугнул? Раз ничего не взяли?

Саша говорил путано, но видел, Лизавета начинает понимать, его поток сознания настроил ее на следственную волну.

— Может быть, они взяли деньги; у Вадика, у Вадима Кирилловича, частенько хранились прямо в офисе крупные суммы денег.

— И он бы не заявил о пропаже?

— Не знаю. Черный нал, который прячут от налоговой инспекции. У них и без того они на хвосте сидят.

— Вот видите. — Саша Смирнов сделал какую-то пометку в блокноте. — Я у него спрошу. Еще что?

— Не касаясь собственно версии. Просто я сейчас подумала. Странно, что он был один в «Призме». Для монтажа нужен еще видеоинженер. Кто-то был, не мог не быть.

— А сам Олег не мог работать с техникой?

Лизавета махнула рукой и тряхнула гривой.

— Все мы можем что-нибудь и как-нибудь, пару прямых склеек с грязным звуком. Для рекламного ролика нужен профессионал, знающий все приемчики. Кто-то должен был ему помогать.

— Видеоинженер «Призмы»?

Лизавета вновь тряхнула рыжей кудрявой головкой.

— Вряд ли. Я могу узнать кто.

— И я попробую. Видите, у нас получается! — Саша Смирнов радовался, что так быстро и безболезненно у него получился контакт с телезвездой, экранной девочкой, появление которой в новостях вызывало массу соленых шуточек и подколок, когда они изредка включали телевизор в своем отделении для того, чтобы именно новости и посмотреть.

— Действительно, кто же это мог быть? — Лизавета дивилась своей несообразительности, почему ни она, никто другой раньше не догадались это выяснить.

* * *

Умение добиться своего во что бы то ни стало входило в число Лизаветиных достоинств. Кое-кто, правда, считал это недостатком и называл женской упертостью.

Лизавета тут же принялась разыскивать видеоинженеров, которых мог бы завербовать Кастальский на этот монтаж. Обычно он работал с Гришей Воробьевым, но тот, как выяснилось, уехал в Москву еще три дня назад.

С четвертой попытки ей повезло, она застала дома Светлану Курек, та еще ничего не знала, в выходные принципиально не включала радио и телевизор, не читала газет.

— Да, он мне звонил позавчера, я не смогла, и тогда Олег сказал, что его последняя надежда Коля Корнеев. По-моему, Коле нужны были деньги.

До Корнеева Лизавета не дозвонилась. Корнеев, как это часто бывает на студии, нашелся сам. Просто шел по коридору куда-то по своим делам, и тут его ухватила Лизавета, знающая, что человек на студии может легко ускользнуть в любой момент и в любом направлении.

— Пойдем, ты мне нужен. — Лизавета цепко держала Колю за локоть.

Коля отбрыкивался, как лев, ссылался на неотложные дела в производственном отделе и невиданные деньги, которые он должен получить в бухгалтерии. Лизавета, как конвойный, довела его до рабочего места, то есть до монтажной аппаратной, где Коля ударно трудился на благо родного телевещания. Ударно — то есть даром. Это была самая просторная и самая современная аппаратная на студии, даже с компьютером. На стенах кривенько висели плакаты и афиши — следы совместной творческой работы над передачами. В компьютере «Амиго» недавно поселился сибирский вирус, он не мог запомнить ни одной склейки, зато исправно выдавал на мониторе текст «томская шутка», «томская шутка».

Лизавета втолкнула Колю в комнату, быстро притворила двери и тут же начала спрашивать:

— Тебя Кастальский нанял в среду на монтаж?

— С чего ты взяла? — Коля неестественно трепыхнулся и отвел глаза.

— Так нанял или нет? И не отвечай вопросом на вопрос. — Лизавета смотрела решительно. Она знала, Коля — человек осторожный и занервничал оттого, что не хотел попадать в историю.

— Он мне звонил.

— И?

— Говорил, что ему нужен видеоинженер.

— А ты?

— Я был занят.

— Неправда, Вадик встретился с тобой, когда уходил.

— Я его не видел. — Коля понял, что проговорился. — Послушай, я честно ничего не знаю и не хочу в это вмешиваться. Начнутся глупые вопросы, подозрения. У меня просто нет времени возиться со всем этим.

Лизавета задумчиво рассматривала мужчину, с которым разговаривала. Он был большой, даже огромный, с лохматой курчавой черной шевелюрой и открытым лицом. И на этой открытой физиономии было написано искреннее желание остаться в стороне.

— Ты же вроде дружил с Олегом? — Вопрос прозвучал неожиданно мягко, нетипично для Лизаветы.

— При чем тут это? Если бы я мог помочь, а так… — Он безнадежно махнул рукой.

— Что вы делали?

— У него была куча записанных синхронов, я пришел в «Призму» пол-одиннадцатого. Олег отсматривал исходники. Надо было срочно сваять получасовую дискуссию для тридцатого канала. Знаешь, у них есть что-то вроде кандидатского часа. Я пришел, полчаса посидел. Олег сказал, что он еще не готов, не знает, что откуда брать. Мы договорились, что я вернусь через час, а он пока все посмотрит.

— И? — В Лизаветином голосе вновь зазвучал металл.

— Когда я вернулся, света не было. Я стучал, стучал, никто не открыл, я решил… — Коля, видимо, хотел сказать, что, никого не застав в «Призме» через час, решил — неожиданный монтаж неожиданно же отменился. Но сам понял, насколько наивным и бессмысленным выглядит это утверждение.

— И решил не связываться, — безжалостно закончила Лизавета брошенную на полпути фразу. Иногда она сама себе удивлялась, откуда в ней неудержимое желание расставлять все точки над «1», которое так портит отношения с людьми.

— Собственно, да, — вздохнул Коля.

— Хорошо, а что вы монтировали?

— Знаешь, у него было много кассет. Он же работал на этот блок, — видеоинженер на секунду задумался, — «Вся Россия», что ли? Как-то так. Там были… черт, я не помню, у них у всех такие одинаковые лица, томные мужики в хороших костюмах, мы всех их миллион раз видели.

— «Вся Россия»? — Лизавета сразу поверила, что Коля не помнит, кого именно снимал Олег Кастальский.

Все предвыборные речи, интервью, дискуссии походили друг на друга, как акульи зубы, вроде и улыбка, и оскал. Хотя блок «Вся Россия» действительно существовал и вполне реально выяснить, кто в Петербурге баллотируется от него, чей именно заказ выполнял Кастальский.

— Да, Лизавета, по-моему, у него еще было интервью с прокурором.

— С каким прокурором? — встрепенулась Лизавета.

Коля не знал, с каким именно, но отчетливо помнил — Олег сказал, что интервью станет настоящей бомбой. Может, и стало бы, печально рассудила Лизавета, правда, Олег Кастальский любил преувеличивать, в его устах еле заметный намек именовался «прямым обвинением». Потом все с нетерпением ждали выхода материала, и — по нулям. Пустышек у Олега было много.

— Если еще что-то вспомнишь, позвони непременно, — попросила Лизавета уже выходя из монтажной. Коля уныло кивнул:

— Позвоню, если время будет, меня же теперь затаскают.

* * *

Лизавета просматривала ксерокопии предвыборных списков. От блока «Вся Россия» в парламент баллотировалось пятнадцать человек. Три предпринимателя, два научных сотрудника, четыре инженера, три преподавателя, два общественных деятеля — чисто партийные функционеры, одна женщина. Лизавета улыбнулась. Милая российская неразбериха — «женщина» как род занятий.

Только две из пятнадцати фамилий были знакомы. Один — года три назад действительно преподавал в университете, на юрфаке, и заодно заседал в городском Совете. Пока советская власть не кончилась. Потом его имя изредка мелькало на разных политических диспутах, он подписывал какие-то декларации, петиции и прочая. Еще одно имя — знали все внимательные читатели газет. Это был «мистер Твистер» городского масштаба. Владелец заводов, газет, пароходов, делец и банкир. Учредитель финансовой корпорации «Искра» Андрей Балашов.

Лизавета не ожидала встретить в политическом списке эту фамилию. Ранее Балашов в политической жизни замешан не был и любил при всяком удобном случае повторять, что подлинно деловой человек времени на ерунду не имеет.

Лизавета захлопнула крышку секретера и совсем было собралась позвонить своему постоянному политическому консультанту — начальнику отдела новостей главной городской газеты «Петербургское время» тоже Андрею и тоже, по странному стечению обстоятельств, Балашову. Она даже протянула руку к телефонному аппарату, и, как в плохих детективах, раздался звонок. В дверь. Лизавета машинально глянула на часы — половина одиннадцатого. И она никого не ждала.

Из гостиной выглянула испуганная бабушка:

— Леля, кто-то звонил. — Лизаветина бабушка, воспитанница Смольного (правда, отучилась там только год, зато никогда об этом не забывала), тщетно старалась привить внучке хорошие манеры, внушить твердые правила приличия. — Леля, почему опять так поздно?

— Ба, не у всех же были хорошие гувернантки.

— Только спроси: «Кто там». — В голосе престарелой смолянки звучала неподдельная тревога.

Впрочем, Лизавета и без ее советов последние четыре года не открывала дверь, не поинтересовавшись, кто там, за дверьми. Даже утром, даже когда вызывала водопроводчика.

— Это Саша Смирнов, — глухо ответили на ее вопрос.

— Саша, а что случилось? — Лизавета распахнула двери и окончательно убедилась, что это действительно — оперуполномоченный Смирнов.

— Извините Бога ради, Елизавета Алексеевна, по дороге не попалось ни одного исправного телефона-автомата, а дело, по-моему, спешное. — Саша топтался на пороге. В руках объемный пластиковый пакет.

— Проходите. Чаю попьем. — Лизавета сначала удивилась, как он ее нашел — ведь на визитке, которую она сама ему дала, — только рабочие адрес и телефон, а потом вспомнила, что для родной милиции нет ничего невозможного, когда речь идет о розыске законопослушных граждан, живущих по месту прописки и не пытающихся укрыться от глаз доблестных защитников правопорядка.

Саша скинул куртку и последовал за Лизаветой на кухню. Пакет прихватил с собой. Пока она ставила на плиту чайник и гремела чашками, он растерянно оглядывался.

Созданная усилиями бабушки и Лизаветы просторная кухня производила приятное впечатление. Старая начищенная медная посуда, фарфоровые безделушки — это от бабушки, кухонный комбайн, кофемолка, магнитофон с кучей кассет, французская небьющаяся посуда и горы газет — от Лизаветы. Все вместе — комфорт конца двадцатого столетия и старинный безмятежный уют. Неотъемлемым элементом уюта был Лизаветин кот. Истерзанный противоречивым воспитанием. Бабушка его баловала, Лизавета держала в черном теле. От этого несчастное домашнее животное то бросалось доверчиво на людей с мурлыканьем, то изнывало в приличествующей котам независимости.

Саша молча и терпеливо дожидался чаю.

— Ну вот, все готово. — Лизавета с видимым удовлетворением оглядела стол — все готово для мирного чаепития. — И что случилось?

— Я сегодня получил ордер на осмотр рабочего стола и квартиры Кастальского. Бумаги — там вроде ничего интересного. И вот еще. — Саша выгрузил на стол груду разнокалиберных кассет. — Вообще-то это вещдоки. Я не могу их выносить. Но раз мы работаем вместе.

Лизавета привычно сортировала кассеты — четыре ВХС, пять получасовых супер-ВХС, еще две супер-ВХС по полтора часа, шесть бетакамовских получасовых.

— Ну, кое-что мы можем посмотреть прямо сейчас. У меня. А другое — потом.

Саша охотно согласился.

Как и следовало ожидать, на кассетах ничего интересного не оказалось — старые выпуски, которые вел Кастальский, фрагменты передач, которые он делал, исходники, семейные кадры — Олег Кастальский играет в баскетбол, Олег Кастальский на презентации, Олег Кастальский ведет репортаж с избирательного участка. И прочая, прочая, прочая. Непросмотренными остались только бетакамовские кассеты, но Лизавета знала, что и на них будет что-нибудь вроде визита де Клерка в Петербург или интервью, которое Олег умудрился взять у некоего не в меру разговорчивого разведчика или политического консультанта. Олег Кастальский дорожил такими знакомствами и хранил свидетельства собственной близости к великим мира сего.

— Ничего, — разочарованно протянул Саша, когда Лизавета вернула ему последнюю супервэхаэску.

— Да, и вряд ли что будет на остальных. — Девушка коротко рассказала о своей встрече с видеоинженером, должным быть, но не бывшим в «Призме» вместе с Кастальским.

— Это очень важно, теперь мы знаем точное время убийства.

— Я думала это доказывает судмедэкспертиза.

— Плюс минус два часа. А тут час — кто-то пришел в «Призму» между одиннадцатью и полуночью. Кто-то умело разыграл примитивное ограбление и при этом сумел отключить сигнализацию. Причем этот кто-то знал, что Олег будет один. — Саша прекратил мыслить вслух и повернулся к Лизавете: — Слушай, а это нормально — вот так отпустить видеоинженера?

Она объяснила, что абсолютно нормально. Какой смысл терпеть укоризненные вздохи и многозначительные поглядывания на часы — монтажеры не любят тех, кто не готов к работе.

— Хорошо, тогда я сформулирую вопрос иначе, он мог отослать его специально, потому что ждал кого-то? — Все-таки в Саше Смирнове провинциальной обстоятельности было больше чем достаточно, и Лизавета решила при случае поинтересоваться, откуда он.

В ответ же она пожала плечами:

— В принципе мог — только это бессмысленно, в «Призме» места достаточно — поговорить без свидетелей вполне возможно.

— Так-то оно так, — согласился Саша, причем согласие выглядело обыкновенной формальностью. Он глянул на часы и заторопился. Они договорились созвониться завтра. За это время Лизавета успеет просмотреть оставшиеся пленки и выяснить хоть какие-то подробности насчет блока «Вся Россия».

* * *

Утро началось с телефонных звонков. Лизавета, как типичная «сова», еще мирно почивала, когда позвонил Коля Корнеев с претензиями.

— Ну спасибо тебе, подруга, услужила! Я теперь должен явиться на допрос сразу в четыре места. Спасибо, от тебя я такого ну никак не ждал.

— Коля, побойся Бога. — Лизавета бросилась в бой, едва очнувшись. — Я вчера тебе не сказала, думала, сам понимаешь, убит человек, твой и мой коллега, а ты ведешь себя как дикарь с хутора «моя хата с краю». Стыдно.

Простое «стыдно» неожиданно подействовало. Коля, судя по голосу, сник и смирился со своей участью. Лизавета напоследок попросила его обязательно с ней связаться, если он что вспомнит, и заодно поинтересовалась, с кем делал Кастальский предыдущие программы для того же заказчика. Оказалось, с Воробьевым. Придется ждать, когда тот вернется из Москвы, или можно связаться с тридцать третьим каналом. Лизавета глянула на часы — Корнеев позвонил вовремя. В девять утра проще всего застать на рабочем месте Андрюшу Балашова. Он поутру обычно читал газеты — вникал в текущий политический момент, а после пускался в непростое плавание по волнам реальной политики — встречался с бесчисленными активистами всевозможных партий и партиек, терпеливо высиживал на всех пресс-конференциях, сплетничал в кулуарах — так многозначительно называли явочные квартиры и офисы.

Но сначала кофе. Лизавета выбралась на кухню, щелкнула выключателем «Мулинекса» — этот аппарат кофемана умел готовить напиток богов заранее, но Лизавета никак не могла освоить программное управление.

— Лелечка, и мне чашечку, — откликнулась на выразительное шипение пара бабушка. Она не одобряла сии неприличные новшества, сама всегда варила кофе в старой медной джезве, но признавала конечный продукт, выдаваемый кофеваркой эспрессо, весьма и весьма достойный.

Доставив бабушкин кофе прямо в постель и отшутившись насчет своего неприлично раннего подъема (бабушка также не одобряла Лизаветину манеру спать до полудня, когда есть такая возможность), Елизавета набрала номер своего политического консультанта.

Ее всегда поражала резкая и энергичная манера Андрюши Балашова хватать трубку и выкрикивать требовательное «говорите». Сразу чувствовалось — вам отвечает молодой и уже перспективный политик. Андрюша ни от кого не скрывал своего жгучего желания пробиться в большую политику.

— Привет, дорогой, мне нужна твоя помощь.

— Для тебя все, что угодно. — Андрюша, воспитанный на американских учебниках по политической борьбе, знал, что с журналистами ссориться не стоит, а с телевизионными в особенности. Это выгодно отличало Андрюшу от российских политических деятелей старшего поколения. Те, хотя и пришли к власти, потрясая реформаторско-демократическими лозунгами, по-прежнему были убеждены: пресса служит им, а не обществу. Уже стали притчей во языцех рассказы о том, как министры и вице-премьеры собирали журналистов на пресс-конференции, а потом объявляли, что повод для встречи как-то не придумался.

Если напрасно потратившие время репортеры позволяли себе язвительные комментарии по этому поводу — на них очень обижались. Нормой жизни стала и активная неприязнь к выскочкам, которые пытались в западной манере задавать каверзные вопросы, ловили выступающих на слове или, паче чаяния, открыто напоминали — два месяца назад вы говорили то-то, а теперь…

Им отказывали в аккредитациях, лишали пресс-карточек. Действительно, чего церемониться с бесцеремонными забияками? Лизавету в государственных чиновниках и общественных деятелях радовали наивность и искренность. Они верили, что правы всегда и во всем. Андрюша был не таким.

— Андрюша, я хочу знать все о блоке «Вся Россия». Никто, кроме тебя, не сможет мне так толково и вразумительно объяснить все. — Лизавета чуточку льстила, начинающие государственные мужи образца тысяча девятьсот девяносто пятого года падки на славословия ничуть не меньше, чем их коллеги в начале века двадцатого или в веке восемнадцатом.

— Завидую я тебе, Лизавета, — странно отозвался на ее просьбу Андрюша. — Чутью твоему завидую. Как ты узнала, что они готовят эту бомбу?

Лизавета опешила, впрочем беседуя по телефону, скрыть свое удивление проще простого.

— Так ли это важно… — пробормотала она. — Все равно без твоей помощи не обойтись. Кстати, когда грянет взрыв? — Лизавета вполне владела языком недомолвок, на котором изъясняются личности, причастные к политической борьбе.

— Сегодня, крайний срок завтра, они потребуют политического расследования убийства Кастальского. Они убеждены — это удар по их блоку. Ты ведь знаешь, он возглавлял их пресс-группу.

— Знаю, потому и спрашиваю.

— Только это не телефонный разговор.

— Тоже знаю. Ты можешь приехать на студию часам к двенадцати? — Лизавета прикинула, что к этому времени она уже разберется с кассетами Олега. — Пропуск я тебе выпишу.

Они договорились о встрече.

* * *

И не встретились. Тем утром действительно взорвалась политическая бомба. И блок «Вся Россия» был ни при чем.

Едва Лизавета появилась в редакции, ее подозвал Главный.

— Послушай, ты работаешь сегодня вечером?

Лизавета кивнула — обычно их робкий босс старался не вникать и не вмешиваться в рутинную работу без настоятельной необходимости, каковой были распоряжения вышестоящего начальства.

— Бери камеру и съезди в мэрию. Мэр сделает заявление. Его даем полностью.

Лизавета буквально физически ощутила, как волосы у нее на затылке встают дыбом, как у кошки. Она терпеть не могла официоз, обязаловку, особенно когда шли в ход аргументики вроде «это политически важно» или, наоборот, «это сейчас нецелесообразно». Она уже по-кошачьи оскалилась и с язвительной улыбочкой собралась вступить в дискуссию. Главный ее перебил:

— Знаю все, что ты скажешь, слышал миллион раз. Это была правда — только сегодня возражать неуместно.

— Зато диктат мэрии уместен. — Лизавета все же начала битву при Филиппах, оправдав тем самым свое редакционное прозвище — Дикая Камышовая Кошка. Кое-кто считал, что ее так называют из-за рыжих кудрей и зеленых глаз. Но подлинной причиной был характер, Лизавета тоже миллион раз слышала вздохи своего Главного: «Журналист ты хороший, характер у тебя плохой». Пришедший на телевидение в конце шестидесятых, их Главный, как и многие старшие, называл «плохим характером» нежелание уступать кому-либо неотъемлемые прерогативы четвертой власти — право информировать, критиковать, разоблачать.

Главный вздохнул в миллион первый раз, посетовал на дурной характер сотрудницы и… Лизавета даже извинилась за несдержанность. Это был тот редкий случай, когда директиву сверху следовало выполнить.

— Убит прокурор города. Они сделают заявление, мы дадим его полностью.

Телевизионную бригаду сразу провели в приемную. Велели ждать. Минут через десять Лизавета, пытавшаяся выяснить хоть что-нибудь у пробегавших через просторную комнату людей, поняла, насколько тщетны ее попытки. Смятение и растерянность. Судя по всему, никто не знал, что делать и что говорить. Посему все предпочитали молчать и бездействовать, вернее, имитировать бурную деятельность. Десятый клерк посмотрел невидящими глазами и махнул рукой в ответ на ее вполне безобидный вопрос — когда и где все произошло, одиннадцатый, двенадцатый. Складывалось впечатление, что на город одновременно обрушились наводнение, торнадо и в завершение пожары и террористы. Охрана, сидевшая в коридоре, отделявшем просто чиновников мэрии от высокопоставленных чиновников, стояла насмерть и ни в какую не желала выпускать Лизавету на оперативный простор — в менее важных кабинетах люди могли оказаться разговорчивее. Пустив в ход тяжелую артиллерию — кокетство и аккредитационную карточку одновременно, она все же смогла убедить смольнинских церберов в том, что ей срочно необходимо связаться с редакцией, для чего она должна пройти в пресс-центр.

Лизавета никогда не знала, что в центре по связям с общественностью мэрии работает так много людей. Обычно застать там кого-либо, кроме дежурного, было трудно. На этот раз все три комнаты оказались забиты. Все правильно. Чрезвычайное происшествие. Телефоны разрывались, но на звонки никто не отвечал. Вокруг двух телефаксов вились рулоны сообщений — но на это никто не обращал внимания. Лизавета осторожно заглянула в кабинет начальника пресс-центра. Елена Викторовна, хорошо сохранившаяся женщина лет сорока пяти, журналистка, всю жизнь проработавшая при разных пресс-центрах, устало обернулась. Вообще-то у них были добрые отношения, Лизавета старалась не подводить коллегу, даже если та случайно выдавала данные, не подлежащие огласке. На добрые отношения Лизавета и рассчитывала. Она осторожно притворила дверь и подсела к столу начальника пресс-центра.

— Ну что, что мне делать! Я, наверное, сойду с ума. Все звонят, все спрашивают. А там, — Елена Викторовна подняла глаза, — горе. Молчат.

— Елена Викторовна, нас специально пригласили, чтобы записать заявление мэра. — Лизавета сразу расставила точки над «i», мол, они не сами в погоне за разоблачениями, они официально разрешенные. — Но пока текст готовят — расскажите.

Начальница вздохнула:

— Что? Что я знаю? Только слухи. — Лизавета сосредоточенно кивнула. — Утром это было какое-то безумие, говорят, тело нашли поздно вечером на даче в Сестрорецке. Представляешь, его задушили каким-то проводом. — В Елене Викторовне потрясенная женщина одолела осторожного чиновника по связям с прессой. — И совершенно точно, убийство. Валерий Палыч уехал туда позавчера в середине дня, поработать. Отпустил шофера. Семья, разумеется, была в городе. Они забеспокоились, когда он не вернулся, поехали и… Говорят, он так спокойно сидел за рабочим столом, голова опущена, все бумаги в абсолютном порядке.

— Что же, ограбление? — Лизавета решила немного вмешаться в рассказ.

— Ограбление! Если бы! Везде, везде полный порядок, ни одна книжка не сдвинута, ни один стул не опрокинут. И провод на шее.

— Что же говорят о причинах?

— Кому-то мешал! Что же еще? — мгновенно ответила Елена Викторовна и осеклась, испуганно оглянулась. Резко звякнул телефон-вертушка. Начальница пресс-центра вздрогнула, судорожно схватила трубку. — Да… Да, она здесь… Конечно, — посмотрела на Лизавету и добавила почему-то шепотом: — Тебя ищут.

Мэр говорил уже седьмую минуту. Трагическая весть, ушел из жизни, убит. Преступность, которой объявлена война не на жизнь, а на смерть, нанесла ответный удар. Ужесточить, непременно наказаны, свидетельствует о близости победы, последние содрогания.

Лизавета его не перебивала. Она механически запоминала текст и смотрела на лицо мэра. Обычно розовое и вальяжно самоуверенное, теперь оно было словно припудрено мукой. Правильные, решительные слова о наказании преступников, а на донышке зрачков неподдельный страх, даже ужас.

— Связано ли убийство с теми делами, которые непосредственно вел сам Валерий Павлович Локитов? Какие именно дела он контролировал лично?

Лизавета не рассчитывала на исчерпывающий ответ, просто хотела получить подтверждение версии о связи убийства прокурора с его непосредственной работой. Мэр на секунду запнулся.

— Будут проверены все версии, все лучшие силы будут брошены на раскрытие этого преступления.

— Можно ли это убийство считать отчасти политическим, скоро выборы? — Этот вопрос Лизавета задавала наугад, расплывчатое «Кому-то мешал», брошенное Еленой Викторовной, не позволяло делать столь далеко идущие выводы.

— Безусловно, политическое убийство прокурора, тем более прокурора второго города России — Петербурга, — удар по всей стране, по власти, по порядку и законности. И я лично обещаю, что сделаю все, чтобы преступники были наказаны.

Мэр встал, давая тем самым понять — разговор окончен, больше на вопросы он отвечать не намерен.

* * *

Новости выдали это заявление мэра в дневном выпуске. Потом повторили целиком вечером и ночью. Без дополнений, без комментариев. Только факт — убит прокурор города. Телефоны в редакции разрывались. Среди всей круговерти Лизавета позабыла о кассетах Кастальского и о том, что договорилась встретиться с Андреем Балашовым и позвонить оперативнику. Он, впрочем, тоже о ней не вспоминал. До вечера.

Когда она вышла из студии, то наткнулась на оперуполномоченного Смирнова. Он скромненько стоял в коридоре первого этажа у входа в студию, из которой шли в эфир новости, и ждал.

— Привет, ты знаешь, что случилось? — сразу набросилась на него Лизавета.

— Еще бы. Неразбериха творится у нас такая, что слепой и глухой узнал бы. Собирают сводные следственные группы. Людей прикомандировывают и откомандировывают. Уже приехали следователи по особо важным из Прокуратуры России. Завтра, поговаривают, в Петербург прибывает начальник Федеральной службы безопасности. А ты?

— Видел заявление мэра?

— Видел, много слов и ничего. — Саша Смирнов не считал нужным хотя бы выглядеть лояльным. — Бред — в элитарном, охраняемом дачном поселке убивают советника юстиции такого ранга, а об этом узнают почти через сутки. Бред. Но я насчет тех кассет.

Лизавета через силу улыбнулась — упрямый оперативник будет тянуть свое дело, и пусть вокруг рушатся стены домов и начальнических кабинетов.

— Сейчас посмотрим.

Как и следовало ожидать, на кассетах ничего существенного не было. Они не имели никакого отношения к последней работе Олега Кастальского. Саша заметно загрустил, даже плечи и уголки губ опустились, даже жесткий ежик прически слегка обвис.

Лизавете пришлось его утешать. Она пообещала все же встретиться с Балашовым, узнать насчет предвыборного блока «Вся Россия», пообещала связаться с тридцать третьим каналом и разыскать группу Воробьева, когда тот вернется из Москвы.

Утешать Сашу Смирнова было легко и приятно: как только выяснялось, что еще не все проверено, а следовательно, не все потеряно, он восставал из пепла.

Он аккуратно убрал в блокнот список кандидатов от «Всей России»:

— Я их проверю по нашим каналам.

А потом отвез Лизавету домой. Открывая двери очень не новой служебной «шестерки», деловито пояснил:

— Теперь зато с автотранспортом проблем поменьше.

— За то, что преступников стало побольше? — не удержалась и съязвила Лизавета.

— Надоело оправдываться, можно подумать, милиция выдает лицензии грабителям и рэкетирам. Какое общество — такая преступность.

«Интересно, знает ли Саша, что сейчас в точности повторил слова бывшего начальника Петербургского ГУВД, сказанные уже после интервью?» — подумала Лизавета.

И решила, что знает — «бывшего» в ГУВД до сих пор помнили и любили многие.

— А ты в жизни лучше, чем на экране, — сказал ей Саша на прощание.

Перед сном Лизавета позвонила домой Главному. Вообще-то она предпочитала общаться с начальством в официальной обстановке. Но оброненные Сашей слова насчет приезда главы Федеральной службы безопасности заставили изменить принципам. Ей удалось выпросить камеру на полдня и договориться, что именно она поедет на это интервью.

— Ладно, раз узнала, поедешь. — Главный при всех его недостатках свято соблюдал журналистское право первой ночи.

«В пресс-службу Петербургского управления ФСБ позвоню утром», — решила Лизавета и занялась домашними делами. Точнее, приготовлением ужина. Как правило, в те дни, когда она работала, о еде заботилась бабушка. А иногда, она вдруг начинала бастовать, под лозунгом — тебя давно пора выдать замуж, но не берут, потому что не хозяйка, — и тогда перекладывала на Лизавету все домашние хлопоты. К счастью, приступы педагогической лихорадки случались у бабушки нечасто. Готовить Лизавета не любила, поэтому готовила быстро. Когда стол был накрыт, бабушка, видимо услышавшая, что грохот кастрюль прекратился, величаво выплыла на кухню:

— Добрый вечер, мон анж. Я попью с тобой чаю.

Лизавета поцеловала бабушку в щеку.

— Все-таки это неправильный режим дня. Кстати, тебе весь вечер звонили. Номера телефонов тех, кто соблаговолил представиться, я записала. — Бабушка придвинула к Лизавете листок. — Но ты же не станешь беспокоить людей так поздно? — У бабушки были твердые представления о том, что прилично и что нет. На этот раз Лизавета с ней охотно согласилась.

* * *

Утром ее опять разбудил телефонный трезвон. Звонил Андрей Балашов — сам и утром. Значит, Лизавета каким-то чудом попала в его список политически весомых персон.

— Доброе утро, дорогая. Надеюсь, я тебя не разбудил? — Дожидаться сварливого ответа, а Лизавета бывала по утрам сварливой, Андрюша Балашов не стал. — Нам сегодня непременно надо увидеться. Вчера не получилось, ты понимаешь почему. — Балашов говорил туманно о том, что заполнило сегодня первые полосы газет, говорил так, будто ни одно решение относительно убийства прокурора города не было принято без него. Вообще-то Лизавета полагала, что они не встретились вчера потому, что она была занята. Все журналисты одним эгоцентрическим миром мазаны.

— Андрюша, боюсь, сегодня не получится. Я совершенно не знаю, когда освобожусь, надо поймать в городе, — она прикусила язычок, — одного человечка. Где и когда я смогу его отыскать, просто не ведаю.

— Кого? Давай вместе отыщем. — Андрюша Балашов, как хорошая борзая, почуял запах дичи и постарался присоединиться к репортерскому гону.

— Ерунда, это мои дела, — небрежно бросила Лизавета — делиться этой информацией она не собиралась. Начинающий политик задал еще два-три наводящих вопроса, понял, что Лизавета — Измаил, а он — не Суворов, и сдался.

— Все равно. Разговор срочный и не телефонный. Ты поедешь на работу?

— Да. Но я не знаю…

Балашов не стал выяснять, чего еще не знает Лизавета.

— Значит, через полчаса я у тебя. Вари кофе на двоих.

За тридцать минут Лизавета успела не только приготовить завтрак на двоих (Андрюша, вопреки расхожему утверждению, будто вождь должен быть голодным, покушать очень и очень любил). Еще она привела себя в порядок и дозвонилась до пресс-отдела ФСБ. С ними у нее были запутанные отношения — желание сохранить все в тайне въелось в плоть и кровь всех контрразведчиков, даже тех, кто по долгу службы должен был этими тайнами делиться с прессой. На этой почве они часто ссорились. Но, к счастью, успели помириться после последней ссоры.

— Игорь Сергеевич, — нежно ворковала Лизавета, — хотите я продамся вам в рабство на один год, один месяц и один день?

— И за что же мне такое наказание? — рокотал в ответ ответственный за прессу. — Увольте, дорогая Елизавета Алексеевна.

— Тогда хотите, я организую бесперебойное пение серенад под вашими окнами.

— Упаси Бог.

— А может быть…

— Лизонька, кисонька, — Лизавета давно подозревала, что в жилах Игоря Сергеевича течет восточная кровь — уж больно любил созвучия, — что я должен сделать, чтобы ты меня не одаривала? Говори честно и прямо.

— Когда я не была честной и прямой? — лукавила Лизавета.

— Говори, говори, не томи.

— Я знаю, сегодня приезжает Анатолий Иванович.

— Всего на один день… Ох, Лизавета, мягко стелешь.

— Можно, я его где-нибудь подкараулю? Вы же знаете, он не будет возражать, — продолжала умасливать собеседника Лизавета. Начальник пресс-отдела сомневался — люди в погонах не любят, да и не должны что-либо обещать, не посоветовавшись с начальством.

— Как ты узнала, что он приезжает, лиса?

— Вы же юрист, знаете, что по закону о печати только суд может вынудить меня раскрыть источник, — продолжала подлизываться Лизавета. В этот момент позвонили в дверь. Надо торопиться.

— Ой, ко мне пришли, ну так как?

— Ладно, лиса. Я попробую что-то сделать.

— Я люблю, до чего же я вас люблю, вы просто мой любимый начальник пресс-центра, всех пресс-центров.

— Как с тобой связаться?

Лизавета быстренько продиктовала номер телефона и факса.

— Если вдруг меня не будет — хотя я постараюсь сидеть у телефона, как Аленушка у ручья, — отправьте записочку — такую-то ждут во столько-то, там-то, только без реквизитов.

— Знаешь конспирацию, лиса.

Андрюша Балашов сначала заявил, что он совершенно сыт, а потом с жадностью набросился на бутерброды. Он тщательно пережевывал пищу, и это вовсе не мешало ему говорить без умолку. Он рассказал все, что знал о прокуроре Локитове, о версиях и предположениях. Лизавета слушала вполуха — она знала не меньше, а может, больше. Андрюша посетовал на неравенство: только телевизионную группу пригласили записать официальное заявление мэра — все остальные были вынуждены ссылаться на них — несправедливо, дискриминация. Жалобы Лизавета пропустила мимо ушей. С какой стати оправдываться? Дожевав последний бутерброд и выдоив до дна кофеварку, Андрюша Балашов перешел к делу.

— Слушай. Ты вчера спрашивала о «Всей России». Я им рассказал, и они очень заинтересовались.

Лизавета с трудом сдержалась и не запустила в болтуна чашкой.

— Чем заинтересовались? — Она звякнула ложечкой.

— Я тебе говорил, — азартно продолжил Балашов. — Кастальский заведовал их предвыборной кампанией, видеочастью. Они уверены — убийство связано с этим.

— А я тут при чем?

— Как? Ты не понимаешь? — Балашов округлил глаза — они у него и без того довольно выпуклые, а сейчас стали похожими на пятидесятирублевики тысяча девятьсот девяносто первого года — желтые, с белой обводкой, и искренне удивленные.

— Не понимаю, — твердо ответила Лизавета.

— У них же теперь некому работать по этой части. Они хотят пригласить тебя. По этому поводу с тобой собирается побеседовать сам Балашов.

— А сейчас я не с самим Балашовым беседую? — Лизавета понимала, Андрюша должен любить толстосумов — ведь это они дают деньги на предвыборную кампанию, но не обязательно же любить столь истово.

Андрюша не заметил укола.

— Да, он, когда узнал, что ты заинтересовалась их предвыборной программой, был в восхищении, просто в восхищении. Такая девушка, такая, такая, да-да, ля-ля, ну не мне тебе говорить. Так что поздравляю.

— С чем? — Теперь пришел Лизаветин черед делать большие глаза.

— С тем, что ты все сможешь выяснить из первых рук. Я тебе не советую отказываться.

Лизавета не любила, когда ей давали советы таким тоном, также она не любила подобные заказы. Халтурили все, но одно дело — написать сценарий о невероятно удобных печатях и штемпелях или о новой прогрессивной системе медицинского страхования, и совсем другое — политический заказ. В цивилизованных странах журналист не имеет права, не уволившись с основного места работы, заниматься обеспечением особых предвыборных программ. В России таких ограничений нет. Формально. А реально — все равно попадаешь в зависимость. Лизавета считала, что ничто не стоит так дорого, как независимость, и инстинктивно избегала такого рода халтур. Но с другой стороны — Андрюша Балашов прав. Она сможет все выяснить, все, что касается работы Кастальского на блок «Вся Россия», а потом как-нибудь отмахнуться от работы.

— Предположим, я прыгаю от восторга, и что же предлагает твой Балашов?

— А я откуда знаю? Он тебе предлагает. — Балашов, сидевший напротив нее, решил поиграть в уклончивость. — Он передал тебе визитку.

Лизавета закипятилась — правила хорошего тона насчет знакомств и всякого такого бабушка внушила ей крепко-накрепко.

— Можешь передать ему мою.

Андрюша опешил.

— И заодно передай, что воспитанные люди знают, кому, как и при каких обстоятельствах передают визитные карточки. Он, кажется, собирается в парламент, там хорошие манеры не помешают.

— Ах, ты об этом. — Андрюша заметно расслабился. — Я, конечно, передам.

— Тогда поехали, — не стала тянуть кота за хвост Лизавета.

До студии она добралась в половине одиннадцатого.

Никаких вестей от Игоря Сергеевича не было.

Пришлось ждать. Она, как примерная девочка, сидела у телефона, отвечала на все звонки, аккуратно записывала, кому что передать из соседей по комнате. А попутно сражалась с выпускающим редактором — у того не было камеры, чтобы послать на какой-то кардиологический конгресс, и он пытался убедить Лизавету одолжить бригаду на полтора часа. Лизавета в ответ огрызалась и твердила, что о конгрессе можно сказать устно или вообще не говорить. Потом звонки посыпались один за другим.

Первый был оформлен в лучших западноевропейских традициях. Искаженный телефоном и от этого капельку металлический женский голос сначала поинтересовался, действительно ли это редакция информации, потом уточнил, что к аппарату следует пригласить Елизавету Алексеевну Зорину, а убедившись, что все в порядке, торжественно объявил: «С вами будет говорить Андрей Григорьевич Балашов». Не хватало только троекратного удара церемониймейстерского посоха, вместо этого нежно щелкнул переключатель внутренней АТС. У Андрея Григорьевича Балашова был приятный баритон.

— Здравствуйте, дорогая Елизавета Алексеевна, мы, к моему великому сожалению, не были представлены друг другу. Впрочем, сей печальный факт легко поправить, легко поправить. — Лизавета слушала плавно льющуюся речь и размышляла о том, что и как сказал своему тезке ее политический консультант. Видимо, о хороших манерах говорилось немало, ее собеседник безупречно раскладывал пасьянс светского общения. К деловой части разговора он перешел минут через пять, после вставленных к месту Лизаветиных «О да!», «Как мило!» и «Разумеется!»: — Как я понял, Андрей изложил в общих чертах суть моего предложения, только было бы неплохо при личной встрече обсудить детали. Как я слышал, вы играете в теннис, может быть, составите мне компанию сегодня?

— С удовольствием. Только я не знаю, во сколько сегодня освобожусь. — Лизавета сознавала, что откладывать встречу не имеет смысла — чем конкретно занимался Кастальский для «Всей России», выяснить нужно поскорее.

— Теннис-клуб, где я играю, работает допоздна. Скажем, в девять.

— Девять — очень хорошо. Где мы встретимся? — откликнулась Лизавета.

— Он расположен довольно далеко, я пришлю за вами машину в половине девятого. Куда?

Лизавета прикинула и решила, что удобнее ехать от студии. Они договорились.

Почти сразу позвонил Игорь Сергеевич Лужин и обрадовал Лизавету вестью, что об интервью договориться удалось и что в половине второго Анатолий Иванович будет в прокуратуре города и там сможет встретиться с телевизионной бригадой.

Третьим дозвонился Гриша Воробьев. До него, наверно, как дошел слух, что Лизавета его разыскивала, так он решил найтись. Лизавета изложила свои вопросы.

— Лелечка, ты что? Решила сама расследовать смерть Кастальского? — Гриша сразу догадался обо всем. — Лелечка, брось это. Я с ним работал много, там очень путаные дела. Не стоит вмешиваться. Честно.

— Я не вмешиваюсь, просто мне надо знать.

— Надо знать ради чего? Олег должен был плохо кончить. Все его прихваты, вы их не замечали, но он постепенно связывался не с теми людьми, он слишком любил деньги.

— Это не означает, что его должны были убить. Его убили, Гриша.

— Опомнись! Подумай, в каком мире ты живешь! Прекрати играть в борьбу за справедливость. Такие игры сейчас не в моде.

— Гришка, я прошу только сказать, что вы с Кастальским монтировали в последнее время. И все. И я не понимаю…

— Вижу, что не понимаешь… — перебил ее Воробьев. — Лучше ответь честно, я смогу тебя переубедить или ты все равно будешь упорно лезть в это дело?

— Буду, — честно ответила Лизавета.

— Ладно, мы можем сейчас попить кофе, я на студии.

— Через пятнадцать минут, в дальнем баре.

Лизавета отправилась к выпускающему редактору и сообщила, что интервью с директором ФСБ Шишковым, которого тот так ждал, будет. Потом позвонила в киногруппу, попросила бригаду собраться без четверти час.

Гриша уже ждал ее в баре — он выбрал единственный столик для двоих, спрятанный за стойкой бара. Самый укромный и уединенный, если можно говорить об уединении в производственном буфете.

Гриша Воробьев, один из лучших видеоинженеров Петербурга, был пижоном. Причем пижоном особенным. Он всегда носил белоснежные крахмальные рубашки и кашемировые яркие шейные платки. Дополненные видавшей виды черной джинсовой курткой и тоже боевыми синими джинсами, его наряды производили сильное впечатление на молоденьких журналисток, манекенщиц и прочих девушек, обитающих при телевидении. Чего, собственно, Гриша и добивался. Гриша Воробьев был сердцеедом.

— Значит, убедить тебя не впутываться в эту историю я не смогу? — Он осмотрел Лизавету с ног до головы и остался доволен осмотром. Гриша любил красивых женщин — и корыстно, и бескорыстно — как получится. — Тогда слушай. Я не знаю, что задумал Кастальский, но то, чем мы занимались, выглядело весьма странно. Он снимал почти всех кандидатов, не только «Всю Россию», вопросы всем задавал стандартно-предвыборные. Как справиться с инфляцией, как одолеть преступность, как покрыть бюджетный дефицит. В общем, сама знаешь. Это одна часть. Вторая выглядела куда более странно — он у всех интересовался, кого из соперников они считают напрямую связанными с организованной преступностью.

— И что они отвечали? — встрепенулась Лизавета.

— Что отвечают в таких случаях. Кто-то общими словами, кто-то тут же начинал обвинять всех, кроме себя, кто-то называл одну-две фамилии. Но эти материалы Кастальский не использовал — они были на исходниках, я их видел, — он не сделал с ними ни одной передачи. Понимаешь? Кстати, правда, что все исходники пропали?

— В «Призме» тогда взяли весь архив и, вероятно, все исходники Олега. По крайней мере, милиция ничего не нашла.

Гриша кивнул и отправился за следующими порциями кофе.

— Тогда тебе следует знать две вещи, может быть, они заставят тебя задуматься. Во-первых, все это выглядело так, словно Кастальский собирал для кого-то компромат. Не для передачи, а для кого-то. Во-вторых, он брал интервью у Локитова.

— У прокурора? — У Лизаветы закружилась голова.

— Да, причем не один раз. Поэтому, я еще раз повторяю: держись от всего этого подальше. У нас не так много красивых женщин, их надо беречь.

— Спасибо, Гришенька. — Лизавета глянула на часы — без десяти час, бригада уже наверняка собралась и ругается грубо и цинично — мало того что она их промариновала в безделье с десяти утра, так еще сейчас опаздывает. Еще минута — и они разбегутся, как тараканы, и их уже не собрать никакими силами. — Спасибо, мне надо бежать, а то оператор меня задушит.

Гриша еще раз оглядел ее с ног до головы и скептически хмыкнул:

— Это вряд ли. Он же не Отелло.

* * *

В городскую прокуратуру они приехали немного раньше. Директор ФСБ, наоборот, задерживался, и Лизавета пока решила снять собственно работу особой следственной группы.

Сначала прокуратурное начальство сопротивлялось. Но Лизавета объяснила, что никто не узнает, как хорошо они работают, если они будут так старательно таиться от прессы. И ей разрешили подснять кое-что в рабочих кабинетах. Вообще-то, пока она препиралась с начальством, оператор снял все необходимое без всякого разрешения — хорошая новостийная выучка предполагает такие незаметные контрабандные съемки «на всякий случай». Потом он снял то же самое, но уже открыто — для конспирации, чтобы никто не догадался, что они шакалили.

Лизавета тем временем выясняла какие именно «лучшие силы» брошены на расследование убийства Валерия Павловича Локитова, советника юстиции первого ранга, человека, проработавшего в Петербурге меньше года. Раньше он работал в Рязани. Лизавета помнила, как Генеральный прокурор России представлял Локитова: новый человек, который сможет подойти к работе по-новому, — тогда упорно ходили слухи о связях прежнего начальства прокуратуры с теми, с кем они должны были бороться в первую голову.

Впрочем, точно такие же слухи ходили и о самом генеральном. Время от времени он поручал борьбу с коррупцией людям очень и очень странным. Адвокату, ранее успешно выступавшему защитником на процессах высоких начальников, которых обвиняли и во взяточничестве, и в злостных злоупотреблениях. Потом с коррупцией боролся другой юрист, прежде работавший в фирме, разбогатевшей якобы на первых компьютерных поставках. Правда, оппозиционные газеты придерживались иной точки зрения — что эта фирма завладела «золотом партии», тем самым золотом, которое искали и ищут уже лет семь.

Причем завладела при попустительстве и с благословения новых правителей России.

Но Локитов, назначенный как «чистый» человек из провинции, взялся за дело круто — убрал заместителей, отправил в сторону и на повышение многих и многих. Именно он начал серию громких расследований, с легкостью давал санкцию на применение известного президентского указа 7.6, позволявшего продлевать содержание под стражей без предъявления обвинения и досматривать банковские счета и документы как частных лиц, так и государственных служащих. Правда, громко начатые дела за десять месяцев ничем не завершились.

* * *

С получасовым опозданием появился директор ФСБ. Главный контрразведчик России. Не очень высокий, импозантный мужчина с молочно-голубыми детскими глазами, широкой улыбкой и не менее широкой натурой, проступающей в каждом слове и жесте.

Обыватели полагают, что разведчик должен быть незаметным, именно такой образ преподносится в многочисленных шпионских романах — писатели вовсю эксплуатируют маску «серого кардинала». Анатолий Иванович Шишков мог бы незаметно появиться лишь на съезде Демократической партии или на собрании Ротари-клуба, там, где много вальяжных, хорошо одетых, благоухающих дорогим парфюмом мужчин. Да и там бросился бы в глаза — яркая личность.

Лизавета знала, что директор ФСБ взбежал по служебной лестнице стремительно: кресло в областном управлении, парламентский комитет, быстрая смена убеждений, покинутые друзья, забытые принципы — ступени его головокружительного подъема.

Он был любимчиком прессы. Открыто, часто и с удовольствием встречался с журналистами, его личный секретарь по связям с общественностью бдительно следил, чтобы ни один шаг патрона не остался незамеченным.

В периоды затишья, когда громких дел, работающих на авторитет главы ФСБ, не было, делались громкие заявления. То есть Анатолий Иванович безусловно являл собой тип государственного деятеля новой формации. Он подтвердил это, едва переступив порог комнаты, выделенной для спецследственной группы городской прокуратуры. Шумно и обаятельно поприветствовал всех присутствующих, галантно склонился на ручкой Лизаветы — она была единственной дамой, и тут же начал работать «на имидж».

— Убийство должно быть раскрыто и будет раскрыто в течение недели, максимум двух, я ознакомился с материалами, следствие работает на высоком профессиональном уровне. Мы со своей стороны помогаем чем можем. А в данном случае мы помочь можем. Но… — Он повернулся к камере.

— Минуточку, если возможно, — остановила бурный поток Лизавета. — Сначала подготовимся к интервью, выберем точку.

Шишков послушно замолчал. Оператор тихонько поруководил осветителем, потом уже громко отдал несколько распоряжений главному контрразведчику страны. Тот послушно выполнял — шаг направо, полшага налево.

Лизавета с микрофоном в руке наблюдала за остальными присутствующими в комнате и загадочно улыбалась. Когда Анатолий Иванович начал свою речь, она заметила скепсис на лицах многих сотрудников прокуратуры.

Межведомственные трения, сложные отношения между милицией, прокуратурой и контрразведкой — явление общеизвестное и общемировое. Пожалуй, нет страны, где ребята в полицейских касках, мундирах советников юстиции и серых костюмах шпионов жили бы дружно. Россия не исключение. И Лизавета решилась на небольшую журналистскую провокацию.

— Спасибо, Анатолий Иванович. Начали… Итак, ваш приезд связан с убийством прокурора Петербурга. Вчера было сделано краткое сообщение для прессы. Можете ли вы сообщить какие-то подробности сегодня?

— Да. — Он подкрепил энергичный кивок взмахом руки. — Следствие работает, я убежден, что это убийство будет раскрыто в течение недели, максимум двух. Наша служба всемерно помогает специальной следственной группе Прокуратуры России.

— Какие версии отрабатываются? — деловито спросила Лизавета.

— Я не могу говорить о деталях в интересах следствия, однако могу все же официально заявить — это убийство чисто политическое. Валерий Павлович Локитов последовательно вел борьбу не только с организованной преступностью, но и с политическим крылом преступных сообществ. Я уже неоднократно подчеркивал… — Лизавету позабавил этот оборот, подтверждающий, что человек вполне освоился на вершинах власти. — Криминальные структуры рвутся во власть — у нашей службы есть материалы, доказывающие, что только в вашем городе политическую крышу получили несколько крестных отцов. Они хотят стать парламентариями, просто чтобы получить депутатскую неприкосновенность.

— Но если есть доказательства — почему они по-прежнему на свободе?

— К сожалению, юридическая реальность… — Лизавета улыбнулась еще раз, замечательная идиома — юридическая реальность, политическая, потом появится реальность фермерская или рэкетирская. Выражение из серии — у каждого своя правда. — Юридическая реальность такова, что, имея оперативные данные о многих и многих, мы не имеем власти предпринять что-либо. — Лизавета почувствовала, что интервью добралось до критической точки и пора провоцировать.

— Но если вы располагали информацией о том, что готовится убийство прокурора второго города России, почему не была усилена охрана, не были приняты другие меры безопасности?

Она буквально почувствовала, как воздух в комнате наэлектрилизовался, следователи по особо важным делам и их помощники, раньше присутствовавшие в качестве статистов, напряглись. Один даже привстал.

Молочно-голубые глаза Шишкова метали молнии. Камера сияла красным огоньком — писала тишину и растерянность. Лизавета ликовала — ради таких моментов они все и горят на работе. Как ответит главный контрразведчик страны — признает, что сведений о покушении не было, то есть их служба работает препогано, или заявит, что они все знали, но не уберегли, не сумели обеспечить охрану, — тоже не слишком приятное признание.

— По этому поводу ведется служебное расследование, кое-какие данные были, но их было явно недостаточно… К сожалению, у меня больше нет времени, — остановил съемку Анатолий Иванович и, сопровождаемый свитой, покинул штаб по расследованию политического убийства года. Последний «свитский» офицер контрразведки оглянулся в дверях, и Лизавета с удивлением поймала его восхищенный взгляд. Она-то думала, что они все больны корпоративной солидарностью. Так или иначе, его патрон публично расписался в собственной беспомощности. Интервью в тот же вечер вышло целиком — с паузой.

* * *

Теннис-клуб, в котором гонял по корту мяч Андрей Григорьевич Балашов, был действительно элитарным. Элиту отбирали при помощи имущественного ценза. Членский взнос — пятьсот долларов за сезон — не каждому по силам. Но даже если какой-то амбициозный выскочка, желающий обзавестись полезными знакомствами, и наскребет требуемую сумму, ему придется подумать и о транспорте — клуб находился в двадцати минутах езды от центра, но добраться туда можно было только на машине. Этот район позабыли охватить муниципальным транспортом.

Лизавета и Балашов сидели в клубном баре — после двух сетов, один из которых Лизавета выиграла, а другой проиграла, апельсиновый сок казался нектаром и сомой одновременно.

— Я заказал ужин, здесь неплохо готовят. — Балашов по-прежнему был подчеркнуто вежливым. Даже с небольшим перебором — двадцать два по части хороших манер.

Лизавета лениво кивнула и продолжала разглядывать сидящего напротив человека, одного из самых богатых людей Петербурга. Худощавый, подтянутый, без единого седого волоска сорокапятилетний шатен с серыми глазами производил приятное впечатление. Но была в его облике какая-то несуразность — только Лизавета не могла понять, какая именно.

— О делах я за едой не говорю. Аперитив? — Балашов обворожительно улыбнулся.

— Джин-тоник, если у них готовят коктейли…

— Приготовят.

Когда принесли украшенные лимонами стаканы, Балашов произнес деловой тост:

— За наше грядущее сотрудничество, я очень хочу, чтобы оно состоялось.

И тут же изложил свои предложения — Лизавета готовит программы, презентационные ролики, круглые столы и прочие предвыборные видеоматериалы для блока «Вся Россия», она следит за тем, чтобы программа блока и кандидаты блока предстали перед избирателями во всей красе, она сама выбирает, с кем работать, каких операторов и какие студии использовать, деньги — не проблема, был бы результат. И за все за это она получает зарплату — пять тысяч долларов в месяц.

— Что значит результат? Победа на выборах прежде всего. То есть если вы не победите, то зарплаты мне не видать как своих ушей?

— Какая чепуха. Нет…

— А как тогда вы будете оценивать мою работу? Кто будет решать, справляюсь я или нет? Ваши условия заманчивы, но требования крайне расплывчаты. Похоже на покупку кота в мешке.

— Мне нравится ваш подход. — Балашов хорошо усвоил уроки Карнеги. — Не мне вам объяснять, что такое создание привлекательного образа. Создайте такой для блока «Вся Россия».

— Вас устраивало, как работал Кастальский? Я бы хотела посмотреть его продукцию. — «Собственно, ради этого я и пришла», — подумала Лизавета.

— Посмотрите, только там было кое-что не так, хотя программы хорошие в целом.

— Олег был прекрасным профессионалом. Что вы имеете в виду? — Лизавета заметила, что Балашов начал беспокоиться.

— У нас возникли кое-какие трения. Сейчас это уже несущественно. А программы — посмотрите. Идемте ужинать.

Готовили в теннис-клубе действительно хорошо — бифштекс, кофе, вишневый пирог и свежий салат вполне соответствовали мировым стандартам.

«БМВ» Балашова остановился у Лизаветиного дома, и они договаривались о том, когда она сообщит о своем решении. Лизавета заметила машину Саши Смирнова. Он нагнал ее на лестнице. Но если бы не знакомые «Жигули», Лизавета его бы не узнала. Заплывший синий глаз, пластырь на переносице, распухшие губы, говорил он с трудом, как будто побывал у дантиста и еще не прошло действие новокаина.

— Чаем угостишь?

— Конечно, а что случилось? — Лизавета оглядела его раны.

— За чаем и расскажу.

* * *

Как выяснилось, почти все утро Саша провел в прокуратуре, — проверял список кандидатов от блока «Вся Россия», который дала ему Лизавета. Сашин приятель работал там в компьютерном центре. Выяснить удалось и много, и ничего. По информации ЦАБа, все выдвиженцы блока были чисты, как альпийский снег. Зато проверка по оперативным банкам данных показала, что почти каждый замешан в финансовых махинациях, так или иначе проявлялся в сомнительных местах и встречался с подозрительными людьми.

— Но ничего выдающегося, грешки, — подвел итог Саша и осторожно отпил из чашки, которую придвинула ему Лизавета.

— Да уж, сейчас, чтобы чья-то репутация была подорвана, надо как минимум доказать, что он отцеубийца или, на худой конец, украл общественного тигра из зоопарка и уморил его голодом.

Лизавета не зря помянула тигра — именно голодающий тигр фигурировал номером первым в списке прегрешений одного президента, за год успешно проделавшего путь от всеобщей любви и обожания к изгнанию.

Не очень довольный собой Саша возвращался в РУВД, и на него напали. Очень странно. Двое, явно знающих его в лицо, втолкнули его в подворотню. Последовала серия профессиональных ударов по лицу — причем первый для удобства второго как клещ вцепился в Сашины руки. Потом прозвучал странный совет: «Не суйся куда не просят». Точкой был еще один удар — зубодробительный. Саша в тот момент прикрывал лицо рукой. После чего они спокойненько сели в машину и уехали.

— И это среди бела дня, да и я не хиляк какой-нибудь. Но, честно говоря, я не успел ответить — все заняло одну минуту. Чистая работа. И вот в довершение всех несчастий меня вызвал следователь нашей райпрокуратуры и сообщил, что дело Кастальского закрыто.

— Почему?

— А я знаю? Он мне ничего не объяснил. Только сказал, чтобы я им больше не занимался. Его право. А потом уже мое собственное начальство разнос устроило. По высшему разряду. За разгильдяйство. И что я мог возразить с таким лицом? Типичный разгильдяй.

Он, даже опухший и в синяках, был похож на провинциального студента-отличника, а никак не на разгильдяя. Лизавете захотелось погладить его по голове.

— Не расстраивайся. Все уладится. Только… — Она секунду помолчала. — Только о чем тебя предупреждали?

Лизаветин вопрос остался без ответа — помешал телефонный звонок. Саша Смирнов вздрогнул — Лизавета поторопилась снять трубку. Бабушка до сих пор не одобряла, что к ней ходят в гости и звонят за полночь.

— Гриша Воробьев приветствует вас, — Гриша немного запинался, кажется, он бурно отпраздновал свое возвращение из Москвы, — самая красивая женщина из тех, кого я знаю. Лизавета, голубушка, ты все еще мисс Марпл и комиссар Мегрэ в одном лице или уже занялась личной жизнью, как я тебе советовал?

— Почему ты спрашиваешь? — холодно ответила Лизавета. Ей не очень нравилось вести беседы с теми, кто уже отыскал истину в вине.

— Потому что я могу сделать тебе подарок, если, конечно, красивейший в мире частный сыщик готов принять подарок от столь недостойной личности.

— Мои внешние данные мы уже обсудили, Гришенька, говори по существу. Поздно.

— Верно, поздно. — Гриша вновь настроился на долгий разговор. — Но есть что сказать. Откровенность за откровенность — я делаю тебе подарок, а ты честно отвечаешь — ради чего ввязалась в эту историю.

Урезонивать пьяных Лизавета умела — телевидение это то место, где сухой закон, объявленный руководством всех уровней, игнорировался всеми и всегда. Лизавета знала, как привести в чувство видеоинженера, который не может поставить метку «вход» и «выход», умела сыграть на самолюбии оператора, который вчера горевал о том, что снимает репортажи, а не фильмы с Тарковским, и сдабривал тоску напитками существенно более крепкими, чем чай.

— Гришенька, что за подарок?

— Ладно. Мне это все не нравится, но я тебе скажу, — я видел кассету, с которой работал Кастальский. У него, знаешь ли, такая необычная маркировка всегда. Какие-то яблочки, огурчики, прочая закусочка.

— И что? Все его кассеты изъяли…

— Нет, дорогая, сегодня видел, причем, кажется, ту, где записано интервью с этим прокурором, из-за которого вы все так носитесь.

— И где же ты ее видел? — терпеливо допрашивала разговорчивого Гришу Лизавета.

— В вашем архиве, так-то вот. Зачем он ее туда поставил, а? И зачем я тебе это говорю? Сам не знаю.

— Гриша, ты гений и будешь гением вдвойне, если скажешь, где она стоит.

— Скажу, куда я денусь, ни в чем не могу отказать красивой женщине, даже если знаю, что она делает глупости. Она стоит на самой верхней полке, с левой стороны, и на боку у нее такое красивенькое яблочко.

— Ты ее не брал?

— Нет. — Гриша все больше растягивал слова. — Зачем она мне? Я же не сражаюсь за справедливость, я обыкновенный обыватель, жмущий на кнопки видеомагнитофона.

— Талантливо жмущий, — утешила горюющего Воробьева Лизавета. — Ну ладно, пока.

Саша Смирнов внимательно слушал разговор и явно не понимал подобного стиля общения.

— Он действительно гений?

— Да, но мы говорили не об этом. — Лизавета лихорадочно размышляла, стоит ли рассказывать Саше о кассете и о странной оговорке Балашова насчет трений, возникших у блока «Вся Россия» с Кастальским. — Слушай, тебе не кажется, что мы занимаемся ерундой? Ты сегодня весь день копался во вполне бесполезном грязном белье кандидатов в депутаты. И что это дало?

— Меня «предупредили», к тому же Олег мог выяснить нечто поважнее…

— И за это его убили. Не говори глупости, за это только по морде бьют.

Саша кивнул грустно.

— Ты права, но я не знаю — почему-то мне не верится, что это убийство просто так. Не бывает таких совпадений. Ведь Кастальский встречался с Локитовым.

— Откуда ты знаешь? — Лизавета налила ему еще чаю.

— Сказали. Я потом проверил — встреча даже зарегистрирована у помощника — интервью с корреспондентом таким-то, сорок пять минут.

— А кто снимал?

— В смысле? — Все-таки люди далекие от телевидения не всегда врубаются в специфику. Лизавете пришлось объяснять.

— Мне тоже говорили, что Олег брал интервью у прокурора, видео видел монтажер, с которым он работал. Но о чем? Это может знать оператор, записывавший беседу. Я попробую выяснить кто.

Саша шумно прихлебывал чай, потом укоризненно покачал головой:

— Мы неправильно работаем. Ты что-то узнаешь и скрываешь, я, честно говоря, тоже. Так дело не пойдет. Давай составим план. — Он опять вытащил из-за пазухи толстый блокнот, и опять Лизавета умилилась — с такой тетрадью Саша Смирнов точно выглядел как Ломоносов, подходящий к Москве, — Ручка есть? — Лизавета протянула ему «паркер». — Итак, версия первая. Кастальского убили грабители, здесь нам ловить нечего. Я проверял — наводок вроде не было, а если грабили случайные люди, мы их никогда не вычислим. Ставлю крест. — Он действительно нарисовал жирный крест напротив цифры один. — Версия вторая — убийство связано с его работой на блок «Вся Россия». Здесь надо копать и копать. Я тебе еще не все рассказал про их лидера — Балашова. Деятель он весьма крутой, и связи у него крутые. И сейчас я подумаю, как можно работать по этой версии. Но теперь у нас появилась третья версия — убийство Локитова и убийство Кастальского тесно связаны, тогда…

Лизавета внимательно слушала оперуполномоченного Смирнова. Его идеи и предположения были просты и незамысловаты. Восхищало его упорство.

— Саша, а зачем тебе это нужно? Карьеру делаешь?

Лизавета тут же пожалела о своих словах, но сказанного не вернешь. Можно только извиниться. Что она и сделала.

Необычно ранние телефонные звонки стали теперь фактом Лизаветиной жизни. Почти привычкой. На этот раз звонил Главный. Редчайший случай.

Он немного помялся — ни один разговор главный редактор новостей не мог начать бодро и энергично. Потом спросил:

— Ты не могла бы сейчас приехать на работу?

— А что случилось? — Лизавета совершенно не пылала трудовым энтузиазмом, а такие вопросы обычно задают, когда надо кого-нибудь подменить.

— Да тут такое дело, звонили из прокуратуры, будет пресс-конференция.

— Ну и что? — со всем возможным безразличием ответила Лизавета.

— Говорят, нашли того, кто убил прокурора города, а ты вроде работала эту тему?

Лизавета чуть было не назвала патрона безмозглым кретином — ведь именно с этого надо было начинать. А то можешь — не можешь, тюфяк, одним словом.

— Еду. — Лизавета швырнула трубку и засуетилась — удар по выключателю кофеварки, хлеб — в тостер, сама — в душ.

На сборы ушло двадцать пять минут, из них десять на грим.

Еще через полчаса Лизавета была на студии.

Пресс-конференция начиналась в десять, они успели.

Лизавета сидела в ряду других журналистов и с любопытством оглядывала зал. Ряды кресел для тех, кто будет отвечать на вопросы, микрофоны, деловито бегают помощники, галдят репортеры. Ни следа той растерянности, которая охватила городские власти в день, когда стало известно о смерти прокурора.

К Лизавете подошел коллега с радио.

— Говорят, мэр опять сделает заявление. То, что он лепетал тогда, смотрелось довольно бледно.

Лизавета машинально кивнула и продолжала озираться, отыскивая знакомые лица, улыбаясь и приветствуя друзей-приятелей.

Наконец с пятнадцатиминутным опозданием все началось. Гуськом вошли на подиум участники пресс-конференции — два пузатых следователя по особо важным делам из Москвы, начальник ГУВД, директор городского управления ФСБ, замыкающим шел мэр. Видно, из скромности. Зато ему первому предоставили слово. Мэр говорил, как обычно, торжественно, со значением:

— Два дня назад город пережил кризис — убийство прокурора города, я признавал это тогда, признаю и теперь, — удар по всем нам, удар, я не побоюсь этого слова, по устоям российской государственности. Тогда я, — «Я» мэр произносил на английский манер — с большой буквы, — обещал, что для поимки убийцы будет сделано все возможное и невозможное. Это было два дня назад. Сегодня мы — «мы» мэру удавалось не так, как «я», — собрали вас для того, чтобы объявить — следствие поработало великолепно и результат налицо. Убийца найден. Прекрасно работали москвичи, вообще помощь столицы была весьма и весьма существенной. Но и город сделал все возможное… — И так далее.

Журналисты терпеливо слушали, можно было бы перебить мэра вопросом, но он все равно не ответит до той поры, пока не выскажется полностью, и только разозлится на нетерпеливого писаку. Лизавета думала о драматургии — собрать такое количество людей, чтобы сообщить о поимке убийцы, и начать с общих слов — экспозиция, завязка.

Мэр говорил, журналисты молчали, и в зале повисло напряжение — близился взрыв, то есть кульминация. Как опытный артист политической сцены, мэр это почувствовал и уступил микрофон тому, кто, собственно, вел расследование. Поднялся один из толстяков.

Откашлялся. Тоже знал законы сцены. Оглядел зал.

— Мы знаем имя убийцы. — Многообещающее начало, Лизавета нервно хихикнула, и на нее все осуждающе посмотрели. — Не буду вдаваться в малосущественные подробности, скажу только, что работа проделана большая. Даже очень большая.

Теперь нервный смешок вырвался не только у Лизаветы. Участники пресс-конференции явно перегибали палку многозначительности. Толстяк, видимо, сам это понял.

— Буду краток. На основании прямых улик — обнаружены отпечатки пальцев, удалось установить, что убийство было совершено Артуром Седуновым. Это уголовник, рецидивист, личность известная в преступных кругах. Седунов сейчас в розыске.

— И долго вы будете искать? — крикнул кто-то из газетчиков.

— Уже нашли, Седунов, по нашим оперативным данным, уехал в Архангельскую область, там у него дом.

В эти минуты специальная группа захвата уже там. И мы ждем сообщения, что Седунов задержан, собственно, поэтому и запоздали с началом пресс-конференции.

— А мотивы? Зачем, собственно, ему убивать Локитова? — Этот вопрос Лизавета собиралась задать сама, но ее опередил другой коллега-газетчик.

— Мы полагаем, месть.

Зал возмущенно загудел. Какая месть? За что мог уголовник-рецидивист мстить прокурору города? Месть — дело личное.

— Сейчас идет проверка, вроде бы Седунов отбывал наказание в Рязанской области и прокурор, тогда им был Локитов, отклонил его жалобу.

Гул стал громче — версия, преподнесенная следователем по особо важным делам Генпрокуратуры России, выглядела жалкой и наивной.

— Вы искренне полагаете, что уголовник ради такой вот, с позволения сказать, «мести» пойдет на убийство, да еще так хорошо организованное? — Собкор газеты «Обозреватель», умница.

— Я не понимаю вашей иронии. — Толстяк надул щеки и приготовился к отповеди. — Все материалы следствия… — В зал вбежал заметно побледневший старший помощник прокурора города. Он что-то шепнул второму толстяку. Тот отобрал микрофон у коллеги.

— По чрезвычайным обстоятельствам мы вынуждены закончить пресс-конференцию.

— Какие это обстоятельства? Нас собрали здесь и мы имеем право знать. — Снова «Обозреватель». Его дружно поддержали другие. Лизавета с удовольствием наблюдала журналистский бунт, предварительно кивнув оператору, — он и без ее кивков понял — заварушку надо снимать.

— Вы объявляете о том, что убийца найден, а теперь, так ничего и не разъяснив, разгоняете нас! Так нельзя! — Это подал голос радийщик.

— Вы не ответили ни на один вопрос.

— Андрей Алексеевич, — это уже непосредственно мэру, — что происходит, вы всех поздравили с завершением дела — но так ничего и не ясно.

— Что, в конце концов, с Седуновым, не мог же он мстить таким странным образом!

Журналисты шумели и никак не реагировали на призывы разойтись. Ситуация вышла из-под контроля. И мэр принял решение выбрать из двух зол меньшее. Утихомирить разбушевавшуюся прессу можно только одним способом — бросить ей кость, то есть то, о чем можно писать и говорить. Мэр пошептался с остальными руководителями. Потом встал.

— Ситуация действительно чрезвычайная, и я призываю вас к спокойствию. Только что получено известие от группы захвата из Архангельска. Седунов убит. Его застрелили из охотничьего ружья.

— Кто? — Галдеж сразу стих.

— Мы не знаем. Это все. Разойдитесь!

Разошлись журналисты не сразу.

Большинство присутствовавших на пресс-конференции скопились в кафе неподалеку. Лизавета никогда не видела такого единения — в стройном ряду стаканов смешались кофе, коньяк и досада, что трбя считают идиотом.

Буфетчица, никогда не видевшая подобной толпы, притихла за стойкой. Горячился корреспондент «Обозревателя»:

— Я еще поверю в то, что этот их Седунов был на даче прокурора, хотя и это не факт. При современном развитии техники обнаружить где угодно какие угодно улики — не проблема. Мои отпечатки пальцев могли оказаться на даче прокурора с таким же успехом. Но эти гаврики, с их «местью» — Локитов не разрешил Седунову свидание с женой, а тот, видите ли, обиделся, пять лет таил злобу, разрабатывал страшный план и свершилось? И они нас кормят этой тухлятиной!

Лизавета немного понаслаждалась восстанием — все это действительно напоминало сходку гарибальдийцев, только вместо просторных плащей — джинсовые куртки, сваленные в углу, вместо навах и кремневых пистолетов — диктофоны и фотоаппараты. Шумно, весело и вполне бесполезно. Лизарета усвоила из Карнеги только один пункт — насчет того, что всякое совещание должно принять какое-то решение, а эту сходку с определенной натяжкой можно было бы назвать межотраслевым профессиональным совещанием, поэтому она дождалась паузы и вмешалась.

— Это все хорошо, они считают нас дураками, мы с этим не согласны. Что в этом случае можно предпринять?

— Как что! — немедленно откликнулся «Обозреватель». — У нас в руках четвертая власть, а ты уверяешь, что мы беспомощны.

— Все рассуждения о четвертой власти остаются рассуждениями, дымом, пока не сделано нечто конкретное. Нас здесь человек пятнадцать, — осторожно подсказала Лизавета.

— Да! И все мы готовы представить отчет об этой надувательской пресс-конференции.

— А ведь действительно, — вдруг очнулся коллега с радио, — достаточно просто правдивого отчета.

Совершенно неожиданно бунт закончился соглашением. Обычно стихийные выступления помогают спустить пар и выдыхаются. На этот раз все дали торжественное обещание представить в свои газеты статьи и репортажи такого рода, что они вынудят власти не считать это дело законченным. Разбредались усталые, но довольные. Наконец остались лишь Лизавета и парень из «Обозревателя».

— Давно хотел сказать, что ты классно работаешь, кстати, меня зовут Сергей. — Раньше они не были знакомы. Лизавета улыбнулась в ответ. — Как ты думаешь, выйдет?

— Что-нибудь да выйдет. Только я не могу понять, зачем им понадобилась липа?

— Возможны варианты. Вполне вероятно, что это просто спешка ради показухи. Желание во что бы то ни стало доказать — дела идут, ситуация под контролем, враг будет разбит. И это не самое печальное объяснение.

— Какое печальнее?

— Не удивлюсь, если рано или поздно выяснится — озабочены расследованием убийства Локитова люди, слишком хорошо знающие, кто и зачем его убил. Допускаю, что в это тесто замешена политическая мука и, если бы не предвыборная кампания, ничего бы не произошло.

— Это просто твои предположения? — Лизавета насторожилась.

— Анализ. — Они в «Обозревателе» придавали большое значение аналитическим изыскам. — Подозреваю, Локитов имел материалы, которые разгромили бы целый политический блок. А это власть, деньги, безопасность. Ведь никто не отменял древнее, как мир, «Кому выгодно».

Лизавета мрачно смотрела на разоренное кафе — столики сдвинуты, стулья опрокинуты, тут и там стоят грязные стаканы и чашки, над разором витает дым и мрачные, но общие слова. Анализ сводится к просто подозрениям. Просто подозрения делу не помогут. Это она и заявила умному собеседнику:

— За последние десять лет разоблачений было столько, что они уже просто никому не интересны. Всё это мне напоминает слезы изнасилованной монашки — раньше надо было действовать, кусаться, царапаться, но действовать!

— Ты действительно предпочитаешь слова, а не дела? — блеснул очками аналитик из «Обозревателя». — Тем лучше и тем хуже. Можешь утешать себя сегодня-тем, что дела будут, — этот бунт состоится.

* * *

Позже восстание на пресс-конференции прошло через все газеты и через все программы новостей. Пучина вздыбилась и застыла. Ни Генеральная прокуратура России, чьих следователей открыто называли клоунами, ни городские власти, представленные на страницах газет равнодушными показушниками, никак не отреагировали на нападки. Возмущение не стало смутой. В тот же день Лизавета отыскала на верхней полке в архиве кассету Кастальского. Как и рассказывал Гришенька Воробьев, кассета была с яблоком на боку — такими метят шкафчики в детском саду, и на ней действительно было записано интервью с прокурором города. В самом конце. Минут семь. Лизавета не верила в возможность такой удачи — и вот.

Она бросилась разыскивать Сашу Смирнова. Дома приятный женский голос, как оказалось — Сашина мама, сначала долго выяснял, кто звонит. Потом долго удивлялся, что может быть общего у ее разгильдяя сына с ее любимой ведущей новостей. А потом Сашина мама грустно рассказала, что Саша пришел вчера избитый, а сегодня рано утром куда-то ушел, куда — не сказал. На работе тоже не знали, где находится оперуполномоченный Смирнов. Лизавета совсем отчаялась. Ей необходимо было с кем-нибудь посоветоваться, а показывать кассету кому-либо, кроме Саши, не хотелось.

Интервью обрывалось — последняя фраза, неоконченная, могла быть уликой, косвенной. Не явным указателем. Она звучала так: «Речь идет, скажем, о блоке радикальных демократов, или „Вся Россия“. А о конкретных именах, Олег, поговорим позднее. Уверяю вас, речь идет не просто о контактах между преступниками и политиками. В той или иной форме подобные связи устанавливаются во всем мире. В нашем случае ситуация иная — членами парламента, министрами могут стать крестные отцы преступных кланов. Сами. Такого не знает даже Колумбия».

Валерий Павлович Локитов говорил медленно, очень устало. И в нем не было азарта разоблачителя, священного огня в глазах. Таким словам Лизавета верила — говорящие так знают, о чем говорят, и говорят не из корысти или злобы.

Лизавета еще раз прокрутила финал и запихнула кассету в сумочку. Гриша Воробьев действительно сделал ей подарок, большой подарок. Только как теперь — быть или не быть? Они с Сашей на правильном пути, и как легко пройден этот путь. Лизавету охватила грусть — в увлекательных детективах, которые она читала, все тайны скрыты за семью завесами и семью печатями. Упорные, сильные, умные, специально подготовленные люди старательно ищут ключ к тайне. А тут — никакого детектива, обыкновенный бандитизм — эту присказку изобрел один их сотрудник года четыре назад. Устаревшей она не показалась.

По сути, она задала всего несколько вопросов некоторым людям и добилась ответов. То же самое Саша — и у них в руках постепенно выковалась цепочка, связывающая журналиста Кастальского и прокурора Локитова. Убитых. Если бы она показала этим любителям домашнего театра на пресс-конференции только что найденный фрагмент интервью с прокурором города, как бы они отреагировали? Лизавета вздохнула и отправилась домой.

Обеспокоенная бабушка кормила ее ужином — период воспитательных работ завершился — и выспрашивала, что, собственно, случилось, раз Лизавета перешла на нормальный режим дня. Рано встает, рано приходит домой. Чудеса в решете. Лизавета еще несколько раз позвонила Саше Смирнову, успела подружиться с его мамой. Но его самого застать не удалось. Она уже было решила последовать бабушкиному совету и отправиться спать до полуночи, но… Снова телефонный звонок.

— Здравствуйте, могу ли я поговорить с Елизаветой Алексеевной Зориной. — Голос звучный и совершенно незнакомый.

— Я вас слушаю.

— Боюсь, вы меня не знаете, но я уполномочен сообщить вам нечто очень важное.

Лизавета привыкла к странным телефонным звонкам и на службе и дома. И умела урезонивать анонимов.

— Раз речь пойдет о чем-то важном — было бы логичнее познакомиться.

— Верно, только это преждевременно.

— И как я вас буду называть?

Паузы не было, к вопросу таинственный абонент был готов:

— Павлом. Просто Павел.

— Замечательно, «просто Павел», а что же незаурядно важное вы собираетесь сообщить мне анонимно? Кстати, еще Петр Первый велел сжигать анонимные доносы рукой палача. Знаете?

— Да, и совершенно разделяю отношение царя к анонимкам. К сожалению, в данном случае не могу поступить иначе.

Лизавета секунду подумала — голос не истеричный, изъясняется здраво, логично, — им часто звонят психопаты, и она научилась вычислять помешанных. Неизвестный абонент принадлежал к другой категории. Весьма распространенной на Западе и едва проклюнувшейся у нас — анонимный источник — это когда человек, причастный к какому-то скандалу или происшествию, хочет передать газетам информацию, но не желает раскрывать инкогнито из страха.

Все российские «хорошо информированные источники», пожелавшие не называть свое имя, — это люди, с которыми те или иные журналисты пьют водку. Суть другое явление.

Лизавета еще секунду помедлила и решилась:

— И о чем же вы собираетесь мне сообщить?

— Сначала я хочу задать вопрос — вы уже приняли предложение блока «Вся Россия»?

— В смысле?

«Просто Павел» хмыкнул:

— Я знаю, что они прочат вам место убитого Олега Кастальского, — вы займете эту вакансию?

«Действительно весьма осведомленный тип», — чертыхнулась про себя Лизавета и решила быть предельно сухой и немногословной:

— Еще не знаю.

— Наша организация со своей стороны также желает предложить вам помощь и содействие. Но для этого следует принять предложение «Всей России».

— Какую помощь? Какое сотрудничество?

Собеседник ответил не сразу, зато как!

— Вы же собираетесь отыскать убийцу Олега Кастальского?

— Предположим. — Лизавета забеспокоилась. Неизвестный абонент не только очень много знал, он преподносил свои знания в весьма неприятной манере — как оракул.

— Значит, вы тоже заинтересованы в контактах с нами.

— Господи, с кем с вами? Одно дело выслушать сообщение, правдивое или нет, от неведомо кого. И совершенно другое — ваши намеки на некую организацию, какая-то помощь. И вообще — почему я должна вам доверять?

— Основание лишь одно — наша осведомленность. Только с нашей помощью вы сможете обойти все рифы и скалы. Ведь вашему оперативнику угрожали, не правда ли? И это только начало… — Смех в трубке подтвердил, что «просто Павел» вполне сознательно использовал рекламный девиз сомнительной, полу разоренной, но все еще очень богатой финансовой корпорации. Лизавета не знала, что ответить, и поступила чисто по-женски — так делают все женщины, выслушав предложение руки и сердца от поклонника, которого не хочется потерять. Вроде и не отказалась, и не согласилась.

— Мне трудно вам ответить сейчас.

— Что это значит? — Кажется, ей удалось поставить его в тупик.

— В каком-то смысле это значит, что мне надо подумать. — Лизавета продолжала самоутверждаться. Не только они ее обухом по голове, но и она их. Вот так.

— Как будет угодно, как будет угодно. Я перезвоню. Только надолго не задумывайтесь. — «Просто Павел» положил трубку.

Заснуть Лизавета не сумела — слишком все перепуталось за неделю.

* * *

Утром Саша Смирнов позвонил сам. Немного растерянный — ему тоже срочно хотелось встретиться с Лизаветой.

Был день ее дежурства, и они сговорились попить кофе возле метро «Петроградская» — в этом кафетерии Лизавета частенько пила кофе с теми, кого по тем или иным причинам не хотела приглашать на студию. Небольшой зальчик на три столика прятался в боковой улице, совсем рядом с Каменноостровским. Телевизионщики туда не заглядывали — им было проще зависнуть в многочисленных барах гостиницы «Дружба» или в одном из заведений на проспекте — лень один из двигателей современного телевидения.

Саша ждал Лизавету, причем выбрал самый укромный столик из трех.

— Если бы у меня было чувство юмора, я бы сказал, что мы все под колпаком у Мюллера, — заявил он, когда Лизавета рассказала о своих приключениях, в том числе о странном явлении кассеты народу и о не менее странном звонке.

— С нами кто-то играет, и его игры мне не нравятся. — Он раздавил сигарету в замысловатой пепельнице, в которой никто не распознал бы обыкновенную консервную банку, облагороженную чьей-то фантазией. — Такое впечатление, что рыбке бросили наживку и ждут, когда клюнет. Я долго раздумывал — кто мог меня подставить этим учителям жизни. — Саша осторожно коснулся синяка под глазом, он уже пожелтел и расплылся. — И меня мучит одна мысль — это кто-то из наших. Понимаешь, дело закрыли, и именно в тот день, когда я открыто начал интересоваться твоей «Всей Россией».

— Моей, — хмыкнула Лизавета. — Только не могу понять, отчего ты, собственно, мучишься?

— Но ведь свои.

— Еще три года назад, по данным частного сыскного агентства «Аргус», лишь одна треть личного состава правоохранительных органов сохраняла верность присяге. С той поры их ряды поредели…

— Частные сыщики — тоже не агнцы Божии.

— И не воспитатели в домах малютки, а законы нарушают, вероятно, чаще чем мы с тобой, — охотно поддержала Сашу Лизавета. — Только речь о другом — мы обсуждаем не их моральный облик, а их цифры я считаю реальными.

— Им выгодно преувеличивать, чем меньше народ верит в полицию, тем выше доходы у частных бюро.

— Но тебя-то подставили свои.

— Верно. Еще два кофе и… — Саша глянул на Лизавету и повернулся к толстой официантке в кружевном фартуке.

— Пражское, — помогла Саше Лизавета.

— Люблю, когда женщины не берегут фигуру, — одобрительно кивнул он и заказал два пражских пирожных. — Итак. Приманку бросили — наши действия? Я бы на твоем месте согласился. И поработать на «Всю Россию» и с предложением таинственного «просто Павла». Это в случае, если ты готова рискнуть. Опасность нешуточная. — Он так серьезно посмотрел на Лизавету, что та снова умилилась. — Я серьезно говорю.

— Вижу, но все равно готова рискнуть.

— Я постараюсь тебя подстраховать, поэтому ни одного шага, не поговорив со мной. Ни единого! — Теперь он говорил не только серьезно, но и строго.

— А на свидание можно?

— Нельзя.

— Ты что, лишаешь меня права на личную жизнь?

— При чем тут личная жизнь? — недоуменно поднял брови Саша, и Лизавета поняла — этот человек фанатик, он умеет думать лишь о том, чем сейчас занимается.

— Не путай меня глупостями. Сейчас договоримся о связи. В экстренных случаях ты оставляешь для меня сообщение.

— Ежу ясно, что сообщение.

— Закодированное. — Саша не позволил себя перебить. — Например, срочно свяжись со мной — это будет… — Он замешкался, и Лизавета поспешила на помощь:

— Срочно продаются щенки афганской таксы. Каждый день просматривай рекламное приложение к «Петербургским вестям», увидишь такое объявление — значит, меня похитили! По-моему, ты увлекся.

— А по-моему, нет. Ты же видишь, насколько они осведомлены!

— И ты хочешь выбраться из-под колпака!

— Да. Так что — если меня нет дома, проси передать, чтобы я срочно разыскал Ларису.

— Почему Ларису?

— Так удобнее запомнить.

— А ты что будешь передавать? Давай назовем тебя условно Агафоном.

— Из-за чего это Агафоном?

— Можно Аполлинаром. Тоже на «А» — ты же предпочитаешь этот принцип? И имя редкое — я ничего не перепутаю.

Саша неожиданно включился в игру:

— Тогда лучше не Лариса, а Лючия. О’кей?

— Сегодня же позвоню Балашову, скажу, что принимаю их предложение. А тебе нужна кассета?

— Дело же закрыли. Но все равно пусть будет у меня. Надежнее. Вроде все?

Саша немного проводил Лизавету, и они разбежались. Она шла не торопясь, не опаздывая, как обычно. И разглядывала прохожих. Люди бежали по своим делам, заходили в магазины, выходили с пакетами и авоськами, ели мороженое, обходили лужи, толкались на автобусных остановках. Жизнь шла своим чередом. «Интересно, многим ли из них оставляют закодированные сообщения», — подумала Лизавета. Может, кому-то и оставляют любовницы, чтобы жена не догадалась. Но уж наверняка никто не выслушивал предложения о сотрудничестве от анонимного абонента, называющего себя «мы» и «наша организация». Кто же они такие? Мало-помалу Лизавета включилась в игру «в разведчиков», предложенную Сашей Смирновым, и решила во что бы то ни стало разузнать, кто «они» такие.

Первое, что она сделала придя на работу, попросила у знакомого оператора АОН. Тот охотно помог, даже раз-улыбался: «Что, Лизавета, — поклонники замучили?» Она рассеянно кивнула в ответ. Скандал со вчерашней пресс-конференцией продолжался, и Лизавета погрузилась в привычный рабочий день — со скандалами, мелкими и крупными, неразрешенными проблемами, которые решаются к эфиру, потому что Эфир, капризный бог телевидения, требует ежедневных жертвоприношений и люди жертвуют — собой и другими, своим и чужим временем, нервами, своими и чужими, талантом, фантазией. И не ропщут. Тот, кто познакомился с этим божком, отдает ему кусочек души, навсегда.

Лизавета собиралась ближе к вечеру позвонить Балашову-второму, так она мысленно называла своего потенциального работодателя. Но забыла среди круговорота привычных дел. Он позвонил сам. Причем в самый неудачный момент — за десять минут до эфира, Лизавета как раз пудрила нос и собиралась напоследок просмотреть последние сообщения агентств — иногда приходит что-нибудь важное в последнюю минуту. Времени на телефонные беседы не было, его никогда не бывает перед эфиром, и у Лизаветы завелась примета — от того, кто звонит в такое время, добра не жди. К телефону она все же подошла.

— Да… Я слушаю.

На этот раз Балашов звонил без церемоний с секретарем. А попытку завести светскую болтовню Лизавета пресекла решительно:

— У меня ни секунды. Я сама хотела вам позвонить чуть позже. Впрочем, можно и сейчас. Я согласна на вас поработать. Да, на тех условиях, которые вы предложили. Только хотелось бы увидеть материалы, подготовленные Кастальским.

Они договорились, что Лизавета зайдет в офис Андрея Григорьевича, там по совместительству работал и штаб блока «Вся Россия».

— Знаете ли, так удобнее, вся оргтехника, материалы под рукой. Я познакомлю вас с нашим председателем.

— Разве не вы возглавляете блок? — Лизавета задала вопрос машинально и так же машинально глянула на часы — пять минут, не хватит времени просмотреть суфлер.

— Официально я, но текущую работу взяла на себя Нина Алексеевна Смирнова. Непосредственно с ней вы и будете работать.

Лизавета с трудом дождалась паузы, повторила, что в двенадцать она непременно будет, и бросилась в студию.

Едва успела отдышаться, как из аппаратной прозвенел предупредительный сигнал звукорежиссера — через тридцать секунд выходим. Потом завертелась «шапка» — Лизавета знала каждый кадр, каждую ноту и без того довольно навязчивой мелодии. А когда ее слышишь в течение года по сто раз в неделю!

Первая устная информация, потом блок первых сюжетов выпуска, разумеется, опять пресс-конференция и убийство Локитова, потом снова новости в кадре, отбивка. В этот раз накладок не было, вышли чистенько. Лизавета с удовольствием заметила, что ассистент на суфлере поправил неизбежные опечатки, — она писала и набирала тексты сама, на проверку вечно не хватало времени.

— Наш выпуск окончен, я благодарю вас за внимание, мы встретимся вновь через три часа. Всего доброго.

После прощания шел обширный блок рекламы. Финальную «шапку» и заставку Лизавета смотрела уже на выпуске.

На этот раз рядом с ответственным выпускающим стоял Главный — значит, будет разбор полетов.

— Лизавета, я же просил тебя помягче. Зачем вы почти целиком повторили пресс-конференцию?

Была дополнительная информация, к тому же убийство прокурора города раскрывают не каждый день.

— И что из этого следует? Что мы будем повторять этот репортаж до тех пор, пока не произойдет что-либо столь же значимое?

— Мы его будем повторять до тех пор, пока устроители пресс-конференции не объяснят, чего они добивались, устроив это представление. — Лизавета начала горячиться, и ей на выручку пришел ответственный выпускающий.

— Действительно, сюжет получился длинноватый, если учесть, что вчера мы его давали, но повторов не было.

— В ночном не надо его давать.

— Почему? — вновь встрепенулась замолчавшая было под просительным взглядом выпускающего Лизавета.

— Дадим в обзоре событий за день очень коротко. — Выпускающий опять выразительно посмотрел на Лизавету.

— А шишки мне, — вздохнул Главный, он понял, что с этим фронтом ему не справиться.

— А у вас работа такая, — блеснула в ответ глазами разом повеселевшая Лизавета. — Давайте лучше верстку прикинем.

И вновь начались крики, беготня, суета, сломавшиеся камеры и магнитофоны, потерянные тексты и ушедшие не вовремя пить кофе корреспонденты. Насытившийся было бог Эфир вновь потребовал своих служителей к ответу.

До дому Лизавета добралась поздно и тут же бросилась подключать АОН — мучительно припоминая объяснения владельца насчет включения программы и прочего. Лизавета всегда считала себя технической идиоткой, но АОН, как ни странно, заработал.

* * *

— Поздравляю вас с приобретением, очень полезная вещь, когда надо вычислить надоедливых поклонников, — начал разговор «просто Павел». Он позвонил так же поздно, как и вчера. На экранчике определителя номера мерцали циферки, которые просто не могли быть номером телефона, скорее инвентарным номером на очень старом казенном имуществе, — пятерка, потом ноль, потом три восьмерки и черточка. Лизавета поняла, что голым АОНом, ставшим обыденным предметом в каждом третьем петербургском доме, анонимов не возьмешь.

— Итак, вы согласились поработать на «Всю Россию», из этого я делаю вывод, что…

Самоуверенность «просто Павла» взывала к отмщению.

— Послушайте, «просто Павел», вы, кого вы называете «мы», так осведомлены и влиятельны, что я не понимаю, какого черта вам необходима столь малозначительная персона, как я.

— Значит, вы себя недооцениваете. Чтобы вам было проще решиться, я несколько приоткрою наши планы. У вас ведь есть кассета с записью интервью Локитова. Можете не отвечать, я знаю, что есть. Но это первая часть. Второй раз они встречались за два дня до смерти Кастальского и за день до убийства прокурора. Хотите получить и эту кассету? Там есть весьма любопытные факты. Хотите?

— Хочу, — честно ответила Лизавета. — Что я должна сделать взамен?

— Вот это деловой подход. Кассету вы получите, как только будет проделана предварительная работа. Почти все уже готово. Но необходимо интервью с Балашовым. С вашим новым боссом.

— О чем интервью?

— Завтра вы получите материалы из его досье.

— Какого досье?

— Досье Андрея Григорьевича Балашова. Потом договоритесь с их политическим делопроизводителем насчет записи. Как построить беседу, прикиньте сами. Только постарайтесь, чтобы никто ни о чем не догадался. А я вам перезвоню.

«Просто Павел» повесил трубку, Лизавета еще какое-то время слушала короткие гудки. Потом к ней с тихим мяуканьем присоединился кот. Серое пушистое чудо, ничего не знающее о досье, анонимах, убийствах. Интересно, как они передадут это свое досье?

* * *

Все оказалось проще простого.

За почтой ходила бабушка — она любила пообщаться с почтальоншей и спускалась к ящику, когда та заходила в парадную.

— Лелечка, тут для тебя какой-то странный пакет. — Бабушка осторожно держала коричневый конверт, в котором вполне мог бы поместиться любимый бабушкин альбом «Гойя» и на котором были напечатаны Лизаветино имя и адрес. Печати, штемпели, марки, все как положено. Они настолько были уверены в Лизаветином согласии, что отправили послание заранее. Она осторожно, ножом, чтобы не повредить конверт, распечатала пакет. Внутри была обыкновенная стопка бумаги, компьютерная распечатка. Досье, составленное по всем правилам.

В начале общеизвестные сведения, их можно найти в справочнике «Кто есть кто в России» и за девяносто третий, и за девяносто четвертый год. Эти справочники появились у нас недавно, и россияне сумели усовершенствовать сухой стиль подобных европейских и американских изданий.

Год рождения, место рождения, семейное положение, профессия — это обычно и скучновато. Зато попадались подлинные жемчужины — имярек такой-то, политик, журналист, профессиональную карьеру начал в церковном хоре, причем был не просто так, певчим, а басом, попутно объезжал необъезженных скакунов. Иногда попадаются бесхитростные признания — любит певицу Пугачеву и жареные баклажаны. Иногда от убористого шрифта справочника веет пафосом — с детства думает о Родине и демократии.

Это милое разнообразие проникло в «Кто есть кто» из-за обыкновенной российской лени — каждый, кого сочли достойным, написал нечто вроде автобиографии, разумеется, превознеся свою неповторимую личность, а составители собрали автобиографии в алфавитном порядке и напечатали, не утруждая себя тяжким трудом по редактированию и приданию единообразия.

Начало досье было взято целиком из «Кто есть кто» — Балашов, Андрей Григорьевич, родился в Воронеже в тысяча девятьсот сорок девятом году в семье военного. Учился, получил комсомольский билет, потом партийный, потом дорос до должности второго секретаря обкома ВЛКСМ, потом, как и положено, в тысяча девятьсот девяносто первом году вышел из рядов. Основал финансовую корпорацию «Искра», председатель Фондовой биржи. Лизавета перелистнула страницу. Здесь начиналось более интересное. Довольно точный анализ финансовой деятельности «Искры» — прибыли объявлялись просто фантастические, причем со всех доходов исправно платились налоги, от которых стонут российские предприниматели. В конце неизвестный Лизавете эксперт делал вывод: официальная деятельность «Искры» — то есть операции с приватизационными чеками, прочими ценными бумагами и посредничество — такой прибыльной быть не могла. Следовательно, Андрей Григорьевич Балашов занимался приписками. Весьма своеобразными на фоне стандартных попыток скрыть свои доходы от государства, что при современном российском банковском и налоговом законодательствах абсолютно несложно. Достаточно нанять толкового юриста.

Далее эксперт высказывал предположение, что в «Искре» моют деньги, полученные незаконным путем. Также он называл момент, когда к известному финансисту Балашову пришла удача. Зима тысяча девятьсот девяносто первого года. Именно после исчезновения системы государственных поставок и при низких государственных ценах на сырье появилась возможность играть с ножницами цен, разделявшими фиксированный государственный и свободный рынки. Тогда делались миллионы компьютерно-медных баронов, тогда богатели телевизионно-нефтяные князья. Балашов разбогател и разорился, причем, казалось, безнадежно, в пух и прах, а потом вдруг пошел в гору — заказы, выгодные конвертации, проценты от них, новые заказы. Механизм очищения денег, по мнению эксперта, был прост, как лепет младенца. Деньги пропускались через сотни мелких фирм, которые появлялись и исчезали с космической скоростью. Причем все почему-то в конечном итоге размещали именно в «Искре» свои невиданно выгодные заказы. Фирмочки исчезали и появлялись, а из финансовой «Искры» разгорелось пламя.

Следующий отчет был посвящен встрече тогда еще не заявившего себя как финансового гения бывшего труженика комсомольско-молодежной нивы с неким руководителем из Средней Азии, ответственным работником. Чем, собственно, руководил и за что отвечал этот человек, не знал никто, КГБ располагал смутными данными о существовании гигантской организованной сети торговцев наркотиками, и почти все мелкие перевозчики и посредники, которых задерживали в поездах, мчащихся по просторам необъятной страны, были лишь ячейками единого невода, а в центре сидел именно этот человек и дергал за ниточки.

Андрей Балашов оказался толковым карьеристом, он зашагал по криминальной иерархической лестнице так же бодро, как до того взбирался по ступенькам лестницы партийно-государственной. Он не стал пешкой или ширмой. Он не был убит в перестрелке на первом этапе войны за сферы влияния. Он научился нанимать киллеров и вовремя устранять конкурентов. Он творчески использовал накопленный в комсомоле опыт организационной работы с молодежью и в результате довольно быстро превратился в дона, в главу огромной, и по российским и по европейским меркам, преступной семьи.

Еще один документ из полученного Лизаветой от «просто Павла» досье был посвящен международной деятельности Андрея Григорьевича Балашова. Первые контакты с неаполитанцами зарегистрированы осенью тысяча девятьсот девяносто третьего года, до того деловые связи появились в Восточной Европе — Польша, Чехословакия, Венгрия. Восточноевропейский транзит оружия, наркотиков, экспорт наемников — удобно, особенно при погранично-законодательной неразберихе, возникшей к исходу «холодной» войны. Тоталитарными методами вроде почти полного запрета на пересечение границ бороться с преступниками уже не хотели, вести борьбу более демократично еще не могли. Вакуум заполнили нарушители закона. К концу тысяча девятьсот девяносто третьего года уже вовсю кричали о великой криминальной революции — ведь революции всегда свершаются, когда кто-то не может, а кто-то не хочет.

Тысяча девятьсот девяносто четвертый начался под знаком криминально-гражданской войны — профессия банкира в России превратилась в одну из самых опасных, банкиры возмущались, требовали защиты и отстреливались. В тысяча девятьсот девяносто пятом началась позиционная война — без суеты и суматохи, без лишних жертв. Скоро начнется тысяча девятьсот девяносто шестой. Грустные сводки с фронтов преступной войны Лизавета вспоминала перелистывая досье — Андрей Григорьевич Балашов несомненно был боевым генералом. Располагая этими материалами, она могла сделать убийственное интервью. Она уговорит Балашова.

* * *

Саша Смирнов с ней согласился, она показала ему досье вечером. Они сидели в любимом Лизаветином кафе-хаусе на Мойке. Кафе-хаусом заведение называла только она, а так обычное круглосуточное кафе, разве что почище других, но хозяин придумал необычную услугу — для особых любителей кофе его здесь готовили по всем правилам с разными ароматическими добавками, подавали в чашечках костяного фарфора, непременно со стаканом холодной воды. Лизавета попыталась объяснить оперуполномоченному Петроградского РУВД прелесть сей затеи, он к ее восторгам не присоединился, а заказал пиво.

— Это похоже на милицейское или даже кагэбэшное досье. — Саша задумчиво прихлебывал пиво и перелистывал страницы. — Только у нас этих материалов нет или они сверхзасекречены, я же пытался что-нибудь разузнать.

— Значит, его составил кто-то другой.

— Не думаю, стиль, родной стиль.

— Это могли сделать ваши люди для кого-то другого.

— Да, и это работает на твою версию о тотальной продажности. По почте, говоришь, прислали? — Он внимательно разглядывал штемпели. — Нет, дорогая, можно проверить, но это — подделка.

— Почтальонша принесла, бабушка у нее берет почту из рук в руки.

— Но мы не знаем, как пакет попал к ней в сумку. Не возражаешь, я это заберу? — Саша взял конверт. — Посоветуюсь со специалистами. Однако этот твой «просто Павел» очень не прост. Попробуем все же разузнать о них побольше.

— Подумать надо.

Они допили каждый свой напиток и разошлись. Саша думать, Лизавета тоже думать, она пообещала Нине Алексеевне — ответственному распорядителю предвыборной кампании «Всей России» подготовить план дебатов, в которых через два дня должны участвовать кандидаты блока, и представить проект интервью с Андреем Григорьевичем Балашовым.

* * *

Ничего оригинального Лизавета не предложила — просто один день с кандидатом, он сможет поведать о своем политическом кредо, не отрываясь от повседневных дел. В результате получится минут на пятнадцать видео, которое можно будет прокрутить на разных каналах. Балашова и Нину Алексеевну идея вполне устроила. Также они остались довольны представленным планом дебатов. Особые восторги вызвала заключительная часть — где шли советы, как держаться перед камерой, почему нельзя возводить глаза «горе» и размахивать руками. Заодно Лизавета привела варианты ответов на скользкие вопросы о любовницах, дачах и прочем. Она нашла их в американской предвыборной инструкции. Там же был список дежурных шуток и анекдотов, которые должны произвести благоприятное впечатление на избирателей. Вообще-то она сделала это на всякий случай — российская школа политической борьбы отдает предпочтение не обвинениям глаза в глаза во время спора, а заочному обливанию грязью. Но пусть ее подопечные, раз уж она взялась за это дело, знают, что на выпад типа: «Мой оппонент понимает в международной политике столько же, сколько мой прелестный пудель», следует непринужденно ответить: «Теперь все знают, кто у вас занимается иностранными делами».

Лизавета выслушала комплименты, договорилась, на какой день удобнее назначить съемки, и теперь они с оператором — она выбрала на это дело Сашу Байкова — ехали на балашовском «БМВ». Саша балансировал камеру, а Лизавета мило болтала с Балашовым. Разминала. Но за болтовней в голове постоянно крутился крамольный вопрос: будет ли Балашов заниматься обычными делами — вроде совещаний с киллерами и пятиминуток с прорабами наркодилерских бригад, или он специально для них спланировал этот день по-особому и будет имитировать бурную финансовую деятельность, служащую крышей его драгоценной «Искре»? Но задавать этот вопрос она не стала.

— Итак, можно. Ваш рабочий день всегда начинается так рано?

— Да, даже в выходные я встаю в шесть утра. Дело требует времени.

— Я бы назвала вас ударником капиталистического труда.

Балашов открыто улыбнулся:

— А я и есть ударник.

Ради чего вы работаете? Ради денег? — Общая направленность беседы была определена заранее, но Лизавета наотрез отказалась представить список вопросов — тогда это будет похоже на урок алгебры или, еще хуже, тригонометрии, твердила она, и ее аргументы сочли вескими.

— Ради денег работают жадные люди. Я не из их числа. — Хозяин «Искры» вновь открыто и обаятельно улыбнулся, сказывалась комсомольская юность. Но он научился быть кратким, то есть избавился от грехов предшественников, умевших говорить часами. — У меня дело, которому я служу, люди, за которых я отвечаю, партнеры, для которых я работаю. Внезапно бросить все — это значит подвести тысячи наших акционеров, моих сотрудников.

«Очень похоже на правду, — подумала Лизавета, — если заменить кое-какие слова и выражения. И дело есть, и сотрудники, и партнеры».

— Но почему при такой занятости вас потянуло заниматься политикой? Насколько я знаю, раньше вы несколько бравировали своей отрешенностью от всего, кроме коммерции?

— Наши взгляды меняются. Но дело, разумеется, не в этом. Я убежден, что поправить ситуацию в стране могут только практики, только люди, знающие реальную жизнь. Мы знаем, какие законы необходимы в первую голову, мы знаем, как работают деньги. Тогда и будет покончено и с вечной инфляцией, и с бюджетным дефицитом, и с законной, точнее, беззаконной неразберихой. — Андрей Григорьевич отвечал увлеченно, раскованно. Они с Лизаветой и микрофоном разместились на заднем сиденье, оператор сидел впереди, рядом с шофером. Он поначалу попросил Балашова сесть на переднее сиденье, но тот наотрез отказался. Лизавета решила, что он усвоил урок насчет места министра и хозяина и не намерен повторять ошибки своих соратников по аппаратной работе, которые открыто демонстрировали плебейские вкусы и небрежение к правилам хорошего тона.

— Но, Андрей Григорьевич, откуда время? Парламент — это тоже работа.

— Буду вставать в пять утра, как Петр Первый и Екатерина Великая, — к месту блеснул образованием ее собеседник. — Придется взять заместителя.

Потом они продолжали разговор в том же духе в офисе «Искры», потом на бирже. Причем несколько раз Балашов повторил, что именно такие, как он, знают, какие законы нужны стране. Звучало весьма двусмысленно.

У Лизаветы холодело сердце в предчувствии удачи. Если в интервью Локитова хотя бы отчасти приведены факты из досье, то смонтированный соответствующим образом фильм мог и должен стать удачей. Невероятной.

Балашов держался великолепно. Старательно и успешно работал на благоприятный имидж. Один раз оператор даже шепнул Лизавете: «Он до того положительный, что хочется плюнуть — чтобы и на этом политическом солнышке появились пятна». Лизавета осторожно хлопнула ладошкой по губам Саши Байкова — кто знает, может, у Балашова слух как у рыси. И тихонько проговорила в ответ: «Это не политическое солнышко, а типичная черная дыра». Но в общем день прошел не зря.

* * *

У «просто Павла» были великолепные осведомители и устойчивые привычки. Он снова позвонил после полуночи.

— Насколько я знаю, все в порядке. Вы получили материалы и сделали интервью.

Лизавета не стала спорить:

— Теперь ваш черед.

— Да, но я не смогу доверить кассету почте. Она у нас теперь работает препогано.

Можно подумать, что она когда-то работала как часы. Но и с этим тезисом Лизавета согласилась, зато вовремя вспомнила о подозрениях Саши Смирнова.

— Кстати, в прошлый раз вы очень специально воспользовались услугами почтальона.

— Заметили? У вас неплохие консультанты. Впрочем, ничего удивительного — красивой девушке приятно помогать.

— Ах вот с чем связаны ваши звонки!

— Сожалею, но это не совсем так. Хотя мне лично всегда нравились рыжеволосые и порывистые женщины. И умные.

Лизавету впервые назвал умной человек, который знал, что она ввязалась в дурацкие приключения. Саша Смирнов не в счет. Он предан работе. А ото всех остальных она слышала весьма нелестные отзывы о своих умственных способностях.

— Приятно слышать. Означает ли это, что я получу обещанную кассету?

— Безусловно. И заодно договоримся о ваших дальнейших действиях.

— То есть вы намерены и дальше диктовать! Так мы не договаривались. Я выполнила ваши условия и все. — Лизавета постаралась внедрить металлические нотки в голос. Вроде получилось.

— Строптивые девушки мне тоже нравятся. — Металл со звоном отскочил от «просто Павла», не произведя должного впечатления. — Не кипятитесь, может быть, наши планы совпадают с вашими.

— И вы, очаровательные и влиятельные анонимы, будете загребать жар моими руками! — подпустила яду Лизавета.

Яд тоже не подействовал.

— Ближе к делу, дорогая Елизавета Алексеевна. Кассету вы получите завтра. Мы встретимся, скажем, в пять вечера.

— В пять я не могу, работаю, — тут же перебила его Лизавета. — Пораньше.

— Ладно, в три вас устроит?

— Вполне. Можно, место выберу я?

— Отчего же, только пусть место будет не слишком шумным.

Лизавета на секунду задумалась и не изобрела ничего необычного.

— На Мойке есть заведение, я называю его кафе-хаус. Вход из подворотни. Рядом ресторан «Глиссада». Там днем не слишком людно.

— Вы там часто бываете. — Вопрос «просто Павла» прозвучал как утверждение. Они что, следят за ней?

— Бываю иногда.

— Прекрасный выбор. В три. Не опаздывайте. — Лизаветин невидимый собеседник умел заканчивать любой разговор строго и назидательно.

Едва он повесил трубку, она набрала номер Саши Смирнова. Голос его мамы был сонным — и никакого раздражения, вероятно, Саша приучил маму мириться со всевозможными неудобствами.

— Добрый вечер, я вас сразу узнала, Сашеньки еще нет, а что передать? — Конспирация оперуполномоченного Смирнова немедленно дала трещину. Лизавета тут же на нее плюнула.

— Будьте добры, скажите, чтобы он перезвонил мне в любое время, домой. Пусть непременно дозвонится до двенадцати утра.

— Непременно.

Сашин звонок разбудил Лизавету в восемь. Все-таки дурные начинания чересчур часто превращаются в не менее дурные привычки.

— Привет, что стряслось? Опять наш невидимый друг? Кстати, с конвертом-то я был прав.

— Он это и не отрицал. Он хочет встретиться.

— Зачем?

— Передать кассету с локитовским интервью и обсудить «мои дальнейшие действия». — Лизавета постаралась наполнить последнюю фразу тонной сарказма. Студенты-отличники, даже переквалифицировавшиеся в милиционеров, сарказм не жалуют. Саша не был исключением.

— Это неплохо. Я надеюсь, ты не отказалась.

— Нет. В три часа он будет в том кафе-хаусе.

— Замечательно. А потом я за ним послежу. Может, и выяснится, что к чему. Между прочим, в плане наружного наблюдения у меня талант.

— Я давно замечаю в тебе нечто от шпика-топтуна.

— Не смешно. — Чувство юмора тоже бывает не у всех оперуполномоченных и милиционеров. — Вы договорились, как узнаете друг друга?

— Нет.

— Очень зря, очень.

— Ничего, обойдется.

— Ты слишком легкомысленная, — начал отчитывать ее Саша Смирнов, но вовремя спохватился.

За такие фразы кино и телезвезды бросают обидчикам в кофе цианистый калий. Лизавета решила Сашу пощадить как хорошего специалиста. Интересно, как выглядит «просто Павел», или это будет не он?

* * *

Днем в кафе-хаусе тихо. Редкие посетители торопливо поедают свиные отбивные и судака на вертеле. Любителей кофейных изысков нет. Лизавета, помня напутствие представителя таинственной организации, пришла заранее. Она не торопясь попивала кофе и любовалась Конногвардейским манежем и набережной. Из-под полуопущенных гардин город казался сошедшим с гравюры. Прохожих нет, черно-белая линия, разделяющая реку и парапет, серые абрисы окон. Три часа пополудни в Петербурге.

— Вы действительно любите кофе? — Лизавета вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял довольно высокий, широкоплечий тридцатипятилетний мужчина, светлый шатен с лучистыми глазами, отражавшими все радости мира. Тоже, наверное, начитался Карнеги. Хотя такое доброжелательное свечение из книжек не позаимствуешь. Это был «просто Павел», Лизавета безошибочно различала голоса.

— В жизни вы еще красивее, чем на экране. — Он улыбнулся, словно отец родной, внезапно обнаруживший, что его дочь вдруг стала красавицей. И, почувствовав Лизаветино раздражение, поправился: — Я, видимо, не оригинален. Вам часто приходится такое выслушивать? — Он устроился за столиком напротив Лизаветы.

— Часто.

— Везет же некоторым.

— У нас, кажется, деловая встреча.

— Сугубо, сугубо деловая, а жаль. — «Просто Павел» снова улыбнулся, нежно и доверчиво, так, что Лизаветино раздражение как рукой сняло.

— Приступим. — Она улыбнулась в ответ.

— Сейчас я закажу себе тоже кофе. — Он пролистал меню и присвистнул: — Да здесь богатейший выбор. Что вы порекомендуете?

— Мне нравится с запахом французской ванили. — Лизавета уже успела в ожидании опустошить свою чашку. — Еще ничего с баварским шоколадом.

Пока «просто Павел» объяснялся с барменом насчет кофе, Лизавета выглянула в окно и заметила в подворотне напротив Сашу Смирнова. Он мелькнул на мгновение и слился со стеной.

— Теперь я уже смело могу утверждать — вы знаете толк в кофе.

— Вы заказали французскую ваниль. — Лизавета поспешно отвела взгляд от окна.

— Да, по вашему совету. Приступим. Вот кассета. — Он небрежно положил пакет рядом с Лизаветой. — Здесь час записи. Используете вы, разумеется, не всё. Не буду подсказывать, что из этого можно сделать, — мы видели вашу работу. Два совета: постарайтесь, чтобы как можно меньше людей знало о том, что кассета у вас.

— А дальше?

— Если вы сами не захотите пристроить программу в эфир, это сделаем мы. И еще одно: помните — эта программа как бомба с часовым механизмом, и он уже тикает. Действуйте, по возможности, быстро. На сегодняшний день никто не знает, у кого кассета. — Он перехватил испытующий взгляд Лизаветы. — Кроме людей, которым можно доверять абсолютно. Но очень многие знают о существовании этой записи, и эти люди пойдут на все, чтобы ее уничтожить. Прислушайтесь к моим советам.

— Есть сложности — запустить неплановую программу в эфир, да еще такую… — Лизавета представила ужас на лице своего начальства, им ведь нужны не факты и сенсации, а директивы.

— В этом положитесь на нас. Если понадобится, организуем влиятельный звонок.

— Я не понимаю, почему должна вам верить? Может, вы такие же, как этот Балашов, только из конкурирующей фирмы?

— Поверьте, просто поверьте, это самое разумное, что можно сделать. — «Просто Павел» смотрел прямо в глаза и улыбался краешком губ. Поверить очень хотелось, в нем не было ничего от затверженной положительности Балашова, зато проступали сила и решительность. Поверить очень хотелось. Только почему они не называют себя?

— И еще одно — если будут проблемы с эфиром, позвоните Сергею из «Обозревателя». У вас есть его координаты.

— Ему я тоже должна просто доверять?

— Почему бы и нет? Ведь это в случае, когда не будет другого выхода. Мне пора. Но будет лучше, если вы выйдете первая.

— Это будет выглядеть подозрительно… — Лизавета вспомнила о притаившемся в подворотне Саше Смирнове и решила ему помочь.

— Почему?

— А вы бы ни в чем не заподозрили мужчину, который не пошел меня провожать? — лучезарно улыбнулась Лизавета и подкрепила свои слова тряхнув волосами. Она знала, что на мужчин это действует, не знала почему, но знала, что действует.

— У вас очень красивые глаза, — сказал невпопад «просто Павел», но вышли они вместе.

Сразу у выхода из кафе-хауса они разошлись в разные стороны. Лизавета приложила максимум усилий и не оглянулась, хотя очень хотелось узнать, вычислил ли Саша Смирнов просто Павла и началась ли слежка. Любопытство правит дамами, тем более дамами-журналистами, но на этот раз ради пользы дела Лизавета наступила на горло собственной любознательности.

* * *

До метро и до студии она добралась без приключений. Сумочка, в которую девушке удалось запихнуть кассету, полученную в кафе, жгла левый бок.

Девушка с улыбкой миновала милицейский пост у входа в студию — после двух путчей покой тружеников телевизионной нивы берегли не вежливые старушки, как раньше, а бравые ребята в беретах и с автоматами. У некоторых были даже каски и бронежилеты, видимо, на случай вооруженного нападения. Так что берегли их квалифицированно. Даже студийная столовая в часы обеда более походила на буфет какого-нибудь отделения милиции. Местные творческие работники превратили быт и работу стражей порядка в непременный атрибут застольных шуток. Особо отчаянные поначалу пытались открыто глумиться над новыми правилами — устраивали целые спектакли под девизом «партизан, схваченный гестапо» у подковы металлоискателя, появившейся на проходной одновременно с ребятишками в серой форме. Но в милиции служат люди бывалые, умеющие не замечать или просто не понимающие утонченных подколов, и спектакли вскоре прекратились. Телевизионная публика привыкла к нововведениям.

В этот день Лизавета даже порадовалась, кинув взгляд на прелестный натюрморт у проходной. На столике очень по-домашнему лежали два АКМ и каска. Ей они показались залогом собственной безопасности. Даже если «просто Павел» не преувеличивал и за переданной им кассетой охотятся вооруженные до зубов злоумышленники, в стенах студии она может не беспокоиться. Враг не пройдет. Так что борьба с врагом общим иногда может пригодиться отдельно взятой личности.

Лизавете не терпелось увидеть, что, собственно, с такими предосторожностями (включая подделку почтовых отправлений) передали сугубо конспиративные люди. И, не заходя в свой кабинет, она бросилась в «Бетакам». Это громкое слово избрано некогда преуспевающей фирмой «Сони» для обозначения камеры, самой удобной для телевидения вообще и для новостей в особенности. На петербургской телестудии славное название «Бетакам» носит захламленная комната, в которой собраны технические останки и сотрудники, призванные вдыхать в эти останки жизнь. Долгое время единственной надеждой и опорой петербургского вещания были творения отечественного разума — камеры КТ-190. Разрабатывали их в те годы, когда на Памире искали нашего родного снежного человека, а лозунг «Россия — родина слонов» находил отклик в сердцах государственных деятелей разных рангов. И разработали. Тяжеленький (тяжелее японского аналога — как и положено российскому младенцу), угловатый, он, натужно скрипя, в общем запечатлевал движущиеся картинки на кассетах формата Бета, пусть иногда красные, иногда зеленые, а иногда черно-белые. Но ведь справлялся. Его собственные родители разводили руками — в общем, ублюдок (собственно объектив и собственно записывающее устройство просто пересажены от старшего японского родича) — да ублюдок. Зато родной.

В последние годы, когда натужные попытки догнать и перегнать прекратились, камерный парк потихоньку заменили. КТ запихнули в дальний угол, на их месте сияли черными, хоть и слегка облупленными боками (покупали все равно б/у) японские оригиналы. Но многолетняя борьба с КТ (камерами телевизионными — так незамысловато окрестили советского бастарда) окончательно испортила характер технических сотрудников. Трудились в «Бетакаме» мужчины угрюмые, привыкшие к боям, всегда готовые к обороне.

Именно в «Бетакаме» Лизавета решила отсмотреть кассету с продолжением интервью Локитова. Суровые мужчины вряд ли станут прислушиваться, их видеозаписи интересовали исключительно с технической точки зрения — есть ли звук, есть ли изображение, не искажена ли цветопередача.

— Привет, можно я кассету гляну? — Лизавета заглянула в мрачную комнату.

— Привет. У вас же поставили плейер. Там и смотри. — Ответ стандартный. В свое время именно в «Бетакаме» изъяли магнитофон для новостей. А мрачные ребята не забывали потерь.

— Там очередь, а я не могу ждать, я быстренько. — Лизавета проскользнула в наполненную металлом, проводами и пылью комнату.

— Ладно. Только негромко, — сдался человек с паяльником в руках.

Лизавета втолкнула кассету в магнитофон, пощелкала рычажками. Потом тщательно осмотрела стоящий рядом диванчик. И осторожно села, осознав, что здесь от пыли не спрятаться.

Кастальский встретился с прокурором города в его кабинете. Стандартный интерьер — обширный стол ответработника, рядом длинный — приставной — для совещаний. На стене карта города. Множество телефонов. И среди этого нагромождения атрибутов власти — невероятно уставший человек. Лысина, седые виски, квадратная металлическая оправа очков, не скрывающая тяжелые морщинистые мешки под глазами. Опущенные уголки сжатых губ.

Лицо, имя которому — разочарование.

И жестокие вопросы за кадром. Очень любивший себя на экране Олег Кастальский на этот раз почему-то решил не мелькать.

— Итак, Валерий Павлович, вы говорили о преступных контактах, об узле власть — криминал? — Типичный для Кастальского вопрос.

— Об этом сейчас говорят все кому не лень. Вообще о коррупции, вообще о взятках, вообще о зонах криминального влияния. Мне уже много лет, в игры играть некогда. — Локитов пожал плечами, очень выразительно, и впрямь становилось ясно — некогда играть, этот человек не играет.

— Я не люблю общие фразы. Я юрист-практик. Поэтому факты. — Из красной папки, лежавшей перед ним на столе, Локитов достал фотографию. Саша Байков (Лизавета знала, что в тот раз Кастальский работал именно с ним) тут же взял этот портрет в кадр. Широкое лицо, короткая стрижка, круглые глаза и кожаная куртка.

Локитов тем временем продолжал:

— Этот человек входит в правительство Петербурга, отвечает за работу департамента экономики и социальных вопросов. Вот характеристика, с подписью. — Из красной папки извлечена еще одна бумага. — Полезный, деятельный, проверенный. Его проверили на таможне — груз обогащенного урана. В тайнике. Дело. Следствие. Выяснилось. Подбросили. — Локитов вздохнул. — А вот расшифровка одной беседы. Этот деятельный человек беседует с другим, не менее деятельным. — Оператор выхватил имена — вторым был некто А. Г. Балашов.

— Не буду обременять подробностями. Всего две фразы. — Локитов нажал кнопку диктофона. — «Ты уверен, что он подпишет?» — «А куда денется? Десять процентов он получает, так что все — тип-топ». — «Все равно не люблю накладок. Кто капнул на таможню? Выяснишь?» — «Более чем. Парню уже хорошо. Так что порядок».

— Я думаю, любой беспристрастный человек поймет суть беседы и поймет, что беседуют два преступника. — Локитов выдержал довольно значительную паузу. Обычно многословный и словоохотливый Кастальский счел за лучшее промолчать. — Эпизод номер два. Этого человека — снова фотография — зовут Саидбек Алуев. Это его характеристика, выданная Интерполом.

Все-таки Саша Байков блистательный оператор. Он дисциплинированно фиксировал все бумаги и карточки, извлекаемые из прокурорской папки. Причем снимал так, что в случае необходимости текст можно было разобрать.

— В Англии его подозревали в организации двойного убийства. Ликвидировал конкурентов. В Берлине — та же история. Бдительная вашингтонская администрация отказала ему в визе. Вот другой документ. Россия считает этого почтенного гражданина крупным меценатом, утешителем беззащитных сироток. А посему ему разрешено беспошлинно ввозить медицинское оборудование, игрушки и одежду для воспитанников детских домов. Ходатайствовали об этом все те же Балашов и Крутов. Правда, один раз случайно выяснилось, что в контейнерах вместо оборудования для кабинета врача-педиатра ввозили партию пистолетов ТТ. Но это же пустяки. В наше трудное, лукавое время обмануть честного человека проще простого. Не наказывать же обманутого. Льготы сохранили. Кстати, благотворительное общество господина Алуева держит свои средства на счетах некоей финансовой корпорации «Искра». Принадлежащей все тому же господину Балашову.

Локитов опять замолчал, потом аккуратно разложил в ряд представленные документы, словно специально хотел упростить работу оператору. Кастальский решился задать вопрос:

— Почему же бездействуют правоохранительные органы?

«Очень оригинально», — беспощадно хмыкнула Лизавета и тут же раскаялась: не время ставить печати в журналистской табели о рангах.

Локитов тоже оставил вопрос без внимания. Может быть, не расслышал. Скорее же всего, просто был слишком занят собственными мыслями. Он решил сказать все.

— Теперь благотворительность. Просторнейшее поле для криминальной жатвы. Бывают комбинации элементарные — организуем что-то масштабно-приятное, скажем, приступаем к сбору средств на восстановление крепостных стен города Владимира, разрушенных еще татаро-монгольскими ордами. Потом просим о налоговых льготах для тех, кто согласен помочь в сей благородной затее. Уже прибыток. Затем организуется фестиваль, круиз, караван, поезд дружбы искусства и бизнеса — далее все что угодно. Если музеям города Владимира будет перечислен один миллион, можно считать, что им повезло. Хотя суммы на таких благотворительных счетах вращаются гораздо более существенные. Вот перечень благотворительных мероприятий, организованных с согласия и при непосредственном участии питерских и московских боссов.

Прокурор, словно фокусник, достал из той же папочки очередные бумаги.

— Для сравнения, это их бухгалтерские отчеты, а это — оперативные разработки — имена и фамилии людей так или иначе причастных к торговле оружием и наркотиками. Нетрудно заметить, что на восемьдесят процентов эти списки просто идентичны. Возникает естественный вопрос — почему мэр или вице-премьер, прежде чем согласиться на участие в таком мероприятии, не интересуются прошлым будущих меценатов? Узнали бы много забавного о том, откуда взялись деньги в руке дающего. — Лизавета на секунду отвлеклась — разоблачения и скандалы в сфере благотворительности давно стали обыденностью. Причем большинство наивных российских тружеников пера сдабривали эти блюда изрядной порцией журналистской ванили — как же так, к благородному делу присасываются жучки, клопы и прочие кровососущие. А в этом нет ничего удивительного. Бернард Шоу, мудрец, веселый циник, не имевший ни малейшего понятия о России в эпоху перехода от социализма к капитализму, блистательно описал эту ситуацию: «Устроили благотворительный обед в пользу голодающих детей Индии. Собрали две тысячи двадцать фунтов. Собственно обед стоил две тысячи фунтов. Голодающим детям досталось двадцать. Успех». Все сказано, добавить нечего. Хотя милая деталь о торговцах наркотиками и оружием может украсить и этот рассказ.

Лизавета вздохнула и сосредоточилась, снова погрузилась в тихую речь прокурора города. Ныне покойного.

— Основополагающий принцип римского права — «Кому выгодно?». Именно так прямодушные латиняне вели расследование всевозможных преступлений. Только ответ на этот вопрос поможет остановить колеса криминальной мельницы, мельницы, которая растирает власть, государство, прессу, уничтожает все, что мешает обработке собранного на ниве преступлений урожая. Кому выгодно? — Магнитофон щелкнул и начал отматывать запись к началу. Конец.

Лизавета с досадой щелкнула пластмассовой коробкой из-под кассеты. Вот так всегда, на самом интересном месте. Интересно, Кастальский повторил этот сакраментальный вопрос, спросил Локитова: «А кому, собственно, выгодно?» Или отмолчался? И что ответил прокурор? И куда делась кассета с продолжением — «просто Павел» решил оставить ее у себя? Или… Неизвестно. Слишком много неизвестных в этом уравнении. Но и с тем, что известно, можно работать.

— Слушай, что это за запись? — Девушка вздрогнула и оглянулась. За спиной стоял очкастый и усатый работник «Бетакама». И очки его вопросительно сверкали. Луна упала в Неву! Техник, проработавший с телевизионными камерами и телевизионными творцами много лет, так упорно затыкавший уши и закрывавший глаза, когда ему предлагали посмотреть очередное гениальное творение, сам, без просьб и уговоров, посмотрел видеозапись. Лизавета не сразу нашлась с ответом.

— Сама толком не знаю. Вот попросили поглядеть, можно ли тут что сделать.

— Это же прокурор, убитый.

Трудно оспаривать очевидное. Лизавета кивнула.

— И Кастальский, его тоже убили.

— Да.

— И что ты будешь делать?

— Еще не знаю. Может получиться передача. А может, нет. — Лизавета схватила кассету, которую дисциплинированный магнитофон, не ведающий добра и зла, выплюнул, отмотав на начало.

— Слушай, — она лихорадочно придумывала, как склонить нежданного свидетеля к молчанию, — слушай, ты никому об этом не говори. Ладно? У нас тут всякие склоки из-за этих убийств. И если начальство узнает. Сам понимаешь. — Ссылка на сообразительность собеседника — прием не слишком удачный, но ничего умнее она не придумала.

— Понимаю, — солидно и мрачно согласился инженер. Помолчал и добавил: — Если какая помощь потребуется — приходи.

Точно. Луна упала в Неву! Лизавета расцвела и, спрятав кассету, умчалась работать.

* * *

— Радуйся, гиена! — так незамысловато выпускающий редактор ответила на приветствие Лизаветы. Неподготовленный человек тут рассыпался бы в прах, но квалифицированного журналиста дезинтегрировать не так просто.

— А что случилось? — невозмутимо поинтересовалась девушка.

Самый образованный выпускающий редактор новостей, Светлана Алексеевна Верейская, общалась с подведомственными репортерами, операторами, секретарями и режиссерами посредством парадоксов. Слабонервные пугались, а остальные наслаждались.

— И что же случилось? — Лизавета копалась в ворохе бумаг на редакторском столе и старалась определить, кто из корреспондентов приготовил мину, из-за которой Верейская играет в кошки-мышки. Светлана Алексеевна, или Лана — именно Ланой называли Верейскую те, кто проработал более трех лет. При этом сохранялось уважительное обращение на «вы».

— Да уж случилось. — Кошка щурилась, наблюдая за мышкой, желто-зеленые глаза редактора насмешливо следили за Лизаветиными манипуляциями. — Сейчас, сейчас, вцепишься и вперед, — обобщать, разоблачать, куражиться.

Лизавета вздохнула. Вроде бы ничего необычного. Митинг обманутых вкладчиков очередного многообещавшего АО, две выставки, один концерт, проблемный репортаж о страховой медицине, конгресс геофизиков и очередной дружеский визит диверсионно-разведывательных катеров береговой охраны США со швартовкой — напротив все еще секретных Адмиралтейских верфей.

— И что? — Лизавета поняла — без настоятельных расспросов Верейская не сдастся.

— Пока вы ходите неизвестно где, бродите по своим личным делам, здесь в кочегарке, — Светлана Алексеевна упорно именовала обставленную голландской мебелью комнату ответственного выпускающего кочегаркой, — работа с утра кипит. Кидаем уголек в топку, в эту прорву, способную сжечь все. В ненасытную прорву.

На пороге редакторской кочегарки появился Савва Савельев, один из лучших редакционных репортеров. Высокое худое рыжеволосое существо, всегда готовое обижаться. Обида была мощным оружием в его руках. Обида помогала пропихивать сюжеты через строгое редакторское сито, обида заставляла многих и многих поставлять ему информацию, обида позволяла критиковать коллег. Савва успешно доказал, что старинная народная мудрость — на обиженных воду возят — в наши дни недействительна. Он заставил считать себя ранимым, беззащитным, отчасти беспомощным. Ему охотно шли навстречу, что, собственно, и требуется для журналистского преуспевания. Едва он вошел, застучал принтер редакторского компьютера. Скорее всего, мину заготовил именно Савва. Лизавета плотоядно облизнулась.

— Привет, Саввушка. Снял ли ты что-нибудь сенсационное?

Он тут же начал жалобно причитать:

— За что она меня так, Светлана Алексеевна? Вот вы понимаете, за что?

Все привыкли сочувствовать бедам Саввы. Формального повода обижаться не было — разве что унижающее его мужское достоинство уменьшительно-ласкательное Саввушка. Но, в конце концов, не Лизавета выбирала для него имя. Лана принялась его утешать:

— Не горюй. Они все такие, бабье. Чуть что — съедят с потрохами. А ты не сдавайся.

— Нет, Светлана Алексеевна, вы меня не защищаете и не жалеете. — Савва выстроил из бровей домик, добиваясь большей убедительности в благородном деле борьбы за права сиротинушки. Лизавета тут же подбросила бертолетовой соли в костер его обиды:

— Не переживай, Саввушка. От этого нюх портится.

Брови репортера вернулись на отведенное им природой место. Удивить — значит покончить с обидами. Воспользовавшись этой перепалкой, девушка просмотрела текст Саввиного сюжета. Все правильно. Именно этим репортажем хотела порадовать ее Лана. Савва, как всегда, придерживался стиля высокопарно-игривого. Редкое сочетание, из-за этого его тексты запоминались. Заголовок тоже типично Саввин. Двусмысленный. «Уловленный мститель».

Далее следовало: «Неожиданно скоро по нашему времени завершилось расследование убийства прокурора Петербурга. Мы уже привыкли, что громкие убийства остаются нераскрытыми. Но на этот раз всего через несколько дней после преступления, всколыхнувшего, несомненно, не только северную столицу, но и всю Россию, названо имя убийцы. Сорокадвухлетний рецидивист, проведший более пятнадцати лет в местах лишения свободы, проник на дачу прокурора в охраняемом дачном поселке Ромашкино. Вероятнее всего, он уже прятался в доме, когда Валерий Локитов, полтора года назад назначенный на пост прокурора города, приехал туда, дабы поработать в уединении. Преступник дождался удобного момента и, подкравшись сзади, накинул на шею проволочную петлю — не очень типичный в современной России, но хорошо известный по сочинениям Гиляровского способ свести счеты. Именно петлей пользовались так называемые душители. Убийца скрылся, охрана продолжала охранять. И лишь неосторожно оставленные отпечатки пальцев позволили вычислить его имя. Артур Седунов. Далее — дело техники и картотек, которые на сей раз помогли блюстителям порядка. Сведения о старых связях Седунова помогли вычислить его укрытие. Группа захвата опоздала на каких-то три-четыре часа.

Преступник прятался в одном из лесничеств Вологодской области, где его настигла Божья кара. Тело обнаружили в домике лесника — его старого кореша еще по зоне. Наиболее вероятная версия — Седунов чистил двустволку и ружье выстрелило.

В/к. Следователь говорит, какие мотивы заставили рецидивиста убить именно Локитова.

3/к. Итак — месть. Преступники сводят счеты с высокопоставленными юристами».

Понятное Лизавете и прочим труженикам «голубого экрана» буквосочетание «в/к» означало, что в конце сюжета в кадре следователь собственной персоной излагает версию правоохранительных органов. А «з/к» — звучащий за кадром голос журналиста.

Лизавета передала листок Верейской и сухо спросила:

— А что по картинке?

Савва тут же позабыл о притеснителях и угнетателях.

— С видео все в порядке — и на локитовской даче, и съемки этого Седунова, и домик лесника. Тут все в ажуре.

— Съемки ГУВД? — Лизавета знала ответ.

— Да. На этот раз они не поскупились.

— Еще бы!

— Что значит «Еще бы»! — Всего два слова, и Савва снова бросился в океан отчаяния. — Сколько можно терпеть наезды и оскорбления!

Лизавета сморщила носик:

— Не люблю блатного жаргона. Хорошо хоть в сюжете ты умудрился обойтись без этих «разборок», «беспредела», «терок» и «отмороженных». — Девушка пустила в ход пряники. Савва, как любой творец, таял, когда его хвалили.

— Пойдем, рыжий, кофе попьем.

— Сама рыжая, — огрызнулся Савва и тут же понял — перебор. Дискуссии типа «Сам дурак» он считал недостойными. А посему решил сделать шаг навстречу:

— Кафе закрыто. Обедают. Зато у меня есть.

Репортер Савельев обставил свое служебное помещение в полном согласии со своими привычками и понятиями. Чтобы гости задавали вопросы, недоумевали и удивлялись и чтобы он в ответ вдосталь обижался. На стенах занимательные коллажи, славным героем которых был Савва, — Савва пьет водку с супругом Елизаветы И, Савва вместе с одним из трех тысяч первых вице-премьеров оценивает виды на урожай, Савва надевает наручники на известного шпиона Пеньковского. В общем, с фантазией.

Еще Савельев крайне гордился своей замысловатой кофеваркой, которую он приобрел на закрытой распродаже не то в ФСБ, не то в МВД. Причем сделали это приспособление для приготовления кофе тоже на каком-то экзотическом предприятии, не то на фабрике, выпускающей противогазы, не то на заводе по производству оптических прицелов. Возможно, это была совместная продукция — фильтр сделали из противогазов, а над колбой колдовали оптики.

Даже кофейные чашки Савва подбирал не просто так, а с умыслом. На одной, к примеру, он собственноручно нарисовал череп и кости и любовно уточнил «яд». Естественный вопрос: «Что за напиток в этом сосуде»? — превращался в источник долгих сетований: «Ты еще скажи, я тебя отравить хочу. Нет, ты скажи, что я злобный отравитель, Сальери завистливый». Разумеется, собеседник тут же начинал убеждать Савву в том, что он никакой не Сальери, а даже скорее Моцарт. Чего Савва и добивался.

Лизавета была ученой, а посему на причуды молодого человека внимания не обращала. Безмолвно прихлебывала растворимый «Чибо» из ядовитой чашечки и ждала. Прав был слуга царю и отечеству российский дипломат Томини, самое главное — профильтровать обстановку через выжидание. Савва, полагавший, что кофепитие будет сопровождаться дифирамбами в его честь, занервничал. Покрутил в худых руках чашку, закурил, пощелкал зажигалкой и… Правильно. Заговорил. Сухо и отрывисто. Играя в безразличие.

— Как сюжет?

— Какой именно? — светски переспросила Лизавета.

Молодой журналист тоже решил вести себя как лев гостиных.

— Про убийство Локитова. — Кинжальная улыбка продемонстрировала отсутствие чувств.

— Очень интересная история. Видимо, этот Седунов — наследник по прямой мстительной княгини Ольги. За что она обижала древлян? За мужа мстила, огнем жгла, живьем закапывала. А рецидивисту Седунову Локитов жалобу завернул. Душить его. Просто былина!

Савва любил литературно-исторические изыски.

— Насчет княгини Ольги я не думал, но по понятиям его поступок вполне закономерен. И не забывай, на даче нашли его пальчики.

— Я помню.

— Тогда что тебя не устраивает? Картинка — блеск!

— Верно. — Лизавета протянула хозяину кабинета пустую чашку. — Они закрыли дело?

— Не знаю, — честно ответил Савва.

— А узнать прямо сейчас можешь?

— Попробую.

— Спасибо за кофе.

Кофейный тет-а-тет несколько выбил Лизавету из графика. Она чуть не опоздала к парикмахеру. Очень правильная процедура — горячий фен, ласковые руки куафера благотворно влияют на взбудораженную психику ведущего. Вообще, массаж головы, неизбежный в парикмахерской, весьма полезен для человека, вынужденного думать и заботиться о тысяче разных мелочей. Обязанного помнить, кто и когда внес антиправительственный запрос в Думу, какие обещания давал мэр города и где можно раздобыть полный текст того или иного закона и постановления, которые так любят искажать участники всевозможных арбитражных тяжб.

За пятнадцать минут, необходимых для превращения просто локонов в прическу, пригодную для эфира, Лизавета отдохнула. Преображенная и обновленная, она с новыми силами вернулась на выпуск.

Отверстались без споров, что удается нечасто. На первом месте, разумеется, убийство Локитова. Сначала коктейль из прошлого — убийство, обещания, пресс-конференция. Потом сюжет Савельева. Далее по нисходящей — экономика, политика, международный обзор. Если стихи, не ведая стыда, растут из сора, то выпуски новостей добросовестно сколачивают из стандартных кирпичиков. А цемент — комментарии ведущего.

Савельев появился минут за двадцать до эфира. Наверное, все время настойчиво названивал в пресс-службу ГУВД и пытался выяснить, закрыто ли дело Локитова. А милицейские пресс-представители отвечали сообразуясь с корпоративными правилами — надо выяснить, провентилировать, а сейчас время позднее и вообще в лучшем случае завтра. Обычная мука и вода — из которой не получаются блинчики с мясом. Поэтому Савва сказал мрачно и лаконично:

— Они не знают.

Лизавета, не первый год замужем за новостями, была готова к этому.

— Отлично, так и запишем. — Старое правило: отсутствие информации — тоже информация.

Поэтому сюжет Саввы был дополнен исчерпывающим и беспристрастным комментарием.

«В сообщении, переданном Центром общественных связей ГУВД, не указывается, закрыто ли дело и считают ли следователи версию мести вполне удовлетворительной».

Лизавета специально попросила режиссера пустить после этой сентенции отбивку, ставшую на этот раз своеобразным вопросительным знаком.

* * *

Каждая выданная в эфир программа — настоящий камень, снятый с души. Каждая. Со своими особенностями, удачами и накладками — режиссер не вовремя вышел из сюжета, ассистент сделал три ошибки в одном тексте, слишком быстро гнали суфлер, корреспондент не успел смонтировать очень нужный репортаж вовремя и приходится неизобретательно выкручиваться, обещая показать чуть позже уже обещанный рассказ о чем-то невероятном.

Вольному — воля, спасенному — рай. Бригада программы новостей после эфира — это уставшая, но довольная компания вольных и спасенных.

Заполучив волю и покой, Лизавета занялась поисками добровольцев. Чтобы быстро подготовить неплановую передачу, необходима энная, довольно большая сумма денег и знакомства. Чтобы тайно подготовить неплановую программу, кроме денег нужны друзья. Которые не проболтаются. Найти молчаливых товарищей в творческом коллективе — проблема. Телевидение — это не филиал службы внешней разведки. Что бы ни думали на этот счет всяческие оппозиционеры, телевидение — средство массовой коммуникации, следовательно, люди здесь работают коммуникабельные. Любители сплетен и болтовни, если пользоваться языком возвышенным — люди с душой нараспашку.

Пока Лизавету никто не донимал расспросами о последнем интервью Кастальского. Никто не интересовался и предсмертным интервью Валерия Локитова. Следовательно, суровый обитатель «Бетакама» еще не проболтался. И все равно договориться о монтаже Лизавета решила без его помощи, это тот случай, когда от греха надо держаться подальше.

Телефон раскалился, указательный палец распух. В предвыборную страду практически все инженеры монтажа были крайне заняты. Даже ночью.

В конце концов Лизавете удалось уговорить Наташу Дербеневу. На следующую ночь. За это время еще нужно было подобрать архив, так чтобы никто не догадался, для чего, собственно, нужен странный видеонабор — антинаркотические рейды, задержание на границе радиоактивных материалов, поставки гуманитарной помощи в виде детских инвалидных колясок и пышные заявления власть предержащих. Но обо всем этом Лизавета решила позаботиться утром. Не потому, что утро вечера мудренее, при ее распорядке дня все было как раз наоборот. Просто из конспиративных соображений она хотела добывать видео по принципу: с миру по кадру — голому программа.

А сегодня она, пожалуй, воспользуется услугами замороченного техническими и жизненными проблемами сотрудника «Бетакама». В его умении молчать она убедилась, а помочь он мог, и очень существенно.

Так появилась копия кассеты, переданной «просто Павлом».

Среди всех этих хлопот Лизавета позабыла и своего странного видеоблагодетеля, и Сашу Смирнова — шпика-добровольца.

Саша сам напомнил о себе. Телефонным звонком. Причем очень решительным.

— Я его упустил. — Хриплый бас мог принадлежать кому угодно.

Лизавета закашлялась и чуть было не бросила трубку. У нее решительно не было времени беседовать с безумцами. Лишь на всякий случай осторожно уточнила:

— Кого именно? — и уже собралась посоветовать неизвестному правильно набирать номер.

— Твоего «просто Павла». — Саша, видимо, от возмущения с хрипа перешел на басовитое шипение. — Я сам себе не поверил. Представляешь, вел его аккуратненько, и через «Пассаж», и по Невскому, а потом — он заходит в парадную, поднимается на пятый этаж. Хлопает дверью, я, как дусечка, целый час тусуюсь на четвертом. Предварительно определив, за какой именно дверью он скрылся. Только когда из этой подозрительной квартирки повалил разномастный народец, дотумкал заглянуть. Представляешь. Все как положено — звонок, замки, только ложные — никакая не квартирка, а обыкновенная проходная парадная. Я слышал, что такие есть. Но он-то откуда знает? Представляешь, обвел, как мальчишку, как лоха лопоухого. Значит, профессионал. — Саша причитал и причитал, не обращая внимания на Лизаветины попытки утешить его.

Со всей этой возней Лизавета забыла о развозке, которая доставляет трудящихся допоздна телевизионщиков по домам. Очень полезное старинное начинание, особо нужное в наши преступные дни.

— Подожди, по местному звонят. — Лизавета взяла трубку другого телефона.

— Ваша ведущая ехать собирается или нет? — Сварливый голос хозяйки-распорядительницы развозки заставил вспомнить коммунальные склоки и депутатские споры.

Лизавета предупредила администратора, что поедет не вместе со всеми, а с последней машиной. Тот в ответ заверил, что ее непременно предупредят, во сколько отправляется послеэфирная развозка. И вот — предупреждают.

— Собирается, — твердо и уверенно ответила Лизавета.

— И долго ее еще ждать? — Дама, отвечающая за работу дежурных автобусов и водителей, считала себя своеобразным ночным председателем телерадиокомпании. Поэтому говорить с ней следовало почтительно.

— А что, уже пора? Мне говорили…

— Не знаю, о чем говорили, но ее все ждут. — Она продолжала обращаться к Лизавете в третьем лице. Может быть, у нее польская кровь и она невольно использует полонизмы. При беседах по-русски обращение в третьем лице считается обидным для собеседника.

— Я сейчас спущусь. — Лизавета не стала вдаваться в этнолингвистические подробности. Вряд ли дама, умудряющаяся отправлять тех, кто живет в Гавани, на одном автобусе с теми, кто едет домой в Купчино, и уверяющая недовольных в том, что это «по пути», сможет вникнуть в языковые тонкости.

— Кто это? — обеспокоенно поинтересовался оперативник Саша.

— Мне пора ехать. О монтаже я договорилась, но кое-что надо подготовить.

— Какой монтаж? — Саша ничего не знал о Лизаветиных договоренностях с «просто Павлом». — Погоди, ты обещала ничего от меня не скрывать.

— А я и не скрываю. Просто не успела рассказать.

— Тогда рассказывай. — Саша мгновенно забыл о своей неудаче. Снова стал требовательным и бдительным милиционером.

— Времени нет — меня уже ждут. Завтра.

— Когда завтра? — Если уж милиция взялась беречь, она бережет.

— Утром. — На развозку Лизавета успела.

* * *

Нет на белом свете гармонии. Даже близко нет. Во двор-колодец еще не проник предрассветный сумрак, темно, тихо, покойно. В Лизаветиной квартире еще темнее — даже кот спит. И в этот покой врывается телефонный трезвон. Лизавета на ощупь нашла трубку и, не оторвав головы от подушки, поинтересовалась:

— Какого черта нужно в такую рань?

— Уже восемь. Извини, я боялся тебя не застать.

Саша все же не простудился после вчерашней неудачной слежки. Голос был вполне узнаваемым.

— Ну что, филер-неудачник, какие новости?

Лизавета даже через телефонную мембрану почувствовала, как напрягся ее соратник. Напрягся, но сдержался.

— Как у тебя прошла встреча?

— Дивно. Он похвалил твоих экспертов. Досье действительно посылали не по почте.

— Я не сомневался. Что еще?

— Кассету передал, с интервью. — Лизавета сладко зевнула.

— Ты что, спала?

— Нет, тесто месила.

— И что за интервью?

— Его делал Кастальский. Очень может быть, что его убили именно из-за этой видеопленки. Чтобы ее уничтожить. Там масса разоблачений, из уст прокурора они звучат очень и очень убедительно. Правда, в наши дни, в нашей стране за такое в тюрьму не сажают. Но накануне выборов из-за такого материальчика может разболеться голова. А головная боль босса — веская причина для убийства.

— Погоди, дай подумать, — вклинился в полусонный Лизаветин монолог Саша. Она с удовольствием замолчала.

— Тут что-то не так. Если Олега Кастальского убили из-за этой кассеты, а это очень похоже на правду — ведь пропали именно кассеты, то как она попала к этому деятелю, умеющему составлять досье и подделывать почтовые печати?

— Не знаю, тебе должно быть виднее. Может, они перехватили убийцу…

— Погоди, — снова перебил Лизавету оперативник, наверное, она мешала главному течению оперативной мысли. — Теперь точно известно — эти два убийства, прокурора и журналиста, связаны. Кастальский берет интервью у Локитова, ответы прокурора могут очень не понравиться кому-то. Сначала убивают журналиста. Забирают кассету. Понимают, что информация прокурора действительно опасная, и… — Саша говорил медленно. Словно думал вслух. — Тогда решают убрать и источник. Самого прокурора.

— Видишь. Все ясно и понятно. — Лизавета, рассуждавшая примерно так же, только гораздо быстрее, облегченно вздохнула.

— За одним небольшим исключением. Кассету с интервью должны были уничтожить. А она вдруг всплыла. Тут работают две силы.

— Или три. — Лизавету ни чуточки не удивлял тот факт, что видеозапись, за которой так охотились, выжила. Она работала в телебизнесе пять лет и знала — видео не горит. Научно-техническая революция превратила в обыденность подобное утверждение насчет рукописей. Воланду, чтобы возродить сгоревший манускрипт, нужны были дьявольские сила, воля и знания. Сейчас довольно компьютера, дискеты, видеомагнитофона и плейера, два удара по кнопкам — и единожды явленные миру сочинение, интервью, фильм, статья, роман или сонет будут растиражированы в неограниченном количестве. В конце двадцатого века трудно скрыть что-либо навек.

Полусонной Лизавете стало лень объяснять Саше Смирнову эту простенькую истину.

— Ладно, я еще покручу это все. И какие у тебя планы насчет интервью?

— Мне его дали при условии, что я быстренько подготовлю передачу.

— То есть как? Это очень опасно, лучше отдай ее мне.

— Ты решил заняться тележурналистикой?

— Глупости. В интервью наверняка важная информация, которая поможет найти убийцу.

— Несомненно.

— Это важно для следствия. Ты отдашь ее мне. По закону утаивание сведений… — Лизавета не дала ему договорить.

— Еще чего. У тебя это дело отобрали. Ты такой же частник, как и я. И не ссылайся на законы.

— Но я, по крайней мере, сумею разобраться что к чему. — Оперативник Смирнов вспомнил о своем призвании и профессии. Лизавета обиделась:

— Ты сумеешь. Это же ты получил досье на Балашова, ты выяснил, чем в последнее время занимался Кастальский, ты…

— Твоей заслуги тоже нет, тебе все это просто подсунули, принесли на блюдечке.

— Да, но именно мне.

— Но не тебя били по морде. Ты не представляешь, насколько опасная идет борьба. Я обязан тебя подстраховать.

— На милицейском языке это называется страховка, я бы выбрала термин — грабеж. — Полупроснувшаяся Лизавета спорила неазартно, вяло. Она знала, что ни под каким видом не отдаст Саше кассету. Ярко и убедительно доказывать это по телефону не хотелось. Саша же решил прибегнуть к типично ведомственной тактике — сначала выманить человека на личную встречу, а уж потом обработать.

— Ладно. Не будем препираться, увидеться все равно надо, там и поговорим.

Девушка согласилась. Это в милиции считают, что, если свидание назначено, оно непременно состоится. У женщин свой взгляд на договоренности с занудами. А за дни их знакомства Саша Смирнов зарекомендовал себя как парень настырный, честный и безмерно занудный. По крайней мере так казалось Лизавете теперь.

Она пристроила трубку телефона на место и уже почти погрузилась в блаженные грезы. Помешала бабушка. Мама Лизаветиной мамы, воспитанная в строгих правилах, до сих пор придерживалась распорядка дня, принятого некогда в Смольном институте благородных девиц. Следовательно, вставала рано. И крайне не одобряла внучку, которая по возможности спала до полудня, причем остановить бабушкино ворчание не помогали ни ссылки на ненормированный рабочий день и поздние эфиры, ни цитаты из «Евгения Онегина», подтверждающие, что и благородные люди частенько начинали день отнюдь не вместе с чухонскими молочницами.

— Доброе утро, молодец, что вовремя проснулась. — Бабушка приоткрыла дверь Лизаветиной комнаты. — Поможешь мне справиться с этим твоим агрегатом?

Лизавета попробовала прикинуться крепко спящей, нарвалась на короткое замечание: «Не притворяйся» — и смирилась с неизбежным. В конце концов, грядущий день забит делами, так пусть хватит времени на все.

Вообще-то Лизавете нравилось завтракать вместе с бабушкой. Та умела превратить заурядную утреннюю трапезу в аристократический церемониал.

Салфетки, льняные и с вышивкой. Корзинка с тончайшими ломтиками белого хлеба. Никаких новомодных теорий насчет благотворного влияния на организм хлеба ржаного, грубого и чуть ли не с солодом Лизаветина бабушка не признавала. Изящный фарфор, плоские чашки, белые с причудливой угловатой каймой, тарелки и блюдца той же породы. Масленка, серебряный нож нагрет, дабы завтракающий не мучился с застывшим в холодильнике маслом. Сыр, ветчина тоже нарезаны деликатно и живописно уложены на отдельных тарелочках. Разумеется, яйца и, разумеется, в специальных длинношеих фарфоровых подставках. Рядом — кофейник и чайник, чуть поодаль молочник и сахарница. Как в лучших домах Филадельфии и Лондона.

От тех, кто собирался присоединиться к утренней трапезе, бабушка требовала соблюдения приличий — за стол садились умытыми, причесанными и в утреннем неглиже.

Обеды и ужины обставлялись не столь торжественно. Бабушка уверяла, что ее пристрастие именно к завтракам объясняется тем, что, как начнешь день, таким он и будет. Лизавета подозревала другое. Дело в том, что через битвы, утраты и лишения двух революций и трех войн бабушка умудрилась протащить фамильный сервиз для завтрака, саксонский и бывший очень дорогим еще в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, когда дедушка Леля, именно так она называла собственного отца Алексея Владимировича, привез его в подарок своей молодой жене. Прочие вещи и вещички, украшавшие семейные будни генерал-майора, Лизаветиного прадеда, были проданы, брошены при многочисленных переездах и эвакуациях или просто разбились. Утренний сервиз уцелел, можно сказать, выжил. И помогал бабушке жить, не теряя собственного достоинства и воспоминаний. Самых безоблачных, детских.

Лизавета вышла на кухню в огромной шелковой мужской рубашке, ее бабушка с некоторым скрипом согласилась считать неглиже. Сама же она всегда надевала темно-зеленый капот, вид женской одежды, вымерший в конце тридцатых.

— Доброе утро. — Лизавета занялась кофеваркой.

— Что тебе — кофе, чай?

— Молока. — Запрограммировав умное кофейное устройство, девушка пристроилась за столом. Далее следовало вести беседу легкую и непринужденную, о погоде или о литературных новинках. В крайнем случае о последних удивительных известиях.

— Видела белку-воднолыжницу? Мы вчера показывали. По «Рейтеру» пришла.

— Да, милая, и не только вы, все программы. Удивительный зверек.

— И воды не боится.

Прелесть светских разговоров заключается в том, что они не мешают думать о своем. Посему, перебрасываясь изысканными фразами, Лизавета планировала день. Причем начать его должно было с мести.

Правда, как это обычно бывает, пострадает невиновный.

Без четверти девять Лизавета телефонным звонком разбудила другого Сашу, Байкова. Теперь он должен был в очередной раз убедиться, что в подлунном мире нет гармонии и не будет. Впрочем, он в этом убедился еще до Лизаветиного звонка.

— Привет! Знаешь кто мне сейчас звонил?

Саше Байкову, человеку по-настоящему доброму, — крайне редкое качество в современном суровом мире — мог звонить кто угодно. Очередной аферист, считающий себя гением видеоклипа, — с предложением еще раз бесплатно снять видеоверсию отличной песни, которую исполняет никому неведомая группа, не имеющая имени и спонсора, но уже созревшая для премии «Грэмми» и МТВ. Могла позвонить попавшая в беду девица, срочно нуждающаяся в деньгах или в рыцаре, который даст по морде подлецу, сделавшему ей ребенка. Могли позвонить телевизионные халтурщики, подрядившиеся снимать кино об арбузоводческом колхозе под Астраханью и им уже надо ехать, а нанятый оператор внезапно запил. Поэтому Лизавета честно ответила.

— Не знаю. Но если ты занят — это плохо.

— Да нет, не занят. Просто размышляю — плакать или смеяться. У меня угнали машину.

— Ох! Что ты! — Девушка искренне огорчилась. Автомобили были Сашиной страстью и жизнью. Без них он не мог дышать. Первая развалюшка появилась у него лет семь назад. Ее он сделал просто из металлолома. Но любил. Позже появилась машинка поновее. Потом почти новая. А месяца два назад Саша Байков разжился новым авто. Это была «Лада» — «восьмерка». Экспортная и рыжая. Две недели он задыхался от радости и гордости. Потерять ее — это, конечно, удар.

— Представляешь несмотря на все капканы и даже компьютерную блокировку, утащили прямо от дома. А сегодня звонок. Спрашивают: «Хочешь заработать две тонны баксов?» Кто ж не хочет. Интересуюсь, как именно. «Назови, говорят, шифр от блокировки. Наши ребята возятся — они все равно вычислят, но чего возиться? И тебе хорошо».

— Что ты им ответил?

— Сказал, что подумаю. А что еще можно сделать в такой ситуации? В милиции мне прямо признались — шансы найти равны нулю. Вот угонщики мне нравятся — веселые ребята и нежадные. Машину я застраховал. Их две тонны плюс страховка — как раз хватит на другую. Только без сигнализации.

— Сигнализацию-то поставишь?

— А как же — выгодная вещь. Впрочем, Бог с ним. У тебя что стряслось?

Саша не мог долго рассуждать о своих горестях и проблемах. Он родился, чтобы помогать людям. Своеобразный Ланселот двадцатого века.

— Мне надо кое-что доснять. Прямо сегодня. Деньги вроде есть.

Лизавета на производство этой передачи собиралась потратить долларов триста — своих. Жалко, разумеется. Но куда денешься. Содрать с «просто Павла» она не сообразила.

— Так твой Балашов заплатил за два съемочных дня. Какие проблемы?

Лизавета проглотила смешок. Провести досъемки анти-балашовской передачи на камере, арендованной балашовским блоком «Вся Россия», — это утонченно и изысканно.

— Здорово. В два часа ты свободен? Тогда на студии.

До двух Лизавета успела набросать приблизительный план фильма. Определила, какая именно картинка нужна для того, чтобы локитовские рассуждения выстрелили, попали в десятку, а не смешались с общим хором недовольных. Ведь очень многие весьма известные и уважаемые люди твердят о коррупции вообще, о взятках вообще и о криминальной революции вообще. Народ привык — к мысли, что где-то стоят одиннадцать чемоданов с материалами, компрометирующими власть исполнительную. А в другом, правительственном кабинете копятся папки с документами на владельцев этих одиннадцати чемоданов.

Лизавета хотела сделать что-то конкретное. Пусть не упоминаются особо громкие имена. Пусть взятки будут не многомиллионные. Зато прозвучит конкретный факт — вот человек, который решил, что мир с преступниками невозможен. И его убили.

Еще Лизавета успела обзвонить знакомых с разных видеостудий, договорилась об архивах. Кое-что все равно придется брать из их собственных новостийных кладовых. Видеофирмочки, работающие на зарубежного заказчика, не снимают сенсации местного значения — такие как пышный ритуал передачи двух инвалидных колясок бедствующему на государственных харчах дому для престарелых.

* * *

На студию Лизавета примчалась в половине второго. И даже успела попить кофе в нижнем буфете. Там ее и нашел Саша Байков. Стройный, высокий и черноглазый, в вечных джинсах и вечном операторском жилете — специально обсыпанном бесчисленными карманами для всяческих операторских приспособушек.

— Есть время на кофе?

— Да. — Лизавета пересела поближе к стенке, освобождая место для оператора.

Кофе на студии — не просто минутки для отдыха. Кофепития и чаепития устраивают во всех конторах и учреждениях. Только для вечно куда-то уезжающей — по городу или в командировку — телевизионной публики кофе в родном кафе — это символ стабильности, возможность почувствовать себя дома, где и стены помогают.

Люди, давно уволившиеся с петербургской студии, работающие на «Россию» или на «Останкино», подхваченные ветром вольных телевизионных заработков, все равно, оказавшись на Чапыгина, идут в кафе попить кофе. Даже те, кто жалуется на почки или печень, кто, под влиянием чуждой социальной рекламы, давно перешел на фруктовые соки и воду «Аква-вит» — идут в кафе.

Очереди не было, и Саша Байков вернулся от буфетной стойки к столику, за которым сидела Лизавета, довольно быстро.

— Что снимать будем?

— Как всегда — вечное.

На студии люди делились на творцов и чернорабочих. Новостийщики — черная кость. О них говорили: «Носятся с камерой, лупят как из пулемета, не останавливаясь, не думают, не озабочены творчеством. Быстрей, быстрей — сегодня сняли, сегодня показали — и дальше». Так говорили те, кто медленно работал над телепередачами. В спокойном ритме: сняли зимой — показали летом. И ничего, что на экране мелькает ведущий, бурно переживающий об утрате общечеловеческих ценностей и при этом укутанный в дубленку, и на соболью или ондатровую шапку мягко сыплется снежок, а внимающий ему телезритель запихнул в морозилку пиво, разделся в раскаленной панельной квартире до трусов и, вместо того чтобы вникать в правильные добрые слова замерзшего телевизионщика, раздумывает — сейчас пить пиво или еще поостужать.

— Вечное будем снимать, Саша, вечное. О преступности, — лукаво продолжала Лизавета, — о том, как сограждане наши относятся к мафии, взяткам и коррупции.

Саша Байков включился в игру.

— Это ты молодец, это ты оригинально придумала, это никто до тебя не снимал и не делал.

* * *

Как и предполагал Саша Байков, Лизавета измыслила весьма и весьма стандартный ход. Она решила прослоить откровения Балашова и Локитова высказываниями прохожих. Голос улицы должен был стать тем кремом, который превратит разрозненные коржики в роскошный «наполеон».

Для съемок выбрали три точки, тоже не слишком причудливые, — Невский, Московский, Кировский, ныне Каменностровский. И три одинаковых вопроса. Что такое мафия? Как справиться с преступностью? Как избавиться от коррупции?

Лизавета с микрофоном наперевес высматривала подходящих прохожих. Рядом ее прикрывал Саша с камерой.

Только телевизионные неофиты уверены, что снять уличный опрос — пара пустяков. Останавливай всех подряд — и через пятнадцать минут дело в шляпе. Таким способом можно получить нечто аморфное и невыразительное. Однообразное блеяние однообразных людей. Лизавета всегда выбирала другой путь. Во-первых, внешность опрашиваемого должна быть говорящей. Это социологи могут выяснить у каждого возраст и род занятий. Перегружать телепередачу такими деталями нельзя. Следовательно, облик работает на выразительность. Военный, пенсионер, милиционер, предприниматель, бандит, домохозяйка — репрезентативная выборка, если придерживаться языка социологии, успешно заменяющей в наши дни алхимию, астрологию и хиромантию.

Итак. Дядечка с обветренным лицом, лысина прикрыта кепкой, клетчатая ковбойка, китайская кожанка, шарфа нет.

— Да все, кто наверху, — заскорузлый палец уточняет направление, — мафия и есть. Друг за дружку держатся, а на народ чихать.

Старушка в старенькой круглой шляпке, сверху повязан ажурный пуховый платок, а глаза грустные и добрые:

— Ох, да построже бы с ними. У нас в парадной один поселился — всю квартиру скупил. Так каждый день скандал и дебош. А милиция приезжает и уезжает. Теперь уж и приезжать перестала.

Упитанный юноша в кашемировом пальто и не менее кашемировом кашне. Вероятно, где-то поблизости стоит «БМВ»:

— А чего с ними бороться? Идет нормальное накопление капитала, перераспределение собственности. После возникновения действительно крупных состояний все нормализуется.

Лизавета наступила на горло собственному ехидству и не стала уточнять, какой крыше опрашиваемый платит и сколько.

Военный моряк, явно недовольный жизнью вообще и формой нового образца в частности:

— Да за любой проступок — к стенке. Цацкаются с ними — адвокаты, доказательная база…

Озабоченная тетенька с авоськами:

— Да кругом мафия. Даже в школе — свой за своего стоит насмерть.

Авторитетный теоретик в очках и шляпе. Лет пять назад он выписывал десяток газет и не меньше четырех журналов. Да и теперь тоже старается быть в курсе:

— Карательными мерами взятки и коррупцию не одолеть. Необходимы законы, точно определяющие границы власти, полномочия того или иного чиновника. Если чиновник не сможет разрешать и запрещать, то и платить ему будет не за что.

Милицейский капитан в форме, а следовательно, обязанный соответствовать:

— Мафии как таковой у нас нет. — Наверное, был на отчетном собрании в главке. — Есть организованные банды, но они существуют отдельно друг от друга.

Дама лет сорока, в малиновом пальто, серый шарф затейливо повязан на голове, над левым ухом — бант:

— Коммунисты — вот мафия. Семьдесят лет народ грабили и сейчас воду мутят. Мешают правительству работать. Стоят на пути реформ. — Последние десять лет она провела у телевизора, о чем свидетельствует и сероватый, в тон шарфу, цвет лица.

Бродяга в ватнике, из внутреннего кармана виднеется горлышко бутылки…

Мамочка с ребенком в коляске, оба укутаны до ушей, оба похожи на капустные кочаны…

Парень в яркой спортивной куртке, уверенный, что надпись на спине — «Рибок» соответствует действительности.

— Человек сорок, — устало выдохнул Саша. — Дай перекурить, старушка. — Они отошли к белому микроавтобусу. Саша пристроил в кофр камеру, нашел в пятом по счету кармане сигареты.

— А для чего снимали, если не секрет?

Лизавета ответила неопределенной улыбкой.

— Только не сочиняй, что тебе для выпуска нужен этот тухлый блиц-опрос.

— А если Балашов заказал? Для предвыборной кампании?

— Ага, главное вовремя крикнуть «Держи вора»? Он, конечно, умный, но не до такой степени. Давай признавайся.

— У нас до скольки машина? — перевела стрелки Лизавета.

— До скольки надо. А что, еще куда-то ехать?

— Мне надо кое-что забрать на Карповке и на Миллионной в «Трианоне».

— Заедем, без дураков. Еще людей терзать будешь?

— Нет, вроде достаточно. Мне еще нужны нейтральные планы города. Знаешь, тревожные такие.

— Так тревожные или нейтральные? — ухмыльнулся оператор. Операторы всегда скалятся, получая мило-неопределенные заказы от журналистов.

— Ты скажи о чем, я сниму.

Лизавета не сомневалась, что если Саше рассказать, он сделает как надо. Только как рассказать, ни о чем не рассказывая?

— Знаешь, чтобы возникло такое ощущение, будто все рушится, вот вроде бы прочно стоит, красиво, но — колоссом на глиняных ногах. Толкни — и упадет. И чтобы был напряг нынешней жизни, опасность, подстерегающая за каждым углом…

— Музыка будет? — деловито нахмурился Саша Байков. Он был человеком творческим, с воображением. — У меня есть мелодия, закачаешься, такая одинокая, страдающая труба. Можно перегнать. Качество хорошее.

— Класс, — чуточку деланно восхитилась Лизавета. Как телевизионный журналист, она знала, насколько важна музыка для эмоционального восприятия видеодействия. Но сама предпочитала шумы.

— Вечером покажу. А сейчас едем. Знаю я одно местечко. Специально берег для такого удачного случая. Там тебе и тревога, и опасность за углом, и величавый Петербург.

Лизавета кивнула и даже не посмотрела на часы. А ведь уже полчаса другой Саша, оперативник Смирнов, пил кофе, третью по счету чашку, и все еще верил, что Лизавета явится в то кафе, где они уже встречались и где договорились встретиться в этот раз.

* * *

— Все. Все на ленте в лучшем виде. — Саша залез в «рафик» и тут же натянул перчатки на покрасневшие руки. Как гуманист и джентльмен, он оставил Лизавету дожидаться в теплом микроавтобусе, а сам бродил по улицам, дворам и крышам в поисках той самой тревоги, которую заказал ему журналист. Бродил почти два часа. — Можем сразу на студию. А можем перекусить — я тут знаю очаровательное чешское кафе, где готовят вкусные кнедлики, оно как раз до семи.

Водитель с энтузиазмом поддержал предложение оператора. Лизавета тоже не слишком сопротивлялась. Кассеты у нее, дерзкий налет на архив новостей лучше совершить попозже вечером, когда начальство разойдется. А есть действительно хочется.

В полуподвальном, но уютном заведении, после порции кнедликов, за неизменным кофе Саша возобновил допрос.

— Слушай, для чего ты все это затеяла? Я подозреваю, что неспроста. Ты часом не впуталась в расследование убийства Кастальского?

— А даже если и впуталась? — На прямой вопрос трудно дать уклончивый ответ.

— Зачем? Ты что, святее Папы Римского? Вспомни, что было с убийством Листьева и Холодова. И президент обещал, и Генеральный прокурор свет в конце тоннеля видел, и хоть что-нибудь изменилось?

— Исполняющий обязанности, — машинально поправила Лизавета, приученная в новостях к точности.

— Что?

— У нас нет Генерального прокурора, есть только исполняющий обязанности. Его парламент не утвердил.

— Ну вот видишь.

Водитель, тактичный, как и большинство телевизионных служителей баранки, вдруг забеспокоился о целости и сохранности «рафика» и удалился. Студийные шоферы — свидетели и очевидцы звездных истерик, денежно-творческих разборок и просто обыкновенного хамства — прекрасно сознавали, что интеллигентным людям потом будет неприятно общаться с теми, кто помнит моменты, когда черная, низменная сущность творческого характера выползала наружу. И предпочитали не присутствовать.

— Что, собственно, я должна видеть? — Ни Саша, ни Лизавета не заметили потери спутника.

— Бессмысленно сражаться с ветряными мельницами в стране, где даже на должность главного прокурора человека найти не могут.

— Я вовсе не сражаюсь. — Лизавета смотрела искренне и простодушно.

— Сражаешься! Итак, зачем все эти вопросы-ответы, планы тревожного, опасного города? Мне уже говорил кто-то, что ты сдала Воробьева милиции.

— Никого я не сдавала! — Лизавета рассвирепела по-настоящему. Она не любила уголовный жаргон, словечки типа «беспредел», «сдавать», «западло», прочно утвердившиеся в российских беседах конца двадцатого века. Также она не умела мириться с двойными стандартами. Все охотно рассуждают о них, когда речь идет о высокой политике, о войнах на другом краю мира или, на худой конец, на другом краю континента. В повседневности, в своей повседневной жизни двойных стандартов стараются не замечать.

— Послушай! Как все скорбели после убийства Листьева. Всенародный траур, всенародные слезы. Я помню, как на меня набросились, когда я усомнилась в необходимости отключить эфир. Америка убийство президента Кеннеди пережила, не бравируя черными экранами телевизоров. А мне кричали, что я черствая и циничная. Какие красивые слова говорились. Мол, чтобы это не повторилось, каждый журналист должен сказать нет конкретному взяточнику, конкретному преступнику. Общий бойкот нарушителям закона! И все кивали, все соглашались… Все — от души и навсегда. И вот… — Саша через стол попытался схватить Лизавету за руку, она отмахнулась. — И вот — конкретный человек. Кастальский. Я с ним проработала четыре года. Рядом. Разный он был человек. Плохой, хороший — не знаю. Но его убили! Какие-то люди решили — хватит, мол, ему топтать эту грешную землю. Обухом по виску — и темнота. А мы — благородные, переживающие, утонченные — пожимаем плечами. Очень не хотим, чтобы нас впутали. И видеоинженер, который с ним работал в тот вечер, просто не понимает, не понимает, почему он должен об этом рассказать в милиции.

— А ты-то, ты что можешь изменить? — Саша обошел вокруг стола и все же умудрился вклиниться в гневную филиппику Лизаветы, он крепко сжал ее плечи. Девушка сразу обмякла, прислонилась к его набитому кабелями и батарейками жилету. Гнев растворился в растерянности.

— Я ничего не хочу изменить. Я просто хочу знать: когда что-то случится со мной, найдется ли человек? Который не просто посочувствует, не просто повздыхает горестно минутку-другую, а сделает хоть что-нибудь. Поэтому я должна, понимаешь, должна… — Лизавета не сумела закончить фразу. Просто не хватило сил и слов.

— Ничего ты не должна. — Добрые глаза Саши Байкова потемнели от злости, губы превратились в узкую каменную полоску. Он говорил сквозь зубы. Лизавета никогда не видела его таким.

— Кастальский очень любил деньги, он был совершенно неразборчив. Он мило улыбался и пожимал руки людям заведомо… плохим, поганым.

Саша явно хотел использовать более крепкий эпитет и с трудом сдержался.

— Такой или очень похожий конец был предопределен. И не надо играть вокруг его смерти в беспощадных мстителей.

— Неправда, — Лизавета чуть не задохнулась, — неправда. Он знал что-то, и ему заткнули рот. Я знаю.

— Ничего ты не можешь знать! — Саша капельку оттаял, хотя черные глаза по-прежнему злобно мерцали.

То ли странная в Саше озлобленность, то ли безапелляционное заявление о том, что она ничего не может знать, скинули Лизавету с тормозов. Она не собиралась посвящать кого-либо в свои тайны. Не собиралась рассказывать о таинственных досье, кассетах и советниках. О подозрениях Саши Смирнова и о заказе на передачу с интервью прокурора Локитова.

Правду пишут отцы церкви — благими намерениями вымощена дорога в ад. Она не просто раскололась. Она выложила все. От начала до конца. И от конца до начала.

Не забыла упомянуть об унизительной для достоинства каждого нормального журналиста пресс-конференции. О навязанной пресс-центром ГУВД версии. О последнем интервью Локитова, которое снял Кастальский.

— И теперь ты не перестанешь уверять меня, что Олег просто общался не с теми людьми? Ведь налицо некая связь.

— Результат налицо, — мрачно ухмыльнулся Саша Байков. Рекламные девизы, обрушившиеся на девственные с торгово-рекламной точки зрения просторы России, превратились в неиссякаемый источник народной мудрости. Обаятельные зайцы-барабанщики не просто уговаривали купить батарейки «Энерджайзер», они напоминали вечное блоковское — «Работай, работай, работай, ты будешь с уродским горбом». А вкус победы, дарованный шипучим напитком «Херши» и тройкой по алгебре, успешно вытеснил лирическое пушкинское «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь».

— Конечно, важен только результат. Я смогу тебя уговорить оставить все это и забыть, просто забыть? — В Сашином голосе явственно слышалась грусть.

Лизавета, ожидавшая чего угодно — ярости, насмешек, равнодушия, но никак не грусти, — растерялась.

— А зачем?

— Просто так. Без всяких объяснений.

— Я ничего не делаю просто так. Ты же знаешь.

— Знаю. — Саша рассеянно хлопал по карманам — опять, наверное, потерялись сигареты. Он был очень добрый и талантливый, но не педант. А такие жилеты шьют для зануд, умеющих все и всегда раскладывать по полочкам. — Знаю. — Оператор, отыскавший-таки пачку «Лаки Страйк», щелкнул зажигалкой. И тут же нарвался на металлическое замечание: «У нас не курят».

— Да, да. Конечно. — Саша раздавил сигарету в блюдце. И решился: — Я работал с Кастальским, когда тот снимал Локитова.

— Я догадалась, — кивнула Лизавета.

— Ладно. Едем домой. — Саша вывел Лизавету из кафе. Полуобнявшись они добрели до «рафика».

Обратно ехали молча.

Тягостная штука — сосредоточенное молчание после успешных съемок. Лизавета, существо бойкое и шустрое, предпочла бы веселую болтовню. Она даже попыталась рассказать что-нибудь забавное и легкомысленное. Саша Байков даже не притворялся, что слушает. Водитель тоже не реагировал. Лизавета обиженно надулась и уставилась в окно. Как избушка на курьих ножках повернулась к вечернему, засыпанному осенней листвой городу передом, а к съемочной бригаде — задом.

Доехали быстро — ведь не отвлекались. После обычного условного гудка охрана открыла ворота, и микроавтобус уткнулся в гигантский мусоровоз.

Телестудия, как давно подозревали сотрудники, была построена в месте столкновения энергетических бурь. Иначе не объяснишь бесконечные раздоры, склоки и преобразования. Работающие здесь люди привыкли ко многому — к разнообразным, все время новым пропускам, к богатырским дракам, когда дряхлые старушки швыряли в бравых омоновцев бревнами, к подметным письмам и к бунтарским объявлениям на стенах. Никто не удивлялся, встречая в буфете юных красоток, наряженных а-ля Мадонна, черта с рогами и лицом популярного артиста и бойкого лидера парламентской фракции в меховой шапке и с охраной. Но огромный самосвал с ржавым кузовом, тяжело груженный мусором, — это что-то новенькое.

Шофер, знающий студийную территорию от «а» до «я», смог бы проехать по ней с завязанными глазами. На этот раз он порыскал направо-налево и заглушил двигатель. Мусоровоз — машина солидная, своего рода Исаакиевский.

— Что случилось? — Первым выскочил из «рафика» Саша Байков. За ним Лизавета, а уж потом неторопливый водитель. Подошли к самосвалу и замерли. Рядом с шеренгой соляных столбов — зрителей было много. Именно зрителей, а не зевак. Поскольку натуральный самосвал в данном конкретном случае работал декорацией. Неподалеку стоял устроитель художественного действа. Признанный телеталант в джинсовой куртке и черных слаксах. На носу массивные очки. Серо-бурые волосы стоят на голове классическим снопиком, завершая творческий облик хозяина. Одна рука простерта вперед — указывает на художественные дали вообще и на мусорную декорацию в частности. Другая лежит на плече оператора. Оператор и низенький мужичок в сапогах слушают. Демиург вещает:

— Понимаешь, это будет и поток сознания, и апофеоз постмодернистского мироощущения, и символ течения жизни, сначала общий план. Потом, как у Эйзенштейна, — резкое укрупнение, моментальные склейки — крупно, выразительно, отчаянно. Объект за объектом. Объясни ему, что высыпать надо медленно, очень медленно. Так текут воды Леты и Стикса!

Оператор кивнул и начал переводить режиссерское задание мужичку в сапогах и кепке. Тот сначала осмотрел заказчика (ведь не задарма же он согласился гнать самосвал сюда, а не на свалку), потом глянул на автокормильца.

— Не… У меня один рычаг. За него дернешь и сыпется до дна, крюк.

— А ты помедленней дергай!

— Тогда, блин, не пойдет. — Мужичок поскреб синий подбородок.

— Что не пойдет? — вмешался в мужской разговор демиург. Оператор перепугался, что творческая дискуссия может затянуться:

— Все будет в порядке, Корней Корнеич. Он понял.

Режиссер удовлетворенно кивнул. Оператор оттянул мужичка в сторону, еще раз его проинструктировал, и они разошлись. Один забрался в высокую кабину, другой устроился со штативом и камерой близ мусоровозной попы. Крикнул:

— Не забудь. По моей команде!

Хозяин мусоровоза гуднул в знак согласия.

Оператор вздохнул, зажмурился:

— Давай.

Кузов начал медленно подыматься. На асфальт грохнулась первая жестянка, потом грохота уже не было. Только шуршание. Тряпье, коробки, пластиковые ящики, зловонные хлюпающие пищевые отходы, металлические пруты, бутылки — самосвал казался бездонным. Рукотворная гора росла и матерела.

— Так! Вот! Оно! То, что надо! — сладострастно приговаривал демиург. — Я вижу настроение, это — сама жизнь.

— Что творится? — не выдержала Лизавета.

— Корней Корнеич кино снимает, про авангардистов. Соцарт какой-то и некрореалисты.

Кузов мусоровоза на секунду застыл в положении «мечта импотента» и вернулся в исходную позицию. Гору отходов венчал измочаленный банный веник.

— Снято, — с облегчением выкрикнул оператор.

— Тогда пока, — ответил мужичок, высунувшись из кабины. Могучий мусоровоз грозно рыкнул и тронулся. Охранники, во избежание чрезвычайного происшествия, именовавшегося в годы войны — таран, отворили ворота. Через тридцать секунд все было кончено.

Телегений ушел, прихватив оператора, — он уже размышлял о том, как перевести на видеоязык эсхатологическое видение мира, свойственное некрореалистам. Размышлял вслух, и оператор должен был быть при нем, дабы потом отразить грезы демиурга на пленке. Зрители тоже разошлись.

А рядом с самой художественной кучей мусора в мире остался комендант телестудии, с лопатой в руках и с сомнением на лице. Убрать порождение телевизионной музы будет ничуть не легче, чем очистить Авгиевы конюшни. Но в штате нет Гераклов, да и речка Карповка протекает в некотором отдалении. Единственная надежда — на закон природы — движение бесконечно и неостановимо, следовательно, и эта гора когда-нибудь куда-нибудь переместится.

— Ты похожа на этого типа с лопатой. — Замечание Саши Байкова прозвучало как приговор. — Ладно, потом поговорим. Я должен камеру вернуть.

Лизавета ничего ему не сказала и в глаза старалась не смотреть.

* * *

— Слушай, а еще в марте стрельба была на Московском. Мотоциклист джип из автомата расстрелял. Числа тринадцатого. Съемки ГУВД. И еще на наркотики я посмотрю. — Лизавета нетерпеливо постукивала каблучком. Компьютер архива работал медленно. Словно неповоротливая хранительница древностей. Вероятно, программу писали люди, не лишенные чувства юмора, запланировали личностные характеристики: заторможенность, забывчивость, упрямство. Ай-би-эм с повадками архивариуса требовал правильных кодов и паролей. Его спрашивали о наркотиках, и он, помигивая голубым экраном, выдавал список из двух пунктов. Не страдающая склерозом Лизавета знала — сюжетов о наркотиках проходило больше. Она выдумывала иной пароль — вполне бессмысленное буквосочетание «нарко» — и список чудесным образом расширялся.

— Посмотри на «орган»! — распорядилась сотрудница архива. Она имела обширный опыт общения с машиной, умеющей хранить тайны видеокладовой. Опыт — критерий познания. Архивариус тут же выдал все, что знает о сюжетах, так или иначе связанных с организованной преступностью. О пересадках почек, печени, сердца, прочих органов даже не помышлял. Дабы прояснить видеоситуацию в этой сфере жизни, наверное, надо использовать пароль «перес».

Стопка отобранных кассет росла как на дрожжах. Лизавета судорожно делала пометки в своем реестрике. Что, кто, номер кассеты. Она отбирала видеоматериалы, говоря по-рыночному, с походом. Вряд ли пригодятся все километры отснятой пленки.

За один раз дотащить коробки с кассетами не представлялось возможным. Вышло три рейса.

Лизаветин пиратский набег на родной архив остался незамеченным. После семи вечера коридор, в котором сосредоточены служебные помещения дирекции новостей, пустеют. Занятые в программе — работают, времени слоняться из комнаты в комнату у них нет. Кто на съемках, кто на монтаже, кто в аппаратной. Остальные — отработавшие на сегодня свое искатели приключений и развлечений — уже разошлись. Временами развлечения устраивались непосредственно на службе. Тогда кабинеты гудели и сотрясались. В коридоре то и дело шастали гонцы, осуществлявшие бесперебойные поставки веселящего зелья. Тогда Лизаветины приготовления непременно были бы отмечены, обсуждены и доброжелателем уже доведены до начальственных ушей. Тогда пришлось бы оправдываться и выкручиваться. Бог миловал.

Лизавета расставила кассеты по порядку и отправилась в редакторскую. Снова дежурила Верейская.

— Добрый вечер, Светлана Алексеевна.

— А что ты тут сидишь? Отправляйся куда-нибудь и живи личной жизнью. Нечего тут.

Как всегда строга, экспансивна и справедлива. Светлана Алексеевна Верейская считала, что новости заедают девичий век. Поэтому для всех новостийных дам у нее был припасен стандартный совет.

— Сейчас пойду. А девочки из информотдела тут?

— Тут. Чай пошли куда-то пить. Имитируют бурную деятельность. Пожар мне подсунули.

— Где?

— На железной дороге, на Сортировочной!

— Так это же классно! Снимаем?

— О чем ты! У меня же полторы камеры и полземлекопа. И этим убожеством я должна прикрыть три выпуска. Ехать некому.

— А шестичасовой выезд?

— Вот он идет!

В редакторскую павой вплыла Лидочка. Милая хорошенькая девушка с мечтательными глазами. Морис Дрюон, лукавый француз, искушенный в королевских интригах и заговорах, опрометчиво написал, что женщины, которые, кажется, грезят наяву, на самом деле не мечтают, а мыслят. В таком случае Лидочку можно было считать существом разумным. Но еще никому и никогда не удавалось проникнуть в ее думы. Если бы Лидочка жила в Древней Греции, ее бы назвали просто Эхо.

— Лидия! У тебя выезд в шесть. Где ты бродишь?

— Брожу? — недоуменно улыбнулась Лидочка.

— Я тебя искала по всей студии!

— По всей студии… — дисциплинированно отозвалась девушка.

— На станции Сортировочная пожар, поедешь туда!

Только тут Лидочка очнулась. Ненадолго.

— Пожаров уже столько было! И ехать далеко.

Светлана Алексеевна огляделась в поисках свидетелей.

Кроме Лизаветы, никого не нашлось, именно Лизавета и стала воплощением мировой справедливости.

— Лидия! Здесь все от зари до зари как каторжные работают. А ты шастала неизвестно где полтора часа, явилась, и еще я тебя уговаривать должна! Почему?

— Почему? — Вряд ли Лидочка читала Эсхила и Еврипида, но роль хора исполняла успешно.

— Перестань пререкаться и отправляйся! Где оператор?

— Где оператор?

— Это я тебя спрашиваю, с кем ты должна ехать!

— С кем ехать? Посмотрю. — Лидочка величаво прошествовала к расписанию. — С Петренко! А где он?

— Лидия, мне надоело с тобой пререкаться. — В поставленном, почти певческом голосе Верейской звякнули нотки, сулящие бурю. Грядущая редакторская гроза еще на минуту вернула Лидочку в реальный мир.

— Сейчас найду. И вообще, что вы на меня наезжаете, Светлана Алексеевна? Я вам ничего плохого не сделала!

— Ты хоть что-нибудь сделай! Хорошее или плохое, ты здесь именно для того, чтобы делать, — вскипела Верейская. Она уже провентилировала легкие, чтобы обрушить на непокорную голову шестичасового репортера торнадо и цунами. Но не успела. Лидочка блаженно улыбнулась в пустоту и медленно удалилась.

— Хочется верить, что она найдет Петренко! — Торнадо растворился. За редакторским столом сидела просто уставшая женщина. Уставшая от битв. Лизавета тоже иногда так себя чувствовала.

— Я возьму папку с вырезками? Девочек нет, но…

— Бери, конечно, — махнула рукой Верейская. И тут же схватилась за телефон — бесконечные телефонные разговоры с друзьями, подругами, приятелями и приятельницами помогали ей восстанавливать душевные и физические силы.

Лизавета вернулась в свою комнату и раскрыла папку с громкой, кичливой надписью: «Криминал».

За сутки в Москве три заказных убийства.

В центре шестью выстрелами из пистолета Макарова убит двадцатитрехлетний Савиков, местный авторитет. Версия следствия — преступные разборки.

Семь выстрелов из ТТ, и нет на свете двадцатичетырехлетнего Дадевашвили, тоже преступного лидера, версия — все те же разборки.

Пять выстрелов из Макарова в другом районе столицы; убит юный и неизвестный кавказец. Внутрикриминальные разборки.

Лизавета бегло просматривала газетные вырезки. Искала упоминания о Локитове и Кастальском.

На охраняемой даче, в охраняемом санаторном поселке, убили президента банка, убили очень театрально — перерезанное горло, охотничий нож в груди.

Рядом с коттеджем — труп охранника-телохранителя, в руке пистолет и застрелен из пистолета, но горло тоже порезали.

И тут же версии — в банке уже второе убийство, после первого происшествия уволилась вся охрана. Следствие подозревает заказное убийство. Коллеги банкира высказываются еще более определенно: шла драка за алюминиевые доходы, вот и убили. Не преступник, солидный предприниматель публично, без тени смущения выступает с вполне циничным заявлением — мол, убитый вступил в борьбу за сферы влияния, у него не хватило денег, вот его и убили за долги перед отечественной алюминиевой промышленностью.

За долги объявляют банкротом, из-за долгов стреляются, но сия цивилизованная мысль цивилизованному российскому бизнесмену в голову не приходит.

Впрочем, так же как и другие мысли, — думать-то катастрофически некогда. Нерадостная российская специфика. Морган и Рокфеллер тоже не утруждали себя книжной премудростью. Творцы великих состояний эпохи первоначального накопления капитала верили в возможность купить любые мозги при необходимости. Отечественные магнаты пошли дальше и другим путем. Они полагают необходимым заставить купленные мозги думать так, как хозяину угодно. Этакая капиталистически оформленная отрыжка тоталитаризма из серии генетика — продажная девка империализма, а кукуруза заколосится за Полярным кругом.

От бумаг и раздумий отвлек телефонный звонок. В который раз Лизавета не сразу взяла трубку, скорее всего звонил разобиженный оперативник. Звонил, чтобы указать партнеру по следствию на недопустимость ее поведения как с моральной точки зрения, так и с точки зрения безопасности и пользы дела. Правильнее всего было бы просто не отвечать, притвориться, что в комнате никого нет. Лизавете помешало природное любопытство. Она решилась.

— Алло.

Тишина. Потом мелодичный звон, из серии «привет от офисных АТ». «Балашов», — отреченно подумала девушка. И ошиблась.

Звонила предвыборная ипостась видного предпринимателя. Его начальник штаба, принц Евгений Савойский и маршал Монтгомери в одном лице. Психолог по образованию, социолог по специальности, стратег и тактик, создатель блистательных парламентских имиджей, координатор блока «Вся Россия»…

— Добрый вечер, Елизавета… Целый день пытаюсь до вас дозвониться.

— Здравствуйте. — Лизавета не сочла необходимым объяснить, что и где она делала.

— Вы просто неуловимая, — продолжала настаивать на своем умеющая вести беседы по науке дама.

— Много работы. — На доступном даме языке Лизавета дала понять, что не намерена посвящать кого-либо в подробности своего рабочего дня. Короткий, сухой и по существу ответ.

— А я хотела выяснить, когда будет готов ролик с интервью Андрея Григорьевича.

— Я с ним работаю. — Честность превыше всего.

— И когда?

— Вы же в курсе нашей специфики. Я уже расшифровала материал. Теперь надо скомпоновать так, чтобы сжато и ясно были изложены основные положения его программы.

— И когда монтаж? — Собеседница отказалась от изящной, насыщенной психологизмом игры. Второе конкретное когда.

— Сегодня!

— Я бы хотела присутствовать.

Вот только ее на сегодняшнем монтаже не хватало! Лизавета собиралась использовать небольшие фрагменты балашовского интервью, но вряд ли его предвыборная местоблюстительница оценит ее работу.

— Сегодня черновой монтаж. Предварительная сборка. Я не понимаю, зачем вам нужно дышать мне в спину.

— Да нет, я не помешаю! — Когда профессиональный психолог решил настоять на своем, переубедить его, взывая к голосу разума, невозможно. Лучше ссылаться на технические трудности.

— Во-первых, уже поздно и я не смогу выписать для вас пропуск. Во-вторых, посторонние в аппаратной, как правило, только нервируют персонал. И в-третьих, мы же с господином Балашовым договорились, что моя работа будет оцениваться по конечному результату. — Дама с минуту молчала. Переживала удар из всех крупнокалиберных орудий.

— Разумеется, я просто хотела помочь.

— Я понимаю, — злорадно посочувствовала Лизавета.

Хоть одного человека ей сегодня удалось переговорить.

А то она уже сомневалась в своих способностях. И Сашу Смирнова, и Сашу Байкова переубедить, переспорить не получилось.

— Но завтра мы сможем увидеться для обговора?

— Конечно, сможем. Я монтирую всю ночь. Потом капельку передохну — и Бога ради.

— Всего доброго.

— До завтра. — Лизавета простилась до завтра, хотя у нее наверняка не будет ни времени, ни желания общаться с предводительницей «Всей России».

Телефон зазвенел, как только она положила трубку. Теперь уж точно оперативник Смирнов.

— Лелечка, я никак не могла до тебя дозвониться, тебя весь день добиваются какие-то люди. — Опять ошибка, на этот раз бабушка.

— Ба, я же сказала, что буду на съемках, — вздохнула Лизавета. Ее приверженная строгим правилам бабушка никак не одобряла суетную работу внучки. Что это за деятельность — вроде человек на службе, а к телефону не подходит, отговорки сплошные — монтаж, съемки, в аппаратной, на выпуске.

— Я записала, кто звонил, — укоризненно продолжала старушка. — Значит, какой-то Балашов, потом опять Балашов, но с другим голосом. — Внучкиных знакомых бабушка тоже не одобряла. И правильно! Почему Балашовы говорят разными голосами? — Олег просил с ним связаться, дал номер, сейчас, очки найду.

— Не надо, ба, я все равно… — Лизавета поздно сообразила, что сморозила глупость. Неодобрительное отношение к подозрительным знакомым внучки уживалось в ней с твердым убеждением — к людям надо относиться по-доброму. Нельзя обманывать, нельзя игнорировать просьбы, нельзя говорить, что тебя нет дома, когда ты дома. И так далее.

— Милая, я не понимаю! Ты постоянно забываешь о человеческих отношениях. Человек звонил, просил, это неприлично…

— Ладно, ладно, диктуй номер. — Но унять старушку не так-то просто.

— А я тоже. Почему-то работаю как твой секретарь, хотя у меня и своих хлопот немало. Тебе бы понравилось, если бы на твои просьбы не обращали внимания?

— Ба, я уже держу в руках ручку. Я уже перевоспиталась и непременно позвоню. — Лизавета дисциплинированно переписала совершенно ненужные номера.

— Ты поела?

Отвечая на этот вопрос, тоже следовало быть бдительной. Бабушка пребывала в уверенности, что Лизавета губит свой желудок. Переубедить ее было непросто. Даже в те дни, когда Лизавета не забывала об обеде и ужине.

— Да, мы перекусили в кафе.

— Что? — Очень строгий вопрос.

— Кнедлики какие-то, — правдиво попыталась припомнить Лизавета, спор с оператором вычеркнул из памяти меню.

— Опять выдумываешь!

— Не, ба, дорогая, честно-пречестно, кнедлики и булочки с паштетом.

— Смотри сама, смотри сама. — Бабушка решила не спорить с упрямицей. — А домой когда?

— У меня ночной монтаж. — Лизавета произнесла незамысловатую фразу как можно вкрадчивей. Трудовые ночи тоже входили в перечень предметов, не изученных бабушкой в свое время в Смольном.

— Как же так, Лелечка, а ужин? — немедленно начала переживать бабушка. О том, что порядочные, девушки по ночам не работают, она не заикалась — Лизавета пахала на ниве телевизионной журналистики уже пять лет, и за это время ей удалось втолковать и бабушке, и менее озабоченным приличиями родителям, что профессиональной телевизионной техники в славном городе Санкт-Петербурге мало, следовательно, работает она круглосуточно.

— У нас столовая до одиннадцати, — капельку соврала Лизавета. Студийный общепит работал до десяти вечера, причем буфетчицы стремились избавиться от съестного значительно раньше — зачем заказывать излишки, возиться с холодильником для маложеланных вечерних едоков? Так что всегда в ассортименте были только всевозможные шоколадки и печенье. В эти детали Лизавета предпочитала бабушку не посвящать. «Сникерсы» и «Марсы» та считала пищевым олицетворением гастрита.

— Ладно. Пока. Я еще позвоню.

— Зачем обещаешь? — обреченно вздохнула бабушка.

* * *

К полуночи все разошлись. Замерла бурная эфирная жизнь. Только бравые милиционеры, переведенные на круглосуточный график, обходили дозором пустынные коридоры, а в некоторых монтажных засели халтурщики. Наташа Дербенева пришла в пять минут первого. Отыскала в условленном месте ключи, оставленные предшественником. Девушки вместе оттащили в аппаратную коробки с кассетами. Лизавета попыталась расставить их по порядку — в нужной последовательности. Вполне бесполезная попытка научно организовать труд. Все равно все перемешается и спутается.

— «Мастер» закодирован? — сурово вопросила Наташа.

Наташа, хороший инженер видеомонтажа, славилась женственной внешностью и мужским характером. Кудрявая беленькая челочка, круглые голубые глаза, нежные, пухлые щечки и рядом со всем этим — ледяное спокойствие, требовательность к себе и к другим, язвительность и беспощадность. Люди слабонервные, увидев лучезарную Наташину улыбку, размякали, расслаблялись и натыкались на непреклонность и тоталитарные замашки.

— Посмотри, я не знаю.

— Конечно, нет, всегда так. — Наташа любила пожаловаться на жизнь вообще и на мелкие служебные неприятности в частности.

Лизавета с удовольствием погрузилась в круговорот монтажа. Самая конкретная, самая важная, самая трудная, самая проклятая телевизионная работа.

Работа, которая определяет все. Гениальные кадры, совместившись с не менее гениальным текстом, могут превратиться в обыкновенный «научпоп», маловыразительный набор красивых картинок, снабженный красивыми словами и красивой музыкой. А иногда серая качающаяся картинка вдруг превращается в художественный штрих невероятной силы.

Миллионы слов и предложений написаны о видео лжи. В тот момент, когда с белого полотна загудел несущийся в почтенную публику паровоз братьев Люмьер и большинство зрителей в ужасе начали разбегаться, кто-то, принадлежащий к интеллектуальному меньшинству, заметил — дым есть, а запаха нет, обман! Кино- и видеокартинку ругают умудренные борьбой политики и обиженные успехом низменного жанра публицисты, провинциальные эстеты, вечно мечтающие о возвышенном, и скептики, не доверяющие собственным органам чувств.

Видеообман — реальность! Двадцать лет назад вся страна пребывала в полной уверенности, что Ленинград — город на Балтике — живет по колено в воде. Веселых ленинградских курортников и деловитых геологов сердобольные сочинцы и сибиряки расспрашивали о трудной мокрой жизни. Недоверчиво улыбались, услышав легкомысленный ответ — мол, бывает, но не тонем. Ведь все своими глазами видели растиражированные программой «Время» кадры — волны, играющие во время наводнений у второго этажа величавых дворцов, плывущие по мостовым автобусы и автомобили. Любой, даже совсем зеленый ленинградский оператор знал, «как надо» снимать наводнение. Шла великая борьба за стройку века, за дамбу.

Обмануть можно — чахлый пикет превращается в грозный митинг, разномастный отряд, типичные партизаны — кто в обмотках, кто с винтовкой в умело построенном кадре, — выглядит как вполне боеспособная единица. Симпатичных, жизнерадостных детишек можно превратить в сопливых дебилов, изуродованных выбросами в атмосферу и пьянством родителей.

Обмануть можно, особенно того, кто сам обманываться рад. Но именно видео может превратиться в беспристрастного свидетеля, Нестора двадцатого века. Хотя и Несторы в своих кельях помнили, каких князей следует поругивать, а кого хвалить и ни-ни. Камера в руках лжеца — родник иллюзий. Та же самая камера — пресловутый киноглаз, умеющий открыть то, что не видят глаза, застланные ненавистью, гневом или предрассудками.

— Ладно, кофе свари, пока код пишем, — снизошла к Лизавете с высот монтажерского величия Наташа Дербенева. Видеоинженеры монтажа делятся на равнодушных и пылких. Пылкие, как правило, надменны — вероятно, все запасы ласки они тратят на бездушные машины, требующие подхода, ухода и добрых слов.

Лизавета послушно отправилась варить кофе — действительно, какой ночной монтаж без тонизирующего напитка?

Вернулась с двумя чашками, заодно прихватила пакет печенья, поселившийся в пищевом шкафу — в каждом служебном кабинете есть такой шкафик — после очередного дня рождения или не связанного с торжественным поводом праздника.

— Умница, — тут же захрустела коржиком Наташа.

— Не стоит благодарности, может, пока выберем что-нибудь для начала, знаешь, такое протяжное.

— И под протяжную музыку. — Лизавета чуть не задохнулась от возмущения. В аппаратную ввалился Саша Байков с плоской картонной коробкой в руках и беззащитной улыбкой на устах. Словно не он два часа назад читал ей нотации, как занудливая классная дама. Теперь снова загудит бензопилой, а монтировать лучше в спокойной, дружеской, пронизанной взаимопониманием обстановке.

— Ты что, на развозку опоздал? — немедленно принялась хамить Лизавета.

Девичьи нападки на Сашу не действовали, широкая и светлая душа просто не пропускала подколки к сердцу.

— Нет, решил побыть на монтаже, вы все вечно плачетесь, не то снял, не монтажно, мало, много, не в ту сторону панорама, вместо отъезда наезд. Вот я и хочу на собственной шкуре прочувствовать, что и почему не так снято.

Наташа одобрительно ухмыльнулась, Лизавета не сразу нашлась с ответом — телевизионно-сермяжная правда Сашиных слов обезоруживала. И в самом деле — журналисты и монтажеры вечно сетуют на нерадивых операторов, которые отстрелялись — и взятки гладки, возишься потом с миллиметрами и клянешь все на свете.

— Я и СТМ знаю, могу помочь с озвучанием. — Саша навязывался на монтаж с той же интонацией, с которой утки, зайцы и волки просили Ивана-царевича временно на них не охотиться, мол «Я вам пригожусь». Венгерские допотопные СТМ — студийные телевизионные магнитофоны в переводе с тактико-технического на язык родных осин, — напоминавшие очертаниями языческие гробницы, действительно требовали дополнительной пары ловких рук. Поиск музыки, заправка пленки и прочая — на большие монтажи всегда приглашали звукорежиссера, на халтурах несколько экономили.

— Умница, а что за музыка? — Наташа тут же подключила добровольца к работе.

Лизавета подозревала, что это не волонтер, а диверсант, поэтому пока колебалась.

— Слушай, ты же не любишь копаться в выгребных ямах. Так зачем…

— Я ассенизатор и водовоз, телевидением мобилизованный и призванный! — Саша любил полуцитаты.

— Я так и знала, что ты будешь мешать, — поторопилась с вердиктом Лизавета.

— Нет, не буду, даю честное операторское. — Саша картинно прижал к сердцу коробку. Вмешалась Наталья, понимавшая — помощник не помешает, а добрые начинания следует поощрять.

— Лизавета, не будь грымзой и не души прекрасные порывы. Перед тобой же реликт, атавизм и рудимент, камерамен, которому не начихать на конечный продукт.

— Нас не так мало. — Саша счел своим долгом вступиться за сословие.

— Ладно, только если ты хоть раз, хоть намеком дашь понять… — Лизавета и сама не знала, что, собственно, ей не нравится в совершенно справедливых Сашиных аргументах.

— Не дам, я вообще молчать буду, второй дин. — Оператор зажал коробку зубами, изображая участника дневной азартной и незатейливой, как все взрослые забавы, телеигры на догадливость, предписывающей в одном из раундов полное молчание.

— Дай музыку послушать, — подытожила Наташа, должен же кто-то о деле думать.

Они работали как кочегары и плотники, монтажники и негры на плантациях. Одной смены монтажа на получасовую программу — это не просто мало, это очень мало. Но они справились. Слепленный из архивных кусочков, обрамленный Сашиными, действительно тревожными планами, перебитый уличными рассуждениями о мафии и коррупции фильм, с сенсационной основной частью — интервью Локитова, голос с того света, причем оба участника интервью убиты, — фильм просто получился, бил в яблочко. Лизаветин строгий голос, она намеренно написала сухой закадровый текст, никаких эмоциональных всплесков и выводов про великую криминальную революцию, обезумевшее дикое поле, только факты, биографические справки, цифры. Без пафоса и боли все выглядело гораздо страшнее, сказал слово — нет человека, задал вопрос — нет человека.

— Это что, в эфир пойдет? — Наташа микшером ушла в ЗТМ, банальная, но уместная в данном случае точка.

— Думаю, да, — машинально ответила Лизавета. Работа сделана, что теперь будет с фильмом? Они с «просто Павлом» это как-то не обсудили. Впрочем, так ли это важно? Посмертные разоблачения с руками оторвет любой канал.

— У нас — в эфир? — Технический персонал умел смотреть на вещи трезво.

— Вот что, девочки, — Саша уже упаковал свою бобину в коробку, его музыка тоже попала в настрой, — я молчал дисциплинированно и считаю, что слово сдержал целиком и полностью. И теперь имею право голоса. Про кино никому ни звука, от этой кассетки пахнет кровью. — Он, словно принюхиваясь, смешно сморщил нос. Никто не рассмеялся. — Пусть полежит. Только, Наташа, сделай-ка копию. Так для страховки.

— Ой, ребята, втянули вы меня в историю. — Наташа покопалась в ящике с кассетами, нашла ничем не занятую. — Зачем вам все это надо?

— Я битых два часа пытался втолковать ту же мысль этой преглуповатой девушке. Проще бить об стенку горох.

— Да подумаешь, пока в эфире не показали, это так, дым, слова. — Лизавета скорее пыталась утешить самое себя, чем спорила. Кино действительно вышло опасное, бомба, как любил говорить Кастальский. Именно он эту бомбу готовил и через пару дней его не стало.

— Все, я пошла домой, кассеты тебе помогут донести, а у меня семья ужином не кормлена, так хоть завтрак. — Наташа протянула скопированную кассету.

— И что дальше? — Саша повторил свой вопрос, как только они добрались до Лизаветиного кабинета.

— Сама не знаю, образуется.

— Не говори ерунды, куда ты это денешь?

— Здесь оставлю.

— Обе? А ты не переоцениваешь местную охрану?

— Да кто знает, что мы это сегодня сделали? Ты кому-нибудь говорил? И я нет. Прекрати. Эта боязнь собственной тени напоминает детские страшилки — в белом-белом городе, на белой-белой улице живет белая-пребелая рука, которая может все! — Лизавета тихонечко взвизгнула, чтобы проиллюстрировать пионерский ужастик. — Знаешь, есть такая болезнь, мания преследования, когда враги кажутся всемогущими и вездесущими, была особенно распространена среди любителей запрещенной литературы, им вечно мерещилось, что их подслушивают.

— Кое-кого и слушали.

— Больше сами друг на друга доносили!

— Я не хочу спорить о судьбах диссидентского движения. Куда ты спрячешь кассеты?

— В самое безопасное место. — Лизавета запихнула оба «мастера» в ящик стола и пояснила: — Там я сама ничего найти не могу, куда уж неспециалисту.

— А вторую? — Саша был последовательным и упорным.

Девушка хихикнула и, словно играя, запустила серую коробку под шкаф. Очень надежный тайник, с тех пор как уволилась старая уборщица Агриппина Васильевна, эта территория превратилась в белое пятно, которого не касалась рука или нога человека.

— Удовлетворен?

— По крайней мере не могу придумать ничего получше. Что с этими делать будем?

— Сейчас разберусь. Кое-что в наш архив — я обещала оставить на видном месте. А остальное — по принадлежности. Возьму с собой и займусь завтра вечером. Вот — готово. — Лизавета вручила оператору увесистый пакет. — Идем. Спать хочу — умираю.

Дальнейшее развитие событий поражало дикостью и нелепостью.

Странно устроен человек: такие времена, куда денешься, — сочувствует он, выслушав рассказ знакомого или не очень человека об уличном грабеже, квартирной краже или банковском мошенничестве. Все всё знают о разгуле преступности, разбойную действительность воспринимают как данность. И все же…

Лизавета не успела понять, что, собственно, произошло.

Она вышла со студии первой. Остановилась на ступеньках, именуемых в телевизионном просторечии «папертью». Саша задержался возле милицейского поста. Улица пустынна, воздух, свет. Сумеречное осеннее утро и тишина. Запало в память именно безмолвие.

Она не заметила, как кто-то подкрался из-за спины — резкий толчок, и она откатилась к припаркованному рядышком «БМВ». Черному или синему, Бог весть. Лизавета попыталась крикнуть, но от удивления или страха воздух царапал горло, как наждак. Чужие руки схватили ее за талию и горло. Гнули и крутили поясницу. Вполне спортивная девушка, Лизавета пробовала вырваться. Но опытный противник знал все уловки перепуганных жертв. Странно обожгло ухо. Наверное, криком. Кричал Саша Байков. Когда он появился, Лизавета тоже не поняла. И не могла понять — ее согнули, почти сломали и запихнули в черную пасть автомобиля. Рядом швырнули обмякшее тело Саши Байкова. И поехали — по привычной, за многие годы съемочных поездок досконально изученной дороге.

— Сашенька, ты что? Что с тобой? — Саша неумолимо сползал с широкого бээмвэшного дивана вниз, на пол.

— Очнись, ты что? Ну пожалуйста. — Лизавета тщетно тащила тело оператора. — Ты что! Да помогите же! — Она ударила человека за рулем по загривку, потом заколотила кулачками по оконному стеклу.

Прохожих не было, да если бы и попался кто навстречу, разве обратил бы внимание на причуды пассажиров фешенебельного авто. С жиру бесятся. Охота пуще неволи.

— Угомонись. — Водитель даже не обернулся, чтобы поглядеть на муху, пощекотавшую его затылок.

— Сейчас.

Вопреки расхожему киношному образу — когда пленников зажимают на заднем сиденье машины мощнотелые телохранители, — оба напавших на них бандита сидели впереди. Лизавета, плохо расслышавшая указание шофера, наконец-то догадалась подергать ручку двери, безуспешно. Комфортабельный «БМВ» был снабжен надежным механизмом блокировки дверей. Западногерманские производители считают, что сия мера помогает респектабельным владельцам спасаться от уличных хулиганов. У всякого благого начинания есть темный двойник — этот же механизм очень на руку автонасильникам и прочим преступным элементам, которые отныне могут не беспокоиться и не вязать руки-ноги своим жертвам — голыми руками качественные немецкие запоры не возьмешь.

Но Лизавета продолжала буянить — билась в окно, как безумная курица. До поры. Потом полувздох, испуг — внезапно стало невыносимо душно — и уже полноценное безмолвие. Только не белое, а черное. Девушка затихла. И машина пошла ровнее. Налево, вдоль реки, еще раз налево. Дорогу водитель знал.

* * *

Саша Смирнов появился на ступеньках возле телестудии ровно в восемь. Вчера поздно вечером он таки умудрился выведать у Лизаветиной бабушки, что его строптивая соратница остается на ночной монтаж, который, по предположениям все той же бабушки, должен закончиться в восемь утра. Именно у студии оперативник и решил перехватить вдруг ставшую неуловимой журналистку.

Он терпеливо мерил шагами длинные ступеньки. Потом присел на мокрый гранит, завершавший архитектурный декор телевизионного крыльца. Ждать всегда долго. Даже если речь идет о нескольких минутах. «В восемь они закончили. Может минут на десять — пятнадцать позже. Потом вполне могли попить кофе, чтобы расслабиться, потом туда-сюда по невероятно длинным коридорам. Потом поболтали».

Подобным образом Саша Смирнов утешал сам себя примерно час. Потом опять принялся шагать. Уже не столь размеренно. Беспрестанно поглядывал на черные двери. На публику — все входили, никто не выходил. Начинался рабочий день. Потом, потом он нашел сережку — серебряный шарик, три изящные лапки держат жемчужинку. Обыденная находка — на студии работала минимум тысяча хорошеньких модных девушек и женщин.

Любая могла обронить массовое в наши дни ушное украшение. Но именно сережка уколола беспокойством и тревогой. Не абстрактным беспокойством, о котором он не уставал твердить Лизавете, а конкретным, это была даже не тревога, а предчувствие беды.

Он взбежал по ступенькам и решительно распахнул двери. Коллеги из взвода охраны встретили оперативника Петроградского РУВД внимательными взглядами.

— Привет! — Саша тут же достал красную книжечку. — Есть вопросы.

Одного из постовых он знал — тот проверял его пропуск, когда он опрашивал телевизионщиков насчет Кастальского.

— Нашли, кто журналиста убил? — поинтересовался удобно устроившийся в мягком кожаном кресле постовой.

— Нет пока. Слушайте, ребята. Я девушку ищу. Ведущую новостей! Рыжеволосая, кудрявая.

— Лизавету, что ли? — Все и каждый, кроме бабушки, мамы и отца, именовали Лизавету именно так. Она никогда не представлялась подобным образом. Тем не менее имя перекочевывало за нею из школы в университет и далее.

— Да, ее.

— Она вроде ушла. Час или полтора назад, с каким-то парнем, — вмешался в разговор совсем юный милиционер с лычками сержанта. — Помнишь, парень еще не сразу вкладыш нашел? — повернулся он к старшему товарищу.

— Да, что-то в этом роде припоминаю. — Уже переступивший порог зрелости, обремененный семьей и домашними хлопотами патрульный, видимо, размышлял на дежурстве о своем и внимания на проходящих девушек не обращал. Поэтому Саша обращался теперь непосредственно к сержанту.

— А время поточнее не вспомнишь?

— Да вроде еще запоры не открыли, значит восьми не было. А заступили мы в шесть. — Он явно привык думать вслух. — Около восьми, точнее не скажу.

— А одета она как была?

— Не помню. Они как-то все время переодеваются. Кажется, — сержант дисциплинированно морщил лоб, — кажется, в брюках, в красных таких, клетчатых, и в куртке. Вроде черной…

— Кожаной? — Саша помнил Лизаветину коротенькую косоворотку.

— Нет, по-моему. В короткой, мягкой, черной. Может, замшевой? — Парень с надеждой посмотрел на коллег, ожидая помощи.

Суворовский принцип — товарища выручай — здесь не действовал. Все пожали плечами. Саша Смирнов разозлился. В конце концов, все они учились милицейской работе. Словесный портрет, как его составлять, что важно, что не очень, — это азы.

— А что за парень?

— Да здесь работает, — дружелюбно ответил все тот же сержант. Очень тонкое замечание. — Если б у него временный пропуск был, мы б фамилию узнали. — Он солидно тряхнул пачечкой листиков, пронумерованных и сколотых.

Номерная система приема гостей, строгие регистрационные правила сохранились со времен незапамятных, когда телепередающие центры считались особо важными с пропагандистско-стратегической точки зрения объектами. По-настоящему действенными они были лишь в условиях определенной системы координат. Когда ясно, кто прав, кто виноват, что разрешено, а что запрещено, что крамола, а что катехизис. Первые признаки разброда и шатания вызвали целую серию происшествий — отчаянные экскурсанты прятались в студиях, сутками ждали, когда начнется эфир, и врывались в передачу, скажем предвыборную, со справедливыми, но неуместными требованиями. Потом в эфир с боями прорывались народные избранники. На чашки режимных весов бросали депутатские права и неприкосновенность и дисциплину эфира. Победа досталась депутату с действительно сенсационными разоблачениями.

Только вот, решился ли бы на подобный партизанский трюк дедушка американского эфира, всеобщий любимец Уолтер Кронкайт? И как скоро его бы уволили? И сообразил бы многоопытный, убеленный заслуженными в политических боях сединами сенатор США врываться в прямой эфир, потрясая мандатом, полученным от народа Калифорнии или Алабамы?

Это все рассуждения сугубо риторические. Совершенно не имеющие отношения к тяжелому вздоху Саши Смирнова.

— А выглядел-то он как?

— Да как все! В джинсах, худой и, кажется, черноглазый.

— Высокий?

— Да вроде да.

— А одет как? Волосы? — Саша открыто страдал. От сугубого непрофессионализма.

— Они тут в жилетах ходят. Таких, с карманами, — авторитетно кашлянул старший караула.

— Цвет волос? — терпеливо повторил вопрос оперативник.

— Русые или черные… А вообще, что-то случилось? Ты почему спрашиваешь?

— Найти их надо.

— Понятно. — Видимо, расплывчатый ответ показался стражам телевизионного порядка вполне удовлетворительным.

— Слушайте, может, кто заметил, какие сережки на девушке были?

— Сережки? Ты что, очумел?

Оперативник кивнул и вышел на «паперть». Кое-что выведать все же удалось.

* * *

Лизавета сладко зевнула и потянулась. Какой дивный сон. Просто Феллини. Сначала похищение, карета, завязанные глаза, потом грохот музыки, огни карнавала, шуршание домино и игривый менуэт. Надо же…

— Очухалась? — Жесткий, хриплый, но знакомый голос.

Девушка открыла глаза и огляделась. Странный сон и странное пробуждение. Она лежит, совершенно одетая, на полу, точнее, на ветхом ватном одеяле в абсолютно незнакомой комнате. Окно где-то под потолком и очень маленькое, бетонно-кирпичные унылые стены, никакой мебели. Рядом на корточках сидит Саша Байков, под глазом синяк, на лбу ссадины. А так — Саша как Саша.

— Что происходит? — Лизавета удивилась, услышав собственный голос. Тихий и слабый. Доносящийся издалека.

— То, что и должно, то, чего ты добивалась.

— Ты о чем? — Лизавета потрясла головой в попытке унять звон в ушах.

— Ты кому-то прищемила хвост. Очень сильно. Ты что, ничего не помнишь?

Лизавета покачала головой и попробовала сесть. И упала.

— Час от часу не легче… Тебя что, по голове били? — Он схватил Лизавету за руку, заметил кровь и вовсе перепугался. — Что-нибудь болит?

— Нет вроде. — Девушка машинально дотронулась до лица.

— А кровь откуда?

— Может, твоя…

— Это вряд ли. Попробуй сесть. — Саша приподнял ее за плечи, помог опереться о стену. — Сними куртку.

Лизавета лязгнула молнией, случайно задела воротником ухо и ойкнула.

— Вот откуда кровь, сережку выдрали, гады.

— Какие гады? Ты ж ничего не помнишь?

— Зато сообразила. — Девушка подтянула колени к подбородку.

— Отличается умом и сообразительностью. Наш говорун, — грустно улыбнулся Саша.

— Одного не могу понять, как они меня вычислили.

— А кто они? Это существенно, по крайней мере сейчас.

— Почему?

— Не люблю размахивать кулаками после драки — раз мы здесь, значит, тот, кто охотился на Локитова и его интервью, узнал, что оно у тебя.

— Но как? Я никому, никому, кроме тебя и этого оперативника, не говорила.

— Вот, уже двое… — многозначительно подытожил Саша Байков. — Еще? Дербенева?

— Еще… Витя из «Бетакама»… Наташка вряд ли — она ничего до монтажа не знала.

— В любом случае то, что знают двое, знают все. В принципе и я мог проболтаться. Так ведь?

— А здесь подсадной уткой работаешь? — Лизавета потянулась к оператору Байкову, ей вдруг безумно захотелось погладить его по голове. Тот отстранился.

— Все может быть. А своему оперативнику когда разболтала?

— Вчера утром, по телефону.

— Ах, еще и по телефону!

— Ой, только не надо про все эти «жучки» и прочее. Мы уже обсуждали мифы о всемогуществе.

— Да какие «жучки». Сейчас малограмотные домушники умеют подключаться к телефонным парам — два проводочка прикрутил и готово. У тебя где телефон подключен? На лестнице.

— Кажется… Я, честно говоря, не интересовалась.

— А они интересуются. Но это не важно. Судя по твоему кино…

— Оно и твое тоже.

— Отчасти. Так вот, судя по твоему кино, нами занимаются люди, связанные с Балашовым.

— Ему сам мэр руку жмет. Скажешь, он?

— Ничего нельзя сказать заранее.

— Слушай, а где мы?

— Ничего не помню. Как после наркоза.

— Что-то в этом духе… Может, выглянем?

Лизавета осторожно по стеночке встала. Саша двигался быстрее.

— Стоишь?

— Ага. Только высоковато. — Они толклись возле окна. Потолки их узилища только казались низкими. Ни Лизавета с ее метром семидесятью тремя, ни высокий — метр восемьдесят — Саша не могли даже дотянуться до края окна.

— Давай я тебя подсажу…

Саша согнулся. Лизавета, по-прежнему держась за стену, вскарабкалась ему на спину.

— Держишься?

— Все равно не видно…

— Сейчас попробую выпрямиться. Осторожно. Кое-как девушке все же удалось зацепиться за нижний край оконного проема, а потом и за решетку.

— Что там?

— Кустики, садик какой-то. Природа.

— А что за место?

— Бес его знает. Я здесь раньше не была. Грязь кругом, листья, зданий не видно.

— За город вывезли, чтоб легче дышалось, гуманисты хреновы, — эмоционально высказался Саша.

— Я с тобой совершенно согласна, — сухо ответила Лизавета, не любившая крепкие словечки. — Больше вроде ничего. — Лизавета сползла с Сашиной спины. Из-за этой физкультуры закружилась голова — девушка покачнулась. Оператор успел ее подхватить и бережно довел до единственного места в темнице, которое можно было считать диваном, — он усадил ее на одеяло, подтянул его повыше, чтобы она не прислонялась к бетонной стенке.

— Прекрати пугать меня, старуха!

— Нет, все в порядке. Просто странное ощущение — будто барахтаешься в безвоздушном пространстве. И вздохнуть не можешь, и руки-ноги не слушаются.

— Для борца с организованной преступностью ты что-то очень слабенькая. Пускаясь в эту авантюру, следовало бы просчитать всякие варианты.

— Никогда не считала себя наивной, — девушка отыскала глаза Саши Байкова, — веришь ли, но ничего подобного я и предположить не могла.

— С трудом, шери. — Саша постепенно становился таким, как всегда. Ему нравилось воображать себя вольным парижским художником с камерой. Поэтому он всех знакомых дам при встрече целовал в обе щеки и не упускал случая назвать шери, мон анж или еще как-нибудь столь же изящно. — Ты ж чуть не каждый день в эфире. Сводки зачитываешь. «Захват заложников, похищение людей становится все более распространенным преступлением. По сообщению пресс-центра ГУВД, сотрудниками пятого отдела РУОПа освобожден предприниматель, которого более пяти суток удерживали в гараже боевики так называемого Казанского сообщества. Пострадавший — его все пять дней подвергали пыткам, требуя двадцать тысяч долларов США, — доставлен в больницу. Ведется следствие». — Саша Байков весьма удачно стилизовал вполне стандартную цитату из новостей. Интонации — Лизаветины. — Странные мы все люди. Твердим об опасности, о преступлениях, а себя считаем заговоренными. Милая, поджидали именно тебя. И кому как не тебе знать, кому и зачем ты понадобилась!

— Это как-то связано с передачей, — наморщила лоб Лизавета и тут же перебила сама себя: — Извини, я говорю глупости. Но все слишком нелепо.

— Связано. Можно к гадалке не ходить. Именно из-за этого интервью убили Кастальского и Локитова.

— Почему тогда меня не убили?

— Потому что промашечка вышла. Они считали, что ликвидация участников поможет спрятать концы в воду. Но интервью выплыло опять, у тебя. Теперь им не хочется рисковать. Они ищут третью силу, которая возродила угрозу из пепла и небытия. Ведь есть третья сила?

— Ты имеешь в виду этого «просто Павла»?

— Разумеется. Смотри. — Саша уселся рядом с Лизаветой и с блаженным вздохом вытянул ноги. — Не понимаю, как кавказцы могут часами сидеть на корточках… Так вот. Ладно, твое сотрудничество с этим рьяным опером — это чистая самодеятельность. Но потом на тебя выходят какие-то люди. Люди влиятельные и информированные. Они вычислили тебя, которая охотно впуталась в это дело. Они подсунули тебе информацию, профессиональную информацию, как справедливо заметил твой оперативник. Потом всучили кассету. И тоже на высоком профессиональном уровне. Ты делаешь все, что они хотят, и при этом не знаешь ничего. Ни одного имени, ни одного адреса или номера телефона. Вот такая картина маслом. Теперь тебя здесь начнут терзать, а ты молчать будешь, как сальвадорская партизанка. Просто потому, что нечего сказать.

— Им же кассеты нужны, — слабо улыбнулась Лизавета. — Где они, я знаю.

— Некоторые из них. Что ты ответишь, когда спросят, откуда интервью?

— Придумаю что-нибудь… — Девушка опять улыбнулась, улыбка получилась вялая, испуганная.

— Непросто врать людям, которые, приглашая на беседу, дают понюхать хлорэтил, а вместо приемной у них бетонный мешок с решетками. Так что давай прикинем, что, кому и как говорить… — Саша замолк, настороженно прислушиваясь. — Кажется, шаги, — и перешел на шепот, — ты ничего не знаешь, кассету нашла в архиве Кастальского. Меня наняла случайно.

Щелкнул замок. На пороге возник могучий мужик. Плечи — сажень, руки из-за бицепсов торчком стоят, прическа почти под ноль, только на узенький лобик струится жиденькая челка. Спортивный костюм «Рибок». Малиновый. На шее цепь, в руке — радиотелефон. Он был такой типичный, что Лизавета фыркнула. И почему-то перестала бояться.

— Чего пялишься? — неожиданно засмущался качок.

— Нет, что вы, ничего, — Лизавета машинально обращалась на «вы».

— Ладно, на выход.

Саша встал и помог подняться Лизавете.

— А ты сиди!

Девушка запахнула куртку и протиснулась в дверь.

* * *

Саша Смирнов сидел на Лизаветиной кухне. В изящных чашках стыл чай, бабушка Лизаветы, со строго поджатыми губами, — напротив, а кот куда-то спрятался.

— Значит, это ее сережка. Вы уверены?

— У Лелечки были такие. А в чем, собственно, дело?

— Если б я знал, если б я сам знал. Она вам что говорила? Когда обещала вернуться?

— Утром. Да вы пейте чай. Лелечка иногда задерживается.

— А ей кто-нибудь звонил?

— Вчера множество народу.

— А сегодня?

— Звонил какой-то мужчина. Почему-то не представился.

— Секундочку. — Саша Смирнов потянулся к телефону. — Привет, слушай у меня отгул есть… Помнишь за тот рейд. — Невидимый собеседник, судя по всему, страдал провалами в памяти, Смирнов злился. — Нет, ты так ему и передай, а погромом у «Горьковской» я займусь завтра. Ничего там не случится… Потерпят до завтра. Не первый раз поджигают. Они сами лучше знают, кто и за что… Тогда скажи, что я заболел, мне стало тошно… Уф. — он швырнул трубку. Поймал недовольный взгляд Лизаветиной бабушки и со вздохом исправил ошибку — снова поднял трубку и вернул ее на место бережно и аккуратно.

— Мария Дмитриевна! У меня к вам просьба. Вы только не беспокойтесь… Хорошо?

— А почему я должна беспокоиться? — Лизаветина бабушка славилась выдержанным, даже стойким характером. Саша Смирнов об этом не знал. Она часто волновалась по пустякам. Зато подлинные беды Мария Дмитриевна встречала мужественно.

— Вы только не переживайте. — Саша Смирнов психологию учил в милиции, где высшим пилотажем считалось убедить клиента в том, что он вовсе не пострадал или пострадал существенно меньше других, а посему повода для официального заявления не имеет.

Та же Лизаветина бабушка, приди она к Саше, не дождавшись внучки с работы, выслушала бы приблизительно такой набор аргументов: девушка могла отправиться по магазинам, могла пойти в гости к подруге, могла заночевать у мужчины, а не позвонила, не предупредила потому, что забыла. Раньше никогда не забывала? А сейчас забыла. А еще она могла уехать в другой город, тоже в гости. И очень может быть, вернется не скоро. Так что приходите через три дня. На этот раз оперативник Смирнов забеспокоился сам.

— Вы не волнуйтесь, может, оно все обойдется, может, я преувеличиваю…

— Что вы преувеличиваете, голубчик?

— Мне кажется, Лизавета попала в беду. Но я постараюсь сделать все, чтобы ее выручить.

— В беду… — с сомнением протянула бабушка, милицейская психология работала наоборот, — с чего вы так решили?

— Я поджидал ее у студии, а потом вот — сережка.

Тут Мария Дмитриевна и вовсе успокоилась. Ускользать от докучливых поклонников Лизавета умела блистательно. И проделывала такие трюки довольно часто, несмотря на бабушкины советы.

— Сережка действительно похожа… У вас чай остыл. Может, бутербродик?

Саша кивнул и принялся размышлять, как он может добиться желаемого результата, не ввергая старушку в панику. Придумалось не сразу.

— У вас есть параллельный телефон?

— Да, конечно.

— Вы не будете возражать, если я буду слушать, кто звонит.

— То есть как слушать? — Седые брови поползли наверх. — Мне сдается, что это… не совсем принято…

Саша несколько оторопел от странного речевого оборота.

— Поймите. Может позвонить один человек. Он и только он может хоть как-то помочь, если с Лизаветой что-то случилось. Я сам пока не знаю, как его узнать. Я никогда его не видел, не слышал его голоса. Но вычислить его следует непременно. Смотрите, — Саша старался говорить быстро, дабы Мария Дмитриевна опять не перебила его со своими высокопарными сомнениями, — вы должны беседовать со звонящими как можно дольше, пробовать выяснить имя и так далее. — Что «так далее», Саша сам толком не знал. — Где второй аппарат?

— Почему бы вам самому не… — Договорить Мария Дмитриевна не успела, зазвонил телефон. Старая женщина, Саша вдруг заметил, насколько не подходит к ней жалостливо-заунывное «старушка», секунду помедлила. Потом царственным жестом указала ему на красную трубку и уплыла в комнату.

Саша схватил телефонную трубку, как только послышалось величественное «аллоу».

— Доброе утро, Мария Дмитриевна. — Приятный, чуть глуховатый баритон. Мужчина. Но знает имя-отчество Лизаветиной бабушки. Вряд ли это «просто Павел». — Лизавета дома?

— Нет, Василий Петрович, ее нет. Может быть, что-то передать? — Василий Петрович, главного кажется, так зовут.

— Скажите просто, что я звонил. Как здоровье?

— Если не считать, что мне уже восемьдесят восемь, то все в порядке.

— Ни за что бы не дал больше семидесяти, — галантно усмехнулся баритон и столь же галантно распрощался.

— Из редакции? — строго спросил оперативник Смирнов, едва Мария Дмитриевна появилась на кухне.

— Да, — последовал сухой ответ. Смирнов не расстроился, ответа он добился, добился и разрешения слушать телефонные разговоры. А устаревшие представления о приличиях его не касаются.

— Можете в комнате посидеть, мне обед готовить надо. — Старая дама попробовала еще раз выразить милиционеру свое неодобрение. Но, видимо, в этой организации служащим выдают специальный состав для дубления собственной кожи.

— Я лучше здесь посижу, я не буду мешать, не беспокойтесь.

Мария Дмитриевна пожала плечами и принялась хлопотать по хозяйству. Как она это делала!

Королева в изгнании, хозяйка замка, решившая вдруг собственноручно состряпать что-нибудь экзотическое. Осанка, жесты, взгляды. Точнее, их отсутствие. Она царственно не замечала оперативника, замершего в углу кухонного диванчика. Не то чтобы специально старалась не смотреть, а не видела. В упор. Саше стало грустно и неуютно.

* * *

Лизавета старалась идти ровно, в голове туман, перед глазами круги, мир словно распался на тысячу многоугольников. На частички раскололся вестибюль. Ничуточки не зловещий, обычный советский вестибюль с каменным полом, грязно-серыми стенами, вдоль которых стояли низенькие скамейки. Потом лестница, тоже из каменной крошки. Очень хотелось ухватиться за перила, но нет — сзади сопело чудовище в спортивном костюме, пусть оно не догадывается, насколько ей погано.

На втором этаже Лизавета остановилась и оглянулась — куда? Оказалось, выше. Третий этаж, четвертый. Дыхание ни к черту. Это у нее-то, которая из принципа не пользовалась лифтом в пятиэтажных домах. В шестиэтажных тоже.

— Направо, — подсказало могучее чудо-юдо. И голос как из бочки, без интонаций. Идеал «отморозка».

— Вот здесь. — Лизавета не дотронулась до двери. Пусть открывает. Это с детства усвоенное правило — если не знаешь как себя вести, веди себя как леди. Конвоир толкнул плечом дверь и посторонился. Надо же, умеет!

Лизавета рано его похвалила, просто ему приказали не переступать порог.

— Входите…

В комнате довольно темно. Опущены шведские жалюзи. Такими за последние годы обзавелись все счастливые обладатели офисов. В углу кожаный диван, на диване человек в яркой рубашке. Огненно-рыжий. Улыбка и лохматость. Из-за них лицо кажется даже добродушным. Вдоль другой стены нечто низенькое и офисное, не то книжные полки, разумеется без книг, не то комодик. В центре кресло, из того же гарнитура, что и диван. Низкое, пухлое и жесткое. Не кожа. Очень похожий на кожу заменитель. Противный и скрипучий. В этом Лизавета убедилась устроившись в кресле. Села она без приглашения. Впрочем, хозяин не возражал.

— Ну что, рассказывай. — В голосе звенели жизнерадостные нотки. Лизавета пожала плечами и не ответила. Все еще кружилась голова.

— Чего? Молчать будем? — искренне удивился рыжий.

— О чем говорить, если не о чем говорить? — Лизавета сама не поняла, как у нее вырвалась эта артистическая фраза. — В книжках о театре пишут, что именно это словосочетание повторяют на разные лады занятые в массовке актеры, когда надо изобразить оживленную беседу.

— Так уж и не о чем! Ты меня за дурачка держишь, девочка!

Лизавета облизала губы.

— Почему девочка? — Она не собиралась хамить.

— Мальчик, что ли? — гыкнул рыжий и перестал улыбаться. Насупился. Желтые глаза стали холодными.

— Послушай. Мне в игры играть некогда. Ты мне рассказываешь, кто сдал тебе эти пленки с интервью. Где они сейчас. И все — мирно расходимся.

— Почему, собственно, я должна верить? — Лизавета растягивала слова, что ей вообще-то не свойственно. Она обычно тараторила.

— А я тебя верить не заставляю, — резонно заметил собеседник.

— Тогда зачем я буду все рассказывать? Я расскажу, а вы меня, как Кастальского, — того.

— Ну ты загнула. — Лизавета совершенно неожиданно обрадовалась. Странное чувство в таких плачевных обстоятельствах.

— Почему? Люди вы опасные, ненадежные. Человека убить пара пустяков. Вот, — она обвела рукой комнату, — завезли неизвестно куда. Газом каким-то опрыскали. А теперь требуете, чтоб я на вопросы отвечала. Я вообще не понимаю, что вам нужно. Я в ваши дела не вмешивалась.

Рыжий хохотал долго и от души. Он вообще был, видимо, человеком смешливым. Пока он веселился, у Лизаветы было время понаблюдать. Цветная рубашка, песочного цвета брюки, кривой нос, и челюсть тоже кривая, уши слегка оттопыренные. Боксер и борец. Минут через пять он отдышался.

— Давно так не смеялся, говорят, полезно для здоровья. — Он явно почитывал на досуге журнальчики с полезными советами.

— Заменяет триста грамм морковки, — кивнула Лизавета.

— Ладно, хватит балдеть за овощи. Ближе к делу. Меня задешево не купишь. Я не знаю, где и кому ты перебежала дорожку. Зато я знаю, что я могу от тебя получить. Где пленки?

— Послушайте, — нахально перебила собеседника девушка, от идиотской храбрости даже голова трещать перестала. — Если бы я спросила вас — где ствол, что бы вы ответили? Какие именно пленки вас интересуют? У меня их за пять лет множество накопилось.

— Я же сказал, пленки с интервью.

— И я сказала — за много лет я взяла сотню интервью, если не больше. Вот помню, первый из великих, к кому я осмелилась подойти с вопросом, — Борис Штоколов. Так он… — Лизавета могла бы до бесконечности продолжать рассуждать в этом духе.

Когда-то ей попалась книжка о методике ведения допросов. Довольно любопытное исследование. Причем следователи с самыми разными политическими убеждениями и разных национальностей сходились на том, что труднее всего допрашивать того, кто решил молчать при любых обстоятельствах и не разжимает губ, даже когда его спрашивают, который час. Не менее сложно справиться с так называемыми болтунами или занудами, они охотно отвечают, долго и путано припоминают что-то совершенно не связанное с конкретным поставленным перед ними вопросом, на проверку вороха их рассказов уходит уйма времени, а результат нулевой.

Она совершенно бессознательно выбрала второй путь. Но то, что работает при формализованном следствии — протокол, вопрос-ответ, очная ставка, — лишь раздражает следователей-«неформалов».

— Вот что, кончай баки забивать, мне с тобой мудохаться некогда. Сама знаешь, говорить я тебя могу заставить. Знаешь ведь?

Вопрос прозвучал риторически — сквозь добродушие рыжего коверного просвечивала беспощадная жестокость.

— Знаю, — обреченно согласилась Лизавета, — но войдите и в мое положение! Предположим, что я догадываюсь, что именно вам надо. Но на вопросы я ответить никак не могу. Просто потому, что не знаю, кто передал мне кассеты с интервью. Честное слово.

— Так, — хищно улыбнулся толстыми губами боксер, — уже ближе к теме. Где пленки?

— У меня на работе.

— Где именно?

— Я не уверена, что вы сможете найти сами, там такой беспорядок…

— Не переживай.

— У нас у каждого есть свой архив, вот в нем.

— Умница. Хорошая девочка. — От похвалы злого клоуна по спине побежали мурашки.

— А кто их тебе дал?

— Я же говорю, человек, я его видела, но ни как зовут, ни откуда он, даже не подозреваю. Понимаете, он же дал мне видеодокумент, — поспешила объяснить ситуацию Лизавета, — а если это документ, то мне как журналисту все равно, откуда он пришел. Ну, — она на секунду замялась, подыскивая доступное разуму бандита сравнение, — вот вам же, как, — еще одна секундная заминка, — все равно, откуда автоматы там, пистолеты, лишь бы работали.

Аргумент, как это ни странно, произвел впечатление. Рыжий достал из кармана обширных штанин радиотелефон. Компактную радиотрубку.

— Эй, Могучий, убери ее.

Лизавета правильно поняла глагол «убери» и почти не испугалась. Конвойный опять проводил ее до подвала.

— Боже, как долго, я извелся весь, — бросился навстречу девушке оператор Байков.

* * *

Оперативник Смирнов маялся. Уже три часа он слушал все телефонные звонки, деликатно опуская трубку, если догадывался, что это Лизаветиной бабушке позвонила одна из бесчисленных приятельниц. Уже два раза Мария Дмитриевна предлагала ему перекусить. А он мужественно отказывался, хотя есть хотелось отчаянно — он бросился на студию не позавтракав.

Он уже узнал, что Лизавета должна принять участие в рождественском теннисном турнире; что общественное движение «Добрая душа» хотело бы узнать, насколько, с ее точки зрения, добрая душа у известного артиста и согласится ли он принять соответствующий титул; он выяснил, что какая-то Марина никак не может сделать «Рейтер» в понедельник и очень хочет, чтобы Лизавета ее заменила. Бабушка вежливо отвечала всем абонентам, что Лизаветы пока нет дома, и дисциплинированно спрашивала, что передать. Правда, после каждого разговора она одаривала милиционера весьма уничижительным взглядом. Мол, давай, давай, ищейка неблагородных кровей.

После очередного ведра презрения Саша не выдержал:

— Да, я грубый, да, я сыщик, но кто-то, в конце концов, должен делать и эту работу.

— Ну разумеется, — сухо ответила на крик оперативниковой души выпускница Смольного института.

Доссориться и рассориться окончательно они не успели.

Опять затрещал телефон.

— Аллоу, будьте добры Елизавету Александровну… — певучий, ласковый голос. Сашино сердце подпрыгнуло в предчувствии удачи. Именно такой голос должен быть у того, за кем оперативник безуспешно следил и кого потерял в хитрой проходной квартире.

— Лелечки нет дома, а кто…

Саша испугался, что искомый незнакомец повесит трубку. И поспешил вмешаться.

— Извините, Бога ради, выслушайте меня. Как вас зовут?

— Так выслушать или ответить на вопросы? Это, молодой человек, суть разные вещи, — на смену ласке пришла насмешливость.

— Ответьте на этот вопрос, и после буду говорить я.

— Всегда с опасением отношусь к обещаниям задать только один вопрос. Предположим, меня зовут Павел.

— Лизавета, простите, Елизавета Алексеевна не называла вас просто Павел?

— Вопрос номер два, как я и предполагал.

— Вы неправильно меня поняли, я хочу уточнить. — Саша Смирнов волновался, в любой момент все могло пойти прахом. Но ведь не станешь же объяснять все постороннему человеку.

— Предположим, она меня так называла, — все же ответил незнакомец.

— Тогда вы-то мне и нужны. Я тот, кто за вами следил позавчера. Помните?

— Впервые слышу. Не морочьте мне голову, — решительно отрезал «просто Павел», однако трубку не бросил.

— Вспомните, пожалуйста, где вы меня «кинули». Это очень важно, речь идет о жизни и смерти.

— Правило номер два — не верить патетическим заверениям, — «просто Павел» явно съел не одну собаку в словесных баталиях.

— А я и не прошу верить, я прошу ответить. В конце концов, что вы теряете? Лизаветы нет, и, возможно, она не скоро вернется.

— То есть как?

— А так, — оперативник Смирнов тоже умел отвечать решительно, — она пропала, как и почему, я попробую рассказать, если вы ответите на мой вопрос.

— Ладно, — согласился человек, на которого Саша рассчитывал как на золотую рыбку. Рыбка клюнула. — Это произошло на Желябова, дом двадцать шесть. Не помню новое название улицы.

— Да, это вы. Вы тогда дали Лизавете очень опасную штуку, и из-за этой штуки она пропала. — Саша Смирнов коротко изложил историю своих поисков, не забыл упомянуть вчерашнюю игру в прятки и найденную сережку.

Собеседник молчал, молчал минуты четыре. Потом разразился неоригинальным вопросом:

— А вы кто такой?

— Я же сказал, я тот, кто страховал Лизавету. Вы меня видели.

— Это, знаете ли, не удостоверяет личность.

— Что же еще? — искренне удивился Саша, — Я тоже не знаю номер вашего паспорта.

— У вас есть личный номер? Я так понял, вы служите в милиции?

— Да. Но какое это имеет отношение к нашему делу?

— Позвольте мне решать, между прочим, это не я попросил вас о помощи.

— Да пожалуйста, секрета никакого нет, это вы все всегда секретите до умопосинения…

— До умопомрачения, молодой человек, — назидательно поправил оперативника «просто Павел».

— Какая разница, — простодушно сказал оперативник и продиктовал номер удостоверения.

— Ладно, я перезвоню. — Короткие гудки и растерянность. Саша не был уверен в том, что поступил правильно.

— Ну как, молодой человек, нашли общий язык? — язвительно спросила вновь появившаяся на кухне Лизаветина бабушка. Саша вспылил. Почему все вдруг взяли моду именовать его молодым человеком, двадцать семь уже стукнуло, не мальчик.

— Я не молодой человек, я…

— При должности, — не позволила ему договорить старая дама.

— Вот именно. Вообще-то я не собирался грубить, — угрюмо буркнул оперативник.

— Вот и хорошо. Так что с Лелечкой?

— Если бы я знал… вот опять надо ждать. — Он уныло кивнул в сторону телефона.

А этот человек, он поможет? — осторожно поинтересовалась Мария Дмитриевна.

— Не знаю. — Честным Саша быть умел.

* * *

В подвале за время недолгого Лизаветиного отсутствия ничего не изменилось. Все те же серые стены, ветхое одеяло в углу, сырость и полумрак.

— Что, что было? — теребил девушку Саша Байков.

Лизавета пожала плечами:

— Все, как ты предсказывал. Их, конечно, интересует кассета с интервью Локитова и тот, кто мне ее передал. Вели себя вполне корректно, для людей их профессии. Как видишь. — Лизавета окинула себя скептическим взглядом.

— И что ты?

— Что, что… На пытки не нарывалась. Говорила правду и ничего кроме правды — я ведь действительно не так много знаю.

— Что именно? Ведь ты понимаешь, они спросят еще раз и не так вежливо, если что-то не понравится.

— Кассету мне передал некто, кого я не знаю, что на сто процентов соответствует действительности. Кажется, это я растолковать сумела. — Девушка улыбнулась, вспомнив свои доводы. — Ну, и сказала, где кассета.

— Кассета? — недоверчиво переспросил оператор.

— Ну да, они спрашивали, правда, про пленки, но это же одно и то же.

— Ладно, предположим. А как они на тебя вышли?

— Не имею ни малейшего понятия. Вообще этот господин, который меня расспрашивал, судя по всему просто получил от кого-то задание и сам толком не знает, что за кассета, что на ней. Ему дали задание, он выполняет. Сейчас ему понадобилось посоветоваться, вот он меня и выставил.

Саша внезапно вскочил и принялся метаться по камере.

— Не понимаю, не понимаю, — параллельно приговаривал он.

Лизавета вяло наблюдала за оператором. Она тоже многого не понимала.

— Может, ты присядешь? А то шея болит.

— Где болит? Что? — снова ринулся к ней оператор Байков. — Покажи. Здесь? Тебя что, ударили, скажи, ударили?

— Не тряси меня, как дикую грушу, меня пальцем никто не тронул, если не считать выдранной с мясом сережки. Просто, когда закидываешь голову, шея затекает.

— Шуточки у тебя.

— Я и не думала шутить. Просто у тебя нервы.

— Да, у меня нервы. А ты что-то больно спокойная! Думаешь, все так и закончится мирными увещеваниями?

Лизавета так вовсе не думала. Но тут почему-то принялась спорить:

— Да не переживай ты, выпутаемся.

— Вот что, не морочь мне голову, и давай все же прикинем, кто тебя им назвал, тогда будет легче торговаться.

— Но я не знаю, — опять принялась терпеливо разъяснить девушка, потом заметила, как вздрогнул Саша Байков, и решила ему помочь. — Смотри. Интервью видел инженер в «Бетакаме», он отпадает, потому что тогда они искали бы не одну, а две записи. Потом я рассказала Саше Смирнову, потом тебе, и еще Наташа, как ты понимаешь, видела все.

— Наташка тоже отпадает, они бы не успели. Значит, твой Смирнов.

Лизавета на секунду задумалась и отрицательно покачала головой:

— Он видел этого «просто Павла», тогда бы он сдал и его. А эти деятели о том, кто передал мне кассету, ничего не знают.

— Какой-то замкнутый круг. А этот Павел…

— Совсем глупость, я не знаю, кто он, но он, наоборот, хотел, чтобы эта запись увидела свет.

— Получается замкнутый круг. Или все же телефон. Ты же по телефону со своим Смирновым общалась.

— Ты хочешь сказать, что ради этого интервью на прослушку поставили всех тележурналистов всей России? — Лизавета дружески похлопала оператора по плечу. — Твоей фантазии позавидовал бы старик Ладлем, у него солидные конторы заговорщиков следят за солидными людьми — президентами, государственными секретарями, в крайнем случае, за директором ЦРУ. А у нас — за скромными тружениками. Подлинное наследие развитого социализма: человек труда — на первом месте.

Саша немного отстранился:

— Я рад, что ты не теряешь силу духа и чувство юмора. Но я всегда сомневался в умственных способностях журналистского корпуса нашей студии. Все просто, как репортаж с пожара, — тебя же нанял этот Балашов, которого ты же принялась разоблачать. Я думаю, у него, если он такой крутой, как ты утверждаешь в бессмертном фильме, хватило ума установить слежку за новым наемным работником.

— А знаешь, может, ты и прав… — Вдруг стало нестерпимо грустно. Подвал, бессилие, безысходность… Прошла эйфория скорого освобождения, радость от мнимой победы над врагом. Девушка пригорюнилась. Саша неведомо как почувствовал ее уныние.

— Не печалься, прорвемся. В конце концов тебя начнут искать.

— И не найдут…

— Глупая, нас же здесь двое, что-нибудь сейчас выдумаем. Интеллект — великая вещь!

— Да уж… — Чтобы как-то успокоиться, Лизавета покопалась в сумочке и достала зеркальце — Боже, на кого она была похожа! На щеке кровавый подтек, волосы стоят дыбом, заколка сбилась, тушь размазалась, губы синие. А она еще разыгрывала светскую даму перед рыжеволосым бандитом.

В косметичке нашлась аэрофлотовская салфетка, которая помогла отчасти ликвидировать последствия борьбы возле автомобиля и пребывания в подвале.

— Вот, давай, а заодно и подумаем. — Оператор деликатно отвернулся.

Причесаться она не успела, вновь послышались шаги, причем топали довольно громко, не таясь. Действительно, кого им бояться? Высокомерной девицы, которая делает вид, что не понимает, что ей грозит, и худощавого пижона в черных джинсах и жилете?

Лизавете впервые за эти часы стало по-настоящему страшно. Она никак не могла унять дрожь. Саша крепко обнял ее за плечи.

— Не смей сейчас. — Голос был одновременно строгий и ласковый. — Сейчас не время для истерик, лучше потом.

Девушка подняла глаза и не успела спросить, когда потом, — дверь распахнулась. На этот раз по их душу пришла целая компания — давешний карикатурный «отморозок», рыжий и еще двое.

* * *

Лизаветина бабушка все же уговорила оперативника Смирнова перекусить.

Прозрачнейший бульон, куриная ножка с румяной корочкой, отварная картошечка, морс, который старая дама почему-то именовала крюшоном. Все изящно сервировано и подано с мирными комментариями типа — кушайте, кушайте, хорошая еда улучшает настроение.

Но Саша, вчера наскоро поужинавший холодными сосисками, — маму он приучил не дожидаться его возвращений с работы — но не завтракавший сегодня, жевал с трудом. Теперь он отчетливо осознал образное выражение — кусок застревает в горле. Он, как испуганный скакун, вздрагивал от каждого шороха. Время тянулось, как «Стиморол». «Просто Павел» не звонил. В голову лезли мысли самые невероятные — может, это был не «просто Павел», а, наоборот, те, кто похитил Лизавету, и теперь они срочно заметают следы, а он здесь время теряет. Может быть, Лизаветины неприятности входили в хитроумный план неведомого благодетеля и теперь Саша «под колпаком». Может этот «просто Павел» не поверил Саше и решил, что опер, после того как слежка не удалась, затеял свою отдельную игру, чтобы все же узнать, кто такой этот таинственный человек, умеющий обрубать хвосты… Все может быть.

А узнать что-либо наверняка он, Саша Смирнов, не может и вынужден ждать. Ждать и еще раз ждать.

Если бы небо упало на землю, если бы вдруг архангел Гавриил оповестил сидящего в уютной квартире оперативника о скорой встрече с Духом Святым, если бы на кухне появился заместитель министра внутренних дел и сообщил о том, что его назначают директором Интерпола, он отреагировал бы не так нервно. Звонок телефона, довольно тихий, Мария Дмитриевна не переносила резких звуков, буквально оглушил его. Сказать, что он бросился к трубке со скоростью света, значит всего-навсего сказать правду.

— Да, да, слушаю.

— Что вы так кричите, молодой человек… — долгожданный насмешливый баритон. Пусть вышучивает его, пусть глумится, но пусть он скажет, что происходит.

— Да, да, это я, извините. — Теперь Саша старался говорить поспокойнее.

— Как это ни странно, вы оказались правы. Дело осложнилось, и, боюсь, мы уже не контролируем ситуацию. Вмешались факторы… — «Просто Павел» говорил обстоятельно и спокойно. Кажется, он намерен умыть руки. Сколько раз на разных совещаниях и летучках Саша слышал об этих объективных факторах, непредвиденных обстоятельствах, которые не позволяют посадить вора, осудить грабителя, вынести справедливый приговор заведомому убийце.

— Какие, к чертям свинячьим, факторы! Вы можете что-нибудь сделать или нет?

— Я не понимаю, что вы так переживаете. И ругаетесь к тому же, наша работа не терпит суеты и излишних эмоций.

— Да идите вы…

— Я-то пойду, а что вы делать будете? — Вполне резонный вопрос. — Так вот, у вас есть оружие?

— Да, конечно. — Оперативник Смирнов машинально дотронулся до плечевой кобуры. Он сам купил ее с первой получки в оружейном магазине — дорого, но казенная годится лишь для теоретической работы — объяснять салажатам, как вообще-то можно носить пистолет.

— Тогда слушайте внимательно, я не буду называть адрес. Но вы меня поймете. То место, где мы беседовали с Лизаветой Алексеевной…

— Да. — Саша постарался сосредоточиться.

— Налево, два квартала, проспект, представляете? Еще раз налево. Большой серый дом, с шаром. Вас найдут. Через… — секундная пауза, — через пятнадцать минут после того часа, на который была назначена встреча позавчера.

— Что… — Саша хотел переспросить, потом глянул на часы и сообразил — Лизавета встречалась с этим типом в три, значит, в четверть четвертого, времени в обрез.

Любовь к иносказаниям выдавала того, кого в милиции называли «старшими братьями». Черт с ними, пусть шифруют как угодно, лишь бы помогли — Саша уже был на улице.

Серый день, подсыхающие лужи, обычная на Невском толпа, пассажиры, идущие на штурм троллейбуса, смельчаки пешеходы, чихающие на сигналы светофора. Все как и должно быть в большом городе. Осень, спешка, дела. И парень, бегущий на таинственную встречу, назначенную таинственным незнакомцем, который должен помочь выручить похищенную девушку. И веселенький фактик, доказывающий, насколько прогнило королевство, — парень служит в криминальной полиции, или милиции, если придерживаться наименований, принятых в этой стране. И парень не может пойти к своему начальству, он вообще не может никому, кроме неведомого ему человека, рассказать о том, что произошло. И не только потому, что не бросил дело об убийстве журналиста, как ему приказали, но и потому, что не знает, кому из собственных начальников он может доверять, а кто — оборотень.

Об оборотнях пишут и говорят уже давно. Только кто и когда их видел. К примеру, Генеральный прокурор, следящий, как идет дело о коррупции, в которое замешаны его жена и деверь, — это оборотень? Или…

Или судья, вынесший оправдательный приговор племяннику-мошеннику? Скорее уж оборотнем назовут топтуна-постового, который в свободные дни дежурит в соседнем банке или магазине.

Все смешалось в доме российской юстиции — и Саша торопился, бежал к единственному маяку, который сумел отыскать в тумане.

К месту встречи Саша примчался за десять минут до назначенного срока. Было время и отдышаться, и оглядеться.

Толкучка — книжно-пирожково-мороженая — кипела, как и положено в эту пору дня. Саша оценил профессионализм того, кто назначил встречу. В людском водовороте просто действовать незаметно. Оперативник посмотрел на свои часы, потом на башенные, открытые совсем недавно и с большой помпой. Пятнадцать десять. Никто не обращает на него внимания. Останавливаются и отъезжают автомобили, кряхтят троллейбусы, книголюбы ныряют в узкий проход, ведущий в магазин. Ничего необычного, из ряда вон выбивающегося, никакого наблюдения, никаких пристальных взглядов.

— Здравствуйте. Вам привет от Павла. — Саша Смирнов держался настороже, но не заметил подошедшего мужчину. Высокого, крепкого и ничем не примечательного. Непонятно, откуда он взялся.

— Не оглядывайтесь, — безапелляционно распорядился мужчина. — Там на канале остановится микроавтобус. Бежевый. Выждите минуту и садитесь в него. — Мужчина отошел так и не дав себя разглядеть. Саша увидел только широкую спину, обтянутую зеленой замшевой курткой.

Саша точно выполнил указания. Когда он приблизился к «рафику», дверь распахнулась. Внутри было темно, почти все сиденья заняты. Но никаких вопросов и приветствий. Микроавтобус легко и бесшумно тронулся — кажется, кто-то позаботился об этой машине и начинил ничем не примечательный корпус куда более мощным двигателем.

* * *

Рыжий остановился у самых дверей. Двое из свиты, видимо, уже получили соответствующие распоряжения. Они направились прямо к узникам и расцепили их. Сашу Байкова оттащили в дальний угол. Лизавету вытолкнули на середину подвала. Рыжий не стал тянуть кота за хвост.

— Теперь, девочка, шутки кончились. Ты почему-то решила, что со мной можно играть. Ты ошиблась. Серый, покажи ей, что мы люди серьезные.

Серый, высокий, кучерявый детина, наверное для разнообразия, был одет не в спортивный костюм, а в джинсы. Все остальное как положено: кожанка, золотая цепь, лобик как у австралопитека и первобытная мускулатура. Он лишь слегка придерживал Лизавету за плечо. Плечо ныло. Услышав приказ, Серый рывком развернул Лизавету и дважды с размаху ударил по лицу. Девушка отшатнулась, но цепкие пальцы громилы удержали ее — еще две оглушительные пощечины. Потом она отлетела в сторону — Саша Байков сумел опрокинуть своего охранника и бросился к Серому.

— Не смей, ты, животное. — Странное дело, в сугубо мужском операторском коллективе Саша умел вовремя и к месту вставлять достаточно крепкие выражения. А сейчас — вялое «животное» само сорвалось с языка.

— Стоять смирно, — прохрипел второй бандит и обхватил Сашу за шею. — Стой, а то придушу. — Он тут же принялся приводить угрозу в исполнение. Серый же опять занялся Лизаветой. Очередная громкая пощечина. На скуле появился кровоподтек. Девушка с трудом удержалась на ногах.

— Ну что ж, предварительную часть будем считать завершенной, — остановил своих громил рыжий.

— Теперь вопросы.

Лизавета молчала. Ей было очень и очень страшно. Но страх перевешивало другое чувство, какое именно — она не могла понять.

— Чего молчишь? Или не все ясно?

Вместо Лизаветы ответил Саша Байков. Он, полузадушенный, оттащенный в дальний темный угол, — он единственный понял и догадался, что произошло с Лизаветой.

Избалованная родительской и бабушкиной любовью, привыкшая к мужскому вниманию и комплиментам, умевшая добиваться своего Лизавета, Лизавета и мысли не допускавшая, что ее можно избить или обидеть, Лизавета, которой все давалось легко, возмутилась. Пощечины, удары — все, что, по идее, должно было сломить ее волю, заставить подчиниться, разбудило в девушке звериную отвагу. Это была храбрость дикого зверя, так ведет себя лисица, попавшая в капкан и готовая собственную лапу отгрызть, но не покориться. Каким-то седьмым или восьмым чувством Саша понял все это за считанные минуты. И ответил:

— Она и так все рассказала. Все, что могла.

— А теперь расскажет то, что не может, — ухмыльнулся рыжий. Он по-прежнему неподвижно стоял на пороге.

— Подойди поближе.

Лизавета даже не пошевелилась. Серому пришлось волочить ее к начальнику.

— Так как вы договорились с тем типом, который сдал тебе интервью?

Опять молчание.

— Ты еще чего-то не поняла… Серый. — Серому не надо было приказывать дважды. Опять затрещина, опять пощечина. Из рассеченной губы потекла кровь.

— Козел, что ты делаешь! — Саша опять попробовал высвободиться из железных объятий второго «отморозка».

Ему это почти удалось. Но в возню вмешался первый, тот кого называли Могучий.

— Ты ответишь! Ответишь! — Рыжий по-прежнему не замечал опасного блеска Лизаветиного взгляда. Люди с такими глазами готовы умереть под пытками. Не из идейных соображений — у Лизаветы не было оснований защищать идеи «просто Павла», она их не знала. Презрение к мучителям, обратная сторона Стокгольмского синдрома, заставляло ее молчать. Молчать, когда молчание никак не могло считаться разумным.

— Серый, еще поддай, — посоветовал рыжий. Впрочем, его подчиненный вошел в раж и без всяких советов. Удары сыпались один за другим.

— Прекратите. Я знаю больше, чем она. — Саша крикнул из последних сил. Его душили по-настоящему.

— Ты… — Рыжий задумался… — А что ты можешь знать?

— Пусть сначала этот твой прекратит.

— Да ты говори, если информация стоящая, он больше не будет.

— Она… — Саша Байков все же умудрился разжать пальцы бандита. Или тот сам ослабил хватку, услышав, что патрон заинтересовался словами пленника. — Мы смонтировали передачу. С интервью этого прокурора. Пленка на студии. Речь там идет о блоке «Вся Россия» и об их связях как с исполнительной властью, так и с организованной преступностью. Если эта передача выйдет в эфир, мест в Думе им не видать.

Рыжий поморщился:

— Ты чего мне поешь! Я же ясно спросил — кто сдал вам пленку. Серый…

— Я не… — Саша Байков договорить не успел — полуприкрытая дверь подвала распахнулась — в помещение ворвались люди, одетые по-разному и с одинаковыми шапочками-капюшонами на лицах. За такими масками скрывают свои физиономии бойцы «Альфы» и ОМОНа, СОБРа и налоговой полиции. Оценили преимущества черных колпаков и преступники.

— Ни с места! Не двигаться!

* * *

«Рафик» сделал еще несколько остановок — подсаживались какие-то люди, кто-то выходил. В гробовом молчании Саша чувствовал себя неуютно, словно галушка, которую бросили в бульон с пельменями. У каждого пельменя — начинка, каждый знает, что происходит. А он — пустой и рыхлый. Он даже не знает, куда едет, — стекла затемнены, да еще и зашторены. Если бы оперативник читал Мольера, он утешил бы себя цитатой: «Ты сам этого хотел, Жорж Данден». Слабое утешение. Оставалось молча наблюдать.

Пассажиры «рафика» — очень разные, пестро одетые, все же производили впечатление игроков одной команды. Большинству за тридцать или скорее к сорока, крепкие, тренированные. Скупые, размеренные движения, молчаливость. Саша много раз ездил на задержание с омоновцами и бойцами СОБРа, в автобусах всегда балагурили, смеялись, обсуждали прошлые подвиги. Здесь не то, но все же казалось, что он попал в машину спецназа. Оперативник был готов прозакладывать что угодно — у каждого из его спутников оружие, каждый в бронежилете — хотя никаких внешних примет.

Потом Саша заметил белый «рафик» впереди. Значит, задействован целый караван. «Ай да „просто Павел“, ай да сукин сын!»

— Подъезжаем, — обернулся к пассажирам человек, ехавший на переднем сиденье. — Я уже говорил, охрану снять по возможности тихо. Вперед…

Они начали выпрыгивать из машины, бесшумно и энергично. Саша вместе со всеми.

— Постой, — окликнул человек с переднего сиденья оперативника.

Саша оглянулся.

— Возьми, — человек протянул ему черную маскировочную шапочку.

— Зачем? — искренне удивился оперативник.

— От греха… И знаешь, — человек не сразу отыскал нужные слова, — тут все люди опытные, ты вперед не лезь, присматривайся.

— А что мы будем делать? — решился задать вопрос Саша. Раз уж им руководили, то пусть объяснят.

— Я сам толком не знаю, — руководитель пожал плечами, — собрали по сигналу «Буря». Дали этот адрес. Здесь надо обезвредить охрану и всех, кто в здании. Пошли. На месте разберемся.

Саша двинулся следом за этим парнем.

Дом, возле которого их высадили, находился почти за пределами города, в зеленой зоне. И стоял на отшибе. Метрах в трехстах от шоссе. К зданию вела асфальтированная дорога, у обочины стояла будочка, рядом явно самодельный шлагбаум. Но какой бы он ни был самодельный, на машине без разрешения и контроля не проехать. Потому-то их и высадили здесь.

Большая часть отряда, а группу мужчин, приехавших на двух «рафиках», иначе как отрядом не назовешь, уже ушла вперед и вбок, они тихо окружили домик сторожей. Причем так, что те ничего не заметили.

Саша Смирнов мог издали наблюдать за действиями своих нечаянных сподвижников. Их действиями впору было любоваться, классная работа, достигается тренировками. Один стучит в дверь, ему открывают, человек артистично изображает заплутавшего путника.

Охранник неохотно, лениво начинает объяснять дорогу и не успевает, его снимают без вздоха, аккуратным ударом с раушем.

Цепочка мужчин вливается в распахнутые двери, две минуты — тишины — и они выходят.

— Чисто, вперед. — И вся группа направляется к четырехэтажному зданию, очень похожему не то на школу, не то на дом культуры. Серо-бежевый фасад, одинаковые квадраты окон и общее архитектурно-градостроительное уныние.

Возле цели без всяких указаний и знаков группа разделяется, часть мужчин идет в обход, проверяют все двери и окна первого этажа, остальные беспрепятственно входят. Саша вместе с ними. Возле дверей канцелярско-убогий стульчик, на нем древняя бабуся — рудимент, сохранившийся неведомо как. Бабусю аккуратно пересаживают в вахтерскую комнатку и запирают, предварительно удостоверившись, что телефона и прочих, более современных средств связи в комнатке нет. Бабка, видимо привыкшая к нестандартным визитам, безропотно покоряется.

Неожиданно доносится сдавленный крик. Стоящий впереди боец озирается, пытается сориентироваться.

— В подвале. — Еще трое или четверо, в том числе Саша, бросаются за ним. Остальные, насколько можно предположить, действуют по обычному плану именуемому в работе правоохранительных органов полный обыск-досмотр.

* * *

Саша был последним и в подвал вошел тоже последним. Он сразу узнал Лизавету, хотя девушка, стоявшая в центре темного помещения, лишь отдаленно напоминала самоуверенную журналистку, которую он расспрашивал о ее убитом коллеге Кастальском и которую уговорил сотрудничать.

Черная куртка из жатой кожи порвана, свитер в пятнах крови, один глаз заплыл, из раздувшейся губы сочится кровь. Рядом замер громила. Приказ нежданных гостей явно произвел на него сильное впечатление, он застыл как жена Лота, с поднятой рукой.

Остальных не разглядеть. Один, в пижонском жилете, оттолкнул другого и бросился к Лизавете.

— Ты в порядке? Ну скажи, в порядке?.. — Ему не мешали. Один из соратников Саши Смирнова достал мощный фонарь, осмотрел всех и каждого, остановился на рыжем:

— А, старый знакомый. Ладно, упакуйте их пока, а там поглядим. Не люблю, когда обижают женщин. — Он повернулся к Лизавете. — Помощь не нужна?

Девушка медленно покачала головой. Она все еще не могла опомниться.

— Это вас мы должны были найти? — продолжал задавать вопросы неизвестный ей мужчина.

— Не знаю, — с трудом выдавила ответ Лизавета. И тут ей на помощь пришел Саша Смирнов.

— Ее, ее, я нашел твоего «просто Павла», это его люди, представляешь, за час сумели организовать операцию. — Оперативник буквально захлебывался от восторга. Он знал, сколько времени занимает подготовка подобных мероприятий у официальных структур. Сколько нужно согласований, утрясок, увязок, и все равно накладок случается — не перечесть.

— Ладно, уведите их, — распорядился тот, кто был здесь за старшего.

— Пойдемте.

Два Саши — Байков и Смирнов — сопровождали Лизавету. Она шла с трудом, и не потому, что от побоев болело все тело, — она занималась спортом, была вполне тренированной для женщины. Слишком много сил отнял звериный гнев, разбуженный глупыми бандитами; теперь, когда пришли спасители, — по крайней мере пока они казались именно спасителями, ведь вместе с ними был оперативник, с которым она работала, — когда необходимость сопротивляться отпала, сил тоже почему-то не стало.

В вестибюле, спокойном и мирном, странно выглядели замаскированные бойцы, они сгрудились у входа, вероятно, ждали кого-то.

Вдруг дверь резко распахнулась, стремительно даже не вошел, а ворвался человек в строгом сером костюме, человек с ласковыми лучистыми синими глазами.

— Успели, я так и думал. — Мягкий баритон, спокойные интонации, никаких нервов. Он словно не видел изуродованного Лизаветиного лица. — Ладно, мы поехали, а здесь подчистите все, чтобы никаких следов, — обычные разборки.

Лизавета, которая только сейчас стала потихоньку приходить в себя, вздрогнула и пристально посмотрела на синеглазого мужчину.

— Я вас нагоню, — он обращался и к Лизавете, и к ее спутникам. — Подождите у машины…

У крыльца стояла серая «Волга», новенькая и блестящая. «Интересно, из каких соображений они пользуются только отечественными автомобилями?» — подумал Саша Смирнов. Синеглазый не заставил себя долго ждать. Он отодвинул в сторонку оператора и оперативника, бережно, с дипломатической сноровкой усадил Лизавету на заднее сиденье, сам устроился рядом. Знаком показал, что один из Саш может занять переднее сиденье, а второму лучше обойти машину и сесть на заднее, с другой стороны. Все безоговорочно подчинились.

— Сначала на всякий случай проконсультируемся с доктором, а потом кассеты и все остальное. Нет возражений?

Никто не сопротивлялся. Впрочем, и вопрос был задан скорее для проформы.

* * *

Лизавета зло поблескивала глазами, стакан (доктор, к которому привез ее «просто Павел», уверил, будто коньяк лучший антидепрессант) она сжимала так крепко, что побелели кончики пальцев.

Она забилась в уголок кухонного дивана, хотя обычно уступала это место гостям, и молчала. Молчала уже третий час.

Безропотно отдала спасителю Павлу кассету с передачей. Он поцокал, похвалил за скорость, пообещал устроить в эфир на первом канале. В ответ — ни звука. Потом ее отвезли домой. Оба Саши пытались выяснить, как им теперь быть — подниматься ли в квартиру вместе с девушкой или оставить ее одну. Руководил «просто Павел».

— Нам надо поговорить, поэтому сами понимаете. — Не приученный к субординации человек «свободной» профессии — оператор Байков немного повозмущался:

— Она и сама могла бы сказать. Что вы тут хозяйничаете? — Лизавета безмолствовала и подчинялась «просто Павлу».

Он же проявил себя как организатор высшего класса За десять минут все было готово для рекомендованных медициной терапевтических процедур. Привезенный проинструктированным водителем «Волги» коньяк, горячий чай, варенье и печенье, найденные «просто Павлом» в кладовых Лизаветиной бабушки и его собственное радушие. Он, видимо, везде и всюду чувствовал себя как дома. Безошибочно отыскивал чашки, заварку, ложки, ведомый инстинктом. Или он уже здесь побывал без хозяев? Лизавета чуть не застонала.

Павел же ничего не замечал. Ни молчания, ни злобы. Он весело болтал, по сути дела сам с собой. В паузах напевал и почти приплясывал.

— А вы так и не притронулись к коньяку. Я все замечаю. Это не дело. Доктор сказал — надо. — В голубых глазах шаловливая строгость, голос, как всегда, был мягче мохера. — И почему вы не задаете вопросы?

Только тут Лизавета с трудом разлепила губы. Говорить приходилось через силу. Боль железным тросом опутала щеки и челюсти. И еще было стыдно. Стыдно за свою недогадливость.

— А что спрашивать? Все и так ясно.

— Так-таки и ясно! — «Просто Павел» буквально бурлил от восхищения, возбуждения и возмущения. Сложные переживания исказили гладкое лицо, пригасили свечение глаз.

— Не может быть все ясно!

— Почему? — Девушка говорила очень тихо, и сидящий напротив спаситель всем корпусом подался вперед, чтобы не пропустить ни слова. — Севастополь, как-то в январе — нелегальный съезд некоего тайного Союза советских чекистов, о котором все, включая фамилию лидера, стало известно репортерам. А уж те не замедлили растрезвонить о намерениях бывших высокопоставленных чинов КГБ, ГРУ и МВД. Среди официально, в интервью, объявленных целей — наведение порядка в охваченной криминальным пожаром стране, борьба с преступностью, кажется, помощь бывшим чекистам. — Лизавета сдвинула брови. — Но союз этот нечто вроде «Шин Фейн», политического крыла вполне террористической Ирландской республиканской армии. А так — «Белая рука», «Белая стрела», о чем еще ходили слухи, а следом упорные опровержения, скорее подтверждающие существование некоей организации, которая решает, кого убить, а кого помиловать, кому белку, а кому свисток.

«Просто Павел» лег грудью на стол так плотно, что, потихоньку передвигая его, накрепко зажал Лизавету, сидевшую поджав ноги на диване. Но она даже не заметила этого.

— И вы так многозначительно и настойчиво повторяли это «мы» и демонстрировали профессиональное могущество, что я только из-за собственной идиотской веры в торжество здравого смысла и не догадалась сразу.

«Просто Павел» заерзал, схватился за бутылку, потом за заварной чайник. Но к стаканам с коньяком ни он, ни Лизавета не притронулись, чашки тоже были полны. Пришлось заговорить без необходимой паузы:

— При чем тут здравый смысл? — Он обиженно поджал губы.

— Тотальные заговоры обречены на неудачу — профессионалы должны это знать.

— Почему тотальные? — тут же расслабился собеседник и даже вспомнил про рекомендации врача. — Мы тут за разговором совершенно забыли о лечении. Ну-ка отхлебните, отхлебните коньяку. — Он сладострастно повертел носом вокруг своего стакана. — Дивный, я вас уверяю. А наш доктор дурного не посоветует.

Лизавета ухмыльнулась. Ухмылка стоила дорого — заныла разбитая и обработанная «их» доктором губа.

— Давайте, давайте вместе, — продолжал работать медбратом «просто Павел». Он действительно выпил коньяк. Лизавета тоже сделала глоток. Напиток обжег губы и горло.

— И еще глоточек. — Он уговаривал ее так, как уговаривают капризного ребенка съесть еще ложечку манной каши.

— Я не трехлетний несмышленыш!

— Нет, именно трехлетний и именно несмышленыш, — энергично возразил «просто Павел», — вы удивительно удачно умеете выбирать слова. Просто диву даешься. Вы же такая разумная женщина, а простых вещей не понимаете! Как я понял, деятельность нашу вы не одобряете?

— Правильно поняли. — Коньяк доказал правоту доктора, предпочитающего натурпродукт. Лизавета словно очнулась, опять стала живой и язвительной.

— И удивляюсь. — Павел заметил чудотворное воздействие молдавского напитка, налил себе, добавил и в Лизаветин стакан. — Смотрите — это же просто, как петушиный крик. Не мне перечислять вам цифры и факты. Честного бизнеса нет в принципе, четверть парламента под контролем криминальных структур, преступники не только за руку здороваются с министрами и председателями, но и советы им дают. Страну поделили преступные кланы, целые отрасли промышленности, торговли — и импорт, и экспорт сырья, нефти, даже в торговлю алмазами и оружием залезли их изворотливые щупальца. Это невероятные доходы, которые тут же, опять-таки через своих людей, переводятся в надежные западные банки. Это омут, и из него нам не вынырнуть, если не сбросить балласт.

— Балласт?

— Да, если тебя обхватил своими щупальцами безжалостный спрут. — «Просто Павел» так же, как Лизавета, заметил кражу из итальянского сериала. — Да-да, очень удачное название — именно спрут. И тянет на дно. Единственный выход — это обрубить ему мерзкие лапы. И именно в этом наша задача. Некогда говорить. Надо спасаться!

— Любой ценой? Эскадроны смерти. Неведомые мстители, наводящие ужас.

— Да, именно так. Мы выносим приговор и приводим его в исполнение. И каждый, будь то «авторитет», укрывающийся за стволами своей бритоголовой гвардии, или банкир, успешно моющий грязные деньги, или чиновник, разжиревший на взятках, полученных за протаскивание выгодных преступникам постановлений, или политик, продавший душу и голос в парламенте, или кто угодно, но каждый должен помнить — возмездие придет. И не помогут гвардейцы-охранники, счет в Швейцарии или на Багамах, дружба с премьером или президентом, или начальником их охраны.

— Вы красиво говорите, Павел. Вас так зовут?

— Да, — почти отмахнулся от вопроса спаситель. — Я говорю то, что думаю. Это выход. Прикиньте.

— Сколько лет вы носили погоны?

— При чем тут это?

— Вы мыслите в двух измерениях. Прав — неправ. Виновен — невиновен. Причем право решать присваиваете себе — значит, — Лизавета коснулась пальцами плеча замершего над столом «просто Павла» — как минимум две большие звезды. Вы молодой подполковник или даже полковник. И вы будете определять, кого казнить, кого миловать. А потом… потом…

— Потом будет порядок. Потом каждый сто раз подумает, прежде чем положить в карман сотню или тысячу баков за услугу полукриминального характера. Ведь придется платить, как заплатил ваш Ка… Балашов, — моментально нашелся «просто Павел». — Но…

Лизавета не позволила себя обмануть:

— Вы… Все сходится. Убийство Кастальского — это вы. Зачем же вы лгали мне? — Девушка почти кричала. Она попыталась встать, но стол перекрыл все пути к наступлению.

— Я не сказал ни слова неправды. — Непреклонно улыбнулся. — Припомните — я говорил, что вы можете узнать, кто убил вашего коллегу, если поможете нам. Вы и узнали. Но я вовсе не называл имен. Так что…

— Все равно…

— Нет, не все равно. Вы играете не по правилам. Вы очень возмущались, когда вам растолковывали, что Кастальский играл не по правилам.

— За это не убивают.

— Это смотря какая игра! Ваш Олег прекрасно знал, кто и о чем его просит, когда я вышел на него с предложением. А потом он решил, что «Вся Россия» богаче. И отдал им информацию, в том числе и о Локитове. А этот Седунов, он на игле с шестнадцати лет. Он Балашову, точнее одному из балашовских людей, — верный пес. Его и подвели к Локитову. Конечно, не без посторонней помощи уголовник проник в номенклатурный поселок. Вот и игра. И в этой игре убивают. Вы это не заметили сегодня днем?

Лизавета растерянно дотронулась до распухшей щеки, рядом такое же раздувшееся ухо, и губы больше нормы.

— Заметила. Я тогда очень разозлилась.

— И сделали выбор. Мы все выбираем. Локитов, Кастальский, ваш опер, вы, я. А уж потом действуем. — «Просто Павел» поставил весомую точку — проглотив залпом почти целый стакан коньяку. И сразу размяк.

Он был милый и добрый. На самом деле. Когда человек захмелел, сразу становится ясно — притворяется он добрым или нет. Профессионально пристальный, ласковый, обволакивающий, забирающийся в душу взгляд бойца «Белой руки» не изменился под действием алкоголя. Совсем не изменился. Лизавета, как в зеркале, видела в его глазах себя, Сашу Смирнова, Сашу Байкова, Петербург и Россию. И видела правоту. Не просто правоту, а правоту убежденного. Он был прав, и все же она не могла с ним согласиться.

— Умные полководцы запрещают своим солдатам проводить конфискации — это такой военно-технический термин, прикрывающий откровенное мародерство. Умные полководцы знают — сегодня солдат возьмет по приказу то, что необходимо армии, а завтра — сам и то, без чего не может обойтись мирное население. И вы. Сегодня вы убиваете по приказу — того, кто пьет кровь Отечества, а завтра — того, кто мешает лично активисту вашей «Стрелы» или «Руки». Скажем, жену у него увел, пока активист приводил приговор в исполнение. И во что выродится благородная задумка? Эскадрон смерти подпишет смертный приговор правосудию, как таковому!

— А сейчас вы опираетесь исключительно на правосудие! — «Просто Павел» прервал гневный монолог вовремя, как опытный полемист, он почуял спад в речи оппонента. Лизавета, обычно умелая спорщица, только тихонько вздохнула в ответ:

— Нет. О правосудии говорить не приходится…

— Вот видите! — живо откликнулся собеседник. Но живость тут же улетучилась.

— Громоздить беззаконие на беззаконие — это выбор? Вы правы даже не на сто, на триста процентов. Воруют, предают, убивают, вопрос «Есть ли для вас хоть что-то святое?» вызывает здоровый, точнее нездоровый, дурацкий смех. Только ваше решение — это не выбор, это — западня.

Девушка замолчала. Со стороны «Белой руки» возражений тоже не было.

Над терапевтически-профилактическим квадратным столом повисли грусть и растерянность.

«Просто Павел» мог повторить свои доводы, которые никто и не опровергал. Лизаветины же аргументы разбить не получалось. Зато получился порочный круг. И именно внутри этого круга необходимо сделать выбор. Единственно правильный. Иначе — смерть.

1995 год

Content

Марианна Баконина

АПОКРИФИЧЕСКИЙ КЛАД

ФАНАТИКА ВЫЗЫВАЛИ?

СМЕРТЬ НА ВЫБОР