Валентин Егоров

АС ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

Глава 1

1

Когда я открыл глаза, то сразу же понял, что в данный момент нахожусь в какой-то летающей машине, которая двигалась сквозь облака, была незнакомой мне формы и конструкции и вообще казалась довольно необычной. Сам я располагался в удобном кресле, а помещение было узким и очень тесным, плечами я упирался в стены. Ноги и руки мои время от времени двигались. Одна рука лежала на рычаге, спиралью поднимающемся из днища машины, а другая — на рычаге, который перемещался только в горизонтальном положении. Ноги выжимали то одну, то другую педаль, расположенные на дне этого тесного закутка.

Потребовалось всего мгновение, чтобы заработала память и включилось сознание, в залежах которых хранилась информация о моих прошлых жизнях. Они услужливо подсказали, что первый рычаг — это штурвал для управления самолетом, а второй регулирует мощность двигателя. Быстрый взгляд на переднюю доску управления машиной подсказал, что в данную минуту эта машина находилась на высоте трех с половиной тысяч метров над уровнем моря и двигалась в северо-западном направлении. Через блистерное остекление своего закутка я успел заметить, что впереди летел другой летательный аппарат. Моя машина следовала за ним на расстоянии всего двухсот метров от его хвостового оперения. Хищные обводы летательных аппаратов, высота и относительно высокая скорость их передвижения, мощное вооружение и то, что их пилотирует всего один пилот — все это позволило моей памяти сделать определенный вывод: в данный момент я пилотирую самолет-истребитель.

Я был одет в несуразный комбинезон странного фасона, серо-голубой расцветки, на голове был доисторический летный шлем с двумя телефонными наушниками по бокам и ларингофонным устройством на горле для переговоров во время полета. Наушники фонили, и настолько сильно, что кроме звука этого фона ничего не было слышно. Но внезапно эти естественные помехи радиоэфира перебились знакомым голосом, который заговорил на языке, казалось, мне не известном, однако в следующую секунду, словно по мановению волшебной палочки, ставшим моим родным.

— Зигфрид, как дела, еще не спишь? Мы уже час в полете, еще минут тридцать будем лететь на северо-запад, а затем пойдем на посадку на аэродром четвертого истребительного полка города Ханау.

— Спасибо, Арнольд, за информацию! Принял ее к сведению. Надеюсь, по дороге на новое место службы не встретим наших дорогих русских или английских друзей. Если такой встречи не произойдет, тогда не задержимся в пути и успеем вовремя перекусить у ребят из четвертого истребительного полка, — заговорил я, и тембр моего голоса теперь несколько отличался от прежнего, к которому я привык и которым пользовался до моего появления в этом странном летательном аппарате.

До чего же выходила интересная и даже забавная ситуация! Всего несколько секунд назад в большом тронном зале императорского дворца на Желтом Карлике я давал аудиенцию чрезвычайному уполномоченному послу звездной системы Лебедя. С послом предстоял тяжелый разговор о добровольном вхождении его государства в мою империю. В самый интригующий момент беседы в моих глазах внезапно вспыхнул ослепительно-белый свет, затем послышался слабый хлопок, и я обрел сознание уже в этой узкой щели с доморощенной приборной панелью управления летающей машины. Давненько мне не приходилось пользоваться подобными допотопными летательными аппаратами, которые оснащены малоэффективными двигателями внутреннего сгорания, сжирающими громадное количество авиационного топлива. Один только этот тянитолкай пропеллер чего стоит!

Всплеск активности моей памяти позволил мне также идентифицировать голоса этих переговаривающихся между собой людей. Со своим командиром эскадрильи капитаном Люфтваффе Арнольдом Цигевартеном говорил обер-лейтенант Люфтваффе Зигфрид Ругге, один из старших пилотов эскадрильи SG 1. Эта эскадрилья в ближайшее время должна была перебазироваться с Восточного фронта на Западный специально для борьбы с «летающими крепостями» из Североамериканских штатов, которые еще не объявили нам войны, а их тяжелые бомбардировщики все чаще и чаще начали нарушать воздушные границы нашего рейха. Но что касается обер-лейтенанта Зигфрида Ругге, то я смело мог утверждать, что в настоящий момент этот парень отсутствовал за штурвалом своего истребителя BF109E. Судьба решила вмешаться в его будущее и перенесла его сознание в другое тело на другой конец вселенной, где он сейчас в тронном зале дворца моей звездной империи беседовал с послом государства другой звездной системы. Мне было очень интересно, какими словами этот простой немецкий летчик начнет свои переговоры с официальным посланником звездной системы Лебедя, который к тому же не был гуманоидом, а был ходящей и говорящей рептилией с головой динозавра.

Только что произошел случай обмена сознаниями двух разных личностей, мое сознание переместилось в тело обер-лейтенанта Люфтваффе, а его сознание — в мое старое тело и одновременно в совершенно новую для этого парня реальность межзвездной жизни. Всего в одно мгновение мне удалось проникнуть в сознание этого простого немецкого офицера, овладеть его памятью, освоить и осознать хранящуюся в ней информацию. За столь малый промежуток времени в моем сознании закрепилась вся необходимая информация, жизненный путь и опыт этого человека с младенческих лет и до настоящего времени, а также его знания и навыки профессионального летчика-истребителя. К слову сказать, мой прошлый опыт позволил мне успешно и довольно неплохо совместить свое недавнее прошлое с прошлым и настоящим обер-лейтенанта Зигфрида Ругге. А это, в свою очередь, позволило мне совершенно легко и свободно в новой для себя реальности превратиться в Зигфрида Ругге, парня двадцати семи лет, обер-лейтенанта Люфтваффе, то есть я действительно стал им, а не какой-либо его вторичной человеческой копией. Информация по жизненному опыту и знаниям этого совсем недавнего немецкого мальчишки — Зигфрид по своему возрасту, если сравнивать его со мной, был для меня мальчишкой, — потоком хлынула в память и сознание сорокалетнего мужика, звездного путешественника и императора звездной империи одновременно. Для меня это перемещение в пространстве и обмен сознаниями произошли мгновенно и безболезненно, и теперь молодое тело обер-лейтенанта беспрекословно подчинялось импульсам моего умудренного жизненным опытом взрослого головного мозга, что позволило мгновенно вернуться в кабину истребителя, совершающего перелет с Восточного фронта на Западный.

Нашу эскадрилью только что вывели в стратегический резерв верховного командования рейха, и в соответствии с полученным приказом она должна была в самое ближайшее время улететь с русского фронта, где мы неплохо повоевали и немало русских Иванов вогнали в землю, на Западный фронт. Когда мы получили приказ о перебазировании на аэродром под Оснаабрюкке, то командир эскадрильи, капитан Арнольд Цигевартен, решил слетать в Оснаабрюкке сам, чтобы на месте проверить, все ли там готово к приему нашей эскадрильи «Медведи». В эту разведку, по неведомым для меня причинам, Цигевартен решил захватить и меня, в качестве ведомого. А в полете я предложил ему задержаться на пару часов в Ханау, в моем родном городке, где я родился, вырос, окончил школу и аэроклуб. В этом городке я не бывал с 1936 года, почти семь лет, с тех пор как был призван в армию и попал на курсы первичной летной подготовки, а затем поступил в летную школу Люфтваффе. К этому моменту умер мой отец, в свое время широко известный архитектор, замуж вышла старшая сестра и покинула отцовский дом, а мать продолжила воспитывать мою младшую сестру Джулию, которой совсем недавно исполнилось восемнадцать лет. Вот я и решил воспользоваться оказией и побывать дома и предложил Арнольду переночевать в Ханау, в доме, который спроектировал и построил мой отец еще в начале тридцатых, когда фюрер только что пришел к власти. Командир с удовольствием принял мое приглашение.

Истребитель Арнольда Цигевартена вошел в резкий вираж и, падая на правое крыло, начал резко терять высоту. Через долю секунды я повторил его маневр, при этом не выпуская истребитель ведущего BF109E из рамок прицела. Одно движение пальцем — и красная кнопка на штурвале управления будет утоплена, и тогда истребитель Цигевартена распустился бы в этом пасмурном небе огромным цветком красного мака. С некоторым трудом я избавился от этой мысли и видения красного цветка в сумрачном позднелетнем небе и продолжал внимательно следить за снижением истребителя ведущего.

Такое резкое снижение напомнило мне один случай, когда я чуть не погиб, было это неделю тому назад на Восточном фронте. Подобным маневром со снижением я уходил из-под атаки русского истребителя ЯК-9 и теперь прекрасно понимаю, что совершил настоящую глупость, используя этот маневр. Русский истребитель был эффективной боевой машиной, имел высокую скорость, отлично маневрировал на горизонталях и имел мощное вооружение. Но в то же время машина была слегка неуклюжая и не так хорошо набирала высоту. Поэтому отрываться от русского мне следовало бы уходом на вертикаль и набором высоты, а не совершать детскую глупость и бежать, поджав хвост, от ЯК-9 резким пикированием к земле. Разумеется, русский Иван мгновенно догнал меня на пике и, захватив мою машину в перекрестие прицела, открыл огонь на поражение. Мгновение или один шаг оставались до моей гибели, уходить от вражеского огня было совершенно некуда, да и поздно, поверхность земли стремительно и неуклонно приближалась. Я уже принялся было читать молитву о спасении, умолять Господа Бога, чтобы он принял мою душу, отпустив мои вольные или невольные грехи. И в этот момент за моей спиной раздался слабый хлопок взрыва и мимо меня к земле пронеслись остатки русского истребителя. Оказалось, что капитан Арнольд Цигевартен вовремя заметил ситуацию, в которой я оказался по своей глупости, и из всех стволов своего BF109E еще издали открыл огонь по вражескому истребителю, стараясь преградить ему путь и не дать преследовать мой истребитель. Один из его снарядов с хирургической точностью поразил центр планера вражеского ЯК-9 и разнес его в пух и прах. С того случая я начал буквально боготворить своего командира, а он все чаще стал брать меня своим ведомым.

Истребитель капитана Цигевартена с высоты в три с половиной тысячи метров в доли секунды рухнул на высоту пятисот метров, чтобы сразу же выйти на глиссаду посадки, рваным зигзагом снижаясь на бетонированную полосу аэродрома Ханау. Мой истребитель тенью, словно приклеенный к хвостовому оперенью командирской машины, стал заходить на посадку. Шасси обеих машин практически одновременно коснулись бетона ВПП, и после короткой пробежки истребителей мы аккуратно развернулись и, двигаясь крылом к крылу, порулили на выделенные стоянки в расположении четвертого истребительного полка гарнизона Ханау.

Когда мы в сопровождении командира истребительного полка гарнизона Ханау входили в полковую столовую, то летчики-истребители поднимались и громкими криками, свистом и аплодисментами приветствовали нас. Большинство этих ребят собственными глазами могли видеть, как быстро мы посадили наши истребители. Этот способ мы, воевавшие на Восточном фронте летчики, называли посадкой «впритирку». Когда вблизи аэродрома базирования появлялись вражеские истребители-охотники, — чаще всего это были отлично подготовленные вражеские летчики-истребители, — они никогда не упускали возможность полакомиться такой легкой добычей, как истребители, идущие на посадку. Полковник Шмидке, командир гарнизонного полка, официально представил нас, коротко отрекомендовав меня и Арнольда: он сообщил количество одержанных нами побед — 65 сбитых самолетов у капитана Цигевартена и 35 машин у меня. При этих словах зал взорвался аплодисментами. Молодые парни в форме офицеров Люфтваффе снова громко закричали, засвистели, бурно выражая свой восторг от встречи с героями-фронтовиками.

Капитан Цигевартен поднял вверх правую руку, призывая офицеров к вниманию. Затем лаконично поблагодарил за теплую встречу и пообещал, что в случае если у местных офицеров появится желание узнать о том, что в действительности происходит на Восточном фронте, то он готов после обеда встретиться со всеми желающими офицерами и поговорить. Альфред может поделиться с ними своим опытом участия в воздушных боях и рассказать о житье-бытье воинов рейха на Востоке. Офицеры местного гарнизона, разумеется, не могли отказаться от такой возможности и новым всплеском криков одобрения выразили свое желание послушать такого опытного и широко известного в войсках рейха летчика-истребителя, как капитан Арнольд Цигевартен.

А я загрустил, потому что долгожданная встреча с матерью и сестрой откладывалась на неопределенное время, приходилось на ходу вносить изменения в свои личные планы, причем не в лучшую сторону. Ведь чем позже я встречусь с родными, тем меньше времени смогу провести с ними вместе, а я так давно не видел их!

Капитан Цигевартен заметил, что я загрустил, и, конечно же, сразу догадался почему. Как старший нашей группы, он тут же принял решение и предложил мне немедленно отправляться домой к родным, не ожидая окончания обеда в столовой и его встречи с офицерским составом местного гарнизона. Он хотел, чтобы я как можно скорее встретился со своими родственниками и провел бы с ними как можно больше времени. А он приедет часам к шести-семи вечера, чтобы вместе где-нибудь поужинать. Должен признать, что это было разумно, я был очень рад и с жаром поблагодарил Арнольда за понимание.

Капитан Цигевартен в нескольких словах объяснил полковнику Шмидке мою ситуацию, и тот согласился отпустить меня немного раньше, чтобы я встретился со своими родными.

Еще раз поблагодарив старших офицеров, я выскочил из-за стола, чтобы сейчас же помчаться домой. Вдогонку полковник Шмидке крикнул мне, чтобы я воспользовался его мотоциклом «Цундап КС 600», который он обычно парковал у центрального КПП на авиабазе. Вскоре я мчался по отличному автобану в один из пригородов Ханау, где был мой родной дом. Скорость мотоцикла доходила до ста двадцати километров в час, а в иные минуты стрелка показателя скорости поднималась и выше этой отметки. Так что очень скоро я увидел знакомые очертания дома, каждый раз, видя себя во сне ребенком, я снова и снова заходил в этот дом. Внешне этот двухэтажный особняк мало изменился, он ничем не отличался от окружающих его соседских домов. Стены из красного кирпича, белое обрамление зеркальных окон, зеленый, только что подстриженный газон вокруг дома. Ко входу вела идеально выложенная кирпичом и идеально чистая пешеходная дорожка. Я затормозил перед этой дорожкой, но еще некоторое время продолжал сидеть в седле мотоцикла, чтобы еще раз всем сердцем насладиться открывшейся передо мной картиной моего детства и юности. Шум мотора моего мотоцикла привлек внимание соседей: в окнах домов стали появляться любопытствующие лица, а некоторые соседи даже приоткрывали двери домов, чтобы получше рассмотреть, кто же я такой. Я на это никак не отреагировал и продолжал сидеть в седле мотоцикла и мять обер-лейтенантскую фуражку в руках.

По всей очевидности, Зигфрид Ругге по настоящему любил своих родителей и сестер, а я пока еще оставался им чужим, и хотя часть моего сознания принадлежала их сыну, но и я сам лично в душе получал истинное наслаждение от каждого мгновения пребывания у входа в этот дом.

Тихо скрипнула и приоткрылась дверь дома, от которого я ни на секунду не открывал своего взгляда, и на пороге появилась симпатичная рыжая девушка, которая, по всей очевидности (лицо ее мне хорошо знакомо), была моей сестрой. Да и девчонка моментально узнала меня. Она, словно на крыльях, пролетела разделяющее нас расстояние и с ходу запрыгнула в мои объятия. Это была Джулия, моя младшая сестренка, которая родилась много позже меня, любимое дитя моих родителей. Сердце, видимо, успело подсказать девчонке, кто это мог так нагло рассиживаться на мотоцикле напротив входа в ее дом и так пристально его рассматривать. Скорость ее бега, а также желание скорее обнять брата были настолько сильными, что мне едва удалось сохранить равновесие и не слететь с мотоцикла, когда сестра оказалась в моих объятиях. Некоторое время, словно влюбленная парочка, мы обнимались и целовались, но затем сестренка вспомнила, что перед ней брат, взрослый мужчина, и объятия с ним некоторые соседи могут не так понять, она застеснялась, щечки закраснелись, и она попыталась вырваться из моих объятий. Но я не сразу отпустил ее, а все еще прижимая ее к груди, поднялся на ноги, поцеловал ее еще раз в щечку и только после этого предоставил ей свободу передвижения. Я неспешно подкатил мотоцикл ближе к дому, поставил его на парковочный треножник, а затем, взяв сестренку за руку, торжественно повел ее в наш дом.

2

Мамы дома не было. Незадолго до моего появления она устроилась на новую работу. Руководство нашего рейха, принимая во внимание военное время, тяжелое положение на фронтах и постоянную нехватку рабочих рук, недавно приняло решение об обязательном трудоустройстве всех неработающих граждан, независимо от пола и возраста. Теперь немецкие граждане любого социального положения и возраста должны были работать на производстве от 40 до 50 часов в неделю. Как истинная гражданка своей страны, которую любила и признанием которой очень дорожила, моя мама была вынуждена в свои шестьдесят пять лет устроиться санитаркой в госпиталь, а сегодня она впервые заступила дежурить в ночную смену. Джулия хотела было позвонить маме в госпиталь и сообщить, что я приехал. Но я интуитивно чувствовал, что этого делать не надо, и отговорил ее. Я взял телефонную трубку из ее рук и попытался связаться с командиром местной авиабазы, полковником Шмидке. Как это было ни удивительно, телефонная связь в городе Ханау работала отлично, девушки на коммутаторе быстро отыскали номер телефона и тут же связали меня с полковником. Коротко я изложил полковнику Шмидке свою просьбу, и он обещал помочь разобраться: по его словам, когда герои-фронтовики приезжают домой в отпуск, то их работающие родители получают официальные отгулы с производства. Завершая наш разговор, Шмидке добавил, что выступление капитана Цигевартена перед офицерами его полка было отличным, слушатели встретили его с громадным интересом и энтузиазмом. И еще он сказал, что Арнольд через час собирается отправиться ко мне домой.

Вскоре я узнал и о результате разговора с полковником Шмидке — минут через тридцать домой прибежала моя мама. К сожалению, никто не объяснил ей причину ее освобождения от ночного дежурства, поэтому она неслась домой перепуганная: очень боялась услышать плохие новости с фронта обо мне. Увидев меня, мама от радости чуть не упала в обморок. По щекам потекли слезы, она целовала меня и что-то шептала. Немецкие женщины, они очень любят своих детей, внуков и всегда были сентиментальны! Но мне, хотя, если уж признаваться честно и если судить обо мне как о личности, на деле ведь я и не был Зигфридом Ругге, было очень приятно, что эта пожилая и симпатичная женщина так печется обо мне, всей душой переживает и болеет за меня. Мне было приятно целовать ее старые щеки и, крепко прижимаясь лицом к ее лицу, вытирать своей щекой ее слезы. Вокруг нас беспрестанно суетилась Джулия, она прыгала вокруг нас, пытаясь проникнуть в круг наших объятий, и то беспричинно плакала, то смеялась, прислушиваясь к нашим с мамой перешептываниям. Но вскоре вся эта кутерьма закончилась. Мы все чинно, по-семейному расселись за столом в столовой на первом этаже, и я тогда лишь упомянул о том, что скоро к нам в гости пожалует мой друг и мой командир, капитан Арнольд Цигевартен.

Что тут началось! Прежде всего, я был обвинен в злостном сокрытии информации, потом обнаружилось, что в доме очень мало продуктов, которых двум женщинам хватило бы еще на неделю, но двум мужчинам, да и к тому же героям-фронтовикам, не хватит и на один зуб. Чтобы успокоить маму, я сказал, что привез мешок продуктов, перед нашим отлетом на родину вся эскадрилья скинулась и набросала в этот мешок всяких деликатесов, на фронте нас, летчиков-истребителей, неплохо кормили. Но мама категорически воспротивилась идее использовать привезенные мною продукты, она яростно утверждала, что все блюда для ужина должна приготовить сама лично. Но для того, чтобы маме было из чего готовить, нужно было сходить за продуктами в магазин, и сделать это нужно было мне. Я только начал одеваться, как раздался звонок в дверь. К двери побежала Джулия, широко распахнула ее, ожидая увидеть моего командира, но вместо Арнольда увидела пятерых рядовых в мышиной униформе с большими тюками в руках. Старший команды отдал честь и, приложив руку к козырьку фуражки, поинтересовался, может ли он видеть фрау Ругге. Мама, решительно оттеснив Джулию из проема двери, представилась и внимательно выслушала, что ей говорил старший ефрейтор, командир этой команды. Из столовой мне было плохо слышно, о чем они говорили, но вскоре, когда они вошли в комнату, все стало ясно. Команда солдат, осмотревшись кругом, принялась раскладывать принесенные тюки. Довольно быстро они превратили столовую в зал для вполне торжественного приема гостей.

Мама, не обращая на меня внимания, принялась хозяйничать и командовать солдатами, которые, признав в маме истинную хозяйку дома, беспрекословно ей подчинились. Джулия, сообразив, что этим вечером у нас будет много гостей, умчалась наверх одеваться. Глядя ей вслед, я подумал, насколько беззаботна в военное время наша молодежь, ей ничего не надо, только бы хорошо провести свободное время. Оставшись один, я в недоумении пожал плечами: только что меня не отпускали от себя две женщины, а теперь я стал им не нужен, они занялись своими делами, а меня бросили совсем одного. Ну что ж, подумал я, и побрел на второй этаж, где была моя комната. Здесь ничего не изменилось, все вещи оставались на своих местах, я присел за письменный стол, поднял трубку с телефонного аппарата и попросил телефонистку соединить меня с полковником Шмидке, мне очень хотелось исправить допущенную мною ранее ошибку, извиниться перед ним и пригласить его на ужин в наш дом.

Когда я спустился на первый этаж в отглаженной форме обер-лейтенанта Люфтваффе, уже все было готово к началу приема гостей. Мама только что открыла дверь, и на пороге дома выслушивала комплименты от капитана Люфтваффе Арнольда Цигевартена, который пытался одновременно вручить ей букет цветов, большой торт и поцеловать руку. Из-за его плеча выглядывали полковник Шмидке и пара незнакомых мужчин с дамами. Вскоре все гости прошли в прихожую и принялись снимать свои шинели и плащи. Джулия на ухо нашептывала мне фамилии и имена приехавших людей. Это были бургомистр города господин Вроцлав с супругой, криминалькомиссар (гауптшарфюрер СС) Монке, глава городского управления государственной тайной полиции, его белокурая секретарша Лиза и снова супружеская пара — глава городского медицинского управления Рунге с супругой.

Все мужчины, даже медик и бургомистр, носили военную или военизированную форму, которая была им к лицу, потому что придавала мужественности и подчеркивала гордую осанку, а женщины были в вечерних платьях, почти что нами позабытых за время войны, и украсили себя драгоценностями. Пока я был на втором этаже, мама успела переодеться и сейчас была в великолепном синем платье с поясом. Оно так шло к ее аквамариновым глазам, она надела шикарное колье, которое ей подарил папа незадолго до смерти. Мама выглядела настоящей королевой бала, мужчины сразу это поняли и оценили, они вновь и вновь подходили к ней и говорили ей комплименты. Особенно усерден в этом был Монке, за вечер он, похоже, ни разу не отошел от мамы дальше, чем на шаг.

Час, проведенный за столом, когда все общались между собой и одновременно поедали приготовленные военной бригадой поваров и официантов блюда, стал самой скучной частью нашего вечернего приема. Солдаты мгновенно превратились в лощеных официантов и безупречно обслуживали нас за столом. Но когда все поднялись из-за стола, официанты отодвинули его к стене, превратив столовую в маленький танцзал, и тут началось настоящее веселье — танцы. Вальс сменялся танго, фокстрот — тустепом, и все это было красивейшим танцевальным зрелищем. Дамы были восхитительны, они грациозно танцевали со своими партнерами. Лучшим танцором оказался бургомистр, который иногда танцевал с двумя партнершами сразу, и это у него получалось так красиво и мастерски! Лучшими его партнершами были жена и наша Джулия, которая так заскучала за столом и так расцвела в танцах!

По своей натуре Зигфрид рос молчуном, домоседом и любил проводить время за чтением книг. Поэтому, пользуясь этой характеристикой, я устроился в кресле в дальнем уголке столовой с бокалом красного вина в руке и наблюдал за разгоревшимся весельем. Время от времени ко мне подходила мама, ласково проводила рукой по моим волосам и все время что-то пыталась рассмотреть в моих глазах. В этот момент я чувствовал себя не особенно уверенным в себе человеком. Неужели эта женщина, настоящая мама Зигфрида Ругге, почувствовала во мне те изменения, которые я произвел в ее сыне Зигфриде?! Затем ко мне в кресло, словно пантера, гибко протиснулась белокурая Лиза, секретарша гауптшарфюрера Монке, которая всем телом плотно прижималась ко мне. Время от времени она брала мой бокал в свои руки и делала небольшой глоток. Я был не против подобного соседства, а она не собиралась покидать меня и тогда, когда гости начали одеваться и расходиться по домам. Первым с женой ушел бургомистр Вроцлав, вслед за ним Монке, последними супруги Рунге.

Я полагал, что мой командир останется ночевать у нас дома. Но Арнольд решил прогуляться по ночному Ханау, а моя сестренка с подругами, которые уже толпились в прихожей, решила познакомить бравого капитана с этим небольшим немецким городком. Брошенный и забытый всеми полковник Шмидке решил вспомнить молодость и пригласил мою маму посетить кафе-мороженое, расположенное неподалеку от нашего дома, где к тому же собирались любители джаза послушать блюзы, исполняемые молодыми музыкантами. Мама, к моему большому удивлению, охотно согласилась сопровождать полковника в этом ночном путешествии. Таким образом, вскоре во всем доме остался я с Лизой. Мне было интересно наблюдать за этой девушкой. В своей жизни мне встречалось немало женщин, но ни одна из них не была похожа на другую и не вела себя так, как другая. Так и Лиза: как только входная дверь захлопнулась за последними гостями, она с трудом отклеилась от меня, поднялась на ноги, подошла к большому зеркалу и, напевая мелодию, стала двигаться в такт музыке, одновременно расстегивая многочисленные пуговицы и снимая с себя предметы женского туалета.

Вскоре предо мной была совершенно обнаженная женщина с прекрасной оливкового цвета кожей, небольшой, но удивительно красивой грудью, неплохо развитой мускулатурой и не очень широкими бедрами. Прекратив танцевать, Лиза подошла ко мне и протянула руки. Неизвестная ранее сила выбросила меня из кресла и поставила на колени перед этой обнаженной и прекрасной незнакомкой, стоя так, я мог обнимать ее бедра, лбом слегка касаясь лобка женщины. Но девушка нагнулась и с силой подняла меня на ноги, взяла за руку и, словно непослушного ребенка, повела к лестнице, ведущей на второй этаж. Лиза никогда раньше не бывала в этом доме, но сейчас она ориентировалась в нем, слово прожила здесь всю свою жизнь. Я не помню, как мы поднимались по лестнице и оказались в моей комнате. Память вернулась ко мне, когда я обнаженный стоял на коленях перед Лизой и был готов войти в ее лоно. Но Лиза не торопилась с близостью, она уклонилась от соития и рывком притянула меня к себе. Перед моими глазами и ртом оказалась ее грудь, два небольших, удивительно мягких, но в то же время сохраняющих форму холмика. Язык коснулся соска, который немедленно стал отвердевать, окаменевать, но его было так приятно нагибать языком то в одну, то в другую сторону. Дыхание Лизы стало порывистым и тяжелым, с большим усилием она прошептала, что помимо рта у меня имеются и руки. Сначала я не понял, что она имела в виду, но, когда она сделала движение животом, руки сами собой занялись делом. Одна рука пыталась свести вмести два мягких холмика, чтобы было удобнее их целовать и ласкать, а другая по-хозяйски опустилась ниже и занялась влажной ложбиной, об обладании которой мечтают мужчины с раннего возраста до стариковских седин. Эта моя рука, по всей очевидности, отлично разбиралась в женской сексуальности, так как вскоре Лиза металась в экстазе, закрыв глаза, она быстро поворачивала голову из стороны в сторону и стонала. По движению ее коленей я понял, что сейчас девушка готова принять меня. Не теряя времени, я поднялся на колени и мы слились в единое целое. Это безумие любви продолжалось всю ночь напролет, после небольшого отдыха мы раз за разом с любовью и нежностью приникали друг к другу, стараясь найти в себе что-то новое и неизведанное. И нам это отлично удавалось.

Когда я с Лизой проснулся следующим утром, то наша одежда была собрана, отглажена и аккуратно разложена по стульям в комнате. Часы показывали десять часов утра, всего два часа нам удалось поспать этой ночью, слишком мало времени, чтобы выспаться, поэтому я за минуту до того, как проснулась Лиза, пробормотал несколько слов и сделал два пасса руками. Лиза проснулась, и казалось, что она отлично выспалась. Тут же она снова захотела заниматься любовью, против чего я, разумеется, не возражал.

Через полчаса мы спустились вниз, где мама хлопотала на кухне, готовила мне с Лизой завтрак. В этот момент раздался телефонный звонок. Это был мой командир, он сообщил, что мы вылетаем в полдень, тогда нам удастся засветло долететь до Оснаабрюкке. В заключение разговора командир сказал, что ожидает моего появления на аэродроме в половине двенадцатого дня, и, попрощавшись, положил трубку. По дороге на авиабазу я подбросил Лизу до ее работы. Видели бы вы, сколько сотрудниц городского управления — государственной тайной полиции — прильнули к окнам в этот момент и с бьющимися от волнения сердцами наблюдали за тем, как Лиза демонстративно медленно слезала с мотоциклетного сидения, расположенного у меня за спиной, целовала меня в губы и, небрежно покачивая бедрами, направилась ко входу в здание.

Я тогда не знал, увижу ли эту девушку еще раз, но мне было грустно и немножко больно прощаться с ней сейчас. Когда она подошла к подъезду здания, я сдернул с головы фуражку, сложил ее вдвое и сунул под левый погон на плече. Небрежно бросил сигарету в рот, но, не прикуривая, продолжал наблюдать за Лизой, гадая, обернется ли она, чтобы посмотреть на меня.

Не обернулась!

Одним резким движением руки я включил зажигание мотоцикла и, когда он радостно заревел, врубил вторую скорость и резко рванул с места. Когда разворачивался перед зданием гестапо на площади, то перед входом в него увидел Лизу с высоко поднятой рукой — девчонка по-своему прощалась со мной.

Ровно в двенадцать по полудню два истребителя BF109E, сделав короткую пробежку по взлетной полосе и задрав носы к небу, начали набирать высоту, чтобы взять курс на Оснаабрюкке.

3

Взлетно-посадочная полоса аэродрома в Оснаабрюкке ничем не отличалась от ВПП гарнизонного аэродрома в Ханау, такая же стандартная ширина и такой же стандартный асфальтобетон. Одно только небольшое «но» — ремонтные корпуса и ангары в Ханау открыто высились вдоль ВПП и ярко освещались по ночам. Аэродром в Ханау вообще не был замаскирован, как в Оснаабрюкке, и ежедневно использовался по своему назначению. В светлое время суток там регулярно проводились тренировочные полеты летчиков-новичков, а в темное время — по вечерам и ночью — «старички» тренировались по перехвату вражеских бомбардировщиков. Наш будущий базовый аэродром в Оснаабрюкке меня с Арнольдом поразил своей северной суровостью, значительностью и готовностью в любую минуту встретить врага. Все его здания и технические сооружения были отлично замаскированы, они так сливались с его естественным ландшафтом, что с высоты этот аэродром было трудно обнаружить.

Примерно минут за пятнадцать до подлета к Оснаабрюкке наши BF109E снизились до высоты в семьдесят метров, и дальше мы летели стригущим полетом, оставив безответными радиовызовы диспетчеров Оснаабрюкке, которые, потеряв нас на экранах своих локаторов, постоянно запрашивали наше местонахождение. На Восточном фронте подобные вызовы были строго запрещены, чтобы враг не мог определить точного месторасположения нашего базового аэродрома. Когда наша эскадрилья располагалась на аэродроме в прифронтовой полосе, то ее летчики заходили на посадку на такой аэродром, издалека подкрадываясь к нему на малой высоте, тем самым избегая зоны действия вражеских РЛС. Причем иногда приходилось так поступать многие месяцы подряд. Подобная манера посадки истребителя и стала второй натурой прифронтовых пилотов. Мы с капитаном Цигевартеном еще перед вылетом из Ханау договорились осуществить подобную посадку наших истребителей. Во-первых, такой посадкой мы проверяли готовность аэродромных служб Оснаабрюкке работать в условиях фронта и, во-вторых, проверяли самих себя: не забыли ли мы, как должен работать рядовой фронтовой летчик-истребитель.

Над аэродромом Оснаабрюкке наша пара истребителей возникла словно из ниоткуда, но именно в этот момент над ним пролетал английский самолет-разведчик «Бристоль Бленхейм». Проведя фотосъемку военных объектов и промышленных предприятий этого северного региона рейха, англичанин совершил неторопливый разворот практически над аэродромом, с которого на его перехват так и не взлетел ни один истребитель-перехватчик, и направился в сторону Северного моря. Его появление означало, что эту ночь жителям Оснаабрюкке придется провести в бункерах и бомбоубежищах. До недавнего времени англичане вообще боялись летать на территорию Третьего рейха без истребительного сопровождения.

Авиадиспетчеры Оснаабрюкке заранее предупредили нас о том, что над городом и базой кружит вражеский самолет-разведчик, и попросили нас немного задержаться с посадкой. Но капитан Арнольд Цигевартен никогда не стал бы командиром нашей эскадрильи, если прислушивался бы к подобным советам. Мы хорошо видели разведчика английских ВВС, этот «Бристоль Бленхейм», или ББ, как называли его летчики нашей эскадрильи. По ближней окружности мы проскочили над крышами домов восточных окраин Оснаабрюкке, оглушив жителей этих районов ревом моторов истребителей, и перед прибрежной полосой Северного моря стали резко набирать высоту. Пилоты английского разведчика в удивлении протирали свои глаза, когда увидели над собой два истребителя BF109E с ярко-красными коками. Но мы с Арнольдом не дали им времени прийти в себя и тут же пошли в атаку с передней полусферы.

— Зигфрид, — обратился капитан Цигевартен ко мне по имени, пока мы еще не получили новых позывных для радиообмена, — этот е…ный англичанин твой.

В легком пикировании я обогнал истребитель Арнольда и, подойдя к ББ спереди на высоте ста пятидесяти метров над ним, короткой очередью ударил по пилотской кабине из пушек и обоих пулеметов. Во все стороны брызнули осколки блистера кабины, один пилот упал головой на прицел приборной доски, а другой исчез из поля моего зрения.

— Неплохо, малыш, неплохо! — на весь рейх в радиоэфире похвалил мою атаку капитан Цигевартен.

А ББ слегка тряхнуло, но он продолжил следовать по своему маршруту — по всей видимости, работал автопилот. У меня едва не сдали нервы, и я чуть было не ринулся в новую атаку на самолет с автопилотом, так как был на сто процентов уверен в гибели английских пилотов. Но командир охладил мой пыл словами:

— Нечего, малыш, бросаться с кулаками на хорошо отлаженный автопилот. Мы оба знаем, что пилоты этого ББ погибли и что этот разведчик никогда не достигнет своего конечного пункта назначения. Поэтому давай, малыш, не будем тратить свое время и боеприпасы на этого ублюдка и поторопимся на аэродром в Оснаабрюкке, где нас уже давно ждут.

Мы пошли на снижение для посадки, а английский ББ неторопливо продолжил свой полет в один конец по экспресс-маршруту без остановок или посадок. Наши посты ВНОС подтвердили, что поврежденный самолет-разведчик в такое-то время пересек линию побережья и исчез в Северном море. Другое сообщение о ББ пришло с патрульного эсминца, который сообщил, что над ним прошел английский самолет-разведчик, который никак не отреагировал на его обстрел из зенитного орудия.

Оснаабрюкке принял нас хорошо, только наши BF109E прекратили движение после посадки, замерев в конце посадочной полосы, как к ним подскочили два аэродромных тягача и потащили их на техническое обслуживание в отлично замаскированный ангар, а меня с капитаном посадили в автомобиль «Опель» и отвезли в штаб местного полка.

Командир полка, обрюзглый подполковник Кундер, принял нас в своем рабочем кабинете и был с нами чрезвычайно дружелюбен и гостеприимен. Свое общение с нами он начал не с рассказа о боевой обстановке или о том, как воюют летчики его полка, а с рассуждения о бытовых вопросах: где бы мы хотели устроиться на постой, как и где будем питаться. Он не обратил внимания на довольно-таки резкий ответ моего командира на эти вопросы, а продолжал настаивать, желая получить ответы на эти вопросы сию же минуту. Тогда капитан Люфтваффе Арнольд Цигевартен не выдержал и прямо заявил подполковнику, что его лично, как боевого офицера Люфтваффе, эти вопросы совершенно не интересуют. Он, как боевой офицер, хотел бы знать обстановку в этом регионе, какими силами располагает противник и на что он прежде всего нацелен. А что касается прибывающей эскадрильи, то он хотел бы знать, какие основные задачи будут выполнять его летчики, где и как будут размещены истребители. Именно в этот момент подполковник Кундер заявил, что в соответствии с полученным им распоряжением десятый истребительный полк Оснаабрюкке переходит в подчинение подполковника Цигевартена, капитан Ругге становится командиром первой эскадрильи этого полка, а он, сдав командование полком, должен явиться в резерв верховного главнокомандования рейха. А затем добавил, что в связи с осложнившейся обстановкой на Восточном фронте решение о переброске нашей эскадрильи пересмотрено, она остается на прежнем месте.

Некоторое время я вместе с Арнольдом находился в состоянии полного столбняка, так как мы оба не ожидали подобного поворота событий. К концу беседы Арнольд поднял вопрос о передаче ему командования полком. Поведение подполковника Кундера тут же изменилось, с непонятным ожесточением он швырнул на стол перед Арнольдом тонкую стопку исписанных листов бумаги и заявил, что это все документы, которые потребуются новому командиру полка. Я взял в руки верхний листок и, к своему удивлению, обнаружил, что это оригинал приказа Геринга о присвоении мне нового воинского звания и о моем новом назначении. Меня очень удивил этот приказ, так как я никогда не слышал, чтобы фельдмаршал лично подписывал приказы о повышении званий или приказы о новых назначениях офицеров, для этого и существовали начальники штабов и их аппарат исполнителей. Но, если подобный приказ и имел место, то это могло лишь означать только одно, что десятому истребительному полку на самых верхах уделяется особое внимание и что в будущем ему придется выполнять весьма специфические и трудные боевые задачи. Я быстро просмотрел другие бумаги из этой стопки, но там уже не было ничего интересного, в основном приказы и распоряжения по полку.

Между тем в настоящее время уже подполковник, но пока еще с капитанскими погонами на плечах, Арнольд Цигевартен тоже внимательно просмотрел все эти бумаги, аккуратно сложил их стопочкой и поднялся на ноги. Он негромко, но твердо сказал подполковнику Кундеру, что всю свою сознательную жизнь провел на военной службе, во время которой получил достаточно высокую профессиональную подготовку офицера, поэтому и сейчас готов принять командование полком, но ему лично не нравится, как это предложил сделать бывший командир полка. Ведь полк — это сложная боевая единица, состоящая из большого числа людей — офицеров и рядовых, которые приняли военную присягу защищать отчизну и умирать за нее и которые двадцать четыре часа в сутки делают все возможное во имя победы над врагом, поэтому о каждом из них можно было бы многое рассказать. Новому командиру полка было бы ценно мнение старого командира по этому поводу, ему очень хотелось бы знать, как эти люди поведут себя в бою, будут ли они способны во имя родины пойти на подвиг. К великому сожалению, эти сведения отсутствуют в тех листках, которые подполковник Кундер так небрежно швырнул на стол, и если он считает, что этого достаточно, чтобы осуществить передачу этой живой боевой единицы из одних рук в другие, то пусть так и будет, а он может быть свободен и отправляться в распоряжение армейских кадровиков. Дружелюбие и напускное гостеприимство тут же слетели с лица подполковника Кундера, его лицо покраснело, и он резко заявил в ответ, что у него имеется заместитель, начальник штаба полка, который располагает всей необходимой информацией по этому вопросу и который готов сию же минуту приступить к документальному оформлению этого процесса. Он поднял телефонную трубку, глухо буркнул короткую фразу и с видом победителя положил трубку на рычаг телефонного аппарата.

Майор Киммель был настоящим боевым офицером и истинным летчиком-истребителем. Из-за полученного ранения в ногу, он был временно переведен на штабную работу, где неплохо справлялся с обязанностями начальника штаба полка. Все бумаги и документы у майора были в идеальном порядке, поэтому он моментально подготовил необходимые документы для оформления процесса передачи командования полком из одних в другие руки. Вечером этого же дня была проведена церемония передачи полка новому командиру и обеими сторонами подписан соответствующий акт о передаче дел.

Ровно в полночь подполковники Кундер и Цигевартен поставили свои подписи под этим актом и подполковник Цигевартен вступил в новую для себя должность командира десятого истребительного полка гарнизона Оснаабрюкке. Этот полк имел на вооружении 52 истребителя в основном серии BF109E, пару транспортных самолетов и 12 легких связных самолетов, которые могли также выполнять и разведывательные функции. Все хозяйство имело четыре истребительных эскадрильи и одну эскадрилью из связных самолетов, штатный состав которых доходил до семисот человек приписного штабного, летного и технического состава.

После подписания акта о передаче командования полком подполковник Кундер незаметно исчез из нашего поля зрения и из нашей жизни, так и оставив меня и подполковника Цигевартена без мест для проживания. Тем более что, приняв командование, Арнольд вообще не собирался ложиться спать и покидать штаб полка, до тех пор пока основательно не ознакомится со всеми штабными инструкциями и документами, а затем он хотел начать знакомиться с людьми. Майор Киммель с видимым удовольствием помогал новому командиру полка, и ему некогда было заниматься решением моих житейских проблем. Поэтому я незаметно для обоих офицеров покинул помещение с дежурными офицерами, немного прошелся по коридору, чтобы попытаться попасть в одну из штабных комнат и переночевать там, но все двери были заперты на ключ. Только одна оказалась открытой, я зашел в эту комнату и, не включая верхнего света, нашел четыре стула, на которых притулился, устало закрыл глаза и моментально провалился в глубокий сон.

Удивительно, я никогда в жизни не спал на стульях, а в эту ночь этого не почувствовал и даже не свалился с них, мне не снились кошмары, вообще ничего не снилось, да и вообще удалось очень даже неплохо выспаться. Правда утром, когда я хотел побриться, я не успел еще выйти из комнаты, чтобы найти ванную или уборную, как в дверях появилась красивая девушка в форме обер-ефрейтора Люфтваффе. Увидев меня роющимся в армейской сумке, она громким голосом потребовала объяснений по поводу моего присутствия в этом помещении. Она громко возмущалась тем, каким это я образом сумел проникнуть в комнату для хранения секретных инструкций и документов истребительного полка. Девушка была сурова, а я спросонья сразу не смог объяснить ей, почему мне пришлось спать именно в ее рабочем кабинете. Скандал начал разгораться, но мимо проходил майор Киммель, который дружески приструнил девушку, посоветовав на ночь запирать на ключ служебное помещение, как делают другие офицеры штаба, а не думать о красивых мальчиках. Подобным дружеским советом майор спас меня от неминуемого ареста, так как девушка уже вызывала по внутреннему телефону охрану штаба. Но после слов майора Киммеля обер-ефрейтор покраснела, потупила глаза и сменила гнев на милость, предложив мне позавтракать бутербродами, которые она сама приготовила и принесла из дома. Бутерброды были на настоящем немецком маргарине и с баварскими колбасками, которые оказались чрезвычайно вкусными. Пока я завтракал, девушка развлекала меня разговорами о полку, она оказалась весьма общительной особой.

Она весело рассказывала, щебетала о том, что летчики полка мало летают, только некоторые из них имеют боевой опыт, а так они были собраны по принципу «из леса по сосенке». Она говорила и смотрела на меня своими удивительными зелеными глазами, а я яростно уничтожал ее бутерброды и не заметил, как съел их все, а ведь хотел пару оставить девчонке на обед. Я почувствовал себя очень виноватым и не знал, куда девать свои глаза от стыда за допущенный промах. А обер-ефрейтор только посмеивалась и говорила, что она счастлива уже тем, что ей удалось всего семью бутербродами накормить хорошего, симпатичного и первого в ее жизни мужчину. От прозвучавшей двусмысленности в ее словах я почувствовал себя совсем растерянно, но меня спас шустрый парнишка вестовой, который появился в дверях и, улыбаясь, сообщил, что первая эскадрилья построена и ожидает встречи с новым командиром.

Около сотни молодых мужчин в военной форме стояли в строю и внимательно наблюдали за мной, стараясь не пропустить ни одного движения. А я, как опытный фронтовой офицер, взад и вперед расхаживал перед строем, всматриваясь в лица вытянувшихся передо мной в струнку ребят и девчат, размышляя о бренности бытия и о том, что война призвала на фронт такую молодежь. В этом строю не было ни одного человека старше тридцати лет, в основном передо мной тянулись ряды двадцатилетней молодежи. В первой шеренге стояли офицеры — летчики-истребители, когда-то детская мечта о небе привела их в аэроклубы, а затем — в военные летные школы, где они и смогли осуществить свою мечту и поднялись в небо на стальных птицах, когда стали летчиками-истребителями. Слава богу, среди пилотов не было девушек! Во второй шеренге стояли такие же молодые люди, что и в первой, но воинские звания у них были чуть ниже, это были авиационные инженеры, техники и специалисты по вооружению. Эти ребята отлично знали устройство любого авиационного двигателя, с закрытыми глазами в мороз и пекло могли собрать или разобрать его. В этой шеренге встречалось немало девушек, чьи личики были перемазаны моторным или оружейным маслом.

Этих парней и девушек собрала и выстроила передо мной война, которую наш рейх ведет со всем миром за расширение своего жизненного пространства. Мало кто из них задавал себе вопрос: а зачем нам расширять свое жизненное пространство? Они по зову родины сели за штурвалы боевых самолетов, чтобы громить врага. Сейчас они выстроились в шеренгу, чтобы встретиться и познакомиться со мной, своим новым командиром эскадрильи. Я мало чем отличался от этих парней и девушек и так же, как и они, был немцем и любил летать на самолетах, только у меня было чуть больше звездочек на погонах. И воевал я немного больше, чем они, да еще на Восточном фронте, где смерть подстерегала на каждом шагу. И теперь я должен был обратиться с напутственным словом к этим замечательным ребятам, которые отдавали свою молодость войне. Я остановился и заговорил с командирским металлом в голосе:

— Друзья и коллеги! Сегодня меня назначили командиром вашей эскадрильи. Два года я воевал на Восточном фронте, где сбил тридцать пять вражеских машин и около десяти машин в групповых боях. На Восточном фронте я начал воевать младшим летчиком и вырос до командира звена, получив звание обер-лейтенанта. Больше о себе мне нечего сказать, этим моя боевая биография только начинается. И продолжать ее мы будем вместе, сражаясь с врагом и дописывая строки нашей боевой биографии. До войны я, Зигфрид Ругге, как и вы, учился в немецкой школе, увлекался авиамоделизмом, со временем выучился летать на планерах. Затем поступил в районный аэроклуб, а после призыва в армию окончил летную школу и стал летчиком-истребителем, которым являюсь и по настоящее время. Мои товарищи по старой эскадрилье сначала учили меня понимать поведение противника, а затем тому, как с ним бороться и побеждать. С вами, мои новые друзья и коллеги, мы вместе будем учиться побеждать любого противника, чтобы остаться живыми и из каждого боя выходить только победителями.

Обычно я не очень-то любил выступать перед большой аудиторией, а предпочитал в тишине и наедине пообщаться с нужным человеком, чтобы его выслушать, а затем обсудить с ним проблему, которая его беспокоила. Поэтому ограничился в своем выступлении этими словами. Так я приступил к исполнению обязанностей командира первой эскадрильи десятого истребительного полка. Иной раз я ловил себя на том, что и сам не понимаю, что происходит с этой войной и почему мы воюем со всем миром, поэтому решил особо не вдаваться в бесконечную игру вопросов и ответов и распустил ребят своей эскадрильи.

А сам я отправился в штаб, чтобы решить проблему своего житейского обустройства. На этот раз у майора Киммеля не было срочных дел, и он смог уделить мне немного времени. Он был чрезвычайно удивлен тем, в каких условиях мне пришлось провести прошлую ночь. Киммель внимательно выслушал мой детский лепет до конца и тут же сообщил мне о том, что еще со вчерашнего дня в офицерском общежитии мне выделили блок для проживания со всеми удобствами. Тут он поднял телефонную трубку и вызвал какого-то фельдфебеля Рооме. Когда здоровый парень с лицом, сплошь усеянным веснушками, появился перед майором Киммелем, тот, небрежно кивнув в мою сторону, представил меня и приказал, чтобы фельдфебель проводил меня в мой блок в офицерском общежитии. Мы с фельдфебелем уже направлялись к выходу, когда майор Киммель бросил нам вслед, чтобы Рооме занялся решением моих личных и житейских проблем, чтобы «капитан больше не беспокоил вышестоящих офицеров своими мелкими проблемами». Не могу сказать, чтобы эта реплика майора пришлась мне по вкусу, я, конечно, правильно понял скрывавшийся в ней намек: Киммель хотел сказать, чтобы впредь офицер такого ранга, как я, все мелкие хозяйственные проблемы решал самостоятельно.

Уладив все дела по моему проживанию в офицерском общежитии, дав мне электрочайник, два сервиза для чая и кофе, банные полотенца и прочие мелочи, необходимые в обиходе, фельдфебель Рооме покинул меня. Чуть позже мы встретились снова в небольшой комнатенке на первом этаже общежития, которая считалась штабным помещением первой эскадрильи. По всей очевидности, Рооме постоянно работал в этой комнате, а бывший командир первой эскадрильи нечасто его навещал, так как он не любил бумажной работы и предпочитал свое время проводить в ангарах и ремонтных мастерских авиабазы. Таким образом, фельдфебель Рооме, занимая пост старшины эскадрильи, взвалил на свои плечи обязанности адъютанта и каптенармуса эскадрильи. В моем присутствии Рооме чувствовал себя как-то скованно, при первой же возможности он сбежал из штабного офиса эскадрильи, прикрывшись надуманным срочным делом.

Я захотел поближе познакомиться с командирами звеньев эскадрильи и попросил их зайти в штабной офис. Лейтенант Фердинанд, обер-лейтенанты Фокс, Гауптман и Линц, а также капитан Фромм, главный инженер эскадрильи, едва разместились в этой комнатушке. Командиры звеньев были молодыми ребятами, старшему из них было двадцать восемь лет, а младшему — двадцать два, но они уже имели боевые ордена и медали. Эти парни были настоящие молодцы! Правда, никто из них не воевал на Восточном фронте… Капитан Фромм на фоне этой молодежи выглядел почти что пожилым, к тому же он был небрит и китель у него был мятый. По всему было видно, что этот здоровый мужчина «пересидел» свой чин капитана и, по крайней мере, должен был уже стать подполковником. Почему этого не произошло, из объяснений капитана трудно было понять, и я решил, что потом как-нибудь нужно будет узнать причину.

Я немного удивился, что первым заговорил капитан Фромм. В нескольких словах он обрисовал ситуацию относительно технического состояния парка истребителей первой эскадрильи. Фромм доложил, что материальная часть истребителей, в частности двигатели машин, сильно изношена, двигатели нуждаются чуть ли не в еженедельной технической профилактике. Инженеры и техники эскадрильи делают все возможное, чтобы истребители летали и пилоты могли бы вылетать на боевые задания, но хронически не хватает запасных частей, которые трудно получать с армейских складов, а нередко бывает и так, что и на армейских складах их просто нет. Одним словом, я изменил свое первое мнение о капитане Фромме. На деле он оказался отличным инженером, знающим свое дело, он полностью контролировал положение дел по технической части в эскадрилье. Я увидел, что на него можно положиться и что он, настоящий профессионал, мог бы быть неплохим моим заместителем.

На его фоне командиры звеньев выглядели не столь убедительно, все это были мальчишки в обер-лейтенантских мундирах, не имеющие жизненного и боевого опыта. Единственное, что они умели делать, это пилотировать истребители. Они побывали в нескольких воздушных боях и даже сбили несколько самолетов, но в основном это были самолеты-разведчики, плохо вооруженные и малоскоростные машины. Но, конечно, я понимал, что делать серьезные выводы из одного только разговора с ними было бы неправильно. Мнение о них я могу составить только после того, как увижу этих молодых обер-лейтенантов в деле, в воздушном бою.

Собрание окончилось, и я с капитаном Фроммом прошелся по ремонтным мастерским, чтобы своими глазами увидеть, как работают его подчиненные. Капитан Фромм продемонстрировал мне один истребитель BF109E, у которого двигатель был на последнем издыхании, имелся большой люфт центрального вала, были сильно загрязнены форсунки прямого впрыска, изношены электронные платы системы зажигания, а турбина не имела нескольких лопастей. Из-за этих повреждений двигатель терял тридцать процентов мощности, а на длительном форсаже вообще мог выйти из строя. Тут я сразу же вспомнил, какими зверскими методами мы эксплуатировали свои истребители на Восточном фронте. В долю секунды ты должен был оторваться от своего противника или мгновенно настичь его, чтобы сбить, а этого можно было достичь лишь при жесточайшей перенагрузке двигателя истребителя.

Пока я общался с капитаном Фроммом, к нам подошел человек в идеально чистом и отлично выглаженном рабочем комбинезоне, он был невысокого роста и щуплого телосложения. Этого человека капитан Фромм представил мне как обер-лейтенанта Норта, персонального инженера-техника моего истребителя. Обер-лейтенант Норт вытянулся по стойке смирно, лихо козырнул в ответ на мою улыбку и неожиданно густым басом доложил, что мой истребитель будет в его надежных руках. Сейчас он «прокачал» систему зажигания и сегодня ночью заново переберет двигатель, чтобы завтра истребитель был готов к вылету на боевые задания. Мне очень понравилось подобное оптимистическое заявление обер-лейтенанта, и я подумал, что наверняка сработаюсь с таким замечательным парнем, как Норт. Только меня несколько насторожило поведение капитана Фромма, он как-то осторожно высказывался об инженере-технике Норте, упомянул о каких-то «странностях», но не договорил. Я решил особо не спешить выяснять по поводу этих странностей: время само рассудит и обо всем расскажет.

Вместе с капитаном Фроммом мы продолжили осмотр истребительного парка эскадрильи, и я остался доволен результатами этого осмотра. Большинство истребителей находилось в отличном техническом состоянии, но имелось несколько машин, которым требовалась замена двигателей. Одним словом, осмотр убедительно показал, что, в принципе, я был прав, думая, что летчики и истребители первой эскадрильи десятого истребительного полка мало пока воевали. Да, они совершали боевые вылеты, но не так часто во время этих вылетов встречались с противником, а если такие встречи и происходили, то в основном с вражескими транспортными самолетами или дальними разведчиками. Эскадрилья была готова и в то же время не совсем готова к проведению таких боев, которые мы на Восточном фронте ежедневно вели с русскими Иванами, дравшимися в небе так, будто оно размером с овчинку.

Распрощавшись с капитаном Фроммом, я вернулся на стоянку своего истребителя и стал помогать инженеру-технику Норту снимать двигатель с истребителя. Работа спорилась, время от времени Норт подгонял или поощрял меня своим замечательным шаляпинским басом. Часто подходили другие летчики моей эскадрильи, некоторые из них выражали желание помочь мне, но я приказывал, чтобы они не вмешивались, так как считал, что нас двоих — меня и Норта — вполне достаточно для качественного выполнения этой работы. Меня удивил другой факт: ни один из инженеров-техников эскадрильи не подошел к Норту с предложением о помощи. Ведь общеизвестно, что немцы — это дружная нация и бравые солдаты, они всегда и во всем помогают друг другу, но, как выяснилось, не в случае с Нортом. Еще одна маленькая, но весьма важная засечка на памяти.

Работа пошла с трудом, когда мы начали собирать двигатель: не все новые детали подходили к местам их крепления, пришлось повозиться. Мы шлифовали детали и притирали их, чтобы они вставали на положенные места и имели соответствующие технические люфты и зазоры. Это была тяжелая и совершенно неблагодарная работа, я устал, руки болели от ссадин и ушибов, да и от долгой работы в полусогнутом положении ломило спину. Где-то за полночь, когда Норт отошел в сторонку перекурить — курил он очень редко, только когда сильно уставал, — я подошел к полуразобранному двигателю, прочитал небольшое, всего из нескольких десятков слов магическое заклинание, протянул руку и из ладони высыпал в двигатель несколько сотен тысяч наномеханизмов. Это чудо науки и техники моего мира, где сейчас обитало сознание истинного Зигфрида Ругге, точно знало, что ему требуется делать. Незримыми полчищами наномеханизмы стали расползаться по всему двигателю, чтобы выполнить незримую глазу работу по окончательной доводке двигающихся частей и механизмов авиационного двигателя. Они подгоняли детали по месту, балансировали работу шатунов и шарниров, шлифовали и полировали поверхности отдельных деталей и целых блоков этого механизма так, чтобы звук работающего двигателя мог услышать только согнувшийся над ним инженер-техник, да и то только тогда, когда он этот двигатель настраивал. Когда Норт вернулся, он застал меня стоящим у почти собранного двигателя, оставалось только произвести его настройку и подключить к зажиганию. У добропорядочного немецкого инженера-техника отвисла нижняя челюсть, он выругался и принялся завершать работу.

4

Мне так и не удалось выспаться прошлой ночью, полночи перебирал двигатель истребителя, а вторую половину пришлось контролировать работу инженера-техника Норта и этих технических роботов-микробов, так называемых наномеханизмов. Оставалось только в полете проверить полученный результат, поэтому, как только начало рассветать, я натянул на себя летный комбинезон, парашют и полез в кабину истребителя. Обер-лейтенант Норт суетливо помогал мне готовиться к вылету, но время от времени он бросал испуганные взгляды на мой истребитель. Ему почему-то перестал нравиться мой истребитель, который я собирался облетать. Этот его испуг можно было бы объяснить только тем обстоятельством, что мне все же пришлось магически воздействовать на его сознание, добавив в его память ложную информацию о том, как он вместе с товарищами по эскадрилье трудился, собирая и устанавливая двигатель на истребитель. Мне пришлось осуществить это вмешательство, потому что в памяти Норта образовалась незаполненная по времени лакуна, Норт совершенно не помнил, кто именно собирал и монтировал двигатель на планер самолета. Я же не мог оставить такой большой провал в его памяти, он ведь всю ночь простоял рядом со мной с опущенной до земли нижней челюстью. Поэтому я постарался посредством искусства маминой магии убедить этого твердолобца в том, что он проработал не покладая рук всю ночь, что это именно он за одну только ночь перебрал двигатель истребителя и под утро установил его на специальные салазки планера. Но, похоже, я чуть переборщил с магией, инженер чувствовал себя не в своей тарелке. Он пытался, но никак не мог вспомнить, как он все-таки устанавливал двигатель, за всю ночь к нему не подошел ни один инженер-техник нашей эскадрильи, а один он не мог справиться с этой работой…

На высоте в три тысячи метров я несколько раз изменял шаг винта, но двигатель истребителя работал идеально, повысилась тяга, а значит, выросла и скорость. Сейчас, когда истребитель легко скользил среди облаков небольшой плотности, в шлемофон пробивались едва слышные звуки работающего двигателя, которые никак не напоминали его былой рев на малых и больших оборотах винта. Еще во время разбега по ВПП, когда я только собирался потянуть штурвал на себя для набора высоты, многие офицеры невольно обратили внимание на то, что у моего истребителя полностью отсутствовал столь привычный всем рев двигателя. Майор Киммель не выдержал и даже связался со мной по рации, интересуясь, почему истребитель совершает разбег по ВПП, а у него не работает движок. Я коротко ответил майору, что все в порядке, двигатель истребителя выдает норму, а что касается деталей, то вернусь и объясню.

В воздухе я провел около часа, протестировал истребитель на всех возможных и невозможных режимах полета и углах набора высоты, входа в пикирование, крена. Двигатель машины работал подобно хронометру, ни разу не сбился с такта и не терял мощности. В иные минуты я забывал о его существовании, так как он убедительно доказал, что на него можно положиться. Когда я пошел на выполнение такой сложной фигуры высшего пилотажа, как «кобра», то и тут он проявил себя во всей красе. В тот момент, когда нос истребителя был задран к самому верху, а машина хвостовым оперением начала проваливаться к земле, то двигатель в этот опасный момент не захлебнулся и даже не кашлянул, а уверенно вытянул машину из так и не начавшегося процесса падения. После выполнения этой фигуры высшего пилотажа я занимался в основном изучением местности вокруг Оснаабрюкке, несколько раз пролетел над самим городом, полюбовался его панорамой с высоты птичьего полета. Когда я летел над городом, то пытался представить себе и понять, с каких направлений враг будет атаковать город, чтобы уничтожить неприятеля, если он решится совершить налет. Оказалось, что таких направлений всего два — север и северо-запад, причем эти направления можно было бы легко блокировать истребительной эскадрильей. Все это я намотал на ус и потом нанес на карту предположительные направления при налете.

Затем я занялся подступами к нашему аэродрому, присматривался к карте и изучал прилегающую к нему местность, стараясь запомнить рельеф и скрытые подступы для посадки на аэродром. Аэродром со всех сторон был окружен реками, лесными озерами и болотами. К нему вели две широкие асфальтированные дороги, по которым и доставлялись основные грузы для обеспечения нормального функционирования авиабазы. Были и еще две дороги, грунтовые, которые практически не использовались. ВПП аэродрома была хорошо оборудована и отлично замаскирована, ее было трудно обнаружить с высоты, она была способна принимать не только маленькие истребители, но и большие транспортные самолеты. Мне очень не понравилось одно весьма серьезное обстоятельство: с высоты отлично просматривались резервуары с горючим, выкрашенные в черный цвет. Я отметил себе это и решил идти на посадку, а чтобы намертво вбить себе в голову координаты взлетно-посадочной полосы и отработать всевозможные углы заходов на посадку и соотнести их с ориентирами окружающей местности, я несколько раз сымитировал посадку и только затем приземлился. Вполне успешно.

Едва я посадил машину и еще не успел отереть пот со лба, как к моему истребителю набежал народ. Были там и представители местного городского управления тайной государственной полиции, которых весьма интересовало, почему это я без всякого предупреждения столько времени летал над городом. Меня настолько возмутило это наглое и беспочвенное обвинение, к тому же не станешь же гражданским лицам объяснять цель и задачу маневров, совершающихся над Оснаабрюкке, так что я грубо отослал их обращаться за информацией в штаб полка. Не моя обязанность информировать всех заинтересованных лиц о предстоящем вылете или пролете над городом.

В тот момент я не обратил особого внимания на эту пустую стычку и тут же забыл о ней. А затем меня вопросами атаковали инженеры-техники всех эскадрилий по поводу бесшумной работы отремонтированного двигателя истребителя. Мне ничего не оставалось делать, как вину за это с положительной точки зрения, разумеется, возложить на золотые руки своего инженера-техника обер-лейтенанта Норта. В этот момент Норт стоял невдалеке, он то краснел от видимого удовольствия из-за моих похвал, то страшно бледнел, пытаясь вспомнить, как работал прошлой ночью. Тут я понял, что эти коллеги Норта наверняка, чтобы выпытать у него секрет «золотых рук», подвергнут его испытанию. Поэтому, пользуясь имеющейся возможностью, набросил на него и на себя «полог тишины» и в доли секунды сплел и наложил на Норта заклинание, по которому он во временное пользование получил конкретный набор знаний о нанотехологиях и о методике их применения, а также я выделил ему в подчинение пару-тройку туменов наномеханизмов. Только я успел наложить это заклинание, как инженеры-техники, захватив с собой ошеломленного Норта, покинули стоянку моего истребителя. А я решил переговорить с пилотами своей эскадрильи, обменяться с ними мнениями. Парни расселись, и мы в спокойной обстановке начали разговаривать. Я поделился своими соображениями по поводу того, что отметил в полете, и мы принялись обмениваться мнениями.

Кроме того, пришло время выбрать себе ведомого. Еще перед моим вылетом со мной связался подполковник Арнольд Цигевартен, новый командир полка и мой старый товарищ, и предложил мне, чтобы я остался его ведомым, потому что между нами уже установилось взаимопонимание и то, что называется «мы уже слетались». Правда, он не скрывал, что теперь, в новом ранге, ему вряд ли придется много летать. Конечно, я согласился выступать в качестве ведомого подполковника Цигевартена, когда тот будет совершать боевые вылеты, но в то же время мне и самому, как старшему летчику-истребителю и командиру эскадрильи, требовался свой ведомый. Истребительная авиация Люфтваффе уже в середине тридцатых годов прошлого века во время гражданской войны в Испании вела воздушные бои парами и тем самым весьма эффективно проявила себя в испанском небе, в то время как штурмовая и бомбардировочная авиация Германии сохраняла звенья из трех самолетов. Моя эскадрилья имела три звена — двенадцать самолетов-истребителей. Когда вчера мне представляли летчиков первой эскадрильи, то их насчитывалось двенадцать человек, все они уже давно работали в парах и хорошо слетались. Прежний командир эскадрильи мало вылетал на боевые задания и не имел постоянного ведомого, всякий раз менял их в зависимости от предстоящего задания. Но в те времена военные действия авиации на Западном фронте велись не столь активно, второй фронт еще не был открыт, поэтому офицеры Люфтваффе позволяли себе воевать, особо не руководствуясь уставом несения военной службы и особо не загружали себя участием в военных действиях. Служба на Западном фронте, в отличие от службы на Восточном фронте, многими боевыми офицерами часто рассматривалась как отдых на курорте. Но я всем сердцем чувствовал, что все это в ближайшее время изменится и наступят трудные времена и на Западном фронте. Поэтому наличие опытного и надежного ведомого я рассматривал как возможность выжить в любом бою.

К этому времени я уже более или менее определился со своим выбором, пригляделся к одному молодому лейтенанту, который только что окончил бременское летное училище. Он был приписан к нашему полку в качестве летчика-стажера и еще не был зачислен младшим летчиком ни в одну из эскадрилий полка. Подполковник Цигевартен, похоже, имел другое мнение относительно этого лейтенанта-стажера, поэтому долго не соглашался переводить его в мою первую эскадрилью. Но когда я пообещал ему из этого тщедушного сосунка вырастить настоящего летчика-истребителя, своего ведомого, то подполковник смягчился и уступил мне. Таким образом, численность моей эскадрильи увеличилась на одну пару, сейчас в ней было семь пар истребителей, в то время как в остальных эскадрильях по-прежнему оставалось по шесть пар.

День пролетел быстро, и уже совсем стемнело. Взлет на учебной спарке, выполнение задания в учебной зоне, посадка и взлет с новым вторым пилотом. Снова взлет и снова посадка — и так до бесконечности, пока я не слетал в учебную зону со всеми летчиками своей эскадрильи. На первый взгляд может показаться, что это простая работа: сиди себе спокойно в спарке, в кресле второго пилота, и наблюдай, как работает первый пилот, не вмешивайся в его управление истребителем, но на деле такой труд требует хорошей сосредоточенности и забирает много физических сил, да и психологически это не просто. Иногда хотелось выругаться на манеру пилотирования, взять ручку в руку и самому показать, что и как надо делать. Но каждый вывезенный мною пилот обладал свойственной только ему манерой управления истребителем, и мне приходилось держать себя в руках. Каждый раз в промежутках между полетами я вылезал из кабины на крыло истребителя, насквозь взмокший. И снова полет с очередным пилотом! После окончания тренировки наша эскадрилья строем направилась в полковую столовую на ужин и громко распевала песню «Лили Марлен», я же плелся сбоку, едва переставляя ноги и думая, как бы не свалиться на землю на глазах у всех офицеров полка.

Когда мы пришли на ужин, столовая уже опустела, только в дальнем углу подполковник Цигевартен и майор Киммель неторопливо доедали свои порции. Нас обслуживали две девушки, русские переселенки, они уже неплохо знали немецкий: принимая у нас заказ, ни разу не оговорились и не ошиблись в названиях блюд, а между собой болтали только по-русски. В какой-то момент я обратил внимание на то, что неплохо понимаю, о чем они говорят. Но самым примечательным было то, что Зигфрид Ругге, прослужив на Восточном фронте почти два года, так и не научился русскому языку. После всего этого можно было сделать вывод, что это я, а не Зигфрид понимал этот язык. Следовательно, я могу заключить, что в одной из своих прошлых жизней, когда я путешествовал между звездами, русский язык был моим родным.

Глава 2

1

С момента нашего появления в Оснаабрюкке, когда я сбил свой первый самолет на Западном фронте, прошло две недели. Кстати, разведывательный самолет британских королевских ВВС мне так и не засчитали. Что я мог сказать, когда майор Киммель пододвинул мне карту и попросил показать на ней место падения британца, он был готов направить туда разведывательную группу для подтверждения факта падения самолета. Подполковник Цигевартен только улыбнулся, когда я, злой как черт, развернулся и вышел из кабинета Киммеля.

За две недели своего командования подполковник Цигевартен внес небольшие изменения в структурную организацию полка и много времени посвятил переучиванию старых пилотов, они должны были овладеть новой методикой ведения боевых действий в воздухе, апробированной и освоенной, а теперь и широко применяемой немецкими летчиками-истребителями на Восточном фронте. К тому же западные границы рейха были оснащены новыми станциями раннего оповещения РЛС воздушных целей, которые обнаруживали цели на гораздо большем расстоянии, чем раньше. Несколько раз дежурные диспетчеры этих РЛС на экранах своих мониторов обнаруживали метки устойчивых воздушных целей, направляющихся к границам рейха. Штаб полка по тревоге поднимал дежурные звенья, операторы РЛС пытались вывести нас на эти цели, но ни одна попытка не увенчалась успехом. Когда наши истребители вылетали по их заявкам, то в указанных операторами местах не обнаруживали вражеских самолетов. Штабные аналитики проанализировали все эти наши попытки и пришли к двум выводам. Либо цели по каким-либо причинам резко изменяли курс следования, либо сказывалась несработанность цепочки: операторы РЛС — штаб — дежурное звено. Если бы спросили мое мнение, то я поддержал бы второй вывод.

Эти первые две недели я не вылезал из кабины истребителя и летал с утра до позднего вечера. Мы много тренировались поодиночке, кроме того, я работал со всеми парами нашей эскадрильи и, в частности, со своим новым ведомым — лейтенантом-стажером по имени Динго, который не сразу и только после долгих раздумий согласился стать ведомым командира своей эскадрильи.

Этот Динго оказался весьма интересным и необычным парнем. Казалось бы, его биография ничем не отличалась от биографий большинства немецких парней его возраста, призванных или добровольно ушедших в армию. Родился и вырос он в семье немецкого рабочего, сталевара одного из заводов Круппа. Мама — юная немецкая фройляйн, которая ничего не знала и ничего не умела. Она, как и многие другие немецкие девочки ее возраста, состояла в союзе немецких девушек и, достигнув определенного возраста, готовилась рожать и воспитывать настоящих немецких парней и девушек. Она участвовала в турпоходах, там девушки разводили большие костры, танцевали вокруг них и пели песни. Особенно популярными у них были ночные бдения под луной и ночевка в стоге сена. Девушки репетировали и ставили театральные постановки и кукольные представления, учились народным танцам и игре на флейте. Конечно, много времени уделялось занятиям спортом и всяческим групповым играм. Если у мальчиков акцент делался на силу и выносливость, то гимнастические упражнения для девушек были призваны формировать у них грацию, гармонию и чувство тела. Спортивные упражнения подбирались с учетом женской анатомии и будущей роли женщин как матерей. В зимнее время девушки занимались рукоделием и поделками.

В одном из турпоходов мама Динго встретила своего мужа и отца своего первого ребенка. Она, совершенно случайно забеременев, тут же вышла замуж за этого парня, и через положенное время на белом свете появился Динго. Сам по себе парень был весьма перспективным ребенком, и если бы он родился в семье немецкого аристократа или потомственного военного, то хорошее будущее было бы ему обеспечено. Деньги или титул родителей легко бы проложили ему дорогу, а его природный ум и удача подняли бы его до высот немецкого общества — он был бы знаменитым лоботрясом или популярным на всю страну аристократом. А так с раннего детства Динго пришлось локтями и кулаками прокладывать себе дорогу в жизнь. Он дрался за право жить и существовать в детском саду, в школе, на мероприятиях гитлерюгенда, где на него в конце концов обратили внимание активисты Национал-социалистической рабочей партии (НСДАП). Можно себе представить, как среди прочих мальчишек они обнаружили дикаря, способного и зубы пустить в ход в своей борьбе за право существования — да, это настоящий воин и нацист. Среди активистов НСДАП нашлись думающие люди, которые захотели взнуздать это дикое существо и предложили ему выучиться летать в небе, стать военным летчиком. Следует отметить, если мечта парня и предложение партийных активистов не совпали бы, то Динго в конечном итоге плохо кончил бы свою никому не нужную жизнь, а так в летной школе он расцвел и возмужал. Когда его руки впервые коснулись штурвала планера, то он понял, что жизнь отдаст за то, чтобы летать наравне с птицами. С тех пор он шаг за шагом пробивал себе дорогу в небо, забыв о своих спившихся родителях.

Мне пришлось много повозиться с этим парнем, обучая его новой манере пилотирования истребителя BF109E. Иногда в учебных зонах мы с ним выделывали такие коленца, что люди на земле говорили, что этого на таком истребителе, да и в принципе, невозможно совершить. А летали мы на такой высоте, где уже не было кислорода, чтобы человек мог выжить. Особенно долго с ним пришлось осваивать полеты на сверхнизкой высоте, в метрах пяти-десяти на землей. Мы часами стригли траву на крестьянских покосах, чтобы Динго набрался опыта таких полетов. И что вы думаете? Вскоре Динго предложил мне летать на этой высоте вниз головой! Хорошо, что на Восточном фронте пару раз мне приходилось выполнять этот финт, а то бы пришлось краснеть перед парнем. Одним словом, мой ведомый, лейтенант Динго, ловил все на лету, отлично знал маттехнику и научился великолепно ей пользоваться.

Большую популярность среди летчиков моей эскадрильи получили учебные бои. Парни сходили с ума от восторга, когда у них появлялась возможность подраться в небе. Но они не спешили сцепиться со своими товарищами и посмотреть, кто из них более сильный и ловкий, они прежде всего засели за терминалы всемирной информационной сети и стали изучать биографии известных летчиков и описание проведенных ими воздушных боев. Чтобы достичь большей слетанности одной пары, я разрешил проводить поединки между ведомым и ведущим одной и той же пары. Эти поединки показали напористость и неумение моей молодежи вести затяжные бои, в которых было нужно все планировать и уметь предугадывать маневры противника. Молодежь великолепно строила первую атаку, осуществляла ее, а потом начинался первозданный хаос. Мы снова засели за пособия и терминалы, вскоре все семь пар эскадрильи дрались на равных со всеми, кроме, разумеется, моей пары. Мы с Динго были лучшими из лучших летчиков-истребителей эскадрильи.

Вскоре многие наши коллеги из других эскадрилий стали отказываться от выступления в качестве наших спарринг-партнеров в воздушных боях. По их словам, летчики моей эскадрильи не дрались в таких боях согласно букве устава или джентльменским правилам, а часто совершали маневры, которые в офицерском обществе рассматривались как нечестные, недостойные или просто непозволительные. В свое время аналогичные аргументы проводились некоторыми летчиками первой эскадрильи, которые, разумеется, никогда не воевали на Восточном фронте. Тогда я собрал своих летчиков-истребителей и попросил их подумать о том, что они будут делать, когда перед ними возникнет дилемма следующего порядка. Вражескими истребителями они загнаны в тупик, из которого два выхода: если действовать в соответствии с уставом, то остается принять смерть, а если действовать нестандартно, то имеется шанс вырваться и наказать врага. Потом я этот пример с Фомой неверующим осуществил в воздушном бою… и что вы думаете?.. Да, победа в бою достается потом и кровью, побеждает тот, кто больше знает и умеет эти знания применять на практике, причем действуя нестандартными методами. Одним словом, Динго очень понравилось летать и работать вместе со мной, а мне очень нравилось учить этого парня.

Операторы станции РЛС подняли тревогу ранним утром, когда полк еще почивал глубоким сном, а дежурное звено по неизвестной причине замешкалось с вылетом по тревоге. Только одна пара сумасшедших BF109E уже крутилась в воздухе, отрабатывая очередной воздушный бой со своими тенями. Разумеется, командование полка, а именно майор Киммель, лично приказало паре Ругге и Динго прекратить учебное задание, найти и атаковать вражеские истребители Р-47. К слову сказать, Р-47, или по-другому «Тандерболт», был одним из лучших истребителей Североамериканских штатов, на них летали хорошо обученные и подготовленные американские летчики.

Но при встрече с нашей парой этим ребятам сильно не повезло, к тому же они не знали, что встретились с сумасшедшими пилотами-истребителями рейха. Вражескую пару мы атаковали с ходу, на вираже по горизонтали, высота у нас и у американцев была одинаковая. Ребята североамериканцы к этому времени немало повоевали на других фронтах, борта их машин были раскрашены экзотическими иероглифами, парой десятков звездочек, говоривших о том, что эти парни немало япошек утопили в Тихом океане. Но мы — немцы, и это вам не японцы, и пока они соображали, в чем именно таится эта разница, мы сумели подойти к ним на дистанцию в сто метров и открыть огонь на поражение из пушек и пулеметов. Я из обеих пушек палил в район расположения топливных баков ведущего «Тандерболта», а Динго из бортового оружия неожиданно саданул прямо по кабине пилота второго истребителя. Мой противник расцвел в небе гигантской ромашкой, по всей очевидности, его топливные баки были наполнены авиационным бензином до самой горловины. А второй истребитель, после того как огнем Динго было разбито остекление кабины вражеского пилота, внезапно, что называется, споткнулся на ровном месте и начал быстро терять высоту, пока носом не воткнулся в прибрежную гальку Северного моря. Моряки прибрежной батареи, рядом с которой взорвался самолет, долго выпытывали у нас, что это был за взрыв и почему он раздался так рано утром и, между прочим, разбудил их старого контр-адмирала, командующего береговой обороной, который в прошлый вечер остался ночевать на батарее.

Мой и Динго BF109E приземлились на ВПП, а основной состав полка продолжал досматривать утренние сны, возможно, потому что эти сны под утро были наиболее интересными, общая побудка должна была прозвучать еще только через пять минут. Помимо обычного дежурного офицера на КПП взлетной полосы нас встречал диким взором майор Киммель с громадной бутылью французского коньяка в руках.

— Ребята, — сказал он задыхающимся голосом и с каким-то странным прищуром в глазах, — этих американцев вы угробили в течение пятнадцати секунд, подошли к ним и расстреляли их в упор, а эти хваленые и перехваленные парни даже не шелохнулись, не оказали вам сопротивления, а ведь североамериканцы считаются лучшими летчиками-истребителями во всем мире. В Североамериканских Штатах даже маленьких детей, которые только-только встали на ножки и только начинают ходить, сажают за штурвалы самолетов, а в шестнадцать лет подростки бьют мировые рекорды в авиации по скорости, высоте и грузоподъемности самолетов. Таким образом, они вырастают в лучших пилотов в мире, а североамериканская промышленность все производит и производит новые модели самолетов, с характеристиками которых не может сравниться ни один самолет, спроектированный в Старом Свете. Любой гребаный североамериканец может купить себе истребитель, сесть за штурвал и летать на нем, сколько душа пожелает, не беспокоясь о затрачиваемом на этот полет топливе, занимаясь оттачиванием мастерства своего пилотажа. Разумеется, в подобных условиях только больной на голову человек не станет лучшим в мире летчиком-истребителем. Поэтому они одним простым щелчком пальцев сбивают десятки япошек на Тихом океане и дерутся с нашими парнями, оставаясь некоронованными королями небес. А вы, ребята, этих самых королей в одно мгновение свалили на землю, они даже не успели сообразить, что произошло с ними, когда вы прижали их к ногтю! — восклицал в восторге майор Киммель, бесцельно перекладывая бутылку коньяка из руки в руку, словно забыв, что с ней следует делать.

Лейтенант Динго спокойно, с болтающимся между ног парашютом, подошел к майору, забрал у него бутылку коньяку и ударом донышка бутылки о каблук сапожка выбил пробку, и секунд на десять приложился к горлышку. Разумеется, меня ошеломила подобная наглость ведомого, и я быстро ухватил суть: если вовремя не принять меры, то итог этой наглости окажется более чем печальным и для меня, то есть мне не удастся промочить горло этим замечательным напитком с французских виноградников. Пришлось применить силу старшего по званию офицера и напомнить лейтенанту, что рядом с ним находится капитан, который также хочет насладиться солнечным напитком. Я выхватил бутылку из рук Динго и, запрокинув голову, стал пить. Коньяк, и правда, оказался превосходным. Не менее трети бутылки разместилось в моем животе, прежде чем Киммель вспомнил, что имеет звание майора, а я всего лишь капитан. Приказывать передать бутылку он не стал, а просто властной рукой спокойно взял ее из моих рук и тут же опробовал качество французского виноградного напитка.

— Ну и как вам удалось сбить эту североамериканскую пару, Зигфрид? — на малую долю секунды оторвавшись от бутылки, спросил меня Киммель, а затем продолжил вливать в себя великолепный французский коньяк, одновременно навострив уши, чтобы не пропустить самые интересные моменты из моего рассказа.

А мне рассказывать-то было особо нечего: не будешь же говорить своему командиру о том, что с этими североамериканцами мы поступили не совсем по-джентльменски, и когда наш истребитель приближался к ним, то, мерцая, представлялся попеременно BF109E и японским «Зеро». Тут даже смелый и бывалый пилот не сразу сообразит, что же происходит с ним: то ли его атакует враг, то ли ему все это только кажется. Пилотам из Североамериканских Штатов потребовалось несколько секунд, чтобы принять решение, как им поступить в данной ситуации. А мы с Динго оказались шустрыми парнишками, не дали времени североамериканцам спохватиться, разобраться в ситуации и вступить в схватку с нами. Мне потребовалось некоторое время, чтобы продумать, как правильно ответить майору Киммелю на его несколько нетактичный вопрос.

Но в этот момент из-за угла ангара появился инженер-техник Норт. За эти две недели из простого труженика он превратился в настоящего героя трудового фронта и был нарасхват, имя его не сходило с уст начальства и рядовых летчиков полка. Ни один инженер-техник не мог так хорошо перебрать двигатель истребителя, чтобы он превратился в более мощный и практически бесшумный агрегат. Обер-лейтенанта Норта освободили от обязанности инженера-техника по обслуживанию моего истребителя, назначили заместителем капитана Фромма, в обязанности вменили заниматься одной только переборкой двигателей истребителей полка. Сегодня половина истребителей нашего полка имела перебранные его руками двигатели, которые работали действительно надежно и мощно, значительно увеличив сроки их эксплуатации.

Поэтому я, отвечая на только что заданный вопрос майора, головой кивнул в сторону Норта, словно говоря, что эти золотые руки вот этого парня помогли нам с Динго победить североамериканцев. Ведь сегодня мы вылетали на истребителях, двигатели которых были одними из первых перебраны Нортом.

Немного захмелевший майор Киммель (ведь только офицер и настоящий джентльмен может за один присест влить в себя треть бутылки такого благородного и очень крепкого напитка, как коньяк, и при этом удержаться на ногах) по-своему понял мой кивок в сторону Норта. Некоторое время он еще постоял, в упор рассматривая меня каким-то рассеянным взглядом своих карих глаз, еще раз кивнул и чуть заплетающимся шагом отправился в штаб. Лейтенант Динго на лету перехватил мою невысказанную мысль и, бросив парашют на землю, неторопливой рысцой поспешил за майором, чтобы майор, не дай бог, случайно не вступил бы своими начищенными до глянцевого блеска сапогами в грязную лужу. Вскоре мой верный ученик, лейтенант Люфтваффе и ведомый одновременно, един в трех лицах, вернулся обратно с устным подтверждением того, что майор Киммель благополучно дошел до штаба и по дороге не столкнулся с подполковником Цигевартеном, который в полку прослыл настоящим блюстителем трезвости.

2

Утром следующего дня первая эскадрилья была поставлена на боевое дежурство. На взлетно-посадочной полосе постоянно находилось звено истребителей, готовое подняться в воздух по первому сигналу тревоги, а остальные звенья находились в готовности № 2, когда все пилоты были одеты в полетные комбинезоны, имели при себе личное оружие и не отлучались от своих истребителей на очень большое расстояние. Парни были готовы вылететь в любую минуту, им оставалось только получить приказ и идти на взлет.

Этим утром я лежал на спине в тени от крыла своего истребителя и, покусывая травинку, посматривал в ясную синеву неба, где буйствовало неистовое, но такое родное солнышко. Издалека послышался приближающийся шум двигателя штабного «Опеля». Повернув голову в этом направлении, я увидел только длинный хвост пыли, но не сам автомобиль. Однако вскоре «Опель» остановился недалеко от меня, и на траву ступили мужские ноги в отлично начищенных сапогах. Только один человек в полку носил такие сапоги, каждое утро ординарец начищал эти сапоги гуталином до идеального блеска, и этим человеком, разумеется, был майор Киммель. Сапоги остановились подле меня и носами чуть не уткнулись мне в нос. После вчерашнего мальчишника по случаю первой победы, который завершился далеко за полночь, я чувствовал себя совершенно разбитым и у меня совершенно не было желания даже реагировать на появление такого уважаемого лица, как начальник штаба полка. Сначала майор Киммель немного покашлял, стараясь кашлем разбудить меня или хотя бы вызвать во мне хоть какую-то реакцию на его появление. Но все, что я мог сделать в это отличное, но одновременно такое паршивое утро, так это только слушать, стараясь как можно дольше сохранять неподвижность тела. Поэтому первым пришлось заговорить начальнику штаба.

— Зигфрид, мы тут немного подумали, посовещались и решили предложить твоей первой эскадрилье одно небольшое дело, — не спеша заговорил майор Киммель.

Майор не закончил мысль и умолк на полуслове. Из-под крыла я увидел, как судорожно сжались его руки в кулаки. Потому что в этот момент лейтенант Динго, увидев автомобиль рядом с моим истребителем, резонно предположил, что к нам прибыло высокое штабное начальство, и решил поддержать меня морально своим присутствием. Он поднялся с земли, где отдыхал после вчерашней вечеринки (ему очень понравился вражеский напиток — виски), и решительно зашагал в нашем направлении. Выражение его лица выдавало серьезный настрой молодого офицера, а это не предвещало ничего хорошего ни мне, ни майору. Дело в том, что в последнее время лейтенант Динго стал очень сурово относиться к штабным офицерам, он на дух их не переносил их в моем присутствии. В эти моменты с парнем происходили странные метаморфозы, словно он снова возвращался в свое взбалмошное детство, становился нетерпимым к любому высказыванию штабников, начинал ерничать, кривляться, а в иных случаях открыто им грубить и хамить. Но все это происходило только в том случае, если офицеры штаба разговаривали со мной или передавали мне очередной приказ, а лейтенант Динго оказывался случайным или неслучайным свидетелем таких разговоров. Ничего подобного вообще не происходило, если штабные офицеры разговаривали по отдельности со мной или с лейтенантом Динго. Каждый случай подобного хамского поведения лейтенанта Динго по отношению к старшим офицерам заслуживал строгого дисциплинарного взыскания, но штабники хорошо понимали, что молодого офицера просто заносит в таких случаях, и потому не предпринимали никаких мер и не устраивали служебных разбирательств. А что касается Динго, то он, по всей очевидности, воспылал высоким уважением ко мне, но полагал, что эти старшие офицеры не оценивают должным образом моих боевых заслуг и обращаются ко мне, к его командиру, неподобающим тоном.

Чтобы избежать никому не нужных осложнений с Динго и позволить майору Киммелю до конца высказать мысль, я со стоном перевернулся на другой бок и взмахом руки дал понять лейтенанту Динго, что со мной все в порядке, никаких проблем с майором Киммелем нет и что он может снова возвращаться к своему истребителю.

— Тут из штаба армии поступил приказ на нанесение бомбоштурмового удара. Твой и Динго истребители на сегодняшнюю ночь мы превратим в штурмовики и на каждый из них подвесим по три авиабомбы по двести пятьдесят килограмм. — Краем глаза майор заметил, что лейтенант Динго возвращается на стоянку своего истребителя. Он свободно передохнул, опустился на колени рядом со мной и, расстелив передо мной карту, принялся объяснять детали боевого задания.

— Чтобы отвлечь внимание истребителей противника и чтобы вы смогли незаметно проникнуть на его территорию, — сказал он, — третья эскадрилья пролетит вдоль южного побережья Острова и совершит налет на одну из прибрежных деревень, где расположена одна из станций РЛС. А тебе с лейтенантом Динго в этот момент следует, не привлекая внимания противника, добраться вот до этой уэльской деревушки и уничтожить вот эти два рядом стоящих дома. — Карандаш Киммеля подчеркнул два строения на карте.

— Оба дома, — продолжал майор, — каменные, построены черт знает сколько веков назад, но в этот вечер, желательно в десять или чуть позже десяти часов, они должны обязательно взлететь на воздух. Почему в приказе особо оговаривается такое точное время нанесения удара, не знаю, но предполагаю, что, вероятно, какая-либо британская или уэльская шишка решила в этот вечер посетить родителей. Поэтому я надеюсь, что ты, Зигфрид, хорошо понимаешь, что подобные приказы выполняются в обязательном порядке!

День пролетел быстро. Когда стемнело, мы еще были заняты подготовкой ночного вылета. Пока вооруженны подвешивали бомбы на наши истребители, мы с Динго, склонившись над картой, изучали маршрут следования до цели, до деревушки в Уэльсе. Много времени отняло изучение планировки местности и расположения домов, а также имеющихся подходов для бомбежки. И только с наступлением полночи мы с Динго поднялись на ноги и отошли от стола. Мы отлично подготовились и прекрасно усвоили всю необходимую информацию о местности, в которой предстоит работать сегодня, знали все возможные подходы к деревне и важные точки маршрута нашего следования.

После взлета истребителей и выхода к побережью Северного моря всю остальную дорогу до цели полета мы пролетели на высоте семи-десяти метров над землей. Погода была чудесная, полная луна освещала нам сначала волны в море, а затем каждый холмик, канавку, когда мы летели над Островом. Мы летели уже в течение часа, и никто не встретился нам на пути, противник РЛС нас не засек. Правда, совершенно случайно, огибая одну из возвышенностей Острова, мы наткнулись на небольшое стадо спящих овец. Двигатели наших истребителей работали настолько тихо, что их шум не разбудил домашнюю скотину, а бодрствующий сторож только глазами проводил тени наших истребителей, скользнувшие прямо над его головой.

Когда наши BF109E на низкой высоте первый раз прошлись над уэльской деревушкой, конечной целью нашего полета было окончательно сориентироваться и определиться, точно ли в указанном месте находятся отмеченные на карте дома. Кругом было тихо и спокойно, жители укладывались спать или уже спали. Деревня была освещена плохо, уличные фонари не работали, но луна отлично высвечивала все необходимые нам детали. Сама по себе эта уэльская деревушка насчитывала около полусотни домов, разделенных между собой низкими заборчиками или декоративным кустарником. Нужные нам дома располагались в самом центре деревни, к ним вели две широкие улицы, одна из которых была центральной.

Между двух домов стояло четыре легковых автомобиля: видимо, гости уже прибыли на место, под охраной часового, который испугался нашего появления и попытался спрятаться под одним из автомобилей. В поведении этого британского солдата мне, конечно, не понравилась одна вещь: он сумел мгновенно определить, что над деревушкой пролетел вражеский самолет. И если он действительно бывалый солдат, то успеет поднять тревогу и второй заход нам придется совершать под вражеским огнем. С другой стороны, он может предупредить людей о нашем появлении, и тогда они попытаются бежать и скрыться. Иными словами, мы с Динго не имели права медлить с атакой, но и поспешать особо не требовалось. Только мы с Динго завершили разворот для нового захода на деревню, как над ней расцвел огненный цветок из разрывов зенитных снарядов.

Что же это были за люди, приехавшие погостить в родную деревушку, подумал я в этот момент, если их воскресную ночевку в родительских домах прикрывали две зенитные батареи… Одна из зенитных батарей развернулась с противоположной стороны деревни, а другая представляла собой четыре грузовика с четырьмя «Бофорсами», установленными в кузовах, и она непосредственно прикрывала эти два дома.

Небо над деревней сплошь заполонил дым от разрывавшихся зенитных снарядов. Вражеские зенитчики предпринимали все возможное, чтобы перекрыть наш прорыв к центру деревушки, где располагались нужные нам дома. Еще на подлете к этой стене разрывов я сообразил, что, если наши истребители попадут в нее, то будут мгновенно уничтожены. Данный эшелон с высоты был надежно перекрыт вражеской зенитной артиллерией. Времени на размышления не было, я приказал Динго отойти от меня в сторону, чтобы мы под сходящимся углом, вдоль двух деревенских улиц, могли построить атаку на центр деревни. Я резко бросил истребитель к земле, вывесил его на высоте в семь метров и, раскачивая с крыла на крыло в ритме танго, бросил машину в промежуток между двумя домами. Хорошо, что британцы, думал я, планируя свои деревни, строили улицы прямыми, как стрела, и достаточно широкими, чтобы между домами могли бы пролетать истребители BF109E, и тут же припомнил русские деревни с их кривыми улицами. Истребитель лейтенанта Динго, словно привязанный ленточкой, плотно следовал за моей машиной. Наши машины одна за другой скользили по деревенским улочкам, стремительно приближаясь к центру. В тот момент, когда машина оказалась в заранее рассчитанной точке, я резко задрал нос своего BF109E, одновременно нажимая кнопку сброса авиабомб, подвешенных под крыльями истребителя. Две двухсотпятидесятикилограммовые чушки авиабомб в высшей точке, на которую я поднялся, полетели на землю, но сразу не взорвались — взрыватели были установлены на пятнадцатисекундную задержку. Они нежно прильнули к земле и по инерции заскользили по деревенской улочке. Это скольжение продолжалось до тех пор, пока чушки не врезались в стены двух домов. Несмотря на то что все действие продолжалось доли секунды, я смог заметить, как одна из бомб скользнула в промежуток между двумя нужными домами и стерла с лица земли соседский дом, а вторая точно врезалась в заднюю стену нужного нам дома. Оба взрыва последовали почти одновременно, мой истребитель сильно встряхнуло взрывной волной, и я едва сумел удержать контроль над ним и повернуть в сторону. Покидая эту негостеприимную деревенскую улицу, я ушел на вираж вправо и по спирали стал набирать высоту.

Третья и четвертая бомбы, сброшенные малышом Динго, тоже поразили оба дома, один из которых был нашей целью, и оставили на их месте глубокие воронки посреди деревенских строений. Вся эта уэльская деревушка была разбужена взрывами, мужчины, женщины, дети и старики неодетыми выбегали на улицы в поисках укрытий. С ужасом в глазах они смотрели в темноту ночного неба, пытаясь отыскать вражеские бомбардировщики, но ничего не могли обнаружить. Война внезапно нагрянула в эту деревушку, в центре которой в небо поднимались четыре столба пламени и дыма. А вражеские зенитчики продолжали вести огонь, грохот их орудий и разрывы снарядов в небе вносили еще большую сумятицу в происходящее и наполняли ужасом сердца беззащитных людей.

Мы с лейтенантом Динго не спешили возвращаться домой, под фюзеляжами наших истребителей еще висели две бомбы, с которыми нельзя было идти на посадку. В этот момент из деревушки выдвинулись грузовики с автоматическими зенитными орудиями и крупнокалиберными пулеметами, они выстроились полукругом, тылом прикрывая уэльскую деревню, не прекращая вести постоянный огонь.

Мы с Динго оттянулись подальше от деревушки, всем своим видом демонстрируя, что покидаем место боя. Затем внезапно развернулись и, совершая противозенитные маневры, бросили машины в атаку на передвижную группу противника. Еще на подходе я заставил замолчать одну вражескую зенитку пушечным огнем и успел поджечь грузовик, стоящий рядом со второй зениткой. Следует честно признать, что британские солдаты смело сражались, они продолжали бой и тогда, когда огонь от грузовика уже лизал их ноги и спины. Я окончательно заткнул горло этой передвижной артиллерийской группе, сбросив на нее остававшуюся на борту авиабомбу. Она разорвалась и разметала все кругом, зенитчики и пулеметчики смолкли.

Наш внезапный налет на эту деревушку, принесший гибель важным британским чиновникам, заставил противника отреагировать. В воздух по тревоге были подняты «Спитфайеры», которые хотели перехватить наши машины, когда мы возвращались домой. Нам с Динго пришлось снова стричь траву животом и крыльями истребителей, касаясь верхушек колосьев и прочих трав. В результате британские РЛС, как ни пытались, не смогли нас найти, нас спасла темнота и скрывшаяся на время луна, нам удалось ускользнуть от преследующих «Спитфайеров».

Британцы обнаружили нас, когда мы уже приближались к побережью Северного моря. Они попытались зажать нас в клещи и не дать вернуться домой. Должен признаться, что этот бой доставил мне истинное наслаждение, я ничего не боялся, задание было выполнено, а вернуться домой мне с Динго ни один британский летчик был бы не в состоянии помешать, сколько бы их ни было. Выжимая то одну, то другую педаль и яростно работая штурвалом, я бросал машину из стороны в сторону, шел горизонтальным зигзагом, ни на секунду не забывая при этом, что до земли чуть более метра. Но не забывали об этом и британцы, они снижались до высоты в пятьдесят метров и осторожно атаковали нас с верхней полусферы, давали очередь из пушки или пулемета и тут же уходили на высоту. Первое время их огонь был неприцельным, то ли они спешили и не успевали прицеливаться, то ли просто боялись находиться на такой маленькой высоте. Но затем они приноровились, и их пушечные или пулеметные трассы пролетали все ближе и ближе к нашим истребителям, а иногда взрыхляли землю прямо перед машинами. Обстрел становился опасным: малейшее повреждение — и истребитель врезался в землю или становился неуправляемым, в любом случае мы уже не вернулись бы домой.

Первым пассивной обороны не выдержал мой молодой ведомый, лейтенант Динго. Парень сделал полубочку, а затем вошел в боевой разворот Иммельмана. Макс Иммельман был одним из лучших немецких летчиков Первой мировой войны, он всегда говорил, что такой боевой разворот следует выполнять на высоте 500–700 метров. Но лейтенант Люфтваффе Динго, по всей очевидности, не был лично знаком с Максом Иммельманом, поэтому не слышал и не знал о таком правиле. С высоты в семь метров над уровнем моря лейтенант Динго перевел свой истребитель в полубочку, а затем вошел в разворот Иммельмана, что оказалось полной неожиданностью не только для меня, но и для наших британских друзей. Выполняя этот боевой разворот, он нагло атаковал пару «Спитфайеров», только что отстрелявшуюся по моему BF109E. Один из британцев резко рванул ввысь: видимо, Динго повредил радиатор охлаждения двигателя британского истребителя. Я даже видел, как через некоторое время этот британец сорвался в штопор, из которого так и не вышел. А Динго, экий наглец, находясь в верхней точке боевого разворота Иммельмана, уже заходил в хвост другим британским загонщикам, которые никак не могли сообразить, откуда появился этот BF109E и что он тут вообще делает?! Прогремела пушечная очередь немецкого истребителя, и один из главных загонщиков, разматывая тяжелый и черный клуб дыма, отправился на знакомство и встречу с земной поверхностью.

Вот тут-то британские пилоты совсем озверели, восемь «Спитфайеров», не соблюдая никаких джентльменских правил ведения воздушного боя, всем скопом обрушились на молодого и несчастного немецкого парня Динго. Если «Спитфайеров» в этот момент было два или даже четыре, то они быстро разобрались бы с этим парнем, но восемь британских истребителей в основном только мешали друг другу нанести последний смертельный удар по истребителю этого молодого парня. А он так пилотировал свой BF109E, который, словно неопытный цыпленок, оказался в стае опытных ворон и так яростно вертелся в самом центре взбесившихся загонщиков, что ни один британец не мог попасть в него. В этот момент все они, очевидно, забыв обо всем на свете, думали только о том, как наказать этого наглого птенца.

Настало время размять свои старые косточки и мне. Мой BF109E с полуразворота свечкой устремился в небо, по пути двумя короткими пушечными очередями по четыре снаряда в каждой охладил пыл двух слишком увлекшихся игрой «охота на лисицу» британских загонщиков. Когда мы с Динго снова соединились на высоте, то нам противостояла несколько уменьшившаяся свора британских загонщиков, которые моментально сообразили, что теперь уже охота пойдет не на нас, а на них, и они тут же попытались увести из-под нашего обстрела свои «Спитфайеры». Эти ребята, видимо, уже успели достаточно повоевать и поднаторели в том, как следует вести себя в подобных ситуациях, три оставшиеся пары британцев стали быстро расходиться. Особо не торопясь, мы с Динго выбрали пару «Спитфайеров», которая выходила из боя, взяв курс в сторону южного побережья Острова, нам было с ними по пути, и мы решили атаковать их. Я стрелял только из пушки и выпустил десять снарядов, а BF109E Динго расцвел выстрелами из всего бортового оружия истребителя. Когда мы пересекали береговую полосу и ныряли в белую пелену Северного моря, за нашими спинами два разноцветных парашюта с британскими пилотами медленно скользили к земле.

3

По возвращении на родной аэродром мы доложили о выполненном задании, и никто больше не вспоминал об этом и не говорил по этому поводу ни со мной, ни с Динго. Так мы с моим ведомым никогда и не узнали, кого именно штурмовали в той уэльской деревушке в то памятное воскресенье и удалось ли нам кого-либо там уничтожить или нет. Правда, совершенно неожиданно нам засчитали по четыре сбитых британских «Спитфайера», поэтому мы на фюзеляжи своих BF109E нанесли по четыре звездочки, означавшие четыре сбитых вражеских истребителя, и по одному взрыву — за успешную штурмовку объекта. Полковник Цигевартен хотел было заполнить на нас наградные листы на «Медаль за храбрость», но сверху ему посоветовали не спешить и подождать с наградами.

С того воскресенья прошла неделя, а штаб армии продолжал хранить упорное молчание по этому поводу, и было очень похоже, что там об этом событии уже все забыли. Еще и потому для нас с Динго то воскресение стало памятным, что с тех пор на боевые задания мы начали вылетать по нескольку раз в день, в основном на перехват штурмовой и бомбардировочной авиации противника. Сотни и сотни британских бомбардировщиков «Галифакс» и «Ланкастер» покидали Остров и, тяжело нагруженные авиабомбами, медленно плыли к границам рейха, чтобы нанести бомбовый удар по гражданским или военным целям в городах и промышленных центрах нашего рейха. Если «Галифаксы» были устарелыми бомбардировщиками, то по крайней мере обладали достаточно высокой скоростью и имели сильное бортовое вооружение, одних только пулеметов «Браунинг» имелось на борту до восьми штук.

За вторую неделю боевых действий я увеличил общий счет сбитых мною вражеских машин на шесть — два «Галифакса» и один «Ланкастер», а также два «Спитфайера». Лейтенант Динго не отставал от меня, он сбил два британских истребителя — «Тайфун» и «Харрикейн», а также два бомбардировщика «Ланкастер». Еще две вражеские машины мы с Динго серьезно повредили в одном из воздушных боев, но британцы не свалились на землю, а с большим трудом перевалили за береговую полосу и скрылись в Северном море. Мы совершенно случайно столкнулись с этими машинами, у нас с Динго не было времени, чтобы окончательно добить этих поганцев, потому что мы спешили на выполнение основного задания в тот день. Вражеские самолеты были серьезно повреждены, но не сбиты, поэтому и записать их на свой счет мы не могли. Но зенитчики одной нашей береговой батареи неожиданно попытались записать их на счет сбитых батареей самолетов.

Командир полка, подполковник Цигевартен, будучи прирожденным летчиком, с лютой ненавистью относился поголовно ко всем зенитчикам на земле. Когда он случайно услышал, что эти «рожденные ползать» претендуют на британские самолеты, которые вышестоящий штаб отказался записать на наш счет, то он из одного только чувства противоречия написал новую заявку на эти самолеты и отправил ее в вышестоящую инстанцию. Подполковник Цигевартен был на сто процентов уверен, что никогда не получит ответа на этот свой запрос. Обычно офицер штаба, получив такую бумажку из истребительного полка, клал ее под зеленое сукно и тут же забывал о ней. Но не в нашем случае! Уже на второй день Арнольд Цигевартен держал в руках официальный ответ из вышестоящего штаба и, честно говоря, не знал, что с ним делать. Майор Киммель, человек, который не теряется в любой ситуации, забрал конверт из рук Цигевартена, надорвал его и прочитал ответ. В письме сообщалось, что два британских самолета-разведчика, подбитые летчиками десятого истребительного полка, упали в Северное море. Таким образом, мы с Динго увеличили свои личные счета сбитых самолетов еще на один самолет. Позже совершенно случайно выяснилось, что когда в штаб армии поступила наша заявка на эти поврежденные самолеты, то из штаба морского флота только что пришло сообщение. В этом сообщении говорилось, что эсминец, патрулировавший в Северном море, стал невольным свидетелем падения в море двух поврежденных британских самолетов. Дежурный по штабу офицер сопоставил эти два факта и направил в наш полк официальное подтверждение, подписанное командующим армией, согласно которому эти сбитые самолеты-разведчики закреплялись за десятым истребительным полком. А мы с Динго подумали, когда собственноручно рисовали дополнительную звездочку на фюзеляже истребителя, что дежурный по штабу офицер, по всей очевидности, в душе так же ненавидел зенитчиков, как и наш командир полка.

Все эти самолеты, которые были на моем счету, были сбиты в течение второй недели службы на новом месте. Росли, но не так быстро, разумеется, и личные счета сбитых самолетов летчиков первой эскадрильи, которых я тренировал дни и ночи напролет. С ними мне пришлось совершить немало вылетов на учебные задания, в ходе которых я делился с ними своим боевым опытом и навыками пилотирования истребителя. В течение этой недели летчики эскадрильи повысили уровень взаимопонимания, ведения группового воздушного боя, неуклонно рос их профессионализм. Они становились все более и более уверенными в себе и опытными бойцами, которые были способны принимать быстрые и правильные решения.

Британцы внимательно следили за развитием обстановки на авиационном фронте. Проанализировав свои потери бомбардировщиков, они пришли к весьма неутешительной мысли, что эти потери чрезвычайно высоки. В этой связи британское авиационное командование приняло решение о том, что во время налетов на рейх бомбардировщиков будут сопровождать истребители. Уже со следующей недели британские «Ланкастеры» тянулись к границам рейха в сопровождении «Тайфунов» или «Спитфайеров». Одна из таких комбинированных групп сумела прорваться к цели и успешно бомбить артиллерийский завод Круппа, были разрушены два цеха, и погибло много рабочих и инженеров. Наши истребители-перехватчики несколько раз пытались перехватить эту группу, но «Спитфайеры» успешно нейтрализовали атаки наших истребителей, позволив «Ланкастерам» выйти на цель и успешно отбомбиться.

Новость о таком успешном прорыве бомбардировщиков британцев была мгновенно доведена до сведения фюрера, который, спокойно выслушав доклад, потребовал, чтобы впредь ничего подобного не происходило. Фюрер вызвал Геринга и в нескольких словах объяснил этому борову, бывшему летчику, что его будущее напрямую зависит от того, как будет в дальнейшем воевать Люфтваффе и как будет защищать границы рейха. Герман Геринг тут же издал приказ по Люфтваффе, в котором потребовал от подчиненных заняться поднятием воинского духа немецких летчиков-истребителей по защите границ рейха. Помимо этого, в приказе Геринга перечислялись кары, которые обрушатся на головы воинских начальников и рядовых летчиков в случае невыполнения параграфов и положений этого приказа.

Поэтому, когда в полк поступил очередной приказ, в котором высшее командование потребовало активизировать действия полка и провести профилактическое мероприятие по уничтожению вражеских бомбардировщиков, командование полка впало в горестные размышления. Оно, разумеется, слышало об успешном прорыве британских бомбардировщиков, который, к счастью, имел место не в нашей зоне ответственности, и слышало о вызове Геринга в Верховную ставку для беседы с фюрером. Поэтому подполковник Цигевартен и майор Киммель, посовещавшись, решили свои головы доверить первой эскадрилье, летчики которой, по их просвещенному мнению, были лучше всего подготовлены для ведения боевых действий в воздушном пространстве, и приказ на исполнение был спущен в первую эскадрилью. Причем данный приказ не сопровождался советами и мнением штабного начальства о том, как следует его исполнять. Расписавшись о получении настоящего приказа, я несколько раз его перечитал, чтобы разобраться, в чем же его смысл. Получалось так, что на плечи первой эскадрильи возлагалась ответственность за сохранение воздушных границ рейха в неприкосновенности, по крайней мере, в зоне ответственности всего полка. Но неприкосновенность границы состояла из многих различных факторов, которые напрямую не подчинялись ни мне, ни командованию полка. Летчики моей же эскадрильи представляли собой самую последнюю ступень в иерархической организации охраны границы. Они непосредственно противопоставляли врагу свое мужество, знания и навыки, чтобы победить врага и не пустить его на территорию нашего рейха. Но я же не командовал станциями РЛС, которые контролировали воздушное пространство, в том числе и зону ответственности полка. Если они допускали ошибку и не проинформировали полк о появлении вражеских самолетов в нашей зоне ответственности, то как я должен был поступать в этом случае?

Я бросился в штаб полка за разъяснениями и указаниями, но встретил там глухое молчание и нежелание разговаривать со мной офицеров штаба. Парни были готовы нам помочь, но не знали как. Помогли разведчики, они недавно получили данные аэрофотосъемки, которую только вчера осуществил соседний полк. Аэрофотосъемка раскрывала некоторые вражеские секреты: на фотографиях красовались «Ланкастеры», сорок бомбардировщиков которых располагались на двух прибрежных аэродромах Острова, подальше в глубь побережья Северного моря. Аэродромы имели мощное зенитное прикрытие. К тому же рядом находился аэродром, на котором расположился полк «Спитфайеров», их использовали для охраны побережья Острова, и они часто ходили в прикрытии бомбардировщиков. Эти три аэродрома образовали треугольник со сторонами в тридцать-сорок километров.

Вместе с разведчиками проанализировав схему расположения этих аэродромов, я пришел к выводу, что в качестве профилактики можно было бы осуществить налеты на аэродромы с бомбардировщиками, уничтожение сорока таких машин было бы серьезным поражением для врага. Тем более что мы с Динго недавно осуществили бомбоштурмовой удар по одной уэльской деревушке. Тогда наши истребители выдержали нагрузку в три двухсотпятидесятикилограммовые бомбы. Восемнадцать таких бомб и пулеметно-пушечный огонь могли бы нанести серьезнейший ущерб противнику, а мы тремя парами истребителей могли бы осуществить мгновенную бомбоштурмовую атаку каждого аэродрома с бомбардировщиками. А одна пара с бомбами и пулеметно-пушечным огнем должна была бы блокировать аэродром со «Спитфайерами». План атаки на противника очень красиво смотрелся на бумаге, но я знал, как будет трудно выполнить это задание, всего было невозможно предусмотреть. Приходилось полагаться на удачу, а это штучка непостоянная, она может повернуться к тебе любой стороной. Подполковник Цигевартен долго изучал наше совместное с разведчиками творение, что-то мычал себе под нос, порывался несколько раз спросить меня о чем-то… А затем взял и просто размашисто подписал приказ на боевое задание.

4

В последнюю минуту перед вылетом на боевое задание к первой эскадрилье присоединился подполковник Цигевартен и принял на себя командование одной из групп, которая должна была штурмовать более дальний от побережья аэродром с бомбардировщиками. С момента прибытия в полк Арнольд еще не вылетал на боевые задания, а сейчас сердце летчика-истребителя не выдержало, и он, наплевав на все советы и рекомендации, решил принять участие в налете. Собрав три пары над аэродромом, он повел их к побережью Северного моря, в ходе полета выдавая последние инструкции пилотам по организации и очередности осуществления штурмовки. Я с Динго в этот момент уже летел над Северным морем, чтобы вражеские истребители раньше времени не поднялись бы с аэродрома, мы должны были начать их атаку несколькими минутами раньше начала общей атаки. Я связался по рации и узнал, что подполковник Арнольд Цигевартен присоединился к нам.

Если бы я только знал, какое количество истребителей базировалось на этом аэродроме, то обязательно прихватил бы с собой и вторую истребительную пару, хотя бы из другой эскадрильи. А сейчас, находясь на высоте всего в сотню метров, я наблюдал, как аэродром вырастал на моих глазах, по мере того как мы опускались, и удивлялся, какая замечательная трава выросла за это лето на нем. На ярко-зеленом сочном фоне отчетливо выделялась единственная взлетно-посадочная полоса. Вдоль ВПП в четыре ряда выстроилось около сотни «Спитфайеров» и «Тайфунов». Примерно пятьдесят истребителей прогревали двигатели, и вокруг них крутились механики. По всей очевидности, именно эти истребители и должны были сопровождать «Ланкастеры» в налете на наш рейх. Один из этих «Спитфайеров» чуть опередил своих коллег и уже выруливал на ВПП. Истребитель врага в воздухе в этот момент нам был бы ни к чему, ему нельзя было позволить взлететь. Я слегка опустил к земле нос BF109E и двумя короткими пушечными очередями в четыре снаряда вдребезги разнес двигатель этого истребителя. Потеряв движок, тот закружился на одном месте, с каждым витком замедляя ход. Его пилот выскочил из кабины и, сорвав шлемофон с головы, стал грозить мне кулаком. В этот момент рванул боезапас истребителя, в секунду превратив его в пылающий костер. Британский пилот, словно заяц, гигантскими скачками удирал подальше от пожара. Ни я, ни Динго ни разу не выстрелили по нему, ведь этот человек такой же летчик-истребитель, как и мы.

При повторе захода на ВПП вдали я увидел черные резервуары, где хранился авиабензин. Правда, они находились на достаточно дальнем расстоянии от служебных и жилых зданий авиабазы, но я не удержался и направился в их сторону. Первая же бомба накрыла эти баки, а я поспешил обратно, по ходу дела отделавшись от опасного и тяжелого груза. Одну бомбу я сбросил в центр взлетно-посадочной полосы, а другую — на вышку, где располагался командный и диспетчерский пункт. А лейтенант Динго все три свои бомбы направил на выстроившиеся вдоль взлетной полосы истребители.

Только что прозвучавшие пушечные очереди и пылающий костер на ВПП оказались настолько неожиданными для персонала британской авиабазы, что первоначально на ней ничего не происходило. Офицеры и солдаты так и застыли на местах, наблюдая за тем, как на ВПП пролетают два вражеских BF109E, поливая пулеметно-пушечным огнем истребители «Тайфун» и «Спитфайер». Этого времени нам с Динго хватило на то, чтобы поджечь по три машины, выстроившиеся вдоль взлетно-посадочной полосы. Несколькими минутами позднее британцы, словно джейраны в степи, поскакали по местам, согласно боевому расписанию. А среди гражданского и инженерно-технического персонала базы началась небольшая паника, которую мы с Динго поддерживали совсем короткими, весьма экономными очередями из пулеметов. Люди испуганно носились по территории базы, в ужасе задирая головы в небо, одновременно пытались рассмотреть в небе врага, убежать и спрятаться от него в убежищах, которые пока еще не были открыты. Истребители с черными крестами на фюзеляже и крыльях продолжали кружить над базой, неся на своих крыльях смерть и разруху.

Некоторое время спустя зенитчики базы добежали до своих «Эрликонов GDF-005» и крупнокалиберных зенитных орудий, а пилоты стали занимать места в истребителях. А наша пара BF109E продолжала метаться над авиабазой, усеивая свой путь телами британских офицеров и рядовых, а также горящими британскими истребителями. Мы с Динго несколько раз наискосок пересекали ВПП, не давая возможности британцам поднять свои истребители в воздух. Нам некогда было считать, какое количество «Тайфунов» и «Спитфайеров» горели на земле или замерли на ней, получив серьезные повреждения. Сделав очередной разворот на 360 градусов, я предпринял атаку на пока еще продолжающие ехать по земле «Спитфайеры» и «Тайфуны», а обер-лейтенант Динго отошел немного влево и всем бортовым оружием обрушился на выстроившиеся вдоль ВПП вражеские истребители. Я тоже стрелял экономными очередями из бортового оружия, пытаясь своим огнем поразить как можно больше целей на земле. Одна из атак принесла неожиданно отличный результат: пять вражеских истребителей прекратили свое метание по земле и металлоломом застыли на местах, где их застал обстрел, пуская в небо всполохи пламени и черные клубы дыма.

Землю все больше и больше заволакивало черным дымом от горящих британских истребителей, резервуаров с топливом и строений аэродрома!

А мы продолжали кружить над аэродромом, выискивая новые цели для атак, но в этот момент открыла огонь первая зенитная батарея, которая прикрывала аэродром с южной стороны. Она открыла шквальный, но неприцельный огонь малокалиберных орудий, первые разрывы снарядов пришлись далеко в стороне от нас, но постепенно стали сближаться к центру, чтобы окружить нас и расстрелять в упор. Мы с Динго, не сговариваясь, разошлись далеко в стороны, заняли разные высоты и продолжили каждый самостоятельно штурмовать подвижные цели на земле. Юркий истребитель Динго преградил дорогу к старту трем вражеским истребителям, а я — только одному, так как в этот момент мне пришлось повоевать со «Спитфайером», которому удалось оторваться от ВПП и начать набирать высоту.

Британские летчики наконец-то сообразили, что ровная поверхность аэродрома позволяет взлетать из любой его точки, а не только с ВПП. Вот мне и пришлось практически животом своего BF109E придавливать этого смельчака, не давая ему возможности свободно набрать высоту. Британец поелозил-поелозил под моим истребителем, пытаясь взять заход на высоту то с одной, то с другой стороны, но у него ничего не получилось, тогда он вынужденно плюхнулся на шасси своего истребителя и поломал их. Тридцать минут уже прошло с момента нашего появления над аэродромом, в течение тридцати минут ни один «Спитфайер» или «Тайфун» так и не оторвался от аэродрома и не ушел на сопровождение «Ланкастеров». Да и воздушное пространство над аэродромом пока оставалось в наших руках. Но приближалось время и нам собираться домой. Как вдруг за долю секунды обстановка в воздухе кардинальным образом поменялась: теперь уже нас не хотели выпускать из боя. Британские пилоты, используя все поле аэродрома, начали подниматься в небо из разных точек, которые мы уже не успевали перекрывать. Пока мы с Динго разбирались с одними «Спитфайерами», два других «Тайфуна» прорывались в небо. Вскоре в воздухе было более десяти «Спитфайеров» и «Тайфунов», и они не спешили идти на помощь «Ланкастерам», а в первую очередь хотели покончить с нами. Мы с Динго метались из конца в конец аэродрома, выделывая разные штучки-дрючки высшего пилотажа, но оторваться от этой пока еще неорганизованной, но очень злой толпы британцев не могли. Требовалось срочно предпринять что-нибудь такое, что могло бы отвлечь их внимание от нас, но в усталую голову ничего экстраординарного не приходило.

До сих пор не понимаю, как это мне удалось вернуться на родной аэродром, пролетев такое большое расстояние, когда сознание то возвращалось, то на глаза вновь надвигалась темнота. Но каждый раз, когда оно возвращалось и я мог контролировать свои действия, я всматривался в приборы панели управления истребителем и вносил необходимые изменения в курс следования. Одним словом, руки и ноги работали на полной автоматике и, по всей очевидности, вбитые в меня навыки пилотирования истребителя сделали свое дело — мне удалось вернуться домой.

Окончательно сознание вернулось ко мне, когда я заходил на посадку на аэродром в Оснаабрюкке. Сделав короткую пробежку, мой истребитель замер в самом конце ВПП, несколько перекрыв ее. Когда я убедился, что посадка успешно завершена, то головой откинулся на бронеспинку пилотского ложемента и уже сам закрыл глаза. Руки сильно дрожали, во всем теле разливалась непонятная слабость, и у меня не хватало сил на то, чтобы откинуть стопора блистера пилотской кабины и поднять стеклянный фонарь. Перед тем как закрыть глаза, я успел мельком заметить, что к моему истребителю сбегается народ. Видимо, скоро должна была вернуться группа истребителей, штурмовавшая аэродромы с британскими бомбардировщиками, и им была нужна свободная ВПП для посадки, а мой истребитель этому мешал. Эта мысль сверлила мне голову, но не было сил выжать тормоза и скатиться с полосы.

Я хорошо слышал, что люди, подбежав к машине, что-то кричали и советовали мне, но на меня стала наваливаться странная тишина, а перед глазами стояла чернота. Вскоре эти тишина и темнота поглотили мое сознание, а перед глазами то вставала, то гасла та страшная вспышка огня, пламени и дыма, когда взорвались баки с авиационным горючим. Я телом почувствовал, что мой истребитель начал медленно катиться — это, видимо, подбежавшие ребята сообразили, что нужно было бы поспешить с освобождением ВПП, и всей гурьбой покатили меня вместе с истребителем в сторону. Над головой послышались звуки двигателей нескольких истребителей, заходящих на посадку, а я вновь соскользнул в безвременье.

Когда я снова открыл глаза, то сразу понял, что нахожусь в медсанчасти полка. Палата не удивила меня, она ничем особенным не отличались от палат других лазаретов и госпиталей, в которых пришлось побывать Зигфриду Ругге за годы этой войны. Небольшой закуток, примерно в десять квадратных метров, с больничной койкой и тумбочкой для лекарств, два стула вдоль стены для посетителей и гардероб для хранения верхней одежды. К этому моменту я почувствовал себя совсем здоровым и мне совершенно не хотелось проводить время на больничной койке, поэтому я быстро поднялся на ноги и подошел к доисторическому монстру-гардеробу за своей одеждой. Но он оказался пуст, моей формы в нем не было. Я в нерешительности застыл на мгновение, про себя размышляя, где же она могла быть, как вдруг раздался негромкий стук в дверь палаты. Едва я успел повернуть голову, как дверь распахнулась и в палату вошла женщина бальзаковского возраста, в белом халате, она пронесла мимо меня мою аккуратно сложенную форму и стала методично раскладывать ее по полкам гардероба, а выглаженный китель повесила на плечики. Проделав эту работу, медсестра развернулась и направилась к двери, где уже находился второй мой посетитель.

Подполковник Арнольд Цигевартен вежливо пропустил в дверь даму, а затем повернулся ко мне и сказал:

— Зигфрид, что это с тобой происходит? Я столько времени проторчал в этой двери, наблюдая за твоим поведением, и не могу поверить своим глазам. Прекрасная дама спокойно покинула твою палату, а ты не сказал ей ни одного комплимента и не пытался даже завалить на койку. Раньше ничего подобного с тобой не бывало.

С этими словами Арнольд Цигевартен прошел в комнату, взял один из стульев, стоявших у стены, и уселся, широко расставив ноги. Подполковник внимательно осмотрел меня критическим взглядом бывалого солдата, что-то пробурчал себе под нос, хмыкнул и поинтересовался, что я собираюсь сейчас делать. Честно говоря, я уже раздумал покидать эту уютную и тихую палату, мне было бы неплохо снова забраться под одеяло, которое не успело остыть, и понежиться под ним часика два-три, чтобы хорошенько отоспаться. Но внезапное появление в палате командира полка, даже несмотря на то что он твой старый друг, могло означать только одно: время лечения и отдыха прошло. Не скрывая перед другом своего полного нежелания делать что-либо, я начал медленно и, как можно дольше растягивая время, натягивать на себя форму капитана Люфтваффе.

В штабе полка моего появления ожидали три незнакомых офицера, которым хотелось переговорить со мной. С первых же слов этот разговор стал напоминать больше допрос, чем беседу офицеров-джентльменов. Они даже не представились мне, а тут же начали задавать вопросы касательно того, как мне с обер-лейтенантом Динго удалось так успешно блокировать аэродром с вражескими истребителями. Отвечая на вопросы этих офицеров в общевойсковой форме, я кратко рассказал, каким образом мы вместе с Динго прорвались к этому аэродрому и в течение тридцати минут блокировали его. Офицеры не были удовлетворены этим кратким рассказом и попросили меня несколько подробнее осветить интересующие их моменты этой операции. По тону задаваемых ими наводящих вопросов, а также по общей тональности беседы можно было прийти к выводу, что офицеры не верили ни одному моему слову и не верили в то, что одной парой истребителей можно было успешно блокировать работу аэродрома, на котором базировались две дивизии вражеских истребителей. Вначале я пытался убедить этих людей в военной форме, которые к тому же не были профессиональными летчиками, что такая блокада возможна при совпадении многих составляющих — времени и неожиданности нападения, профессиональной подготовки и слетанности пары, ее наглости и удачливости, поведения противника, а также многих других составляющих. Но эти офицеры ничего не поняли из моих разъяснений, да они и, в принципе, не желали понять, что конкретно я говорил в своем рассказе. Они задавали вопросы с подтекстом и очень интересовались моими взаимоотношениями с обер-лейтенантом Динго.

Я уж было собрался подниматься на ноги, чтобы навсегда покинуть заседание так называемой «комиссии по морали и наградам», члены которой в беседе со мной должны были лишь определиться по вопросу, достоин или не достоин я награды, на которую представило меня командование полка. Почувствовав, что запахло жареным, в беседу, вернее сказать, в перекрестный допрос, вмешался командир полка. Подполковник Цигевартен своим мягким баритоном сообщил членам комиссии о том, что командующий Люфтваффе фельдмаршал Герман Геринг был лично проинформирован о бое, в ходе которого противник безвозвратно потерял двадцать семь бомбардировщиков «Ланкастер» и около двадцати пяти «Спитфайеров» и «Тайфунов». Фельдмаршал попросил подготовить ему информацию о том, какими именно наградами был награжден каждый участник этого боя. Члены комиссии молча выслушали информацию подполковника, так же молча подписали какие-то бумаги, лежавшие перед ними на столе, молча поднялись на ноги и молча покинули помещение штаба. А я стал понимать, что такое недоброжелатели и как с ними трудно бороться.

5

Я уже начал забывать Лизу, девушку, с которой познакомился на ужине в родном доме, когда заезжал туда по пути на новое место службы. Но она не забыла этой встречи и решила сама напомнить мне о ней и о начавшихся между нами взаимоотношениях. В этот день полк не планировал вылетов на боевые задания, и наши инженеры и техники занимались мелким ремонтом истребителей, устранением всякой мелочевки, а пилоты, с удобством расположившись под крыльями своих BF109E, сладко подремывали подальше от командирских глаз.

После сытного обеда в полковой столовой дремать стало вдвое приятнее. Правда, меня несколько насторожил звонок майора Киммеля и его странные слова. Мне, как командиру эскадрильи, на стоянке истребителя установили выносной телефонный аппарат для передачи и получения важных сообщений. Вот по этому аппарату и позвонил Киммель, который вначале произнес несколько ничего не значащих слов, а потом с хитрецой поинтересовался, почему это я все еще дремлю под крылом истребителя, а не несусь на крыльях любви в общежитие. На что, особо не задумываясь, я отшутился, что у меня нормальная ориентация, а с любовью в офицерское общежитие можно стремиться только к мужику. Тут майор Киммель как-то странно захихикал, потом сказал, что что-то не в порядке с телефонным аппаратом и повесил трубку. Знал бы я, что, разговаривая со мной, майор в бинокль рассматривал и одновременно наслаждался женскими формами атлетической фигурки Лизы, которая, не сгибаясь, тащила на себе два громадных чемодана. Тащить эти чемоданы ей пытался помочь штабной вестовой, выделенный, чтобы проводить девушку до моей комнаты в общежитии, но не смог оторвать их от земли.

Когда Лиза появилась в штабе, то она, разумеется, нос к носу столкнулась с подполковником Цигевартеном, которому и заявила, что приехала навестить Зигфрида, который наверняка соскучился по ней, и что пора ее ребенку обрести настоящего отца. Все штабные офицеры внимательно выслушали это заявление дамочки и тут же демонстративно начали затыкать уши пальцами, мол, ничего не слышу, ничего не знаю. Но через пять минут весь полк знал, что у капитана Ругге имеется внебрачный ребенок и что горе-папаша не хочет платить алименты. Но от подобных заявлений Лизы больше всего пострадала голова Арнольда Цигевартена, чтобы окончательно ее не потерять, он срочно и самолично разыскал дубликат ключа от моей комнаты в общежитии, выделил вестового, чтобы он проводил Лизу до комнаты, где и назначил ей проживание, от греха подальше.

После этого весь офицерский состав полка прилип к окнам и через бинокли наблюдал, как слабая женщина тащила свои чемоданы ко мне в комнату в офицерское общежитие. К этому времени во всем полку только один-единственный офицер не знал, что к нему на побывку приехала гражданская жена с еще не рожденным сыном. Разумеется, этим офицером был я, капитан Зигфрид Ругге.

Прибыв на место, Лиза первым делом выставила на улицу мою солдатскую койку с ее убогим постельным бельишком. К койке тут же подкрался каптер полка и осторожненько, хотя и у всех на виду, поволок ее в свою каморку, ведь когда-нибудь кому-нибудь пригодится и эта койка. А Лиза решила устроить демонстрацию военного дефицита: на базу стали прибывать гражданские грузовики, доставляя множество вещей непонятного назначения. Один из грузовиков доставил нечто громадное и неразборное, которое специальными талями протаскивали через окно в мою комнату на втором этаже. Пока я спокойно дремал под крылом своего истребителя, офицерский состав полка с напряжением через бинокли наблюдал за работой грузчиков, которые перетаскивали доставленные вещи на второй этаж. Некоторые офицеры даже спорили между собой, смогут или не смогут они перетащить на второй этаж все эти вещи. Смогли, но повредили подъездные стены. Лиза вызвала бригаду строителей-ремонтников, которая провела косметический блиц-ремонт комнаты капитана, а также быстро и культурно заделала все прорехи в подъезде.

Первая эскадрилья в жилом секторе авиабазы появилась под самый вечер, они шли спаянной ватагой — молодые, полные здоровья и физической силы парни. Всем им было чуть больше двадцати лет, но каждый из них уже провел немало времени в небе и не раз смотрел в глаза смерти, а сейчас эти парни шли по пешеходным дорожкам, и им казалось, что весь мир лежит у их ног. Они шли плечом к плечу, громко шутили, смеялись и чуть свысока посматривали на встречающийся им народ — офицеров и рядовых авиабазы, которые уступали им дорогу, прижимаясь к бордюру дорожки. Я, как командир эскадрильи, протягивал нити товарищества и братства, которые объединяли всех летчиков-истребителей.

Мы под крыльями истребителей провели немало часов, продрыхли завтрак и обед, а некоторые из парней не хотели идти на ужин. Вчерашний вечер нас сильно измотал, но чуть более пятидесяти сожженных на земле и в воздухе вражеских самолетов легким адреналином будоражили наши сердца и души. Поэтому мы не сговариваясь, а с улыбками и шутками, единым механизмом изменили направление нашего движения: теперь первая эскадрилья шла не в полковую столовую, а в офицерский бар, который недавно открылся на территории авиабазы и где можно было за деньги немного выпить и перекусить. Когда мы переступили порог бара, там находилось немного народу, поэтому мы могли сохранить единство и усесться все вместе, сдвинув три маленьких столика. Мы настолько были заняты своими мыслями, что не сразу обратили внимание на молодую особу, которая расположилась в дальнем углу бара, курила папиросы и пила какой-то незатейливый коктейль. Но первые появившиеся на общем столике коктейли разогрели воображение молодых парней, и вот тогда они первыми обратили внимание на следующие обстоятельства: женщина была привлекательна и одета в гражданское платье. Первым к ее столу рванул, разумеется, обер-лейтенант Динго, который думал и принимал решения быстрее многих людей, но был остановлен мною, так как я уловил что-то знакомое в силуэте ее фигуры.

Я приподнялся со стула и решительно направился к столику женщины. Через пару шагов я уже знал, кто именно расположился за дальним столиком. Если говорить честно, положа руку на сердце, то первое знакомство с Лизой не оставило в моей душе и памяти глубоких следов. Как любому самовлюбленному самцу, мне было приятно, что такая красивая женщина, как Лиза, обратила на меня внимание и в первую же ночь отдалась мне. А сейчас я даже не знал, почему эта женщина оказалась в нашем баре, и не имел ни малейшего представления, как мне вести себя в сложившихся обстоятельствах.

Лиза давно заметила появление нашей компании, но ничем не выдала, что ожидает какого-то человека, она не переставая курила и время от времени делала небольшие глотки коктейля «Маргарита». Когда мне оставалось сделать всего один шаг до ее столика, то она медленно поднялась на ноги и, устремив на меня взор своих зеленоватых глаз, протянула ко мне руки. Мы обнялись и поцеловались. Офицеры, собравшиеся в баре, встретили этот наш первый поцелуй негромкой овацией, потом многие из них говорили, что в этот момент на их глазах происходила романтическая встреча Ромео и Джульетты.

Ромео долго целовал Джульетту, затем оторвался от нее и, подхватив девушку на руки, вместе с ней покинул бар и помчался в офицерское общежитие, которое располагалось в этом же доме, но на втором этаже, и вход был с другого торца здания. Я почувствовал такое неистовое желание обладать этой женщиной, что забыл обо всем на свете и моим единственным желанием стало стремление как можно быстрее добежать до своей комнаты в общежитии, подальше от любопытных глаз. Во время этого бешеного бега несомая на руках Джульетта внезапно почувствовала возникшее неудобство, какой-то твердый предмет уперся в ее бок и начал тереть его. Чтобы избавиться от этого неудобства, Джульетте пришлось разомкнуть объятия на шее Ромео, освободить одну руку, чтобы убрать или отодвинуть в сторону этот твердый предмет. Проверка рукой показала, что женщинам следует с особой осторожностью относиться к подобному неудобству с мужской стороны, постоянно холить его и лелеять. Чем рука Лизы немедленно и занялась, доставляя массу удовольствия и Ромео, и самой Джульетте.

Это был настоящий взрыв адреналина, всю ночь мы не отрывались друг от друга, обнимались, ласкались, целовались и незабвенно любили друг друга. Иногда мне казалось, что целый мир непознанного сосредоточился в Лизе, я ни на секунду не мог оторваться от нее. Мы занимались любовью на широком и мягком пространстве, каждый по-своему упиваясь нашей объединенной любовью. То мы стояли на коленях, когда Лиза предпринимала немалые усилия, чтобы полностью лишить меня мужской силы и семени. То я нежно сжимал в объятиях эту прекрасную женщину, поражаясь мягкости, женственности и красоте ее тела, в душе удивляясь ее силе и настойчивости в стремлении объединить наш род и продлить на века его существование. Время от времени мне требовалась передышка, чтобы восстановиться и набраться новых сил для продолжения ласк женщины. Эти передышки Лиза использовала, она нежила и лелеяла меня, стараясь добиться, чтобы я быстрее восстановился и снова набрасывался бы на нее.

В какой-то момент нервное напряжение этой ночи любви превысило человеческие возможности, и память Лизы полностью раскрылась передо мной. Я внутренне содрогнулся от оглушающей новости: оказывается, Лиза не любила меня в истинном понимании этого слова, а рассматривала меня в качестве быка-производителя. Нет, у Лизы не было другого любовника, она вся от кончиков пальцев на ногах и до кончиков волос на голове принадлежала только мне. Она была готова забыть о своей собственной жизни, стать моей официальной женой или жить со мной в гражданском браке — ей это было абсолютно безразлично. Лиза была готова на все это, если я приму или усыновлю ее еще не рожденного сына, которого она вынашивала в своем чреве. Я не знал, кто был истинным отцом этого нерожденного парня, но твердо знал, что в свое время он появится на свет и Лиза станет ему хорошей матерью и вырастит из него настоящего немецкого мужчину.

Лиза уже знала мой ответ на это ее предложение: мне требовалось время подумать, я не мог сразу принимать положительное или отрицательное решение, но все равно она приехала ко мне, чтобы попрощаться и со мной, и со своей юностью. В глубине души она к тому же надеялась и на то, что я смогу каким-либо образом обеспечить ее настоящее и будущее, тогда она сможет не работать и заниматься только своим сыном. Разумеется, Лиза глубоко ошибалась в этом своем предположении: знакомый нам обоим Зигфрид Ругге, который сейчас находился в другой вселенной, не имел достаточно средств, чтобы взять на себя содержание Лизы и ее сына. Но я, новый Зигфрид Ругге, обладал средствами, чтобы помочь Лизе.

До конца ночи мы с Лизой не сомкнули глаз, несколько раз по телефону переговорили с ее агентом по недвижимости в Швейцарии, подписали с ним соглашение о покупке небольшого особнячка в Женеве и перевели на его счет соответствующую сумму рейхсмарок, и к утру Лиза стала обладательницей этого особнячка в Швейцарии с прилегающей территорией в один гектар.

Рано утром, когда большинство рядовых и офицеров авиабазы досматривали утренние сны, от дверей офицерского общежития отъехало старое такси и помчало Лизу на городской вокзал Оснаабрюкке, откуда в шесть часов утра в Женеву отходил экспресс, который должен был доставить ее в нейтральную Швейцарию.

Глава 3

1

После уничтожения такого большого количества британских бомбардировщиков и истребителей на аэродромах о летчиках нашего полка и, в частности, о летчиках первой эскадрильи много заговорили в прессе рейха. Имена летчиков, их фотографии и интервью с ними стали постоянно мелькать на страницах периодической печати. О них снимались киносюжеты для показа в выпусках новостей, которые можно было посмотреть в кинотеатрах рейха. Несколько раз журналисты пытались переговорить и со мной, чтобы подготовить материал о летчике-истребителе, чей личный счет сбитых самолетов противника поднялся до цифры более чем в сотню самолетов, таких летчиков в Люфтваффе насчитывалось около десятка. Но все эти попытки ограничивались первоначальным разговором, и ни одного интересного материала обо мне так и не было подготовлено. Может быть, это происходило потому, что, со своей стороны, я не проявлял особого желания рассказывать о своих подвигах, или потому, что вышестоящее командование особо не жаловало меня и всячески тормозило популяризацию моего имени. Зато лицо моего ведомого, обер-лейтенанта Динго, не сходило со страниц газет и журналов. Иногда сидишь себе в туалете и от нечего делать разворачиваешь газету или журнал, чтобы вскользь просмотреть последние новости с фронта или из рейха и… вот, нате вам — фотография обер-лейтенанта во весь разворот. Его улыбка стала хорошо знакома многим немецким женщинам и девушкам, они завалили беднягу письмами с выражением желания подарить ему ребенка, так что если бы он согласился, то стал бы отцом половины всего рейха будущего.

Что касается меня, то за время своего пребывания на этой Земле мне удалось более или менее акклиматизироваться, и я неплохо себя чувствовал на ней. Только это ведущаяся война рейха с другими державами мира несколько ограничивала мои возможности в передвижении между государствами, так как для пересечения границ требовались специальные штампы в паспортах. Я уже говорил, что перенос сознания из одного тела в другое произошел с некоторой потерей моих магических возможностей, но мне все-таки удалось сохранить кое-какие знания в этой области. Поэтому было не проблемой сфабриковать любое количество паспортов, чтобы я более или менее свободно путешествовал по этому миру и наслаждался жизнью. Но я привязался к людям, окружавшим Зигфрида Ругге, его жизнь стала моей жизнью, а его друзья стали и моими друзьями, поэтому я не мог бросить маму и сестру и навсегда исчезнуть из их жизни. Я не мог бросить обер-лейтенанта Динго, к которому сильно привязался и сам. Я воевал с британцами и североамериканцами, хотя мне до них не было дела, и я не хотел убивать их, я только защищал жизнь Зигфрида Ругге, а следовательно, и свою собственную. Я позволил событиям на этой Земле развиваться естественным образом, хотя был способен привнести в этот мир столько новинок вооружения, что рейх мог победить своих противников в течение последующего полугода. Но я не делал этого, потому что не был уверен в том, будет ли это справедливо и принесет ли счастье людям этой Земли. Я всегда придерживался мнения, что каждый человек выбирает свою собственную судьбу.

По ночам, когда тело Зигфрида Ругге отдыхало после очередного тяжелого дня, мое сознание бродило по миру. Время от времени оно соединялось с сознаниями других людей, и я в симбиозе с этими людьми предпринимал определенные действия. Таким образом, мне удалось познакомиться или, вернее сказать, близко сойтись с одним миллионером в Североамериканских Штатах, с политиком в Британии и одним виноградарем во Франции. Эти личные и деловые отношения позволили мне открыть счета в крупнейших банках ведущих стран мира и на этих счетах аккумулировать крупные финансовые средства. Деньги не просто хранились на счетах, а работали, я вкладывал их в развитие ракетной техники, которая со временем превратится в космонавтику, а также — в связь и телекоммуникации, будучи уверенным, что со временем они обернутся миллиардами. Я начал подумывать и о своем возможном возвращении в бескрайние просторы вселенной, но пока не мог этого сделать. Чтобы вернуться, скажем, обратно в звездную систему Желтого Карлика, мне требовались точные координаты этой системы в привязке к этой Земле, но где во вселенной располагалась эта звездная система, земные астрономы не имели понятия. Целую ночь по этому вопросу я общался с дежурным астрономом обсерватории в Гринвиче, но мы так и не поняли друг друга, этот парень никогда не слышал о звездной системе Желтого Карлика. Этот так называемый британский астроном ничего не слышал и о теории множественности миров, согласно которой во вселенной могут существовать миры, в которых развитие гуманоидных цивилизаций повторяется, но с определенными вариациями.

Так, что о возвращении домой мне было пока еще рано думать! Да и куда я должен был вернуться, где находился мой настоящий родной дом? Ведь я родился не в системе Желтого Карлика, а на Земле. Правда, не на этой Земле, где я сейчас нахожусь в облике Зигфрида Ругге. Хотя более сорока лет я не был на родной планете, но память моя сохранила, что на той Земле я родился после войны с Германией, которая началась в 1939 году и окончилась страшным поражением немцев в 1945 году. На этой Земле война началась только год назад, в 1942 году, войска и флот рейха практически блокировали Остров, иными словами, Британию. Люфтваффе давала прикурить британцам и, если бы не Североамериканские Штаты, то Остров давно был бы оккупирован рейхом.

Основным истребителем Люфтваффе был BF109, который обеспечил успех рейху и помог завоевать Польшу, Скандинавские страны и страны Северо-западной Европы. BF109 имел отличные характеристики, но и некоторые недостатки, которые выявились, когда этим самолетам пришлось совершать дальние рейды против британских истребителей в Битве за Остров в 1942 году. На смену ему пришел BF109E («Эмиль»), модернизированный вариант BF109, но с более сильным двигателем и пушечным вооружением. По своей конструкции двигатель BF109E почти вплотную приблизился к разрабатываемым в то время двигателями для реактивных истребителей, имел непосредственный впрыск топлива, степень сжатия увеличили с 6,5 до 6,9, усиленный турбонаддув, а нагнетатель получил автоматическую систему регулирования. Непосредственный впрыск снижал расход топлива, позволял использовать бензин с меньшим октановым числом, а мотор мог работать даже при отрицательных перегрузках. Из ранних вариантов этого самолета основными были BF109E-1 со 1075-сильным двигателем DB-601A-1, BF109E-3 — с более мощным двигателем, улучшенным бронированием и местом для размещения 20-мм орудия в развале цилиндров двигателя, а также BF109E-4 без мотор-пушки.

Немецкие пилоты считали «Эмиль» одной из лучших моделей BF109, которая превосходила британские модели «Спитфайера». Вооружение BF109E составляли две 20-мм крыльевые пушки MG-FF с боекомплектом в 60 снарядов и два 7,92-мм пулемета MG-17 с боекомплектом в 500 патронов на пулемет.

Впервые за штурвал BF109E Зигфриду Ругге пришлось сесть в феврале 1942 года, когда его перевели служить в эскадрилью SG 1 на Восточный фронт. Если бы не вовремя оказанная поддержка тогда еще старшего летчика, обер-лейтенанта Арнольда Цигевартена, то Зигфрида сбили бы в первом же бою, так как он растерялся и не знал, что делать. Разумеется, его детально инструктировали по вопросам психологии боя, советовали, как вести себя в бою, много говорили о преимуществах, которые имел BF109E, и о слабых местах русских самолетов. Несколько раз Зигфрид летал в разведку, разумеется, в этих полетах ему приходилось быть ведомым опытных летчиков эскадрильи, и он с дальней дистанции даже стрелял из бортового оружия по русским ЯК-9. Парень начинал чувствовать себя настоящим боевым летчиком. Но когда на ровный и строгий строй бомбардировщиков «Юнкерс-88», которые сопровождали истребители эскадрильи SG 1, обрушились четыре пары ЯК-9 и началась дикая кутерьма, в которой немецкие истребители пытались не допустить русские истребители к своим бомбардировщикам и которую называли воздушным боем, то Зигфрид моментально забыл о полученных инструкциях и советах опытных летчиков. В самые первые минуты боя он совершенно глупо расстрелял боезапас своего истребителя: одним нажатием пальца на кнопку он выпустил все пушечные снаряды и пулеметные очереди. А после этого ему пришлось начать борьбу за свою жизнь. Русские Иваны моментально сообразили, что перед ними новичок, и стали постоянно его атаковать, стараясь через него пробиться к бомбардировщикам. В конце концов истребитель Ругге был выбит из общего строя истребительного прикрытия, и русские Иваны стали отгонять Зигфрида все дальше и дальше от его товарищей, а он ничего не мог сделать в ответ. Иваны же могли сбить его в любую минуту, но продолжали упрямо гнать все дальше и дальше в одном и том же направлении, видимо, там находился их аэродром, куда они и хотели посадить истребитель Зигфрида Ругге. Мечта любого летчика-истребителя — продемонстрировать всем, что он классно владеет искусством высшего пилотажа, и пленить вражеского пилота вместе с его истребителем. Именно в тот момент, когда Зигфрид подумывал о том, чтобы в крутом пике к земле покончить с собой, к нему на помощь пришел BF109E с бортовым номером 23, который пилотировал обер-лейтенант Арнольд Цигевартен. Несколькими маневрами Цигевартен разогнал русские истребители и увел Зигфрида Ругге на родной аэродром.

Когда мое сознание перенеслось в Зигфрида Ругге, я многое отдал бы, разумеется, чтобы узнать, кто и с какой целью это проделал, но этот парень пилотировал BF109E. В доли секунды мне пришлось вспоминать руководства по эксплуатации и пилотированию аналогичных летательных аппаратов, которые я штудировал еще в юношеском возрасте, чтобы перехватить управление истребителем. Этот истребитель вначале показался мне допотопным и устаревшим устройством, но со временем я в корне изменил свое мнение об этой машине, в которой было немало недостатков, но и немало положительных качеств. Причем следует откровенно признать, что этот истребитель имел неплохое будущее.

Если в моем распоряжении имелся бы мощный компьютер, то я мог бы спроектировать космический истребитель, который в системе Желтого Карлика был наиболее популярным видом вооружения, так как эти тридцатитонные звездные корабли можно было использовать как в безвоздушном пространстве, так в атмосферах планет. Причем я не стал бы разрабатывать совершенно новый тип такой боевой машины, а постарался бы поэтапно модернизировать BF109E, чтобы приспособить земную науку и промышленность для производства подобных боевых машин. Первый шаг в этом направлении уже сделан, земляне познакомлены с нанотехнологией при доводке двигателей этих истребителей, которые благодаря этой технологии стали гораздо более экономичными и эффективными. Пока это нововведение малозаметно и нерешительно завоевывает позиции в немецкой авиационной промышленности, однако медленно и верно оно захватывает одну позицию за другой. Скоро капитан Норт получит новое назначение на пост заместителя главного инженера авиационной дивизии, и его инновация будет работать сначала на дивизионном уровне, а затем и на корпусном… чтобы вскоре завоевать всю промышленность рейха. После поражения рейха в этой войне нанотехнология захватит весь мир этой Земли, а господин Норт, так называемый изобретатель этой технологии, займет место министра промышленности и транспорта в новом правительстве Германии.

Но это уж я слишком глубоко залез в будущее этой Земли, а следовало бы заниматься своими баранами, а именно: как модернизировать BF109E, но не превратить его при этом в «чудо-оружие». Мне совершенно было не нужно широкое общественное внимание ко мне и к тому, что я собирался сделать. В мои планы не входило изменить ход истории и развитие человеческой цивилизации в этом мире. Рейх должен пасть, уступить место новой Германии и одновременно не мешать мне разрабатывать и внедрять в жизнь новые методы и технологии производства истребителей. Создание нового поколения BF109E означало бы, что мне и моим друзьям и коллегам было бы проще бороться за сохранение своих жизней.

В короткое время и при непосредственной помощи своего нового инженера-техника обер-ефрейтора Шульце, который заменил обер-лейтенанта Норта, я разработал и собрал прибор-датчик по преобразованию импульсов головного мозга человека в электрические сигналы. Этот прибор будущего своими габаритами и внешним видом ничем не отличался от других приборов и датчиков, имевшихся в большом количестве на BF109E. Датчики шлемофона принимали импульсы головного мозга пилота и передавали их на этот прибор, черный эбонитовый ящичек размерами 2 на 4 и на 10 мм, который эти импульсы преобразовывал в электрические сигналы, управляющие механическими тягами. Посредством этого прибора-преобразователя пилот получал возможность ментального управления истребителем. К сожалению, я пока не мог добиться того, чтобы во время работы головного мозга пилота по пилотированию боевой машины отключались бы механические тяги штурвала и педалей. Получалась несуразная картина — пилот сидел в кабине с закрытыми глазами, так ему легче было ментально пилотировать машину, а его руки и ноги продолжали двигаться в определенном режиме, словно невидимый кукловод руководил всеми этими движениями пилота. Эта проблема меня особо не беспокоила, любая группа квалифицированных авиационных инженеров-конструкторов могла решить ее в течение одной недели. Два таких ящичка вот уже около недели были установлены на моем и Динго истребителях. Своему ведомому я ничего не говорил об этих ящичках, а сам попытался во время полетов пару раз проверить, как работал преобразователь. Могу сказать, с горем пополам, но прибор все-таки работал, и его можно было бы использовать во время простых перелетов, когда не надо было принимать быстрых решений. Но для использования в воздушных боях этот прибор пока не годился. Из-за несовершенства шлемофона по приему и передаче ментальных импульсов требуемая информация не выводилась на сетчатку глаза, а также при последующем преобразовании ментальных импульсов в электрические сигналы происходили большие временные задержки. Эти задержки были совершенно непозволительны при мгновенно сменяющихся ситуациях воздушного боя. Естественно, вставал вопрос о разработке и создании более совершенного передатчика приема-передачи импульсов головного мозга пилота, который я еще в давние времена называл контур-шлемом.

Вся эта работа велась только в моей голове, мне не с кем было посоветоваться, не на кого было положиться, поэтому решение отдельных проблем осуществлялось с большим трудом. У меня не хватало свободного времени, чтобы обдумать какую-либо проблему, так как служба в полку и боевые вылеты требовали полной отдачи сил и знаний Зигфрида Ругге, которым я был в то время. Именно в это же время подполковник Цигевартен разработал новую методику ведения воздушных боев с применением так называемых «охотничьих пар». Применение на практике этой своей методики он, разумеется, не мог доверить никому, кроме своего старого приятеля, капитана Зигфрида Ругге и его ведомого обер-лейтенанта Динго. А это означало, что я должен был прервать на время все свои неотложные дела и заняться тщательным изучением плюсов и минусов методики Цигевартена.

2

Мой ведомый, обер-лейтенант Динго всегда хорошо знал, когда у меня по утрам плохое или хорошее настроение. Вот и в этот день, когда у меня было просто отвратительное настроение, эта каналья предложила мне и остальным пилотам эскадрильи смотаться на рыбалку. Для организации подобного мероприятия у Динго было все уже схвачено. Незадолго до этого он встретился с одним местным крестьянином, который владел небольшим участком земли, где протекала река, а в ней, конечно же, водилась рыба. По поводу рыбалки я переговорил с подполковником Арнольдом Цигевартеном, и тот согласился предоставить пилотам моей эскадрильи возможность немного отдохнуть и развеяться на свежем воздухе.

Ранним утром следующего дня мы, не позавтракав, всем составом толпились у КПП авиабазы, ожидая появления грузовика, который должен был нас доставить на место рыбалки. Проходившие мимо офицеры и рядовые с удивлением поглядывали на молодых парней, вырядившихся в полуцивильную одежду — кто-то из нас натянул на себя военные галифе с сапогами, а на плечи набросил гражданский свитер или куцый пиджачишко, на головах одних были гражданские кепки, а на головах других офицерские пилотки или фуражки. Иными словами, мои летчики в тот момент больше напоминали толпу оборванцев, а не военнослужащих.

Когда появился грузовик, парни с шумом и веселыми криками полезли в кузов. Проходившие мимо пилоты других эскадрилий, которые спешили на боевые дежурства, с завистью в глазах глядели на эту нашу веселую кутерьму. Весь полк уже прослышал о предстоящей рыбалке, предложенной обер-лейтенантом Динго, поэтому летчики и инженеры других эскадрилий под вымышленными предлогами появлялись у КПП авиабазы, чтобы своими глазами еще раз взглянуть на счастливчиков из первой эскадрильи.

Пока грузовик двигался по асфальтированному шоссе, все было в порядке, но когда потянулась проселочная дорога с ее ухабами и рытвинами, мы сразу же прочувствовали неудобство езды в грузовике без скамеек для сидения. Интендант полка на нашу просьбу о выделении грузовика для поездки на рыбалку быстро откликнулся и выделил нам грузовик с металлическим кузовом и без скамеек. Мы не брали с собой вещей, поэтому приходилось сидеть прямо на металлическом дне, а это было не только неудобно, но и холодно и жестко, да еще на каждом ухабе нас высоко подбрасывало, а кузов с большого разгона прикладывался к нашим тощим задницам. Но голь на выдумки хитра, и в конце концов мы изобрели позу «китайского кули», это когда ты сидишь на корточках, а руками держишься за борт грузовика. В такой позе снизу тебе ничего не угрожало, тряска на ухабах амортизировалась коленями, да и задница особо не страдала! Таким образом, наша поездка на рыбалку стала приобретать черты положительного и приятного времяпрепровождения.

Когда грузовик, торжественно подревывая мотором, въехал во двор старой мельницы, то нас радушно встретил ее владелец и хороший приятель Динго, крестьянин-немец с громадным животом. Он непоколебимо стоял на земле на своих ногах — тумбах посреди двора, смотрел на грузовик и никак не мог понять, почему это приехавшие к нему в гости парни продолжали оставаться в грузовике. А ребята были не в силах разогнуть свои колени-амортизаторы и встать на ноги, чтобы покинуть грузовик. Они сидели и смотрели на хозяина, глупо улыбаясь ему в ответ и моргая с беспомощным видом. Потом на весь двор послышался громкий хруст костей, это мы наконец-то решились оторвать свои руки от борта грузовика и подняться на ноги. Оставалось сделать один только шаг, взяться руками за борт грузовика и спрыгнуть на землю. Но сил на это все еще не хватало.

А рядом с грузовиком стоял белобрысый балбес рядовой с ярко-красными веснушками на лице, который был водителем этого грузовика и виновником всех наших мучений. Своей манерой вождения по проселочной дороге, когда летел на полной скорости, не пропуская ни одного ухаба и рытвины, он напрочь выбил из моих боевых парней всю былую смелость и кураж, на время превратив их в инвалидов. Балбес стоял, прислонившись к дверце кабины, небрежно поплевывал на землю и нагло улыбался. Этот рядовой был слишком молод для того, чтобы сообразить, что это именно он довел бесстрашных героев неба до такого плачевного состояния. Преодолевая боль и слабость, я первым шагнул за борт грузовика и, с трудом согнув колени, мягко приземлился. Вслед за мной этот передвижной и скоростной рефрижератор покинули и другие парни.

Бюргер, так звали местного хозяина и хорошего приятеля обер-лейтенанта Динго, улыбался во весь рот, когда мои ребята подошли к нему и стали здороваться, кулаками тыкая его в живот, и, приподнимаясь на носки, радостно хлопали по крестьянским плечам в косую сажень. Мужичище ожил и засуетился, стал приглашать всех отведать угощения, только что приготовленного настоящего крестьянского блюда. Одно из помещений своей мельницы Бюргер превратил в столовую и выложил на составленные столы выпечку с различными вареньями, творогами, молоком, сметаной и маслом, а также собственного изготовления колбасу и ветчину с десятком различных сортов чая и кофе. Хозяину не пришлось нас долго упрашивать сесть за стол, поездка на грузовике и свежий воздух сделали свое дело, аппетит разгулялся не на шутку, и не успел Бюргер моргнуть и глазом, как мы смели все со стола, не оставив даже крошки.

Настало время отправляться на рыбалку, толпа хотела тут же двинуться к речке, но неожиданно выяснилось, что для ловли рыбы требуются специальные принадлежности — какие-то удочки и спиннинги, которых у нас с собой, разумеется, не было. Ну, откуда, скажем, у летчиков возьмутся рыболовные снасти, когда у них кроме истребителей ничего за душой нет. К тому же в этот момент выяснилось, что куда-то запропастился наш главный советник, организатор поездки обер-лейтенант Люфтваффе Динго. Вот уже более получаса этот наглец не вертелся под ногами и не давал советов по поводу и без повода. Молодой человек пропал именно тогда, когда возник вопрос: где виновный и почему он заранее не предупредил, что для рыбалки требуются какие-то рыболовные снасти?!

Но Бюргер оказался хорошим и запасливым хозяином, он даже из этого положения нашел выход и предложил нам воспользоваться его удочками и спиннингами, он пригласил всю толпу в свою каптерку, где хранилось множество рыболовных снастей.

Мои ребята с видом знатоков заходили в помещение каптерки и долго выбирали рыболовную снасть. Они брали в руки то одну, то другую удочку, долго рассматривали удилища на свет, чтобы выявить скрытые изломы или неправильные изгибы этих удилищ или какие-либо другие аномалии. Я же поступил совсем просто: подошел к одному из стеллажей, закрыл глаза и взял первую попавшуюся в руку удочку. Во дворе рассмотрел ее более тщательно, эта снасть очень походила на инструмент для поимки рыбы, краткое описание которого я нашел в голове Зигфрида Ругге, удочка имела леску с грузилом, поплавком и рыболовным крючком. В этот момент я неожиданно и чуть ли не нос к носу столкнулся с Динго, который, разумеется, меня не заметил. Обер-лейтенант выходил из каптерки и в руках держал ультрасуперсовременный и, вероятно, самый дорогой в коллекции Бюргера спиннинг. Мой ведомый с умным видом подкручивал катушки на спиннинге, которые приятно жужжали, когда леска разматывалась или наматывалась на бобины.

Рыбаки первой эскадрильи с удочками и спиннингами в руках вышли во двор и по военной привычке построились в две шеренги, ожидая появления нашего главного экскурсовода, консультанта по рыболовному делу и главного рыбака по совместительству — Бюргера. К этому моменту обер-лейтенант Динго, по нашему общему решению, был разжалован и лишен всех своих рыболовных постов из-за своего пока еще неясного и им не объясненного исчезновения в ответственную минуту. Новый главный рыбак Бюргер появился во дворе вооруженный двумя удочками, и при виде нашего построения этот большой дяденька сильно засмущался и застеснялся. Необъятной пятерней он задумчиво погладил свой крестьянский затылок и, приняв решение, жестом руки пригласил колонну удальцов-рыбаков следовать за ним. Колонна по два человека в ряд замаршировала, как единый организм.

Бюргер оказался малоразговорчивым человеком, на протяжении всего пути с нами он общался одними только жестами. Когда колонна во главе с ним тронулась с места, то он направил ее не к затону у мельницы, а в противоположное от реки направление. Сначала мы прошли небольшой перелесок, по краю обогнули поле созревающей пшеницы, колосья которой вымахали почти в рост человека, а затем новый перелесок и вышли на берег реки. По всей очевидности, река дугой изгибалась вокруг пшеничного поля, вот мы и срезали наискосок эту дугу.

Место, куда привел нас Бюргер, имело прекрасный пологий берег. Склон был сплошь покрыт ракитником, другие деревья и растения здесь тоже были, но я их названий не знал. В одном месте кусты расступались и освобождали широкий подход к речной стремнине, что-то вроде пляжа. Только колонна ступила на этот песок, как Бюргер остановил ее и жестом дал понять, что мы прибыли на место и что можем расходиться и приниматься за рыбную ловлю. Мне с первого взгляда понравилось это местечко, где было много солнца, свежего воздуха и воды, а если судить по раздавшимся крикам и воплям ребят, им тоже понравилось это место. Сначала мы бесцельно бродили по песку, подходили к реке и прямо в обуви и одежде заходили по пояс в воду, при этом лица у парней были счастливые и восторженные. Нашлись умники, которые начали сбрасывать с себя обувь и одежду, чтобы зайти в реку и на середине окунуться с головой и даже немного поплавать. Хорошие пловцы купались настолько соблазнительно, что вскоре весь состав первой эскадрильи, сверкая незагорелыми спинами и голыми задницами, находился в воде и с громким гомоном, свистом и воплями гонялся друг за дружкой. Наверное, впервые этот берег видел такое непосредственное веселье и радость от сиюминутного удовольствия.

Я был капитаном Люфтваффе и командиром этих веселящихся в воде оболтусов и, разумеется, не мог ничего подобного себе позволить. Принадлежность к высшему офицерскому составу не позволяла опускаться до младшего офицерского состава, поэтому я остался на берегу и, сцепив руки за спиной, прохаживался взад и вперед по песочку.

Несколько раз во время этих проходов я натыкался на спину или живот Бюргера, пока не обратил внимания на то, что наш гигант чем-то очень сильно обеспокоен. Нет, он не метался по берегу и не пытался тащить из реки разбушевавшихся в воде парней, Бюргер озадаченно смотрел на меня, но чаще поглядывал на ребят, так и не желающих выходить на берег. Я сначала подумал, что мужик боится, что кто-нибудь из парней поскользнется в воде и утонет в этом лягушатнике, но присмотревшись внимательно к тому, как Бюргер почесывал затылок, понял, что гостеприимный хозяин переживает за то, что время проходит, скоро полдень, а рыбалка еще не начиналась. Я остановился, вложил два пальца в рот и резко выдохнул воздух: громкая разбойничья трель прорезала воздух. Веселье и игрища в воде мгновенно прекратились, и вся голозадая банда в мгновение ока выкатилась на берег, построившись передо мной в две ровные шеренги по ранжиру.

Проходя вдоль строя и всматриваясь в лица хорошо знакомых парней, я чуть засмущался, одновременно едва сдерживаясь от смеха: впервые в жизни передо мной по стойке смирно тянулась дюжина молодых парней, на которых не было ни клочка одежды. Я понимал, что годы службы в армии, когда еще в учебных подразделениях опытные сержанты и старшины выбивали из голов гражданских лиц все лишнее и ненужное для армии, именно тогда и были выбиты все понятия о скромности, целомудрии и невинности. Поэтому сейчас, когда молодые офицеры, проведшие в армии не один год, услышали призыв своего командира, они моментально забыли обо всем на свете, кроме своих служебных обязанностей, и бросились из воды, чтобы встать в строй и выслушать новый приказ командира. Разумеется, в данный момент этих парней совершенно не заботил их внешний вид или наличие одежды на теле, так как их головы были заняты только тем, как наилучшим образом исполнить приказ командира. Кивком головы я подтвердил свое удовлетворение быстротой выполнения приказа и в нескольких словах напомнил молодежи об истинной цели нашего пребывания в указанном месте. Затем попросил Бюргера приступить к инструктажу по вопросу организации и проведения ловли рыбы в данном водоеме, а в заключение общения с молодежью тихо приказал парням прикрыть излишнюю наготу.

Приказ был услышан, правильно понят и выполнен с ошеломляющей быстротой, парни прямо из строя бросились к своей одежде, в куче которой быстро отыскали трусы и тут же натянули их на свои чресла. Трусы оказались из породы так называемых «семейных», они были длиной до колен и изготовлены из материала с симпатичными белыми ягодками — то ли вишенками, то ли черешенками. От чужого глаза эти трусы надежно прикрывали то, чем так любят гордиться мужчины, но главное — сзади на поясе этих трусов имелась огромная наклейка с надписью большими черными буквами «Собственность Люфтваффе рейха». Именно поэтому мне нравится служить в армии — в ней никогда не бывает двусмысленности, если она и претендует на что-то, то всегда стремится обладать всем, как и в данном случае — армия положила глаз и на предмет нижнего белья, и на самого офицера.

Когда Бюргер начал инструктаж по рыбной ловле, все собрались вокруг него, включая и головную боль — обер-лейтенанта Динго. В глубине души успокоенный этим обстоятельством, я скинул верхнюю одежду и, оставшись в семейных трусах с белыми ягодками на черном фоне, блаженно растянулся на речном песочке. С утра песок хорошо прогрелся на солнышке, поэтому, вбирая всем телом его тепло, я чувствовал себя на седьмом небе и от удовольствия прикрыл глаза.

После инструктажа Бюргера половина рыбаков-практиков, следуя моему примеру, спокойно дремала на речном песке под лучами умеренно теплого солнца, а другая половина — романтики — со спиннингами и удочками в руках стремительно атаковала речные глубины. Романтики расселись рядком на песчаном берегу, забросили лески с крючками в воду и теперь сидели, стараясь особо не двигаться и не отрывать глаз от поплавков. В нашей общей компании обнаружилось и трое рыбаков-профессионалов, которые тихо пошептались между собой, а затем полезли в самую гущу ракитника, где они общались только жестами, а другим парням запрещали даже подавать голос вблизи своих рыбных позиций. На крючок без червя они поймали одну дурную плотвичку, долго обсуждали ее половую принадлежность, а затем также долго спорили о том, достаточно ли они наловили рыбы, чтобы ее хватило на ужин. Потом и в ракитнике все затихло. По всей очевидности, и неугомонные профессионалы заснули, как и рыбаки-практики и романтики на песчаном берегу. Переходя из дремоты в глубокий сон, я продолжал размышлять над тем, удобно ли спать, сидя на берегу, положив голову на согнутые колени, держа удочки в руках и с поднятыми веками наблюдая за поплавком?

Сон на открытом и свежем воздухе получился в цвете и с большим количеством оригинальных деталей. А приснилось мне большое авиационное конструкторское бюро. Сначала снились крупные планы: здание бюро — многоэтажное строение со множеством однотипных широких окон по фасаду, затем интерьер здания — большие и светлые залы со множеством чертежных кульманов, и лишь потом детали — множество людей в белых халатах работали у кульманов. Люди в халатах сосредоточенно работали, вычерчивая какие-то узлы и агрегаты, выводя на ватмане сложные схемы и проекции, а я в это время беседовал с одним среднего возраста мужчиной, который своим внешним видом очень походил на начальника отдела или генерального директора КБ. Мужчина был одет в приличный костюм и белую рубашку с галстуком, он походил на настоящего интеллигента и говорил со мной тихим и весьма убедительным голосом. Сначала изображение шло без звукового сопровождения, но когда внезапно появился звук, то мужчина говорил о необходимости выделения дополнительного финансирования для завершения работы, ведущейся КБ по моему заказу. Мужчина говорил и говорил, показывал мне различные сметы расходов и демонстрировал непонятные детали. Один раз он озвучил такие слова, как «преобразователь импульсов головного мозга», но я не понимал сути всего ведущегося между нами разговора и очень удивился, когда этот симпатичный мужчина упомянул о «преобразователе». Ведь даже во сне моя память отлично работала. При упоминании слова «преобразователь» она подготовила и выдала следующую справку: «Преобразователь импульсов головного мозга человека в электрические сигналы был разработан Зигфридом Ругге в 1943 году, собран, а затем установлен на истребители, которые пилотировали Ругге и Динго, обер-ефрейтором Шульце». Таким образом, никакого КБ я к этой работе не подключал и никаких денег за якобы проделанную работу никому не был должен платить. Как только эта мысль сформировалась и закрепилась в моей голове, лицо моего визави начало меняться — на моих глазах его нос и рот с губами начали удлиняться и выдвигаться вперед, лоб сплющился, а на голове стали расти такие симпатичные витые рожки. При виде всего этого безобразия, творящегося с моим собеседником, я перекрестился тремя перстами, плюнул через левое плечо, чтобы избавиться от нечистой силы. Цветовая насыщенность сна тут же поблекла, пропала четкость и контрастность изображения, появились сильные эфирные помехи, и в конце концов изображение исчезло. Я еще не проснулся, но в мое сердце холодной змеёй стала заползать сильная тревога: к чему это, когда снится всякая нечисть?

Окончательно ото сна меня пробудил сильный пинок в бок и поднявшийся вокруг громкий крик. С трудом разлепив глаза, я поднял голову и мутным, заспанным взглядом осмотрелся кругом, пытаясь разобраться в том, кто и за что бил меня сапогом и кто это кричит. А кругом творилось нечто непонятное, совершенный бедлам: по пляжу метались странные люди, которые своей верхней одеждой мало чем отличались от нас. Но, что особенно поразило меня, в руках они держали реальные армейские карабины и современные пистолеты-пулеметы, которые наставляли на моих заспанных парней, угрожая применить оружие, если они окажут сопротивление. Этих сумасшедших с оружием было человек десять-двенадцать, часть их разбежалась по пляжу и ракитнику, сгоняя моих парней на пляж, где и держали их под прицелом.

Я не знаю, когда и откуда эти безумцы появились на берегу реки и чего им надо было от нас, но их безответственное поведение, проявленное неуважение ко мне и моим коллегам и товарищам, а также прямые угрозы оружием мне совершенно не нравились. Я приподнялся на локтях и еще раз, прищурив глаза, осмотрелся вокруг, чтобы получше оценить обстановку. В этот момент из общей группы незнакомых оборванцев выбрался молодой человек и направился ко мне. К губам парня приклеилась ужасно пошлая улыбка голливудского актера-неудачника, а в руках он тащил тяжелый пистолет-пулемет «Суоми» финского происхождения. Один такой пистолет-пулемет мне однажды попался на Восточном фронте, он был таким тяжелым, что я с трудом его поднимал. Подойдя ко мне, этот актер-неудачник произнес длинную и непонятную тираду на совершенно непонятном языке, направил на меня ствол пистолета-пулемета и, не говоря больше ни слова, нажал на курок.

Я не успел испугаться или среагировать на выстрелы, два сгустка пламени вылетели из дула пистолета-пулемета и взрыли песок между моими голыми волосатыми широко расставленными ногами. Неприятное это дело, признаюсь вам, смотреть в дуло направленного на вас пистолета-пулемета. Адреналин так и забурлил в моем сердце, но я ничем не продемонстрировал своего возмущения подобным поведением и остался сидеть на песке. А мне так хотелось вскочить на ноги и двумя апперкотами свернуть набок рожу этому уроду из Голливуда, чтобы он почем зря не наставлял свое оружие на живого и нормального человека и не нажимал на курок, но я не пошел на поводу у своих эмоций. Вместо этого согнул ноги в коленях и поджал их, чтобы затем резко распрямить их и по ходу дела, зачерпнув босыми ногами песку и швырнуть пару горстей в глаза этому идиоту. Получив порцию песка в глаза, урод из Голливуда от неожиданности выронил пистолет-пулемет из рук, а ладонями начал тереть глаза. На некоторое время неудачник вышел из строя, чем я не преминул воспользоваться. Перекатом спиной по песку добрался до «Суоми» и схватил его в руки, вскочил на ноги и быстро огляделся. В центр пляжа мерзавцы с оружием согнали практически всех моих парней, окружили их плотным кольцом и о чем-то расспрашивали, время от времени угрожая карабинами и пистолетами-пулеметами, на меня они пока не обращали внимания. А мне нужно было как можно скорее освободиться от этого голливудского клоуна, чтобы затем заняться остальной группой. Сосновым прикладом «Суоми» я крепко долбанул неудачника по затылку, у него подогнулись колени, и он безвольным мокрым мешком свалился на землю. Теперь у меня было тридцать минут его бессознательного состояния, чтобы за это время решить вопрос с его друзьями и освободить своих парней.

Передернув затвор пистолета-пулемета, я прицелился в главаря банды и выпустил две очереди по три патрона каждая, три пули послал ему в левую и три в правую ногу. Выстрелы для бандитов оказались неожиданными, они замерли от изумления, повернув только головы в моем направлении. А главарь из-за страшной боли от ранений впал в шоковое состояние и грузно оседал на землю, теряя сознание.

Таким образом, группа нападающих оказалась на время обезглавленной, в армии никто кроме командующего офицера не имеет права отдавать распоряжения, а в этой группе, по всей очевидности, заместителей у главаря не было. Громким командным голосом я приказал бандитам бросить оружие и сдаваться. Некоторое время оборванцы мешкали с выполнением приказания офицера, может быть, это происходило потому, что язык, на котором я сформулировал и отдал приказ, оказался им незнаком, а может быть, и потому, что эти люди были настоящими бандитскими отморозками. В любом случае сейчас эти отщепенцы медлили с исполнением моего приказа, и я уже собирался открыть огонь на поражение, но в этот момент в песок упал первый карабин, за ним второй… и вскоре все отморозки стояли плотной гурьбой с поднятыми руками в окружении моих парней.

Молодцы мои парни!

Когда отморозки подняли руки вверх, парни моментально сообразили, что к чему, похватали с песка брошенное оружие и тут же направили его на сдавшихся бандитов.

3

Пока мы рыбачили, дремали на песке, а потом возились с этими клоунами из Голливуда, стало вечереть. Бюргера поблизости нигде не было видно, он не отреагировал на выстрелы, но, следуя предварительной договоренности с ним о времени ужина, мы поднялись с песка, натянули на себя цивильное рванье и отправились обратно на мельницу, таща за собой группу непонятных отморозков, их главаря с перебинтованными ногами на носилках и их оружие.

Дорога обратно на мельницу заняла гораздо меньше времени, чем утренний путь на пляж, к месту рыбалки. Но настроение у ребят было на высоте, ведь мы хорошо погуляли, повеселились, порыбачили и повоевали. К тому же трем рыбакам-профессионалам здорово повезло в самую последнюю минуту рыбалки — на простую удочку с червяком им удалось поймать настоящего сома. Если уж честно признаваться, то этого сома поймал обер-лейтенант Динго, мой ведомый, который посоветовал рыбакам-профессионалам насадить на рыболовный крючок простого червя, которого самолично откопал в ракитнике. Первый же раз и оказался удачным: удочку с червем забросили, и рыбное чудо-юдо не выдержало и клюнуло на червя. Сейчас двое молодцов на своих плечах тащили эту чудище.

Мельница Бюргера встретила нас безлюдьем и ароматнейшими запахами, раздававшимися из помещения, где мы завтракали поутру. Мы с парнями из моей эскадрильи были воспитанными и интеллигентными людьми, каждый помимо средней школы, аэроклуба и курсов обучения одиночного бойца, закончил летную школу. Поэтому мы не ринулись сломя голову ужинать, а вернули удочки и спиннинги в запасник Бюргера, отправились в туалет, помыли руки, дали перекусить пойманным партизанам и только после этого отправились ужинать сами. В течение тридцати минут мы молча насыщали наши желудки свежайшими крестьянскими продуктами, которые Бюргер выставил на стол — блюда из телятины, баранины и свинины в различных вариациях, сыр и картофель.

Я был очень голоден, но ел мало, так как меня все время отвлекала мысль о том, куда же пропали обер-лейтенант Динго и Бюргер. Последние два часа никто из нас их не видел. Динго исчез после того, как профессионалы поймали сома, а Бюргера не видели после инструктажа. Они не могли не услышать моих выстрелов, прозвучавших на пляже. Я еще допускал возможность, что Бюргер, как гражданское лицо, мог испугаться выстрелов и убежать подальше, чтобы спрятаться. Но что касается Динго, то он, как боевой офицер, не раз смотревший в глаза смерти, должен был вернуться на пляж и помочь нам в пленении врага. Но мой ведомый этого не сделал, что в свою очередь могло означать только одно: что Динго попал в тяжелое положение и, возможно, нуждается в нашей помощи. Чтобы прояснить исчезновение этих двух человек, мне ничего не оставалось делать, как прибегнуть к помощи искусства Императрицы, моей незабвенной тещи в прошлой жизни.

Очень тихо, чтобы на меня не обратили внимания парни, я поднялся из-за стола и отправился к затону у мельницы. Вечерняя темнота практически захватила уже весь небосклон, но у земли было еще пока достаточно светло, чтобы во дворе мельницы заметить сбившихся в общую кучку французов маки, находившихся под охраной двух наших вооруженных парней. Малоразличимой тенью я проскользнул мимо них и вскоре, стоя на берегу затона, я стал сосредоточенно вглядываться в черноту воды. Меньше чем через минуту в голове появился шум от повышающегося давления, а зрение полностью расфокусировалось. Незримой и бестелесной тенью мое сознание выскользнуло из тела Зигфрида Ругге, которое боком легло на землю, и стало набирать высоту. Витая над землей на высоте двадцати метров, я устремился к месту нашей рыбалки, одновременно стараясь перепрыгнуть в недалекое прошлое. Когда мое сознание замерло над пляжем, я понял, что немного переборщил с прыжком во времени — Бюргер на пляже инструктировал моих парней по правилам ловли рыбы. Я хотел было произвести новую настройку прыжка во времени, но тут же передумал, так как перемещаться следовало всего на пару минут вперед и можно было бы опять ошибиться. Поэтому замер над пляжем, решив дождаться реальных действий моих поднадзорных, Динго и Бюргера.

Завершив инструктаж, Бюргер подобрал с песка свои удочки и по берегу реки отправился вниз по течению, то есть он практически возвращался к своей мельнице. Отойдя на довольно далекое расстояние от нашего пляжа, этот хитрый крестьянин бросил на берег свои удочки, залез в прибрежный ракитник и вытащил оттуда превосходный спиннинг. Мне все стало ясно, и я сразу же потерял интерес к этому человеку: к рыбачившему Бюргеру всегда можно было бы вернуться и посмотреть, что он делал позже. Я постарался как можно быстрее вернуться на пляж и заняться наблюдением за обер-лейтенантом Динго.

* * *

А Динго, раздевшись до семейных трусов, кайфовал: много плавал и бесконечно нырял в реке, брызгал водой на товарищей, от избытка сил и переполнявшей его радости орал и бил ладонями по воде. Выбравшись синющим из воды, когда она уже слегка подостыла для купания, обер-лейтенант погрелся немного на песке и тут же поспешил на помощь рыбакам-профессионалам. Он подходил к ним то с одной, то с другой стороны, давал советы, а иногда нагло лез под самые руки рыбакам, торопясь помочь им перехватить удилища или забросить в воду леску с рыболовным крючком. Рыбаки-профессионалы не нуждались в его помощи, они его отпихивали, больно толкали в спину, а иногда острым словцом посылали очень далеко, но Динго не обижался, ему было слишком хорошо, чтобы пускать в дело свои кулаки. Именно он подсказал профессионалам о необходимости насаживать червей на рыболовный крючок и одолжил им своего единственного червя, которого тут же приговорили. Когда сом купился на червя и заглотил крючок, Динго нырнул в омут, чтобы проверить, надежно ли заглочен этот несчастный рыболовный крючок, и принял самое непосредственное участие в подъеме этой большой рыбы на поверхность и извлечении ее из воды. Когда сом оказался на берегу, мой ведомый тут же потерял интерес к рыбе и к рыбакам, ее поймавшим.

В поисках новых приключений и развлечений Динго отправился вверх по течению реки, но в тех местах рос один только ракитник и ничего интересного не было. Неохотно парень развернулся и отправился в обратный путь, но, сделав пару шагов, почувствовал себя усталым. Он на секундочку присел, спиной опершись на деревце и, незаметно для себя, заснул.

Через пару часов парня разбудил чужой взгляд, устремленный на него, и глухо прозвучавшие вдалеке выстрелы. Открыв глаза, он увидел перед собой лишь спокойную гладь воды и, навострив уши, прислушался. Над рекой повисла тишина, но за спиной Динго, в кустах, в этот момент послышался треск сломанной веточки. Чтобы проверить, есть ли у него кто-нибудь за спиной, Динго медленно принялся разворачиваться, как вдруг на голову ему обрушился приклад карабина.

С двадцатиметровой высоты я хорошо видел, что прикладом карабина моего ведомого ударил оборванец из той же самой группы, с которой в данную минуту мы сражались на пляже и которую уже практически одолели. Этому отморозку было трудно промахнуться, так как он стоял прямо за спиной Динго, правда, для нанесения удара несколько мешало деревце, на которое опирался ведомый, но приклад все же угодил парню по затылку. Глухо застонав, Динго откатился в сторону от деревца, переваливаясь со спины на живот, и потерял сознание. Оборванец осмотрелся, осторожно обошел деревце и, подойдя к парню, лежавшему без сознания, носком грязного ботинка повернул залитую кровью голову Динго лицом к себе. Увидев его лицо, оборванец радостно поцокал языком и, взяв моего ведомого за ноги, потащил вниз по склону, к реке.

У самой кромки воды отморозок остановился, проверил биение пульса на шее у Динго и, отложив карабин в сторону, начал стаскивать с него семейные трусы. Оголив задницу моего ведомого, он ладошкой ласково похлопал по ней и, выпрямившись, бандюга начал расстегивать ширинку своих штанов, радостно улыбаясь при этом. А я на своей высоте практически сходил с ума: этот грязный отщепенец собирался изнасиловать моего друга, которому я не способен был помочь. Бестелесные существа лишены физических характеристик, поэтому не в состоянии вмешиваться в жизнь реально существующего мира. Спикировав с высоты, я несколько раз пронзал тело бандитского отморозка в районе сердца, но он даже не заметил этого, так же как не видел моего бесполезного трепыхания перед его лицом. Страшная минута неумолимо приближалась, бандит-насильник достаточно обнажился, сделал шаг вперед и начал сгибать колени, чтобы встать между широко раскинутых ног моего друга. Его колени еще не коснулись земли, когда Динго стремительно извернулся и правой ногой нанес удар в самое уязвимое для насильника место, в его пах.

Удар в пах получился таким неожиданным и таким сильным, что тело бандита подбросило высоко вверх и швырнуло в воду реки. Динго мгновенно оказался на ногах и, словно разъяренный тигр, последовал вслед за отморозком в воду. Борьба в реке продолжалась недолго и, разумеется, закончилась поражением бандита, очень скоро мой ведомый вышел на берег реки, волоча за собой труп отморозка. Оставив труп на берегу наполовину притопленным в воде, Динго первым делом разыскал свои семейные трусы и тут же надел их. Потом нагнулся и взял в руки валявшийся на земле карабин бандита, внимательно его осмотрел, поднял дулом вверх и, прицелившись в меня, нажал курок. Послышался резкий и сухой щелчок, осечка.

В этот момент со стороны берега послышался скрип тормозов и гулкий удар. Обер-лейтенант прислушался и с карабином в руках бросился вверх по берегу. Через короткий промежуток времени, преодолев заросли ракитника, он выскочил на грунтовую дорогу, проходившую вдоль реки. Некоторое время парень стоял на дороге и, решая, в какую сторону бежать, посматривал то в одну, то в другую сторону дороги, пытаясь вспомнить, с какой стороны послышались скрип тормозов и удар. В какой-то момент ему показалось, что справа что-то желтеет, и он решительно побежал в эту сторону. За поворотом дорога шла под сильный уклон и поворачивала влево. В самой низкой части уклона виднелся желтый автобус, которым обычно по утрам и вечерам перевозили школьников и который сейчас съехал с дороги и стоял сильно наклонившись, уткнувшись носом в большое дерево.

Картина дорожного происшествия производила печальное впечатление, и у Динго мелькнула мысль, что там, возможно, пострадали дети, и он помчался к автобусу. Подбежав ближе, он первым делом попытался проникнуть в салон, чтобы помочь детям. Но двери автобуса были плотно закрыты, а за стеклами ничего не было видно и слышно. Тишина стояла такая, что обер-лейтенант слышал только свое дыхание. Динго медленно обошел кругом автобус, надолго задержался у места его столкновения с деревом, осмотрел помятости и через переднюю решетку руками ощупал радиатор охлаждения двигателя. Если внешняя обшивка автобуса и пострадала, то мотор остался в неприкосновенности. И тут в Динго родилась уверенность, что повреждения не очень серьезные и что автобус остался на ходу. Кабина водителя была настежь распахнута, а ключ торчал из-под панели приборов. Парень по ступенькам залез в кабину, немного поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее, и повернул ключ в гнезде зажигания. Мотор автобуса схватился мгновенно и вскоре уверенно порыкивал, словно застоялся на месте и сейчас подгонял водителя с выездом на проезжую дорогу.

* * *

Я успел вовремя вернуться в тело Зигфрида Ругге, так как ребята уже хотели разыскивать меня, чтобы узнать, когда и каким образом мы вернемся в полк. Бюргер объявился всего пару минут назад, но вел себя так, словно все время находился рядом с нами и ни секунды не отсутствовал черт знает где. Его почему-то очень интересовали плененные нами оборванцы, он не отходил от них, всматривался в их лица и все время неоднократно повторял: «Маки, маки».[1] В какой-то момент он ринулся к телефонному аппарату, который был установлен в его спальне на мельнице, но вскоре вновь появился во дворе и на мой вопрос, что с телефоном, безнадежно махнул рукой и сказал, что с телефоном все в порядке, а вот телефонная линия с городом оборвана и будет восстановлена только завтра утром.

А меня крутило, выворачивало и постоянно тошнило из-за долгого пребывания вне тела Зигфрида Ругге. Долгое отсутствие сказалось на качестве симбиоза двух сознаний, ухудшилось взаимодействие базисного сознания Зигфрида с моим собственным сознанием. Нет, мое сознание не отторгалось базисным сознанием Зигфрида и не воспринималось им враждебно, так как базисное сознание Зигфрида не могло существовать самостоятельно. Если такое и происходило, то человек с таким сознанием превращался в растение, становился старой развалиной без единой мысли в голове. Когда сознания пребывали в отрыве друг от друга, то в каждом из них происходили качественные изменения, которые не согласовывались между собой. Результат несогласованности выражался в сильной головной боли, в дискоординации движений тела.

С большим трудом я поднялся с земли, распрямил плечи, потер виски и долго откашливался. Ночная прохлада — а тело Зигфрида, пока я витал в облаках, разыскивая Бюргера и Динго, долго лежало на земле скрюченным, без движения, и результат был налицо — я оказался немного простуженным. Сделав пару физических упражнений, чтобы согреться, я отправился во двор мельницы успокаивать своих ребят и пообещал им, что скоро отправимся в полк. На улице уже стемнело, и на небе появились первые звезды. Бюргер, словно никогда и никуда не пропадал, крутился во дворе, силой вкладывая в руки парней завернутые в лощеную бумагу сэндвичи. Он, видимо, помешался на еде и за один только день сумел запихать в парней столько пищи, сколько они не съедали за неделю. Убедившись, что с ребятами все в порядке, я продолжал пристально смотреть на полотно проселка, уходящего в темноту наступающей ночи. Чтобы успеть до двенадцати ночи вернуться в полк (в это время кончалась наша увольнительная), нам нужно было уже сейчас отправляться в путь.

Но обер-лейтенант Динго не подвел меня и в этот раз: вскоре на проселке мелькнул отблеск света от автомобильных фар, а затем эти фары стали быстро приближаться к мельнице.

4

Как только обер-лейтенант Динго остановил автобус в раскрытых воротах мельницы, ребята принялись рассаживаться на места. Я попросил Бюргера накормить голодного обер-лейтенанта, а сам стал заниматься вопросами загрузки автобуса. Первым делом на задние ряды салона автобуса отправил наших пленников, которые волокли с собой и носилки с главарем банды, которому я прострелил ноги. Главарь был совсем плох и метался между жизнью и смертью, он то впадал в беспамятство, то с с болезненным криком выходил из него. У больного был жар, в горле совсем пересохло, но ни один из его товарищей или подчиненных не шевельнул рукой, чтобы его помочь ему. На долю секунды во мне проснулась жалость к этому человеку, который страдал от боли, поэтому я подошел к носилкам, и пока его отморозки заходили в салон автобуса, приложил ладонь правой руки к его шее. Виртуальный кибер-доктор моментально впрыснул лошадиную дозу обезболивающего, обеззараживающего и снотворного лекарств, главарь дернулся телом и тут же заснул. Чьи-то руки подхватили носилки с этим раненым мужиком и потащили на задние сиденья салона автобуса.

Скоро мы прощались с Бюргером, который вошел в автобус и всем стал пожимать руку. Когда подошла моя очередь, он ударил себя ладонью по лбу и, словно вспомнив что-то, спрыгнул с автобусной ступеньки и скрылся во тьме ночи. Я собрался было закрывать двери автобуса и отправляться в дорогу, как из темноты вновь появился наш друг и главный рыбак Бюргер, тащивший на плечах огромную бутыль с белой жидкостью. С помощью ребят, вышедших к нему на помощь, он затащил бутыль в автобус и поставил ее у моих ног. В этот момент меня распирала благодарность к Бюргеру, который догадался, что по дороге обратно в полк ребятам будет нечего пить и они с удовольствием попьют его крестьянского молочка.

Пришел обер-лейтенант Динго, который лаконично доложил, что перекусил, отдохнул и готов приступить к исполнению обязанностей водителя автобуса.

Вернуться в полк мы были обязаны до двенадцати ночи, когда кончались наши увольнительные, поэтому каждая минута была на счету. Любая задержка в пути могла фатально сказаться на времени возвращения. Поэтому я решил обойти кругом наш автобус и посмотреть, как он выглядит со стороны. В принципе, автобус, как обычно все школьные автобусы, был окрашен в яркий желтый цвет. Спереди были видны следы небольших повреждений из-за столкновения с деревом. В голове у меня мелькнули две мысли. Первая: дорожная полиция обязательно заметит повреждения, и второе: она наверняка заинтересуется тем, что это делает школьный автобус на дороге в столь позднее время. Эти два обстоятельства требовали немедленного своего устранения, а иначе мы никогда не доберемся до авиабазы и постоянно будем объясняться с дорожной полицией. Поэтому я еще раз внимательно осмотрел повреждения и несколько раз щелкнул пальцами рук. Металл обшивки и поврежденных деталей ожил, зашевелился, начал оплывать, расширяться. Повреждения на глазах исправлялись, дыры и прорехи в металле заделывались, и вскоре передняя часть автобуса выглядела как новенькая, даже желтая краска восстановилась. Я снова щелкнул пальцами и закрыл глаза, пытаясь вообразить, в какой цвет выкрасить наше только что отремонтированное транспортное средство. Когда открыл глаза, то передо мной стоял туристический автобус, окрашенный в серый цвет с перламутром. Удовлетворенно кивнув головой самому себе, я на всякий случай затемнил стекла автобуса, так чтобы снаружи никто не мог разглядеть, что творится внутри салона и что за люди в нем располагаются.

Таким образом, все было готово для отправки в обратный путь! Крепко пожав Бюргеру его крестьянскую пятерню, я по ступенькам поднялся в салон автобуса. Динго, еще раз осмотрев салон, где разливался приятный полусумрак, мягко подсвечивали лампы, а в удобных креслах уже дремали некоторые парни, занял водительское место, запустил двигатель и закрыл двери автобуса. Автобус мягко тронулся с места.

Первый час дороги мы проспали, а второй болтали. Затем кто-то из парней проголодался и решил перекусить. Вслед за ним разворачивать бутерброды начал второй, третий… и вскоре весь автобус жевал бутерброды, выданные нам в дорогу Бюргером. Но тут выяснилось, что бутерброды без жидкости плохо пережевываются и с трудом заглатываются. Тогда я вспомнил о молоке Бюргера, нагнулся и поднял бутылку с пола, удивляясь тому, насколько эта бутыль была тяжела, наполнил молоком стакан первого парня, который тут же залил молоко в свое горло. Сначала лицо парня дико искривилось, а глаза полезли на лоб, но взгляд лучезарно заискрился, он хотел было рукавом рубашки вытереть губы, но вовремя одумался и несколько нерешительно снова протянул руку со стаканом ко мне. Автобус был полон людей, которые еще не пробовали крестьянского молочка Бюргера, поэтому я решительно отказал этому парню и налил молока другому. Кончилось тем, что молоко Бюргера внезапно захотели попробовать все пассажиры автобуса. Я с детства не любил молока, поэтому даже и не думал пить молоко Бюргера. Да и водитель нашего автобуса Динго из-за сплошной темноты (из-за угрозы бомбардировок были отключены осветительные уличные фонари) не мог отвлечься от дороги, поэтому ему тоже не удалось попробовать этого молока. А парни в салоне ожили и внезапно почувствовали настоящую страсть к молочку Бюргера, они сидели на местах и держали в руках стаканы с молоком. Некоторые выпивали молоко одним махом или глотком, другие смаковали, делая маленькие глоточки и беседуя с соседом. К моему великому удивлению, эта, казалось бы, необъятная бутыль опустела: молока в ней осталось на самом донышке. Я решил прекратить бесплатную раздачу, оставив немного молока для Динго, которому так и не удалось попробовать этого удивительного напитка Бюргера.

А с ребятами за моей спиной начали твориться странные вещи. Они начали громко разговаривать, почти кричать друг на друга, грубо перебивали разговор соседей или лезли к ним с беспардонными предложениями. Обычно спокойные парни на моих глазах и по неизвестной причине превращались в буйных, нервных, раздражительных и невоспитанных персон, которые требовали к себе особого внимания или уважения. Некоторые парни, развалившись на парных сидениях, выталкивали с соседних мест товарищей и приятелей, а другие лезли к ним с поцелуями и заверениями в вечной любви и дружбе. Всего за каких-то полчаса до распития молока пассажиры автобуса мирно жевали бутерброды и пили молоко Бюргера, а сейчас салон автобуса медленно, но верно сходил с ума и превращался в вертеп. Двое парней вылезли в проход между сиденьями, стали помахивать кулаками, выясняя отношения друг с другом.

В этой изменившейся атмосфере только седоки задних рядов кресел автобуса вели себя спокойно и не привлекали к себе внимания. Эти бандиты не трепали языками, не вели пустых разговоров, не навязывались в друзья, а с безучастными лицами наблюдали за событиями на передних сиденьях.

А мои парни разошлись не на шутку и буянили уже так, что мне пришлось подняться на ноги и хорошо поставленным командирским голосом напомнить им, что они офицеры и летчики-истребители, которым не пристало опускаться до свинского состояния и которые на людях обязаны вести себя прилично. Моя речь достигла умов, парни взяли себя в руки, вернулись на свои места и остаток пути до авиабазы провели тихо, не нарушая общественного порядка.

* * *

Когда автобус медленно вполз во двор базы и остановился, сквозь затемненное стекло салона я увидел, что нас пришло встречать все командование полка — от подполковника Арнольда Цигевартена до обер-ефрейтора секретной части Смугляночки. Небольшая справка: Смугляночка — это не кличка и не псевдоним обер-ефрейтора, а самая настоящая фамилия девушки, но в переводе на русский язык. Командование полка и остальные офицеры выстроились в одну шеренгу, ожидая нашего выхода из автобуса.

Подполковник Цигевартен встал немного в стороне от остальных офицеров и, сцепив руки за спиной, со зверским выражением на лице размеренно раскачивался с пяток на носки и обратно, из-за чего я понял, что эта встреча ничего хорошего нам не принесет. Но и ругать нас было особо не из-за чего, поэтому мы с Динго обменялись понимающими взглядами, я решительно махнул рукой, и двери автобуса распахнулись. Я первым ступил на землю и строевым шагом направился к подполковнику Цигевартену. Приблизившись к нему на положенные три шага, я небрежно бросил правую руку к гражданской кепке на голове и громко, внятно отрапортовал, что первая эскадрилья задание выполнила и вовремя вернулась в полк, рыбалка состоялась и сом пойман, захвачены в плен диверсанты и что эскадрилья без потерь вернулась для продолжения дальнейшей службы. А тем временем из автобуса стали выходить парни, и за моей спиной начали твориться странные вещи: послышались вскрики, звуки падения тел, стоны, проклятия и немецкая военно-полевая брань. Мне пришлось проявить силу воли истинного арийца, чтобы не оглянуться и не посмотреть за спину, что там такое творилось. Арнольд Цигевартен был настоящим полковником и командиром полка, он смотрел только в мои глаза и ничего не видел, что творилось прямо перед его глазами, его это не интересовало.

Продолжая поедать глазами, как этого требовал устав, своего командира, я неожиданно почувствовал, что Цигевартен изменил свою точку зрения на рыбалку и наше поведение, в ходе моего рапорта я заметил, что он стал положительно реагировать на все это. Вдруг двое моих парней, еще держащихся на ногах и находящихся под строгим оком трезвого обер-лейтенанта Динго, подтащили к нам пойманного сома и сунули эту противную рыбу под нос подполковника Цигевартена. Арнольд вынужденно понюхал эту вонючую рыбу, как-то странно фыркнул и, словно довольный кот, отвел подальше нос от рыбы и стеком показал, чтобы ее унесли и сдали на кухню в офицерскую столовую, ни слова не молвив об этом безобразии.

Такой жест со стороны полковника послужил косвенным доказательством того, что командирская гроза прошла стороной, и я поэтому, естественно, решил наглеть до конца. Тихим голосом я стал докладывать Цигевартену о том, что во время рыбалки мы встретились и пленили неизвестного противника, и вкратце рассказал, как мы боролись, разоружили и пленили непонятно откуда взявшихся на пляже оборванцев с оружием. Видели бы вы, как по мере рассказа менялось выражение лица подполковника, было хорошо заметно, что рассказ его заинтересовал и он страдал, переживал за нас! Когда я завершал свое черное дело доносительства, подполковник Цигевартен многозначительно посмотрел в сторону затемненных окон автобуса и взмахом руки подозвал к себе «серую мышку», заместителя командира полка по вопросам безопасности. «Серая мышка» внимательно выслушал указания подполковника и тут же обратился к обер-ефрейтору Смугляночке, что-то рявкнув ей очень грозное. Смугляночка вытянула вдоль бедер руки, выдвинула как можно дальше вперед свою немалую грудь, крепко подтянула живот и оттопырила свой несколько утяжеленный зад, создавая великолепную тригонометрическую проекцию, которая могла свести с ума любого мужика.

Пока я любовался тригонометрической проекцией, в руке обер-ефрейтора появился обычный полицейский свисток, который она поднесла ко рту, и над всей авиабазой пронеслась мощнейшая трель соловья-разбойника. В темноте послышался дробный топот ног, и вскоре в свет уличного фонаря вбежал десяток бойцов с нейлоновыми чулками на лицах. Размахивая резиновыми дубинками, эта группа бойцов пронеслась в салон автобуса, откуда начали выпадать один за другим наши диверсанты. Вскоре незнакомцы-диверсанты стояли в центре светового пятна на коленях и с руками, заложенными за голову, а за их спинами группировались люди в черных комбинезонах с нейлоновыми масками на лицах. Картина масок-шоу получилась такой зловещей, что у меня на душе заскребли кошки и я подумал, что зря не расстрелял этих людей на месте, а привез их в службу безопасности полка, где им тяжело придется на допросах и пытках. И перед моим воображаемым взглядом появилось лицо «Серой мышки», который с садистским удовлетворением потирал руки, посматривая на пленников.

Когда все бандиты оказались в круге света от фонаря, то обер-ефрейтор Смугляночка приказным голосом подняла их на ноги и, свистком выводя маршевую мелодию, направилась в глубь двора. Бойцы в нейлоновых масках следовали за ней, резиновыми дубинками подгоняя оборванцев пленников. Вскоре эта колонна навсегда исчезла из поля зрения и нашей жизни в темноте ночи. Вместо одних тут же нарисовались другие бойцы, но уже без масок, которые собрали оружие диверсантов, без разрешения забрали мой трофейный пистолет-пулемет «Суоми» и унесли оружие в неизвестном направлении. Эти бойцы снова вернулись, чтобы на этот раз забрать с собой и носилки с раненым главарем банды, все еще продолжающим спать.

Подполковник Арнольд Цигевартен глубоко вдохнул свежего воздуха. По всей очевидности, он устал от подобной демонстрации службой безопасности своей обученности и необходимости. Арнольд помассировал кончиками пальцев область сердца и, доверительно положив мне руку на плечо, высокопарно произнес для окружающих нас офицеров полка, что настоящий характер истинного немецкого офицера проявляется и не только в боевых ситуациях. Я не совсем разобрался в смысле этого высказывания командира, лихорадочно размышляя над тем, что же он имел в виду: моих пьяных парней или пойманных диверсантов, которыми могли оказаться и заблудившиеся в лесу скауты?! Но так как ни тех, ни других поблизости уже не было, решил промолчать, не задавать лишних вопросов. Да и чувствовалось, что Арнольду хотелось отдохнуть, он еще раз положил руку мне на плечо, кивнул головой и медленно побрел к штабному зданию, где у него имелась небольшая квартирка для отдыха во внеурочное время.

Очень скоро я остался один в центре светового пятна от фонаря: только я и невдалеке школьный автобус серого цвета с распахнутыми дверьми салона. Посмотрев на него, я горестно вздохнул и безнадежно махнул обеими руками, автобус начал складываться и складываться, пока совсем не растворился в темноте ночи. С трудом переставляя ноги, я побрел в офицерское общежитие, чтобы поспать до утра. Но на линии терминатора, линии разделения тьмы и света, нос к носу столкнулся с обер-ефрейтором службы безопасности полка. Она была одна, остановилась и выразительно посмотрела мне в глаза. В ее же глазах я прочитал, что девушка оказалась случайной свидетельницей того, что я сотворил со школьным автобусом, но она никогда и никому об этом не расскажет, даже если ее будут пытать в службе безопасности. И я безоговорочно поверил этим глазам обер-ефрейтора, взгляд которых был чист и невинен. Этот взгляд также подсказал мне, что девушка одинока, ей не хочется возвращаться в свою солдатскую келью и ночь проводить в холодной, никем не согретой постели. Тогда у меня родилась мысль, а почему бы Смугляночке не проводить меня до общежития и не разделить со мной одиночество, тем более что Лиза оставила после себя такую шикарную постель, в которой одному делать было совершенно нечего.

Уже к середине ночи я понял, что в своей жизни допустил еще одну крупную ошибку — поверил глазам женщины, в которых она обещала беспроблемную и спокойную ночь. А сама, как только мы оказались в постели, не слезала с меня и объезжала меня, словно я был диким мустангом в североамериканских прериях. Одним словом, поспать нам этой ночью не удалось, мы поочередно ласкали и нежили друг друга, и, когда уставал один, за дело принимался другой партнер.

5

Расплата за рыбалку и ночное бдение последовала ранним утром следующего дня. По приказу командира полка подполковника Цигевартена меня с Динго назначили на боевое дежурство. Еще не рассвело, когда вестовой из штаба начал вытаскивать меня из-под великолепного тела Смугляночки. Девчонка под утро возомнила себя наездницей диких мустангов, но, проскакав по прериям всего сотню миль, заснула и спящей свалилась мне на грудь. Даже не приласкав девчонку, я тут же закрыл глаза, надеясь хотя бы немного подремать перед подъемом. Но через пару минут присланный из штаба полка вестовой прошел в комнату, он еще не знал о наших отношениях со Смуглянкой и начал теребить меня за плечо и нашептывать, что пора вставать и бежать на дежурство.

Вестовой оказался вполне нормальным парнем, помог рассортировать и разложить по стульям в беспорядке валявшуюся на полу мужскую и женскую одежду. Когда порядок был наведен, я первым делом натянул на себя галифе и отправил парня восвояси, сказав ему, что через десять минут буду у истребителя. Я уже натягивал китель, когда вспомнил, что для полетов необходим летный комбинезон. Пришлось долго его разыскивать, я уж было собрался бежать на дежурство в галифе и кителе, когда комбинезон обнаружился на вешалке в прихожей. Ровно в назначенное время я был у истребителя, обер-ефрейтор Шульце осмотрел меня критически, но ничего не сказал, только пожал плечами.

Следом за мной на стоянке появился обер-лейтенант Динго, который выглядел как хорошо выспавшийся ребенок: с опухшими веками и синяками под глазами. При виде этого лица друга я застонал и крепко сжал кулаки: какой же я идиот — собственными руками передал ему вчера бутыль с остатками молока Бюргера, и результат налицо! К тому же на дежурство обер-лейтенант явился без летного шлемофона, пробормотав себе под нос, что не мог его найти. Пришлось дать ему свой запасной шлемофон, который я случайно прихватил из дома, а свой рабочий шлемофон я всегда держал в кабине истребителя. Потом мы с другом немного поговорили о погоде на сегодня и полезли в кабины своих BF109E, где я чувствовал себя как дома.

Я привычно пощелкал тумблерами приборной доски истребителя, проверяя показатели топлива и масла в двигателе, зарядку электробатарей и наличие боезапаса в пулеметах и пушке. Приборы выдали показания: все в норме. Через открытый фонарь я крикнул обер-ефрейтору Шульце, что он отлично поработал и что на таком истребителе можно и полетать. Шульце, вместо того чтобы вытянуться по струнке и громко поблагодарить капитана Ругге, то есть меня, за высказанную благодарность, заулыбался, залез на крыло машины и, наклонившись к ушку, поинтересовался, как я теперь буду относиться к обер-ефрейторам?! Я удивленно посмотрел на Шульце, хотел было пожать плечами, словно не понял, что этот пройдоха имел в виду, но меня предало собственное лицо, которое стремительно начало краснеть. Шульце, довольный полученным эффектом, грохнулся на задницу и на ней скатился по крылу машины к земле, где продолжал громко ржать.

Полк для летчика — это настоящая семья, в которой каждый хорошо знает или, по крайней мере, всегда слышит, что в полку происходит, чем дышит и занимается каждый. Обмен информацией в такой семье мало чем отличался от обмена информацией в большой деревне, где всегда и все обо всем знают. Шила в мешке не утаишь, вот и сейчас, не успел я вчера переспать со Смугляночкой, а сегодня весь полк уже гудит и обсуждает детали нашей совместной ночи. Я осознаю, что в данный момент — от замухрышки рядового до командира полка — все ожидают новой информации относительно того, случайная ли это встреча или серьезные отношения? Но сейчас я и сам не знал ответа на этот вопрос, к тому же, невыспавшийся, я не способен был даже думать на эту тему — меня клонило в сон. Поудобнее устроившись в кресле пилота, прислонив голову к бронеспинке, я забылся тяжелым и вязким сном. Спал ли я в этот момент или не спал, сказать не могу, помню только, что все это продолжалось секунду, только я прикрыл глаза, как сквозь опущенные веки увидел красную ракету, взлетающую над зданием штаба.

В любые времена красный цвет означал тревогу и опасность, вот и пущенная в небо красная ракета означала срочный вылет на боевое задание! Я действовал на автомате, выработанном за многие годы службы в армии: с закрытыми глазами протянул руку и повернул ключ зажигания в гнезде-замке, табло передней панели истребителя вспыхнуло угрожающим красным цветом ламп и индикаторов, который постепенно начал меняться на успокаивающий зеленый. Двигатель заурчал, набирая обороты, а затем мощно, но тихо заревел. Инженеры-техники уже несколько раз прогоняли двигатель, и сейчас он был полностью готов отдать всю тысячелошадную мощь своих шестнадцати клапанов.

Ожидая команды штаба на взлет, а также приказа, разъясняющего цели и задачи боевого задания, я на тормозах придерживал истребитель. В наушниках шлемофона послышался голос обер-лейтенанта Динго, подтвердившего свою готовность к взлету. Его тут же сменил голос майора Киммеля, который не говорил, а дико орал в микрофон, чтобы мы срочно взлетали, встречали британских бомбардировщиков, приближающихся… а дальше я не стал его слушать, отпустил тормоза и, действуя по наитию, пересек взлетно-посадочную полосу и рванул истребитель на взлет, резко потянув на себя рычаг увеличения мощности двигателя.

В какой-то момент мне показалось, что истребитель, обиженный моей грубостью, дико взрыкнул двигателем и на такой скорости рванул в разбег, что при этом чуть ли не перевернулся на спину от своего усердия. Таким мощным и стремительным получился этот рывок, что в сотую долю секунды мы пересекли ВПП, по которой в этот момент хлестанули пулеметные очереди двух «Спитфайеров», промелькнувших над нашими головами. Чтобы не попасть под обстрел неизвестно откуда появившихся британцев, Динго вслед за мной повторил маневр с разбегом поперек ВПП. Кстати, если мы разбегались бы по ВПП, то одна из наших машин, и весьма вероятно, что именно моя машина, а может быть, и оба истребителя уже пылали бы буйным пламенем на этой полосе. Британские истребители били из пулеметов и пушек по всему, что шевелилось на ВПП.

Британских бомбардировщиков еще не было видно, они находились на дальних подступах к авиабазе, а над нами уже крутились их проклятые истребители. Четыре пары «Тайфунов» и «Спитфайеров» носились над аэродромом, и это были, как подсказала мне память, так называемые «чистильщики». Эти истребители прилетели пораньше, чтобы до подхода своих бомбардировщиков блокировать взлетно-посадочную полосу, не позволить истребителям, базирующимся на этом аэродроме, подняться в воздух, чтобы создать такие условия для бомберов, чтобы те смогли чисто и спокойно отработать по целям на земле. Одним словом, эти хитрые британцы воспользовались и применили на практике наш недавний опыт, когда мы громили их бомбардировщики на одном аэродроме и блокировали истребители сопровождения на другом аэродроме.

Я еще размышлял над тем, как нам с Динго побыстрее разобраться с этой четверкой «чистильщиков», одновременно краем глаза наблюдая за тем, как пилоты других эскадрилий бегут к своим машинам. Парни спешили подняться в воздух, чтобы помочь нам. А я в этот момент продолжал искать возможность без особого риска оторваться от земли и уйти на высоту. Память подсказала, что метров через триста начнется глубокий и широкий овраг. Вот мы с Динго и нырнули в этот овраг, едва шасси истребителей оторвалось от земли, чтобы уйти от преследования двух вражеских «Тайфунов», которые пришли на смену промахнувшимся «Спитфайерам». По рации связался со штабом и попросил, именно попросил, чтобы во избежание излишних потерь они временно не поднимали бы в воздух другие истребители, так как с «чистильщиками» мы постараемся справиться своими силами. Майор Киммель начал было возражать, что это не мое дело — руководить боевыми операциями полка, но его грубо перебил обер-лейтенант Динго, который проорал, что полку не нужны самоубийцы в воздухе и чтобы майор помолчал и делал то, что ему говорит капитан Ругге.

Дальше нам уже было некогда общаться со штабом, овраг кончился, и теперь нам предстояло лезть на высоту, которую стерегли вражеские «чистильщики». Подъем на высоту был чрезвычайно опасным делом, так как на ней британцы имели значительное преимущество: они видели все, что творилось внизу, могли атаковать и легко сбить любой истребитель. В очередной раз оглянувшись, я увидел, что оба наших преследователя допустили грубую ошибку, они увлеклись и слишком близко подошли к нам, оказавшись в зоне, в которой могли быть подвержены нашей атаке. Британские парни, видимо, не хотели потерять нас из виду, когда мы спрятались и летели в глубине оврага, поэтому и снизились на опасную высоту.

Коротко буркнув Динго, что будем атаковать преследующую нас пару, я взял штурвал на себя и выжал ногой педаль. Мы, словно черти из табакерки, выскочили из оврага и стали резко уходить влево, чтобы затем перейти в боевой разворот, атакуя зазевавшихся «Тайфунов». Британцы промедлили, и в судьбе их была поставлена точка двумя пулеметными очередями. Я, словно в тире, стрелял по ведущему британской пары, а обер-лейтенант Динго подстрелил его ведомого. Оба британских «Тайфуна» без единой искорки пламени грохнулись на вниз, где они, словно на лыжах, скользнули по земле и через минуту навсегда замерли друг напротив друга. Сверху последовала всполошная пушечная очередь одного из «Спитфайеров», которой он пытался преградить нам путь на высоту, но нас уже было нельзя остановить, наши оба BF109E набрали скорость и перли напролом на высоту. По дороге обер-лейтенант Динго злобно отмахнулся еще от одного «Тайфуна», бесцельно метавшегося неподалеку, выпустив по нему пушечную очередь. Мне показалось, что в этот раз он стрелял наудачу, но метко попал в топливные баки. Британский «Тайфун» лопнул, словно мыльный пузырь, а на его месте возник большой огненный шар, который быстро угас, но британского истребителя уже нельзя было обнаружить.

«Спитфайеры» окончательно вызверились, они начали клевать нас со всех сторон, и, куда ни бросишь взгляд, повсюду были эти засранцы. В такой ситуации нам ничего не оставалось делать, как отбиваться от их назойливости, посылая то пушечную, то пулеметную очередь в разные стороны.

В какой-то момент вражеские «чистильщики» настолько увлеклись поединком с нами, что забыли о своей главной задаче — блокировании аэродрома. А мы с Динго дрались так лихо, что у британцев не оставалось времени разобраться в том, что происходит вокруг. Поэтому «боевые соратники» прозевали момент, когда мы оттянули бой несколько в сторону от аэродрома, позволив подняться в воздух новым истребителям нашего полка, которые бросились на перехват бомбардировщиков. Но этот прогресс нам дорого стоил, мы с Динго сильно устали и находились на грани полного физического и психического истощения. Но не это было главным — подходил к концу боезапас, у меня оставалось шесть выстрелов к пушке и десяток патронов к пулеметам. Аналогичная картина наблюдалась и у обер-лейтенанта Динго, он уже больше не пользовался пулеметами, а делал одиночные выстрелы из пушки.

Первыми беспокойство по поводу того, что бой отодвинулся от центра аэродрома и ушел за его пределы, выказали пилоты «Спитфайеров», наиболее обученные и профессионально подготовленные британские летчики. Каждый бой с такими пилотами велся на пределе нервных и физических сил, их можно было победить только в том случае, если тебе удавалось найти и применить в бою с ними нестандартное решение или маневр. Вот и сейчас я всей своей шкурой почувствовал, что пилоты «Спитфайеров» пойдут на прорыв нашей линии обороны, чтобы вернуться и продолжить блокаду аэродрома нашего полка. Я мгновенно просчитал имевшиеся варианты направлений их прорыва и шесть снарядов из пушки залепил в пустоту непосредственно перед собой. Обер-лейтенант Динго следовал впритык за мной и все мои маневры повторял с задержкой секунд на пятнадцать. Мое сердце сжималось от предчувствия, что наши последние снаряды ушли в молоко, но расчеты оказались правильными — за малую долю секунды до того, как снаряды должны были пронзить пустоту пространства, в нем нарисовалась кабина пилота британского «Спитфайера», а вслед за ней кабина второго британского истребителя. Серия взрывов — и «Спитфайер» ведущего, а вслед за ним «Спитфайер» ведомого встали на крыло и повалились к земле, с каждой секундой ускоряя свое падение. Мы наблюдали два сполоха взрывов на пустоши вблизи аэродрома, королевские военно-воздушные силы сократились на двух британских пилотов.

После гибели этих двух британцев поблекли краски восприятия действительности, а бой потерял свое былое напряжение. Оставшиеся в живых британцы уже тянули время, не ходили в атаку, а при малейшем намеке на нее с нашей стороны прятались друг за другом. Спасало их только одно: у нас кончился боезапас, и стрелять было не из чего. Последние атаки мы с Динго имитировали, но британцы вскоре догадались об этом, и вторая пара «Спитфайеров» даже попыталась атаковать нас.

К тому времени подполковник Арнольд Цигевартен поднял в воздух все исправные истребители полка, и те с разных направлений стали долбать появившиеся бомбардировщики. В результате три «Ланкастера», семь «Галифаксов» и пара истребителей сопровождения были сбиты нашими парнями. Если к общему счету сбитых машин полка приписать и наши пять сбитых истребителей и три поврежденные машины врага, то получались запредельная цифры — семнадцать сбитых истребителей и бомбардировщиков и восемь поврежденных машин противника.

Вражеские бомбардировщики после такой встречи стали избавляться от бомбовой нагрузки, сбрасывая бомбы на крестьянские поля, расположенные вблизи нашего аэродрома. А когда небо расцвело куполами парашютов пилотов и членов экипажей сбитых британских самолетов, то крестьянские ребятишки устроили настоящую охоту за ними. Выловленных британцев сдавали в полицейские участки, а за пойманных пилотов получали сотню немецких рейхсмарок.

Но меня это уже не интересовало, со слипающимися от сна глазами я вывел свой истребитель на глиссаду посадки и полностью отдался на волю своих рук и ног, которые автоматически выполняли необходимые движения по управлению машиной. Когда ее шасси коснулось асфальтобетона ВПП и истребитель бежал по взлетно-посадочной полосе, то я уже практически спал.

Глава 4

1

В последние дни наш северо-запад превратился в одно из наиболее активных направлений действия вражеской авиации. Казалось, что все самолеты противника шли на прорыв в рейх через зону ответственности нашего полка, и поэтому участились наши вылеты на боевые задания. Шасси истребителя только касалось асфальтобетона ВПП, а нас уже ожидал новый приказ и новый вылет на боевое задание. Инженеры-техники едва успевали обслужить истребитель, залить топливо, добавить масло и пополнить боезапас, как ты лез в пилотскую кабину и взлетно-посадочная полоса вновь стремительно неслась тебе навстречу. В иные дни напряжение, казалось, росло не по дням, а по часам, и я молил Бога, чтобы он дал сил не только мне, но и другим летчикам полка, которые сначала переставали улыбаться, затем смеяться, а потом наглухо замыкались в себе и уже на мир смотрели опустошенными глазами. Я понимал, что эта ситуация — временное явление и рано или поздно это пройдет и вернутся времена, когда парни оживут, интерес к жизни воскреснет и мы снова начнем шутить и улыбаться девушкам.

Наш полк начал терять летчиков-истребителей в этих боях, но отличная система подготовки летчиков, существующая в рейхе, в немалой степени способствовала тому, что эти потери сохранялись на очень низком уровне. Подполковник Арнольд Цигевартен всем сердцем переживал за каждого потерянного летчика и предпринимал всевозможные меры, чтобы эту тяжкую нагрузку боевых вылетов между летчиками полка перераспределить таким образом, чтобы они не сломались и не согнулись под этим бременем. Он стал громадное внимание уделять планированию боевых вылетов и особо не полагался на информацию, поступающую из вышестоящих инстанций, на организацию и осуществление разведывательных полетов.

К этому времени Арнольд редко когда садился в кабину своего истребителя и летал на боевые задания, как это делал ранее на Восточном фронте. Сегодня подполковник Цигевартен все время проводил в штабе, планируя операции и координируя боевые вылеты, а также решая вопросы технического обеспечения. Но его авторитет боевого пилота оставался по-прежнему весьма высоким и непоколебимым, офицеры и рядовые полка продолжали любить своего командира и доверять ему.

Двадцатипятилетним парнем Арнольд Цигевартен принял участие в гражданской войне в Испании и воевал в составе эскадры Кондор, где в боях сбил более десятка истребителей и бомбардировщиков республиканцев. В те времена он был молод, подвижен и, как говорили люди, знающие его, больше времени находился в небе, чем на земле. В то же время этот парень не хватал с неба звезд, здраво и рационально подходил к решению многих вопросов, но его сердце всецело принадлежало этим маленьким, быстрым и юрким самолетикам — истребителям.

В Оснаабрюкке подполковник Цигевартен очень редко бывал на свежем воздухе, он постоянно был занят штабной работой. При случайных встречах мы дружески кивали друг другу, и он как-то жалобно посматривал на меня. И в эти минуты я его хорошо понимал: при виде меня Цигевартен вспоминал небо и свой истребитель, который большую часть времени простаивал на стоянке. Несмотря на свою занятость, Арнольд продолжал всем сердцем рваться в небо и снова хотел сесть за штурвал истребителя, чтобы в бою с противником познать радость новой победы. Неоднократно он поговаривал, когда я в штабе из его рук получал приказ на новое боевое задание, что свою страсть к небу и полетам на истребителе он, как эстафетную палочку, передал мне. Поэтому мне приходилось не вылезать из кабины истребителя, постоянно участвовать в воздушных боях, водить в бой Динго и других летчиков своей и других эскадрилий.

Однажды, в один из обычных фронтовых дней, подполковник Цигевартен не выдержал напряжения штабной работы в закрытом помещении и попросил меня в качестве его ведомого слетать с ним на разведку, пройтись вдоль побережья Северного моря и посмотреть, что там происходит. Чтобы этим вылетом не сбить напряженный график других своих вылетов, я предложил подполковнику Цигевартену осуществить этот вылет очень рано утром до момента официальной побудки пилотов полка.

* * *

Солнце только проснулось, и край его диска едва показался из-за горизонта, когда пара наших истребителей, сделав короткий разбег по ВПП, начала набирать высоту, направляясь в сторону Северного моря. Перед вылетом Арнольд Цигевартен сильно нервничал, много курил, часто посматривал на часы, но, когда он сел в кабину своего BF109E, то магические флюиды донесли мне, что командир успокоился и пальцами рук прошелся по тумблерам и выключателям приборов, расположенных на передней панели истребителя. Двигатель истребителя негромко чихнул, из патрубков повалил черный дым, пару раз провернулся вал с тянущим винтом, и вскоре он равномерно загудел, набирая обороты. Черный дым из патрубков напомнил мне, что этот двигатель не проходил соответствующей обработки и модернизации нанотехнологией Норта. Что ж, мне опять пришлось прибегнуть к тещиному искусству вязать магические заклинания. Слава богу, что в этот ответственный момент никто не видел, как я дергаюсь телом и головой и руками делаю пассы. Через минуту магическая нанотехнология обработала основные узлы двигателя, сразу снизился шум от его работы, а его мощность, а значит, и скорость истребителя возросла на десять процентов.

Обер-ефрейтор Шульце, с которым мы недавно работали над созданием новых авиационных пушек, которые я после назвал «мотор-пушками», продолжал возиться со своим техническим барахлом в стороне и ни на что не обращал внимания. Двигатель же истребителя Арнольда Цигевартена набрал обороты и теперь тихо шелестел. Можно было идти на разбег и взлетать, но меня в эту минуту корежила эта мысль о мотор-пушках. Почему бы их не испытать в этом вылете на боевое задание, ведь по предварительным расчетам нам предстоял разведывательный полет, не обремененный встречами с врагом?!

Сказано — сделано: когда наши машины еще бежали по ВПП и готовились оторвать шасси от асфальтобетона, на них произошла смена оружия: мотор-пушки заменили обычные авиационные пушки.

Арнольд Цигевартен уверенно набрал высоту в четыре тысячи метров и направился к побережью Северного моря, а я по пятам следовал за ним. Когда вдали показалась синева моря, на нас свалилась пара североамериканских дальних истребителей Р-47 «Тандерболт». Эта атака североамериканцев не оказалась сюрпризом, мы ожидали ее с того момента, когда отметки двух истребителей появились на экранах наших бортовых радаров. А когда они появились в поле нашего зрения, мы опознали в них Р-47 «Тандерболт». Североамериканцы совершили красивый вираж и с шести тысяч метров начали неторопливо заходить на нас в атаку с задней полусферы. Причем парни пилотировали свои машины уверенно, выполняли сложные маневры, но пилотировали истребители так, словно работали на ринге с привычными спарринг партнерами. За одну только эту наглость североамериканцы заслуживали наказания поркой или парой очередей из мотор-пушки, но подполковник Цигевартен не захотел осложнять и так непростую международную обстановку. Он сделал вид, что не заметил этих выкаблучивающихся перед нами идиотов, и продолжал наш полет к побережью Северного моря, а я летел за ним в левом пеленге и чуть выше.

Несколько раз в этот момент я пытался связаться с Арнольдом по рации, поделиться мнением о североамериканцах и их наглом поведении, но в наушниках шлемофона можно было услышать только одни эфирные помехи. Но в какой-то момент эти помехи исчезли, и в наушниках послышались два голоса, переговаривающихся между собой на знакомом, но не родном для меня языке. Один из голосов предлагал другому не обращать внимания на эти два «мессера», так как они ничем не могут угрожать британцам, а им пора возвращаться домой на ланч. Второй голос отвечал, что с эти двумя ублюдками надо как следует разобраться, когда начнется война. Таким образом, получалось, что эти североамериканские пилоты не горели особым желанием лезть в драку с нами и посмотреть, кто из нас окажется более сильным и умелым. Драке они предпочитали возвращение домой, где их ждал завтрак. Затем сквозь эфирные помехи прорезался голос подполковника Цигевартена, который говорил:

— Зигфрид, эти двое североамериканцев подозрительны мне, они не просто так крутятся в этом районе. Похоже на то, что их сюда послали, затем чтобы из этой зоны были перекрыты подступы к Северному морю. Затеять с ними драку — это, по-моему, зря потерять время и потратить боеприпасы. Поэтому предлагаю не обращать на них внимания и не лететь вдоль морского побережья, а немного углубиться в него и посмотреть, что там происходит. Мое сердце чует беду, ведь не зря эти североамериканские братки в такую рань и без особого дела решили покрутиться в этом районе.

Чтобы наверняка оторваться от североамериканских олухов, истребитель Цигевартена пересек линию побережья и начал быстро снижаться, чтобы скрыться в пелене прибрежного тумана, который по утрам всегда покрывал побережье Северного моря. Я следовал за истребителем Цигевартена, но, когда мы вошли в туман, немного оттянулся назад, чтобы между нами увеличить дистанцию и случайно не столкнуться с истребителем ведущего. А североамериканцы не полезли в прибрежный туман, сохраняя высоту они все дальше и дальше углублялись в Северное море, короткими импульсами своих бортовых радаров прощупывая воздушное пространство.

Когда мы на пару километров углубились в Северное море, то находились в сплошной пелене тумана, за которой ничего не было видно, и, честно говоря, я чувствовал себя не очень уютно в этой белой пелене, где даже не было видно винта своего истребителя. Подполковник Цигевартен, по всей очевидности, в этом проклятом тумане чувствовал себя аналогично, поэтому начал понемногу набирать высоту, чтобы с птичьего полета осмотреться кругом. Удивительное дело, но на высоте в пятьсот метров оканчивалась верхняя кромка тумана и, прорезав эту кромку, мы вырвались под лучи сверкающего солнца.

На этой высоте стояла чудесная солнечная погода, видимость во все четыре стороны света была прекрасная, за исключением пелены тумана, расстилавшегося под крыльями наших истребителей. Я нутром почувствовал, что и командиру понравилась эта чудесная погода, хотел было поделиться с ним своими впечатлениями по этому поводу, но радиосвязи с его истребителем не было, в наушниках слышались одни только завывания космических монстров и звук, похожий на шум работающего трактора. Поэтому приходилось поддерживать с ним один только зрительный контакт. Продолжая лететь вслед за истребителем командира, я немного расслабился и отдался чувству внутренней неги и истомы. Правда, голова продолжала работать, поворачиваться то в одну сторону, то в другую, чтобы вовремя засечь появление в небе истребителей противника.

Наступало время возвращения домой, но из-за отсутствия радиосвязи мне ничего не оставалось делать, как только ожидать, когда подполковник Цигевартен примет решение о развороте на сто восемьдесят градусов. Но командир не спешил возвращаться, он чуть повернул свой истребитель вправо, и теперь мы летели на высоте пятьсот метров вдоль морского побережья. Повернув голову влево, я вдруг мельком уловил какую-то странную игру света у горизонта: на поверхности моря то появлялись, то исчезали яркие пятна.

Никогда прежде мне не доводилось видеть подобной картины, да и над морем я летал только последние два месяца. Но в этот момент память Зигфрида Ругге выдала один небольшой фрагмент из его воспоминаний. Лет семь назад в Балтийском море проводились учения флота с участием крупных надводных кораблей и авиации, во время одной из летных разведок он случайно стал свидетелем учебных стрельб надводных кораблей. Когда эти корабли стреляли из орудий главного калибра, то те, кто находился вдали от зоны стрельб и наблюдал за ними невооруженным глазом, видели аналогичные вспышки света над поверхностью моря, правда, окаймленные черным муаром.

Мне нужно было срочно донести эту информацию до сведения подполковника Цигевартена, но радиопомехи по-прежнему заполняли эфир и прорваться сквозь них не было никакой возможности. К тому же мне очень не хотелось демонстрировать подполковнику и свои магические способности, мысленно передавая ему эту информацию. Подполковник Цигевартен — это вам не обер-лейтенант Динго, этот офицер обязательно обратит внимание на такой неординарный способ обмена информацией, обязательно задумается над этой проблемой и когда-нибудь позже обязательно поинтересуется, что я за человек, способный передавать мысли на расстоянии. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как зрительно привлечь внимание командира: я покачал крыльями истребителя и решительно выдвинулся вперед, всеми этими действиями предлагая ему следовать за собой. Подполковник спокойно уступил мне место ведущего, а сам оттянулся в правый пеленг и занял место ведомого.

Особо не высовываясь из пелены тумана и лавируя между белыми облачными горами и возвышенностями, мы полетели в сторону странных световых вспышек. Когда мы приблизились к этому месту, то увидели, как несколько крейсеров пытались окружить и зажать в клещи один большой корабль, на палубе которого были видны четыре четырехорудийные башни главного калибра. Корабль, вернее сказать, линкор пытался оторваться от своих преследователей, он ловко маневрировал на воде, уходя от вражеского обстрела. На наших глазах орудия двух его башен главного калибра выплюнули по четыре снаряда в сторону своих преследователей, два из которых взорвались на палубе одного из крейсеров, а остальные шесть упали в море, подняв высокие водяные столбы по бортам остальных крейсеров. На крейсере, в который попали два снаряда, занялся и очень медленно начал разгораться пожар, но, к чести его капитана, крейсер не выкатился из строя и не покинул ордер преследования. С нашей высоты хорошо было видно, что преследователи после этого залпа линкора стали более осторожно выбирать позиции для его обстрела и старались держаться подальше от него. По всей очевидности, орудия главного калибра линкора стреляли на большую дистанцию, чем могла себе это позволить артиллерия крейсеров.

Моя нога до этого момента ни разу не ступала на палубу боевого корабля, мне никогда не приходилось участвовать в морских сражениях, но сейчас мне, как полному дилетанту в этом вопросе, становилось ясно, что, несмотря на это преимущество в артиллерии, часы линкора сочтены, в одиночку он долго не сможет сопротивляться такому количеству крейсеров. Наступит момент, когда крейсера сумеют лишить его свободы маневра, дорвутся до его тела и быстрыми наскоками начнут рвать на части, пока он не пойдет ко дну. К тому же по поведению крейсеров можно было прийти к выводу, что они не спешат покончить с линкором, а это означало лишь одно: они ждали появления поддержки.

Снова заговорили орудия главного калибра линкора, залпами которых он снова отгонял от себя крейсера, которые пытались приблизиться или остановить его, на флагштоках эти крейсера несли флаги «Юнион Джека». Снаряды одной из серий накрыли второй крейсер, они пронзили его верхнюю палубу и разорвались в двигательном отсеке. Крейсер потерял ход, накренился на правый борт и сильно запарил, а затем последовал мощный взрыв котлов, который разорвал крейсер надвое. Носовая часть быстро затонула, а корма некоторое время покачалась на морской волне, а затем ее затянуло в гигантскую воронку водоворота, и она навсегда исчезла с поверхности моря. На долю секунды я прибегнул к магическому зрению, чтобы прочитать название преследуемого линкора, сражавшегося с британской флотилией не на жизнь, а на смерть, им оказался линкор «Бисмарк».[2]

Но сейчас линкор «Бисмарк» находился в полном одиночестве, рядом с ним не было эсминцев сопровождения и каких-либо других вспомогательных судов флота рейха. Со всех сторон его окружала свора цепных псов из шести британских крейсеров и нескольких эсминцев и миноносцев! По всей очевидности, это сражение продолжалось уже несколько часов, и к этому моменту линкор получил несколько прямых попаданий в борт, имел повреждения настроек на верхней палубе, но продолжал упорно сопротивляться. Британцы же не сидели сложа руки, то один, то другой крейсер выходил вперед, обстреливал линкор из всех орудий и тут же возвращался на свое место в ордер, они всячески препятствовали линкору оторваться от них и скрыться в прибрежном тумане. При этом британские крейсера совершали наскоки таким образом, чтобы увести линкор еще дальше на север в глубь Северного моря и, дождавшись своих линкоров, его потопить.

2

Обе стороны, участвовавшие в морском сражении, были настолько увлечены борьбой друг с другом, что прозевали наше появление. Мы по-прежнему придерживались высоты в пятьсот метров, но хорошо маскировались пеленой тумана, то появляясь, то проваливаясь в его облака, особо не лезли в центр сражения и наблюдали за сражением со стороны.

В этот момент вблизи бортов «Бисмарка» поднялись четыре водяных столба взрывов, линкор серьезно встряхнуло и качнуло с борта на борт. Но линкор выправился и продолжил свой зигзагообразный бег на северо-восток, всеми силами стараясь оторваться от противника и уйти под защиту береговых батарей. В этот момент орудия крейсеров британской флотилии хранили молчание, поэтому у меня, естественно, возник вопрос: а кто же тогда стреляет по линкору? Совершенно случайно я задрал голову к небу и чуть не заорал от обиды и горечи, охвативших меня. В этот момент прямо над нашими головами медленно проплывали два стареньких самолета-разведчика «ББ», способные нести четыре бомбы по двести пятьдесят килограмм каждая. Это вот старье времен Первой мировой войны спокойно разгрузилось над нашим линкором, а мы их вовремя не увидели и не шелохнулись, чтобы воспрепятствовать этой бомбардировке.

В районе морского сражения появились новые действующие лица — четыре бомбардировщика «Ланкастер» в сопровождении шести «Спитфайеров» и еще пара торпедоносцев неизвестной национальности, на их крыльях не было никаких опознавательных знаков. Но магия — это наука непознанных возможностей, мое магическое зрение подсказало, что эти торпедоносцы пилотируют североамериканские летчики и что оснащены они самыми новыми, только что принятыми на вооружение флотом ССШа самонаводящимися торпедами. Я даже протер глаза: неужели североамериканцы настолько обнаглели, что решились принять участие в боевых действиях на стороне британцев? Ведь до настоящего момента война рейху была еще не объявлена, и до этой поры эти друзья старались не лезть с нами в открытую драку, а исподтишка обстрелять одинокий истребитель или бомбардировщик или под шумок завалить зазевавшегося немецкого летчика. А чаще североамериканцы вели пассивное наблюдение со стороны, как мы надирали задницы этим гордым и свободолюбивым британцам.

«Спитфайеры» встали в оборонительный круг над крейсерами флотилии, видимо, решив таким образом на всякий случай прикрыть ее от атак сверху. Североамериканские торпедоносцы скромненько отошли в сторону и стали наблюдать издали за изменениями, происходящими на море. А британские бомбардировщики, нагло покачивая крыльями, словно разминаясь перед кулачной дракой, начали готовить заход на бомбометание на линкор «Бисмарк». Но тут заговорила зенитная артиллерия линкора и все крупнокалиберные пулеметы, небо над кораблем покрылось сплошным зонтиком черных разрывов зенитных снарядов и разноцветными трассами крупнокалиберных пулеметов.

Внезапно в наушниках исчезли завывания космических монстров, прорезался приятный мужской баритон, который сказал, что линкор «Бисмарк» вызывает пару истребителей BF109E на связь. Это означало, что радиотелеграфная служба линкора наконец-то обнаружила нашу пару и сейчас пытается установить связь с нами. Наше пребывание инкогнито в этом районе закончилось, вскоре и британцы обратят внимание на наши истребители. В этот момент эфир снова проснулся и новый голос обратился к нам со следующей просьбой:

— Пара BF109E, назовитесь, и просим вас срочно помочь нам связаться со штабом флота рейха. Вот уже в течение четырех часов британцы пытаются нас потопить в этом дрянном канале. А мы не можем по радио связаться со штабом Шпеера и попросить поддержки. Сами мы не можем это сделать, очень похоже на то, что наши британские друзья не только загнали нас в ловушку, но и блокируют радиоэфир. В этой связи, ребята, просим вас не лезть в эту драчку, у нас еще достаточно сил, чтобы оказать достойное сопротивление противнику. Да они особо и не горят желанием лезть под наш главный калибр, а ждут появления своих линкоров. Но пока эти монстры доберутся до нас, а им для этого потребуется пара или тройка часов, мы успеем скрыться в прибрежном тумане. Но для этого и нам нужна помощь, поэтому помогите нам установить связь с главным морским штабом рейха. Наши радиотелеграфисты рекомендуют вам подняться на высоту и через ретрансляционные вышки связать нас со штабом гросс-адмирала Шпеера. Этот мужик прекрасно знает, что нужно делать в подобных случаях. Установите нам связь с ним, а мы уж сумеем с ним договориться, как нам помочь, да и позднее найдем чем отблагодарить и вас за услугу.

Беседа с капитаном «Бисмарка» продолжалась не более десяти секунд, но этого времени хватило, чтобы британцы засекли наши переговоры в радиоэфире и в результате обнаружили нашу пару. Два «Спитфайера» отделились от группы прикрытия и направилась в нашу сторону. В этот момент у меня и Цигевартена даже мысли не возникло бросить все и скрыться из этого района, своими авиационными пулеметами и пушками мы ничем не могли помочь линкору, попавшему в беду. Истребитель подполковника Цигевартена поднялся на высоту в тысячу метров и сделал двадцатисекундную площадку, а затем вновь полез на высоту. Связи с ним у меня в данную минуту не было, Цигевартен был очень занят общением с «Бисмарком», а я методом исключения понял, что Арнольд взвалил на свои плечи бремя восстановления связи линкора с главным штабом флота. Но это также означало, что я должен был защищать его ото всего на свете, и в частности, от британских истребителей, пара которых, снижаясь, выходила на нас.

А истребитель Арнольда Цигевартена приступил к выполнению взятой на себя работы. Происходило это следующим образом: поднявшись на высоту в полторы тысячи метров, истребитель Арнольда Цигевартена двадцать секунд барражировал на этой высоте, а подполковник в течение этих двадцати секунд вызывал штаб флота. Если попытка связи оказывалась неудачной, то его истребитель снова поднимался на очередную высотную площадку, где следовала очередная попытка связаться со штабом… и так до бесконечности, пока на наши вызовы не ответил дежурный офицер по главному штабу флота. Британцы оказались технически подкованными людьми и сумели создать вокруг линкора «Бисмарк» достаточно плотную зону радиомолчания, где блокировался любой радиосигнал. Но как бы ни были предусмотрительны британские радиоинженеры, я все же полагал, что они не могли предусмотреть появления в этой зоне пары BF109E, которой, чтобы прорвать эту радиоблокаду, требовалась высота. Поэтому подполковник Цигевартен методично и рутинно шел на очередную высотную площадку, где вновь и вновь вызывал главный штаб флота.

Я ничего не имел против такой рутины, но британская пара «Спитфайеров» уже кружила рядом с нами, высматривая, как бы атаковать нас. Чтобы отогнать эту пару прочь, мне требовалось на некоторое время оторваться от сопровождения и охраны истребителя подполковника. Но я не мог оставить без охраны истребитель командира в эту минуту, так как это означало бы реальную угрозу не только его жизни, но и угрозу жизни всем членам экипажа линкора.

Пара «Спитфайеров» наконец-то ожила и решила атаковать нашу пару. «Спитфайеры» приблизились к нам на расстояние до трехсот метров, но не спешили пересекать границы этой дистанции. Так как на ней было очень трудно, практически невозможно поразить быстро передвигающуюся цель, и повреждения, полученные от пулеметно-пушечного огня с этой дистанции были не столь тяжелыми, как, скажем, при стрельбе по цели с расстояния в двести и сто пятьдесят метров.

Продолжая следовать левым пеленгом за истребителем Цигевартена, я, не покидая строй, слегка повернул свою машину в сторону истребителей противника и наудачу выпустил две пушечные очереди. В жизни иногда происходят удивительные вещи, как это случилось и сейчас. Я стрелял не на поражение истребителей противника, а чтобы напугать их и подальше отогнать от истребителя моего командира. А получилось так, что прозвучали две короткие пушечные очереди и были сбиты два «Спитфайера», которые сами наткнулись на снаряды и, переваливаясь с крыла на крыло, рухнули в морскую пучину.

А Арнольд Цигевартен продолжал трудиться над решением своей задачи и, по всей очевидности, даже не обратил внимания на мою случайную победу, в результате которой мы получили дополнительные пять-десять минут спокойного времени, когда могли свободно вздохнуть. В конце концов провидение вознаградило труд и терпение подполковника Арнольда Цигевартена: на высоте в пять тысяч метров подполковник смог связаться и установить радиоконтакт с дежурным офицером по штабу флота рейха. Как только связь со штабом флота стала устойчивой, Арнольд Цигевартен передал радиотелеграфной службе линкора «Бисмарк» коммуникационный канал.

О том, что командир наконец-то установил связь со штабом флота и самолет его превратился в радиотрансляционную антенну, я догадался потому, что его машина в течение продолжительного времени оставалась на одной и той же высоте. В этот момент крейсера британской флотилии открыли огонь из своих зенитных батарей по BF109E, в мгновение ока небо под нашими машинами покрылось разрывами малокалиберных зенитных снарядов. А истребитель Арнольда Цигевартена продолжал кружить на высоте, время от времени выполняя противозенитный маневр, морякам требовалось время, чтобы передать в штаб информацию и получить ответ из штаба. В этот момент истребитель Цигевартена был особо беззащитен для зенитной артиллерии противника, так как не мог покинуть своей высоты и уйти из этой зоны, пока не получит подтверждения от моряков, что сеанс связи завершен.

Прошло пятнадцать минут, как истребитель Цигевартена вертелся на высоте в пять тысяч метров, а его организм начал ощущать нехватку кислорода на этой высоте, и из-за этого командир начал засыпать. Пришлось мне коленями придерживать штурвал истребителя, дико махать руками и трясти кистями рук, пока герметизировалась кабина его истребителя и восстанавливалось нормальное давление в кабине пилота.

После установления связи со штабом флота радиообстановка в районе морского сражения нормализировалась, восстановился и наш радиоконтакт между истребителями. Проснувшийся подполковник Цигевартен почувствовал прилив сил и, вызвав меня на связь, поинтересовался, что это с ним происходило, когда он очень хотел спать, и сейчас происходит с его машиной, так как исчезли все посторонние звуки — рев мотора, свист ветра, а в ушах появился противный писк. Я начал было говорить о высоте, о разреженном воздухе, нехватке кислорода, но командир перебил меня и сообщил:

— Зигфрид, дело сделано. Еще минута, и мы будем свободны, моряки получили из штаба всю необходимую информацию. Правда, командир линкора попросил нас до прибытия помощи не позволить британским бомбардировщикам повторить заход на линкор. А пока, друг мой, — тут он заметил приближающуюся к нам новую пару «Спитфайеров», — прикрывай мой тощий зад от атак этих самоуверенных британцев. Штаб флота с пониманием отнесся к просьбе «Бисмарка» и «Юнкерсы» уже вылетели с аэродромов. Скоро они будут здесь, и тогда мы можем отправляться домой.

* * *

В этот момент в морском сражении линкор «Бисмарк» прекратил огонь главным калибром, и в основном огонь вела его малокалиберная зенитная артиллерия, которая помешала британским «Ланкастерам» прицельно отбомбиться. Но британские бомбардировщики не отказались от идеи нового наскока на линкор, они тяжело плыли среди разрывов малокалиберных зенитных снарядов, и черные зевы их бомболюков вновь были открыты.

Эту картину я был вынужден наблюдать со стороны, а в то время истребитель Цигевартена продолжал функционировать в качестве ретрансляционной антенны. Но у меня чесались руки рвануть к этим хваленым «Ланкастерам» и показать им где раки зимуют, но Цигевартен пока еще был занят, я не мог рисковать его безопасностью и бросить на произвол судьбы.

Но вот наконец-то долго ожидаемое событие свершилось!

Сеанс связи штаба флота с линкором закончился, моряки подтвердили, что информация передана и указания из штаба флота получены, а значит, и мы можем быть свободными. Истребитель Цигевартена вздрогнул и, словно йоркширский кот, встряхнулся, чтобы в один момент с высоты в пять тысяч метров над уровнем моря скатиться на высоту в четыре тысячи метров и атаковать британские «Ланкастеры», которые уже были готовы к новому бомбометанию. Вниз пошли первые бомбы, которые разорвались вдали от бортов линкора «Бисмарк». В этот раз британцам было не суждено повторить атаку в спокойной обстановке, как это было в первый заход. Арнольд Цигевартен с полуразворота, на вираже, обстрелял задний бомбардировщик из мотор-пушки. Кабина башенного стрелка, расположенная под хвостовым оперением бомбардировщика, перестала вращаться, остекление окрасилось кровью убитого стрелка, а стволы спаренных пулеметов поникли к земле. Но «Ланкастер» продолжал полет, чудом удерживаясь в воздухе, следуя за своими собратьями. Я выкатился в сторону от курса следования истребителя Цигевартена и бортовым оружием расстрелял этот прихрамывающий британский бомбардировщик. Целился я по кабине пилотов «Ланкастера», и пушечная очередь разнесла ее вдребезги, бомбардировщик клюнул и вошел в крутое пике. Северное море радушно встретило небесный подарок и тут же постаралось запрятать его в своих глубинах подальше от человеческих глаз.

Во второй раз Арнольд Цигевартен стрелял более удачно, я собственными глазами увидел, как снаряды, выпущенные из мотор-пушки его истребителя, разрезали ведущий «Ланкастер» ровно пополам, и в воды Северного моря посыпались бомбовая загрузка вперемешку с членами экипажа с раскрытыми парашютами. Мужикам здорово не повезло, купола парашютов скользили к воде медленнее, чем туда падали бомбы, поэтому им приводняться пришлось на водную поверхность, закипевшую от взрывов бомб.

3

Я откинул фонарь кабины, медленно выполз на крыло истребителя, полной грудью вдохнул свежего воздуха и несколькими ударами ладони расстегнул замки крепления ремней и строп парашюта. Ко мне подскочил инженер-техник Шульце и поинтересовался качеством подготовки машины к полету. Я взглянул на обер-ефрейтора, и, видимо, мой взгляд был весьма красноречивым, потому что Шульце понял меня без слов, он мгновенно отскочил в сторону и занялся своими делами. А я, стоя на крыле истребителя, смотрел, как подполковник Арнольд Цигевартен выползал из кабины своего истребителя. Даже издали было понятно, что командир устал, но держит себя в руках. Но он не удержался на поверхности крыла машины, поскользнулся и упал на ранец с парашютом и покатился к земле, где инженер-техник успел его подхватить и затем освободить от строп парашюта. Я спустился на землю, присел на крыло и закурил папиросу, хотя никогда до этого не курил, тем более что курить вблизи истребителя было категорически запрещено. Но в этот момент душа потребовала, а у меня не было сил сопротивляться этому зову.

А в это время в глазах всплывали картины последних минут нашего пребывания в зоне над «Бисмарком». К тому времени прибыла обещанная штабом флота помощь в виде двух эскадрилий BF109E-1, эскадрильи пикирующих бомбардировщиков Ju-87[3] и эскадрилья Ju-88. «Штуки» шли на высоте трех тысяч метров и, не обращая внимания на зенитный зонтик, повисший над вражеской флотилией, поочередно парами стали пикировать на крейсеры противника — Courageous, Furious, Glorious.[4] Скоростные бомбардировщики Ju-88 отошли немного в сторону и занялись британскими эсминцами и миноносцами. Линкор «Бисмарк» сумел воспользоваться возникшим замешательством и предпринял попытку вырваться из вражеской ловушки. Британцы замешкались именно в тот момент, когда перед ними встал один вопрос: что делать в этой кардинально изменившейся обстановке — спасать себя или добивать противника? Разумеется, когда ситуация потребовала, они занялись спасением самих себя: открыли огонь по атакующим их бомбардировщикам противника. А линкор главным калибром дал очередной залп по крейсеру Furious и устремился на него в лобовую атаку. Командир крейсера Furious оказался настоящим джентльменом и поступил так, как и должен был поступить истинный британский джентльмен: вежливо уступил дорогу нахалу. В результате линкор покинул британскую флотилию и через некоторое время скрылся в тумане прибрежной полосы.

С высоты птичьего полета мне было хорошо видно, как два североамериканских торпедоносца, до этого момента индифферентно кружившие в стороне от центра сражения, тенью скользнули в туман вслед за линкором. Издали эти торпедоносцы выглядели смирными овечками, но под их крыльями висело по две самонаводящихся торпеды, которые сами находили и поражали цель. Эту информацию я успел донести до ушей подполковника Цигевартена, и он тут же свалил свой истребитель с трехтысячной высоты до пятисот метров и с ходу ввинтился в прибрежный туман вслед за противником. Я коротко бросил ему, чтобы возвращался — в тумане, где ничего не было видно, делать нечего, — а сам включил бортовой радар и начал импульсами прощупывать прибрежную полосу тумана.

Вскоре на маленьком мониторе бортовой РЛС появилась крупная точка, это был линкор «Бисмарк», следовавший параллельно берегу. Тут из тумана вынырнул истребитель Цигевартена и пристроился в хвост моего истребителя, а я продолжать работать с бортовым радаром. Вскоре на мониторе засверкала и вторая точка, которая все быстрее приближалась к первой точке, которой маркировался линкор «Бисмарк». Североамериканцы пока еще не вступили в войну, но, по всей очевидности, эти хитрованы не хотели упустить такой возможности, как помочь будущим союзникам потопить такой крупный боевой корабль, как линкор потенциального противника. В данный момент «Бисмарк», случайно оказавшийся в одиночестве и без прикрытия других надводных кораблей, представлял собой удобную цель, которую можно было под шумок атаковать самонаводящимися торпедами.

Мы проинформировали командира «Бисмарка» о надвигающейся угрозе с воздуха, а сами, ориентируясь на показания бортового радара, попытались атаковать североамериканцев. Радар сообщал, что расстояние между линкором и североамериканскими торпедоносцами сократилось до четырех километров. Я выждал еще пару минут и выпустил две длинные очереди из мотор-пушки в то место, где предположительно должны были находиться североамериканские торпедоносцы. Пелена охотно приняла в себя мои снаряды, не подтвердив и не опровергнув при этом, поразил я цель или нет. Могу сказать только, что после выстрелов в пелене ничего кардинальным образом не изменилось. Она как была, так и осталась сплошным белым маревом, в котором ничего не было видно, даже ярких вспышек света или клубов черного дыма от попаданий в торпедоносцы. По нашему запросу акустики и радиотелеграфисты линкора «Бисмарк» просканировали РЛС окружающее воздушное пространство и ничего не обнаружили. Они также докладывали, что их звукоулавливающая аппаратура улавливает звук работающих моторов двух небольших самолетов, находившихся на расстоянии в пять километров от линкора, по их предположению это были наши истребители BF109E. Никаких других звуков аппаратура линкора больше не улавливала. А североамериканские торпедоносцы также исчезли и с экранов наших бортовых РЛС.

Я продолжал вспоминать эпизоды только что завершившегося сражения на море, когда мои спокойные размышления были прерваны бесцеремонной тряской за плечи. Я открыл глаза и увидел перед собой майора Киммеля, который руками больно вцепился в мои плечи и пытался вытрясти из меня душу. Мне потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и понять, что происходит и чего он от меня хочет.

Первая мысль была, что меня хотят отправить в очередной боевой вылет. Но сейчас как летчик-истребитель я был конченым человеком, я был настолько психологически опустошен, что не был способен на какие-либо самостоятельные действия. Я чувствовал себя полностью разбитым, мне казалось, что я даже не могу просто встать на ноги и добраться до своей комнаты в офицерском общежитии. Но увидев, что я открыл глаза, майор Киммель прекратил зверскую экзекуцию над моим несчастным и разбитым телом и начал что-то мне втолковывать. Из его слов я понял, что подполковника Арнольда Цигевартена и капитана Зигфрида Ругге срочно желает видеть и требует к себе гросс-адмирал Шпеер. Он прислал в штаб Люфтваффе официальное приглашение на встречу, и запланирована она была на сегодняшнюю ночь.

Майор Киммель продолжал что-то говорить, а я в это время думал о том, что необходимо привести себя в порядок и к вечеру быть свежим как огурчик. Для этого нужно было осуществить некоторое экстремальное действие, которое позволило бы мне быстро восстановить силы и встать на ноги. Вот я и вспомнил, как однажды на Восточном фронте очень холодной зимой я попал в баню одной пехотной части. Парилка была так протоплена, что от жары в ней только очень немногие солдаты и офицеры могли долго пролежать на полках, а большинство, видимо, сойдя от жары с ума, каждые пятнадцать минут лезло купаться в ледяные проруби, чтобы немного охладиться. Сами солдаты говорили, что таким образом они получали отличную встряску. Такой способ восстановления сил показался мне приемлемым и довольно быстрым. Я спросил у майора Киммеля, имеется ли у нас на авиабазе баня с парилкой и бассейном. Майор сначала не понял моего вопроса, потом долго смеялся и утвердительно закивал головой. При мне Киммель связался с кем-то по телефону, кратко переговорил, а затем попросил меня направиться в медсанблок и спросить там майора Штрассе, в подчинении которого находилась административно-хозяйственная служба полка, ему уже сообщили о моем приходе, и он поможет мне с помывкой в бане.

Майора Штрассе на месте не оказалось. Как доложила мне санитарка, ожидавшая моего прихода, майор убежал решать какую-то срочную проблему, но для бани все было уже готово: вода подогрета, парилка раскочегарена, и все уже давно пышет жаром. Больше двух часов я нежился на полке в парилке, изгоняя из тела усталость, хорошо прогрелся, но экстремального пекла, о котором я мечтал, в парилке не было. Санитарка постоянно крутилась поблизости (ей, наверное, нравилось смотреть на голых мужиков), но едва температура в парилке переваливала за сто градусов, тут же убегала в техническое помещение и подкручивала там вентили, в результате чего температура опускалась до нормы — до ста градусов по Цельсию. В любом случае, все вышло замечательно, я остался доволен: в парилке мне удалось расслабиться, потом я пару раз поплавал в бассейне с подогревом и в предбанник вышел уже действительно свежим как огурчик и обнаружил там дожидавшуюся меня отлично вычищенную и выглаженную форму.

Главный штаб флота рейха располагался в большом сером здании с красивым фасадом, колоннадой центрального подъезда и прекрасными дорожками для автомобилей.

Целый час до этого мы с подполковником Цигевартеном провели в лимузине, который моряки прислали за нами и скорость которого в среднем составляла сто пятьдесят километров в час. Большую часть пути мы проехали по отличному немецкому автобану, затем водитель лимузина притормозил, и мы свернули на тихую городскую улицу. Проскочив насквозь небольшой провинциальный городок по его центральной улице, лимузин снова свернул на широкую магистраль, которая и привела нас к этому зданию. В тот момент, когда наш автомобиль свернул на магистраль и мчался по ней, в голове у меня впервые мелькнула мысль о том, что такие немецкие скоростные магистрали могли бы использоваться в качестве запасных аэродромов или аэродромов подскока для истребительной авиации. Перекрыл движение автомобилей в обе стороны — и сажай себе на эту магистраль истребители и штурмовики. Но в тот момент зашевелился наш сопровождающий, капитан-лейтенант флота, он что-то сказал водителю, тот снизил скорость автомобиля. Вскоре лимузин стоял у центрального входа в здание, нам открыли дверь в салон и широким жестом руки пригласили проходить в здание главного штаба флота. Поэтому, собираясь покинуть лимузин, я решил отложить мысль о дорогах и аэродромах в архив и пометить ее как очень ценную, чтобы вернуться к ней попозже и продумать ее до конца.

Всю дорогу до штаба флота подполковник Арнольд Цигевартен просидел молча, в этот момент его лицо напоминало лицо сфинкса, вечного охранника древних пирамид египетских фараонов. Мы ни разу не обмолвились ни единым словом, хотя я сильно волновался по поводу предстоящего награждения и мне так хотелось поговорить с другом на эту тему. Получилось так, что награда моряков становилась моей первой боевой наградой на Западном фронте. Три наградных листа на меня были утеряны в штабе армии по неведомой причине. Еще с одним моим наградным листом подполковник Цигевартен специально выезжал в вышестоящую инстанцию, встречался там с высшим офицерским чином, который, положа руку на сердце, клятвенно обещал лично проследить за прохождением наградного листа по инстанциям… но и это обещание так и осталось обещанием. На моем кителе как были, так и остались знак пилота Люфтваффе, испанский крест, медаль «За взятие Киева» и медаль за зимнюю кампанию в Русинии — награды, которые я привез с Восточного фронта, хотя на Западном фронте мне удалось значительно увеличить счет сбитых мною самолетов противника.

Некоторое время меня и Арнольда Цигевартена продержали в огромной приемной гросс-адмирала Шпеера. Несмотря на то что время двигалось к полночи, вокруг кипела странная, на мой взгляд, работа. За двумя столами удобно расположились два молодых лейтенанта флота, которые то и дело отвечали на поступающие телефонные звонки или сами звонили абонентам, к ним приходили и уходили офицеры различных рангов. За все время нашего ожидания аудиенции в приемной эти лейтенанты ни разу не переключили телефон на соседний кабинет и ни разу не просили офицеров проходить к гросс-адмиралу, а все дела, проблемы или вопросы они решали самостоятельно. Создавалось впечатление, что именно они, эти лейтенантики, и являлись реальными командующими флотами рейха, а не те адмиралы флотов, которые наглухо закрылись от мира и от поступающей информации в своих кабинетах. Когда я эту мысль начал доводить до ума своего подполковника-сфинкса, тот мягко улыбнулся мне в ответ уголками губ и указательный палец приложил к губам. Любому дураку было понятно, что мой старший товарищ и командир этим жестом советовал мне держать язык за зубами и особо не трепаться по этому поводу в этом месте.

Когда истекли первые десять минут ожидания аудиенции у большого флотского начальства, я уж было решил, что о нас просто забыли и это ожидание продлится незнамо сколько времени, поэтому в глубине души решил набраться терпения. Но словно по волшебству в приемной снова объявился капитан-лейтенант флота, который приезжал за нами в полк и доставил нас в приемную. Сейчас он снова стоял перед нами и своим тщательно ухоженным видом приглашал проходить в кабинет начальства. Едва мы перешагнули порог, как навстречу к нам устремился высокий толстый и симпатичный гросс-адмирал, на ходу протягивая руку для пожатия. Некоторое время он продержал нас в начале ковровой дорожки и говоря о том, что очень рад видеть спасителей линкора «Бисмарк». В обычной жизни я очень осторожно относился к такому высокому начальству, как этот толстяк, но гросс-адмирал мне понравился как человек, по его глазам было понятно, что он всегда говорил то, что думал, а это было приятной неожиданностью.

В ходе знакомства выяснилось, что этот толстяк и был гросс-адмиралом Шпеером, командующим флотом рейха. Я внимательно присмотрелся к этому человеку и был поражен тем, что гросс-адмирал представлял собой точную копию Зигфрида Ругге, только старше, копию лет на сорок старше. Шпеер своей внешностью и телосложением мало чем отличался от меня: он был такого же высокого роста, как я, у нас были широкие плечи, узкая талия и сильные руки. Только живот гросс-адмирала угрожающе нависал над брючным ремнем, а у меня с этим пока было все в порядке, живота не наблюдалось. Гросс-адмирал тоже обратил внимание на наше сходство, он внимательно осмотрел меня с головы до ног, почему-то потрогал свой живот, недовольно посмотрел на то, что у меня было выше ремня, а затем отошел к открытому окну, чтобы раскуривать гаванскую сигару. Приятный аромат «Кэпстена» поплыл по адмиральскому кабинету. Гросс-адмирал, отрываясь от сигары, кивнул нам головой в сторону чайного столика, спрятавшегося в дальнем углу кабинета. На столике уже стояла бутылка виски и несколько идеально чистых бокалов с утяжеленным дном, а также вазочка со льдом. Дураку было понятно, что нам предложили усаживаться за столик и угощаться. Но не успели мы с Цигевартеном сделать и шага к этому столику, как внезапно распахнулась дверь адмиральского кабинета и в него стремительно, словно вихрь, ворвался молодой контр-адмирал флота.

Этот новый адмирал был не старше тридцати лет, очень энергичен и подвижен. Быстрыми шагами он пересек гросс-адмиральский кабинет, за руку поздоровался со Шпеером, долго тряс руку Арнольду Цигевартену, а затем и мою. Когда этот вихрь-молодец жал наши руки, то не отрывал своих глаз от наших лиц, одновременно произнося слова благодарности в связи с нашим своевременным появлением в зоне, куда британцы загоняли линкор «Бисмарк», чтобы его потопить. Затем он вежливо взял меня и Цигевартена под локоть и потащил к чайному столику, где быстро и умело разлил янтарный виски по бокалам. Шпеер, не выпуская сигары из рук, присоединился к нашей компании.

— Прозит, друзья! — сказал контр-адмирал и глотком перелил содержимое бокала в свое горло, не закусив и не поморщившись при этом. Рукавом контр-адмиральского мундира небрежно вытер выступившие на глазах слезы, дружески улыбнулся и терпеливо стал ожидать, когда гросс-адмирал, я и Арнольд повторим его манипуляцию с бокалом виски, а затем начал говорить:

— Здравствуйте, парни! Позвольте мне на время забыть и отставить в сторону офицерский и джентльменский набор любезностей или паркетный протокол. Сейчас здесь встречаются друзья, товарищи и братья по оружию. Я попросил гросс-адмирала Шпеера пригласить вас, чтобы встретиться и познакомиться с теми, кто спас меня и мой экипаж от гибели, а также чтобы вручить вам высшие награды рейха за смелость и мужество, проявленные в бою против превосходящих сил противника. От имени офицеров и матросов линкора «Бисмарк» позвольте мне поблагодарить вас, подполковник Арнольд Цигевартен, и вас, капитан Зигфрид Ругге, за то, что вы спасли от неминуемой гибели более восьмисот немецких моряков, готовых сражаться до конца, но не спустить свой флаг перед врагом. Я, контр-адмирал флота Герман Менцель и одновременно командир линкора «Бисмарк», имел удовольствие лично наблюдать за тем, как эти два офицера Люфтваффе геройски сражались с превосходящими силами британцев и вывели «Бисмарк» из окружения вражеской флотилией. Британцы сумели обмануть нас и лукавством заманить линкор в заранее заготовленную ловушку, где лишили нас связи со штабом флота. В таких условиях и без связи с командованием флота не было даже надежды вырваться из окружения и вернуться домой, оставалось только сражаться до последней капли крови. Но тут в небе появились две маленькие стальные птички, которые на своих крыльях несли кресты древних тевтонов, и тогда надежда снова вернулась в наши сердца, а время словно повернуло вспять. — Тут он прервался и обратился к гросс-адмиралу Шпееру, который к этому моменту вернулся к окну, чтобы докурить свою сигару: — Слушайте, господин гросс-адмирал, а почему бы вам не присоединиться к нашей компании, чтобы вместе выпить по бокалу этого отменного виски, затем вешайте на грудь этим парнем кресты, которые они заслужили, а по окончании церемонии предлагаю рвануть в какой-либо ресторан, чтобы хорошенько там оттянуться сегодня вечерком и чтобы вместе с парнями отметить это событие. Ведь это так замечательно — жить, наслаждаться каждой минутой этой жизни и полной грудью вдыхать свежий воздух! Война рано или поздно окончится, мы победим, и весь мир будет жить по нашим законам! Да, ребята, вы можете обращаться ко мне просто по имени. Меня зовут Герман, между прочим, а как вас зовут?

4

Наступил второй осенний месяц 1943 года, который ничем не отличался от других месяцев военных лет, правда, день ото дня воевать становилось сложнее, постоянно росла нагрузка, возлагаемая на плечи пилотов Люфтваффе. Все чаще и чаще летчики-истребители поднимались на перехват британских бомбардировщиков в ночное время. До настоящего момента мы имели дело с одной только королевской бомбардировочной и истребительной авиацией Великобритании. Североамериканские ВВС взяли на себя воздушное прикрытие трансатлантических конвоев и поставок по ленд-лизу в Британию и Русинию, и до официального объявления войны[5] рейху особо не лезли в прямые столкновения с нами. Правда, время от времени североамериканские бомбардировщики вторгались в воздушное пространство рейха, осуществляя разведывательные полеты, или небольшими группами и с британскими опознавательными знаками подключались к группам британских бомбардировщиков, направляющихся на бомбометание по гражданским и военным объектам рейха. Силуэты североамериканских бомбардировщиков А26 «Либерейтор» или А20 «Бостон» многими деталями своего внешнего вида отличались от силуэтов британских бомбардировщиков «Галифакс» и «Ланкастер», поэтому любой, даже самый молодой и неопытный немецкий летчик-истребитель, по этим силуэтам легко распознавал их. Среди наших летчиков считалось за высокую честь найти в ночном небе, повредить или сбить североамериканский бомбардировщик, сделавшие подобное дело летчики пользовались уважением своих товарищей.

За время своего пребывания на Западном фронте и участия в боевых вылетах мне пока еще не встречались эти хваленые североамериканские бомбардировщики, поэтому на моем счету не было их сбитых самолетов. Что касается североамериканских истребителей, то я уже несколько раз встречался с ними в боях, и на моем счету насчитывалось около восьми истребителей Р-47. Следует также заметить, что их истребители вступали с нами в бой только в том случае, когда оказывались в безвыходном положении или чувствовали свою безнаказанность, имея численное превосходство или считая, что легко разберутся со своим противником.

Народ и фюрер рейха отлично знали, что Североамериканские Соединенные Штаты рано или поздно объявят нам войну и что воевать они будут на стороне Британии и Русинии, но не знали времени, когда именно это случится. На стол высшему руководству рейха регулярно ложилась секретная разведывательная информация, в которой прямо говорилось, что первые североамериканские полки и эскадрильи уже передислоцированы на Остров, где их пилоты и экипажи осваивали новую авиационную технику и знакомились с новым для них театром военных действий.

В 1939–1940 годах британцам с большим трудом удалось отстоять свой Остров, не позволить немецким войскам высадиться на побережье и оккупировать его. В то время военная инициатива всецело принадлежала немецкой стороне, и с того времени британцы неоднократно предпринимали различные шаги на Западном фронте, чтобы перехватить эту инициативу, начать диктовать другой стороне свои условия. Но это им плохо удавалось, сначала не хватало силенок, но к концу 1943 года они оживились и своей бомбардировочной авиацией стали наносить по рейху сильные удары. При явной поддержке североамериканской стороны британцы все чаще и чаще стали осуществлять массированные налеты авиацией и бомбардировку гражданских, промышленных и военных объектов рейха. Следует особо отметить, что как в то время, так и сейчас, когда упоминается Западный фронт, то и речи не идет о боях на сухопутном фронте, а разговор ведется только о воздушных боях.

Но и в этот раз истребительная авиация рейха — Люфтваффе — сумела найти достойный ответ своему противнику. С Восточного на Западный фронт Люфтваффе перебросила несколько эскадрилий истребителей, чтобы в летние месяцы 1943 года эти эскадрильи своей активностью свели на нет наметившийся было весенний успех британцев. Они вынудили противника перенести акцент боевых действий в воздухе на ночное время суток, чтобы в дальнейшем избегать больших потерь, которые британская авиация начала нести днем.

Но принимая во внимание то обстоятельство, что рано или поздно ССШа объявят войну рейху, в ранние осенние месяцы британская авиация начала осуществлять новую эскалацию своих действий в форме организации и осуществления массированных налетов на города, промышленные и военные объекты рейха. Сначала небольшие группы британских бомбардировщиков, количеством от десяти до двадцати машин, атаковали и прорывали воздушные границы рейха в сотне различных мест, тем самым распыляя силы Люфтваффе. Затем британцы занялись количественным увеличением этих бомбардировочных групп, они планировали к концу 1944 года количество бомбардировщиков в таких группах увеличить до ста — ста пятидесяти.

* * *

Таким образом, в полку именно на мои плечи свалилась основная работа по организации переобучения летчиков летать и воевать в темное время суток. Немецкая система обучения и профессиональной подготовки летчиков этими двумя годами войны убедительно доказала, что она является одной из лучших в мире. Молодые немецкие летчики за штурвалы истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков садились подготовленными пилотами, имея за плечами до тысячи часов учебных и тренировочных полетов. Они хорошо и уверенно пилотировали, отлично стреляли и в трудных ситуациях воздушных боев проявляли характер выдержанных бойцов, могли на равных сразиться с британскими, североамериканскими и русскими летчиками.

Основная трудность переучивания летчиков на полеты в новых для них условиях лежала не в получении ими новых технических навыков пилотирования боевых машин, а в преодолении психологического барьера. Пилот должен был за короткое время осознать необходимость и привыкнуть к полетам темной ночью, когда ничего не видно. Ночью все кошки серы, и ни один человек не может невооруженным глазом ориентироваться в абсолютно черном пространстве, в котором невозможно определить, где низ или верх, где право или лево, так же как невозможно без ориентира отыскать противника в черном небе. Вначале такая учеба продвигалось с большими трудностями, пилоты плохо ориентировались ночью, слабо взаимодействовали друг с другом или в групповых полетах. Мне пришлось освоить истребитель-двойку, чтобы на нем по одному поднимать парней в черное небо, давать им штурвал в руки, а затем наблюдать, как они с каждым полетом все больше полагаются на показания приборов, и давать советы по управлению машиной. И когда наступал момент преодоления психологического барьера, пилотирование истребителя ночью для этих ребят становилось столь же привычным, как пилотирование в светлое время суток, я передавал ученику штурвал боевой машины и благословлял его на полеты в любое время дня и ночи.

Мне приходилось работать с разными по своему характеру пилотами. Одни спокойно воспринимали мои советы и быстро преодолевали психологический барьер, другие много нервничали и с большими трудностями решали свои психологические проблемы. Но в конце концов и эта работа была успешно завершена, вскоре полк был готов во всеоружии встречать противника и ночью и днем, и я снова перешел в распоряжение подполковника Арнольда Цигевартена.

Командир полка не раз говорил окружающим его людям, что капитаны Ругге и Динго, мой ведомый, — сегодня лучшая пара истребителей на всем северо-западном направлении, общий счет сбитых нами самолетов противника перевалил за цифру в двести вражеских самолетов. Британская разведка, неизвестно каким образом узнавшая имена немецких пилотов, которые наиболее эффективно прореживали ряды их летчиков-истребительной и бомбардировочной авиации, поставила нас на первое место в своем списке лучших немецких пилотов Западного фронта. Из открытых источников британцы собрали на нас подробные досье и своим «маки» приказали найти и уничтожить этих офицеров Люфтваффе. Между тем однажды служба безопасности полка случайно обмолвилась на людях, что плененная нами во время рыбалки группа «оборванцев» была одной из таких групп вражеских диверсантов, которая охотилась за мной и Динго.

* * *

Таким образом, сами не желая этого, мы с Динго превратились в нечто вроде «чудо-оружия» рейха, вылетали на выполнение специальных или секретных заданий только по специальному разрешению службы безопасности полка. Ночами, когда мы никуда не летали и проводили время дома в офицерском общежитии, меня охранять взялась обер-ефрейтор службы безопасности полка Смугляночка.

С некоторых пор она постоянно находилась в моей комнате, прибиралась в ней, кое-что из имеющейся мебели переставила по-своему и, укладываясь спать в мою постель, стыдливо говорила мне, что вынуждена так поступать по приказу своего командования, которое требовало, чтобы служба безопасности рейха ни на мгновение не спускала с меня глаз. Иногда мне трудно было поверить в то, что эта стальная женщина и настоящий боец службы безопасности имела слабое женское начало. Когда наступало время отхода ко сну, девушка исполняла вечерний танец с раздеванием, во время его исполнения она демонстрировала свою беззащитность и готовность беззаветно служить мне.

Предметы военного туалета обер-ефрейтор службы безопасности снимала с таким изяществом и одновременно с такой наивностью, что это меня сильно волновало. Когда на Смугляночке оставались только стандартные армейские трусики цвета хаки, то я уже находился в состоянии полной боевой готовности и готов был бороться с ней в любом положении. Она же предпочитала бороться лицом к лицу со мной, крепко прижимая меня к себе ногами, и громко кричать, что хочет ребенка от меня. Вначале из-за этих ее криков ко мне в комнату сбегались все офицеры-соседи по этажу. Парни думали, что у меня включен радиоприемник, транслировавший очередную речь фюрера перед союзом немецких женщин, и бежали ко мне, чтобы вместе послушать радиотрансляцию, но со временем привыкли и перестали обращать на эти крики внимание. Однажды обер-ефрейтор Смугляночка во время своего коронного переворота на спину умудрилась сорвать с моего боевого коня резиновый намордник, а я не ощутил этого действия и с обер-ефрейтором поступил так, как мужья каждый день поступают со своими женами.

Обер-ефрейтору Смугляночке очень нравилось охранять меня и участвовать в наших ночных и утренних играх. Без предварительного согласования со мной и своим начальством она взяла и переехала ко мне на постоянное жительство. Забросила работу и все время проводила со мной, готовя завтраки, обеды и ужины, при первой же возможности затаскивая меня в семейную постель. Командование полка попыталось воздействовать на обер-ефрейтора и вернуть ее на службу, но Смугляночка продемонстрировала свой железный характер и свою служебную винтовку МП.44 Шмайсер, после чего проблема отпала сама собой, а девушка, как я это почувствовал нутром, навсегда осталась жить у меня. Что касается моего отношения к Смугляночке, то, в принципе, я был не против такого альянса, после полетов было приятно возвращаться домой, где тебя с нетерпением ожидали горячий ужин и девушка-красавица в чине обер-ефрейтора службы безопасности полка, которая всегда была готова принять участие в паре постельных сцен. Причем, следует признаться, что Смугляночке и мне эта семейная жизнь нравилась, и я почувствовал себя нужным и востребованным мужчиной.

Но, к сожалению, безответственное манкирование обер-ефрейтором Смугляночкой своими служебными обязанностями было замечено руководством всей службы безопасности рейха. Ведь оно перестало получать важнейшую, по их мнению, информацию о положении дел в десятом истребительном полку: о чем говорит и думает командование и рядовые летчики полка, как воюет секретное «чудо-оружие» рейха. К тому же руководство службы безопасности рейха не было уверено в том, как в дальнейшем поведет себя этот стальной обер-ефрейтор в юбке, который неожиданно для всех оказался «слабой женщиной». К тому же обер-ефрейтор не была «стукачом» в истинном смысле понимания этого слова.

До переезда ко мне на постоянное жительство обер-ефрейтор Смугляночка пунктуально исполняла свои служебные обязанности, вовремя заполняя и отправляя обратно поступавшие по линии службы безопасности в штаб полка документы. Когда документы перестали поступать и руководство службы безопасности рейха убедилось, что время невозможно повернуть назад и что «жену» «чудо-оружия» нельзя превратить в простую шпионку, то оно попыталось завербовать в агенты моего лучшего друга. Но капитан Динго проявил характер боевого офицера, набил морду вербовщику, выбил ему пару зубов и переломал ему ноги, спуская того по лестнице со второго этажа офицерского общежития. После этих попыток была сделана пауза, а в нашем штабе полка внезапно объявился белобрысый лейтенантик, который сразу же стал проявлять необычайно высокий интерес к моей личности и к капитану Динго.

Глава 5

1

Ночь была безоблачной, но с утра натянуло облаков и заморосил мелкий и нудный дождь, который продолжался до середины дня. Когда дождь прекратился, солнце так и не показалось на небосклоне, а мощные дождевые облака сплошной стеной обложили небо. В штабе полка уже с утра обсуждался вопрос, будем или не будем сегодня летать. Утром пара истребителей поднималась в воздух, но тут же вернулась обратно, потому что облачность на высоте оказалась весьма плотной и дальше своего носа ничего нельзя было увидеть. Чтобы как-то провести время, я с ребятами из третьей эскадрильи резался в покер, одновременно сражаясь со своей совестью. Карта не шла, и к этому времени я проиграл триста рейхсмарок, но если бы захотел, то мог бы выиграть тысячу рейхсмарок. В то же время я чувствовал себя не в своей тарелке, мне следовало бы бросить эту игру в покер и валить отсюда куда глаза глядят.

Дело было в том, что у всех игроков я прекрасно знал весь их расклад карт, знал кто, когда и какой картой сделает следующий ход. У меня была отличная память, одного взгляда на рубашку карты было достаточно, чтобы узнать ее номинал. Поэтому в покер или в любую другую карточную игру я мог играть с закрытыми глазами. А сейчас все время мне приходилось делать вид, что я, как и все игроки в покер, полный дурак и не знаю, с какой карты делать ход. Я нарочно и часто ошибался, делал неверные ходы, чтобы партнеры поверили в то, что я такой же человек, как и они. В таком положении дел ощущался определенный дискомфорт, и мне это совершенно не нравилось. Правда, пока я не знал, как выбраться из этого положения. Проблема игры в покер разрешилась сама собой: в комнату вбежал белобрысый лейтенантик, наш новый помощник дежурного офицера по штабу полка, который прямо с порога громко прокричал:

— Капитаны Ругге и Динго на вылет! Капитан Ругге — ведущий, капитан Динго — ведомый. Контрольный облет зоны ответственности полка. Вылет по готовности.

Чтобы добежать до истребителей и не промокнуть под дождем, мы с Динго накинули дождевики на летные комбинезоны и выскочили на улицу. Снова шел дождь, на этот раз это была не утренняя изморось, а настоящий дождь с крупными каплями. Когда мы добежали до истребителей, то почувствовали сладковатый аромат, тянувшийся из-под крыла истребителя Динго, где от дождя укрылись оба наших инженера-техника. Парни, чтобы согреться, потягивали «травку» и так увлеклись беседой, что не заметили нашего появления. В нескольких шагах от истребителей я наморщил лоб, мысленно связался с их Искусственными Разумами, разработку которых я недавно завершил, а обер-ефрейтор Шульце вчера установил их на обе машины. Мне очень хотелось проверить, функционируют или нет эти наши новинки. Я установил с ними ментальный контакт и, когда они подтвердили получение вызова, приказал им начать прогревать двигатели истребителей. Через небольшой промежуток времени начал вращаться главный вал двигателя с тяговым винтом первого истребителя, а за ним заработал двигатель второго истребителя.

Видимо, услышав звук заработавших двигателей, оба наши инженера-техника, словно ошпаренные кипятком, выскочили из-под крыла истребителя. Они стояли и вытаращенными от изумления глазами смотрели на вращающиеся винты обеих машин. В этот момент капитан Динго дружески ткнул одного из инженеров-техников кулаком в бок, хотел так поздороваться с ним, но тот не понял шутки и чуть не упал в обморок.

Быстро пришедший в себя обер-ефрейтор Шульце понимающе посмотрел на меня и поднял вверх большой палец, этим он хотел сказать, что мы все сделали правильно и ИРы работают. Но я не стал особо панибратствовать со своим инженером-техником, а сбросив ему на руки дождевик, полез в кабину пилота. Уже в кабине я первым делом опустил фонарь, чтобы капли дождя не залетали в кабину. Затем принялся внимательно изучать показания приборов на передней панели, на которой горел один только зеленый свет и не было видно ни одного красного огонька. Все было в порядке, истребитель готов к полету. Но прежде чем отпустить тормоза и выруливать на взлет, я откинулся на бронеспинку кресла и, закрыв глаза, прислушался к ночи, чтобы магическим зрением и слухом просканировать небо над головой. Воздушное пространство в радиусе пятидесяти километров было пустынным. Правда, наблюдалась активность британских истребителей в семидесяти километрах на северо-востоке.

— Зигфрид, — послышался в шлемофоне голос Динго, — экран бортового РЛС пуст, но по краям его наблюдаются засветки.

Капитан Динго информировал меня о том, что его бортовой радар захватывает какие-то цели далеко в стороне от нашей авиабазы, но радар эти цели не может захватить и вывести на экран монитора РЛС. Иными словами, бортовая РЛС истребителя Динго подтвердила мои наблюдения, что над нашими головами противника нет. Включив мощную подкрыльевую фару, чтобы ее светом немного отогнать эту неприятную и некомфортную дождевую темноту, я порулил истребитель на стартовую площадку ВПП, где несколько раз прогазовал двигатель, чтобы еще раз убедиться, что с ним все в порядке и он не подведет меня во время полета. Истребитель капитана Динго встал чуть сзади и влево от моей машины. Оба истребителя одновременно тронулись в разбег по ВПП.

А я в этот момент размышлял над тем, на какую высоту подниматься и в какой стороне вести поиск противника. До 1943 года британские истребители и бомбардировщики в основном работали на высотах в четыре и пять тысяч метров над уровнем моря. К тому же сегодня был пасмурный осенний день с дождем и никакой видимостью. В такие дни британские офицеры-джентльмены предпочитали не летать, а время проводить перед камином с бокалом виски в руках. Так что у нас было мало надежды встретиться с британцами в эту пасмурную ночь. Но вот их коллеги и будущие союзники-североамериканцы наверняка воспользуются непогодой и попробуют пошпионить за нами. Поэтому сегодня есть вероятность встречи с нашим будущим противником. Тяжело вздохнув, я пытался хоть что-нибудь разглядеть через тонированное остекление фонаря кабины, но ничего, кроме капель дождя на стекле, не увидел. А приборы показывали, что истребитель продолжал набирать высоту, пока не поднялся на шесть тысяч метров над уровнем моря. Еще перед взлетом мне пришлось немного потрястись в «лихорадке» магии, в результате чего оба наших истребителя сейчас имели герметичные кабины пилотов с отдельной системой поддержания нормального давления и подачи кислорода.

Вот уже больше часа мы с Динго болтались в темноте ночи. Вокруг простиралась сплошная темень, ни единой звездочки на небе не было видно, дождевые тучи плотно обложили нас как с боков, так сверху и снизу. В этом бутерброде тьмы простому человеку было невозможно ориентироваться, а иногда у него пропадало ощущение низа и верха, земли и неба, как это случается в полетах над морем. Я еще мог кое-что разглядеть своим магическим зрением, но капитан Динго вынужден был все это время ориентироваться только по показаниям приборов передней панели и бортового радара боевой машины.

Истребители черными тенями скользили от одной грозо-дождевой тучи к другой, не менее грозной и страшной дождевой пирамиде. Я уже говорил, что такие полеты в ночной черноте приносили мне много приятных минут, так как мне очень нравилось парить в облаках, вспоминая безбрежность и бескрайность космоса, вселенной. А ночные полеты мало чем отличались от полетов во вселенной, когда космос со всех сторон охватывает твой космический истребитель и ты несешься в нем со скоростью, в тысячу раз превышающей скорость света. Когда истребитель приближался к какой-либо звездной системе, то сначала появлялась белая точка центрального светила, спектр который начинал увеличиваться и изменяться по мере приближения к светилу. И когда эта точка распадается на составляющие эту звездную систему компоненты: на центральное светило и планеты, вращающиеся вокруг него, — то уже видишь такую красочную игру света, что дух захватывает и сердце начинает быстрее пульсировать от мощного потока адреналина. Подобные полеты в темноте ночи позволяли мне становиться самим собой, вспоминать целые фрагменты или слои своей прошлой жизни, вспоминать утерянных друзей и товарищей, — поэтому я и дорожил каждой минутой ночных полетов.

А сегодняшний полет мне доставлял особое наслаждение. Впервые за месяцы своего пребывания на Земле я пилотировал истребитель, физически не касаясь его педалей и штурвала. Сегодня всем этим занимался Искусственный Разум истребителя, процессор исполнял роль автопилота, который к этому времени пока еще не был создан. Автопилот появится на свет, когда один из двух наших истребителей по недосмотру попадет в инженерно-техническую службу полка. Инженерно-техническая служба полка капитана Фромма, проводя обычный профилактический ремонт истребителя, обратит внимание на некоторые незнакомые узлы и устройства, установленные в машине. Чтобы разобраться в их функциях, подчиненные капитана Фромма разберут истребитель по винтику, в результате чего на свет появятся три академика и четыре профессора. Службу капитана Фромма и его самого засекретят и передадут в ведение службы безопасности рейха. Но это произойдет несколькими месяцами позднее, а сейчас мне было хорошо и одновременно любопытно наблюдать за тем, как под влиянием моих мыслей движутся штурвал и педали управления истребителем.

Я, по всей очевидности, сильно расслабился и размечтался, когда пушечная трасса откуда-то сверху скользнула перед носом моего истребителя, чтобы раствориться в темноте ночи. Обстрел оказался таким неожиданным, что я от испуга втянул голову в плечи, оглядываясь по сторонам в поисках противника. Через малую долю секунды я уже оправился от неожиданности, чтобы мысленно проинформировать Динго о появлении противника. А мой BF109E уже уходил в левый вираж, а затем в боевой разворот, чтобы больше не подставляться и осмотреться.

Две тени скользнули чуть в стороне и тут же пропали в тени грозовой тучи, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы я разглядел, что этими тенями были североамериканские истребители Р-47 «Тандерболт». По всей вероятности, пара североамериканцев возвращалась из разведывательного полета и по чистой случайности нарвалась на наш патруль. Когда на обратном пути они увидели два «мессера», беспечно болтающихся в ночном небе, то решили проучить этих олухов «фрицев». Пилоты североамериканских истребителей были самоуверенными людьми, они обстреляли нас с дальнего расстояния и, разумеется, промахнулись, тем самым потеряв свой единственный шанс уцелеть и вернуться домой.

Пара Р-47 снова черканула небосклон справа от меня, она завершала боевой разворот, чтобы оказаться в точке, откуда можно было бы снова стрелять по нашим истребителям. С небольшим скольжением вправо я начал выводить свой BF109E в лобовую атаку на североамериканцев. Ведущий вражеской пары охотно пошел на обострение обстановки и, словно соскучившийся по играм ребенок, принял мой вызов на поединок. Видимо, встретившийся мне ковбой хорошо изучил тактико-технические данные истребителя BF109E и знал рабочие высоты этой машины, но, разумеется, он не мог догадаться о том, что совершенно случайно встретился с непростым противником и модернизированным истребителем.

Поэтому только сейчас североамериканец обратил внимание на то, что атакованный им противник занимает один и тот же эшелон высоты, что и его хваленый истребитель Р-47. К тому же мы с Динго даже попытались вскарабкаться на еще большую высоту, но нас подвел двигатель, который оказался слабоват и уже плохо тянул на новый эшелон высоты. А ковбой удивленно наблюдал за тем, как мы его медленно, но верно обставляем по высоте. Если нам удалось бы быстро осуществить этот маневр, то мы могли бы атаковать североамериканскую пару с верхней полусферы. Когда начали входить в пикирование, то этот дикарь прерий начал выполнять фигуру высшего пилотажа «Кобра», а я, как деревенский мальчишка, попался на его уловку и проскочил его истребитель, подставив себя и Динго под его пушки. Хорошо, что мой оппонент слишком завалил свой Р-47 на спину и не смог ковырнуться вперед носом, чтобы расстрелять в упор обе наши машины. Североамериканский истребитель слишком заваливался на истребитель ведомого, и его пилоту было также не до атак на мой истребитель. Истребитель ведущего слишком просел по высоте, и, чтобы выйти из «Кобры», его пилот начал заваливать Р-47 на крыло, затем падал к земле. Таким образом, мы оба сильно потеряли в высоте и были вынуждены разойтись в стороны, чтобы тактически улучшить свое положение. Мой североамериканский ковбой хотел перейти в набор высоты, но сверху его прижал Динго, а на Динго в свою очередь пикировал истребитель ведомого ковбоя. Эта лесенка из истребителей стремительно неслась к земле, чтобы разойтись по вертикалям для последующего набора высоты в каких-то метрах от земли.

По всей очевидности, я и североамериканский ковбой слишком увлеклись, наблюдая за падающими с неба истребителями наших ведомых, поэтому и не заметили, как наши истребители сблизились и около пяти секунд пролетели рядом крыло о крыло. За это мгновение мне удалось рассмотреть лицо пилота «Тандерболта», которое показалось мне хорошо знакомым. Я приложил правую руку к брови, чтобы поприветствовать своего североамериканского коллегу, а тот радостно задрал обе руки вверх, в ответ приветствуя меня. Перед тем как мы расстались, перед глазами скользнул бортовой номер североамериканского истребителя — 109-99-9 US Army.

2

В это утро обер-ефрейтор службы безопасности полка проснулась явно в плохом настроении, ее чуть-чуть подташнивало, и она, естественно, решила, что виноват я: ночью слишком долго не давал ей уснуть. Обычно, просыпаясь по утрам, моя девушка, не открывая глаз, руками проверяла на месте ли находится ее дружок «энди» и в каком он состоянии. Но в это утро обер-ефрейтор проснулась позже и, не взглянув в мою сторону, вскочила на ноги и в чем мать родила, сунув ноги в тапки, пошлепала на кухню, откуда вскоре послышался ароматный запах контрабандного кофе. Я же проснулся оттого, что в этот момент меня никто не мучил поцелуями, не говорил о любви и не требовал доказательств этой любви. Изменившееся поведение обер-ефрейтора сильно удивило меня, поэтому, не отрывая головы от подушки, я приоткрыл глаза и успел заметить, как шикарные женские бедра в одних только тапках удаляются на кухню. Когда моего носа достиг ароматный запах кофе, то я окончательно понял, что сегодня случится что-то очень важное, ведь до этого моя Афродита никогда не пила кофе в одиночестве.

Обер-ефрейтор Смугляночка была настоящей немецкой фрау, крепкого телосложения, с мощными бедрами и высокой грудью. Даже когда она вышагивала в форме обер-ефрейтора Люфтваффе по коридорам штаба, то глаза многих офицеров не отрывались от ее фигуры, которая излучала незабываемый женский шарм и привлекательность. А сейчас моя обер-ефрейтор удобно устроилась на высоком барном табурете, который у нас был в единственном экземпляре, и, закинув ногу на ногу, с видимым удовольствием попивала кофе. Ничуть не стесняясь своей наготы и моего присутствия, эта кошка сладко потянулась и напрягшимися сосками груди прижалась ко мне, поцеловала в губы и тут же снова ускользнула в тень отчужденности. Видимо, девушка снова вспомнила о том, что у нее болит голова и один только я в этом виноват.

Я взял турку, насыпал туда две чайные ложки молотого кофе и направился к примусу, чтобы вскипятить воду, по дороге к примусу случайно посмотрел в глаза своей женщины и, будучи не в силах разорвать контакт, стал погружаться в бездну женской грусти и печали. Внезапно на моем пути возникло препятствие в форме мрачной глыбы непонимания и расставания. Я попытался остановиться, прекратить погружаться в эти безбрежные глубины семейного счастья. Появился новый фрагмент, в котором вместе со Смугляночкой я играл с малышом, брал его на руки, подбрасывал вверх, мы все смеялись и улыбались, а затем мы втроем бежали по красивой набережной… и в этот момент на меня вновь обрушилась мрачная глыба непонимания и расставания. Грусть жестоко вторглась в мое сердце и дала ясно понять, что случайно я заронил в Смугляночку семя новой жизни, чего не имел права делать здесь, в чужом мире. Кто-то втолковывал мне, что этого не было предусмотрено сценарием и что за это кто-то из нас будет наказан, один из нас должен умереть. У меня все закружилось в голове, мысли слипались друг с другом, и я не понимал, что происходит. Не понимал, о каком сценарии идет речь, кто и чем недоволен и кого будут наказывать, и, чтобы избавиться ото всего, резко встряхнул головой, в результате контакт со Смугляночкой был разорван. В тот момент эту мешанину из мыслей и воображения я воспринял как фантасмагорию и не поверил в то, что это предупреждение, в котором прозвучала угроза нашим жизням. Радость от известия, что любимая женщина беременна и что скоро на свет появится наш общий малыш, пересилила скрытое предупреждение. С этого момента моя голова была занята планированием жизни Смугляночки на ближайшее будущее, так как ей нельзя было оставаться в рейхе, который воевал на два фронта. Ей следовало немедленно покинуть эту страну и перебраться на жительство в Швейцарию, где можно было бы неплохо устроиться и спокойно рожать. Там уже была Лиза, которая недавно перезвонила и рассказала, что ей удалось официально легализоваться, дешево купить хороший особняк в Люцерне. Так и не приготовив кофе, я отставил турку в сторону и коротко бросил своей примадонне:

— Одевайся, нам нужно кое-куда съездить!

Без капризов моя беременная подружка вспорхнула на ноги и на моих глазах стала натягивать песочного цвета форму обер-ефрейтора Люфтваффе. Смугляночка никогда мне не говорила, но я знал, что в действительности она имела звание штурмфюрер службы государственной безопасности рейха. Полтора месяца спокойной семейной жизни положительно сказались на фигуре моей боевой подруги: отдельные детали формы сегодня едва налезали на положенные им места. Но в любом случае моя Афродита выглядела просто восхитительно. По внутренней связи я набрал полковника Арнольда Цигевартена — мой друг вчера получил очередное повышение в звании, — и попросил разрешения съездить в Оснаабрюкке вместе с обер-ефрейтором для решения личных вопросов. В последнее время вылеты на перехват вражеских самолетов стали происходить по вечерам и по ночам, а в светлое время суток мы отсыпались, занимались личными делами или готовились к ночным полетам. Поэтому Арнольд охотно удовлетворил мою просьбу и даже предложил для поездки воспользоваться его личным мотоциклом. Пока я разговаривал по телефону, Смугляночка за моей спиной украдкой сняла со стены и повесила на плечо свою служебную винтовку МП.44, которая полтора месяца пылилась без дела на одной из стен нашей комнатушки.

* * *

Персонал авиабазы еще досматривал утренние сны, когда мы со Смугляночкой на мотоцикле катили по автобану в Оснаабрюкке, который находился в шестидесяти километрах от авиабазы. Дорога была отличной, мотоцикл выдавал приличную скорость, и до города мы домчались словно на крыльях, как раз к тому времени, когда начинали работать муниципалитет и различные учреждения и ведомства городских органов управления. Оставив мотоцикл на служебной парковке чиновников муниципалитета, я вместе с обер-ефрейтором прошел в здание и по красивой мраморной лестнице поднялся на второй этаж. Большая дверь вела в огромную приемную главы Оснаабрюкке, который, как мы выяснили у секретарши, еще не появлялся, но ожидался в самое ближайшее время.

Мы еще разговаривали с секретаршей, когда за нашими спинами послышался густой мужской бас, который интересовался целями нашего визита. Мужчина оказался бургомистром Оснаабрюкке Карлом Шорнхостом, который мгновенно разобрался в сущности нашей просьбы, тут же вызвал в свой кабинет городских чиновников, которые зарегистрировали мой брак с фрау Данклис, это была настоящая немецкая фамилия Смугляночки, ставшей вскоре после подписания соответствующего документа фрау Ругге. Что касается проведения таинства венчания в кирхе, то мы с фрау Ругге решили отложить осуществление этого таинства на время после завершения войны. Свадьбу с женой мы отпраздновали в небольшом городском кафе, где было кофе и много мороженого, большой любительницей которого оказалась моя дорогая женушка.

После свадьбы я чувствовал себя на седьмом небе от счастья, разрешилась проблема появления на свет ребенка, теперь у него появился официальный отец. Смугляночка получила право на подачу официального заявления на увольнение из армии.

А пока суть да дело, мотоцикл плавно катил по пустынному автобану, на котором только изредка нам встречались другие автомобили. Было три часа пополудни, поэтому мы особо не торопились, до вечера у нас еще была уйма времени. В городе мы совершили небольшую экскурсионную вылазку по бутикам и магазинам, расположенным на центральной городской площади, где накупили кучу гражданского барахла для фрау Ругге. Теперь она сидела на заднем сиденье мотоцикла и держала между нами большую сумку с накупленным барахлом. Затем смотались на городской вокзал и забронировали билет для фрау Ругге на поезд Берлин — Женева, который в десять вечера проходил через Оснаабрюкке.

В эту сладкую минуту семейного счастья настроение Смугляночки изменилось в лучшую сторону и ничто не предвещало грядущих потрясений. После всего свершившегося я много раз вспоминал этот момент, шаг за шагом повторяя его в своей памяти, и каждый раз убеждался в том, что в ту минуту судьба уже приняла решение и распоряжалась нами, не особо интересуясь последствиями. Мчавшийся впереди грузовичок странно заманеврировал, словно хотел перекрыть дорогу, он резко тормознул на скорости, и его занесло, из-за чего он носом уткнулся в дорожное ограждение и частично перекрыл полторы полосы движения транспорта. Но автобан был не особенно сильно загружен транспортом, и я легко обошел его по оставшимся свободным полосам дороги. Когда я уже почти миновал остановившийся грузовик и считал, что опасность позади, то внезапно увидел, что из его кабины выскочили два человека, которые в руках держали армейские пистолеты-пулеметы МП.38.

Смугляночка одновременно со мной обратила внимание на автоматчиков, ее тело напряглось, и она громко прокричала, чтобы я увеличил скорость и как можно быстрее покинул бы это место. Мотоцикл летел уже на максимальной скорости в сто двадцать километров в час, и, когда люди в гражданской одежде открыли огонь из «шмайсеров», мы уже отъехали на сто — сто пятьдесят метров от места аварии грузовичка. В душе я надеялся, что это не засада, специально устроенная на нас, а роковая случайность и что огонь по нам ведут не профессиональные солдаты, а дилетанты, впервые взявшие в руки оружие. Но по тому, как близко брызнули от мотоцикла фонтанчики от попадания автоматных пуль, я понял, что глубоко ошибался в оценке способностей стрелков, эти парни были настоящими профессионалами. Следующая автоматная очередь прошлась по заднему колесу мотоцикла, шина в мгновение ока слетела с его обода, и мы загрохотали ободом по асфальту.

С большим трудом мне удалось удержать мотоцикл на ходу, а Смугляночка, сбросив сумку с барахлом на землю, всем своим телом прижалась ко мне, а руками стиснула мою шею так, что мне стало трудно дышать. Она тяжело дышала и все это время пыталась что-то мне сказать. Когда я подумал, что нам удалось избежать засады и все уже позади, то впереди показались два автомобиля «Опель», которые приткнулись к обочине дороги и вокруг которых не было видно ни одного человека. Голова взорвалась непонятными дикими криками и воплями, я почти потерял способность управлять мотоциклом — глаза застилали слезы, а руки начали дрожать. Смугляночка прошептала, чтобы я быстрее сворачивал с дороги и уходил в придорожную лесополосу, где мы могли бы спрятаться. Мне стало совсем плохо, и тогда Смугляночка схватила меня за правую руку и резко дернула ее. Мотоцикл мотнуло в правую сторону, он с силой врезался передним колесом в бордюр дороги, из-за чего, словно дикий мустанг в прериях, вскинул вверх заднее колесо и с большой силой выбросил меня со Смугляночкой из седел. До конца жизни я буду помнить ужас этого полета и надвигающейся навстречу мне ствол белого дерева, последней мыслью стал вопрос: куда пропала Смугляночка?

* * *

По всей очевидности, я сильно ударился головой о дерево, потому что дальше ничего не помню, видимо, на некоторое время потерял сознание. Когда очнулся, то увидел жену, которая стояла одним коленом на земле и из винтовки вела огонь по фигуркам людей, мелькавшим вдали. Вероятно, она почувствовала этот мой взгляд, прекратила стрельбу и посмотрела на меня. Ее форма обер-ефрейтора была порвана спереди, сквозь дыру проглядывала белая кофточка, которая была вся в вишнево-красном цвете. Я хотел у нее поинтересоваться, что происходит и кто хочет нас убить, но не выдержал всплеска боли в голове и снова провалился в беспамятство.

Когда я снова очнулся, то уже находился в офицерской палате городского госпиталя, а передо мной на стуле сидел капитан Динго, который в нескольких словах рассказал мне о случившемся. По его мнению и по мнению полиции тоже, мы с женой попали в хорошо организованную засаду «маки», которые по приказу британцев вышли на тропу охоты за моим скальпом, но фортуна повернулась таким образом, что я остался жив, но погибла моя жена. Смугляночка в течение пятнадцати минут сражалась с «маки» и отбивала их попытки подобраться ко мне и захватить меня в плен. Когда на место стычки прибыла полиция, то обнаружила два трупа гражданских лиц без документов, фрау Ругге, которая еще дышала, но умерла от ранения в грудь еще до прибытия скорой помощи. Рядом с разбитым мотоциклом был обнаружен капитан Ругге, который находился в бессознательном состоянии и почему-то был закопан в листве.

Служба безопасности рейха не позволила мне присутствовать на похоронах своей супруги. В этот момент я не находил себе места, метался по комнате, метался по авиабазе, не мог разговаривать с друзьями. И тогда я полез в кабину своего истребителя, поднялся на нем в воздух и отвел душу. В течение двух часов я гонял машину на всех режимах и выжимал из нее все возможное и невозможное, выполнял фигуры высшего пилотажа и одновременно размышлял о своем дальнейшем житье-бытье на этой Земле. Несколько раз я пикировал и выходил из пикирования на такой малой высоте, что крыльями стриг траву. Подвергал свой организм таким перегрузкам, что за это время с меня сошло десять потов и я вымотался так, что еле живой дополз до своей комнатушки в офицерском общежитии, где без сил и без мыслей рухнул на узкую солдатскую койку. Меня даже не обеспокоило, что за время моего отсутствия мое жилое помещение преобразилось: исчезла мебель и многие другие вещи, которые в той или иной мере напоминали бы мне об обер-ефрейторе Смугляночке. Выветрился даже запах ее любимых духов. Вначале мне захотелось выяснить, кто же вторгся сюда и таким образом побеспокоился обо мне, навел эту чистоту и порядок. Но, подумав немного, я решил особо не дергаться, так как понимал, что мне было бы гораздо труднее находиться там, где вещи постоянно напоминали бы о женщине, которой не стало. Облокотился на спинку койки, скинул сапоги и задремал с открытыми глазами. Снился мне странный сон.

Сухонькая, но очень симпатичная старушка величаво сидела на деревянном кресле с высокой и прямой спинкой. Старушка всмотрелась в мои глаза и начала говорить:

— Сынок, сколько лет тебя не видела. Ты стал настоящим мужчиной и воином. Извини, что побеспокоила тебя, но думаю, что эта новость обрадует тебя. До меня дошли плохие вести о том, что погибла твоя жена и что ты очень переживаешь по этому поводу. Я попыталась сама разобраться в том, что произошло с тобой и твоей женой, но случай оказался сложным. В короткое время ты сумел перейти дорогу важной особе, и убийцы по его приказу охотились за твоей жизнью, но подстрелили твою женушку. Мне удалось разыскать ее и, чтобы ты не наделал глупостей, я перенесла ее, тяжело раненную, на другую Землю, где ее вылечат и она сможет родить твоего сыночка. Поэтому ты больше не волнуйся за нее и него, я не оставлю твоей немочки и сына без присмотра, и мы вместе с ней вырастим его, но ты с ними никогда не встретишься, такая встреча с ними обязательно приведет к твоей или их гибели. Так что судьба разделила вас навеки, и тебе теперь одному придется нести бремя жизни на своей Земле. Не печалься, не переживай и до скорой встречи. — Изображение потускнело, несколько мгновений продержалась надпись «Сеанс дальней связи завершен», а затем она исчезла.

Пришедшие вечером друзья и товарищи по полку принесли выпивки, закуски, и мы помянули нашу обер-ефрейтора. Но я ни слова не сказал о том, что Смугляночка была беременна и что погибла она, защищая меня. Совершенно случайно во время встречи выяснилось, что никто из присутствующих на поминках людей не был на ее похоронах. Среди гостей затесался и представитель службы безопасности полка, который на протяжении вечера только скалил зубы, видимо, считал этот волчий оскал улыбкой сожаления по поводу смерти штурмфюрера Смугляночки, но и этот проходимец не знал, в каком конкретно месте и когда она была похоронена.

3

В моей жизни поломалось что-то очень важное. Душой я ощущал, что со мной происходят изменения, но не мог определить, какие конкретно и в какой области. Физически я оставался здоров как бык, морально — гибель жены меня основательно потрясла, но эта старушка… и ее информация несколько успокоили мою душу. К тому же каждый вечер я по-прежнему поднимался в небо и летел навстречу с врагом, редко возвращаясь обратно без победы, без сбитого истребителя или бомбардировщика противника. Но я перестал думать о завтрашнем дне, замкнулся в себе и перестал быть фантазером и жил только проблемами сегодняшнего дня. Однополчане говорили, что я превратился в нелюдима, но и в прошлом я не отличался большим количеством друзей или приятелей, мало выходил в свет.

Все чаще и чаще я начинал задумываться: ради чего мы воюем? Кому нужна эта бесконечная и никому не нужная война? Я хорошо понимал, что капитан Зигфрид Ругге — человек, который разделил свое физическое тело с моим виртуальным сознанием звездного пришельца, был маленьким и ничего не значащим винтиком в громаде государственного механизма. Он мало что решал в определении государственной политики, но к его или моему голосу прислушивались. Ведь к этому моменту на моем счету было сто тридцать два сбитых вражеских самолета. Во всем рейхе таких асов, которые имели бы на своем счету такое количество сбитых самолетов противников, насчитывалось человек десять-пятнадцать, и их имена не сходили со страниц газет и журналов.

Иногда в этом хоре голосов слышался и мой голос, и мое мнение, которое я высказывал журналистам. Обо мне хотели писать многие популярные публицисты, но моя тяжелая манера высказывать свои мысли, своеобразно с подтекстом отвечать на вопросы журналистов, недоговаривать или замалчивать наиболее интересные, по мнению журналистов, эпизоды боев или собственной жизни, делали меня непривлекательным собеседником. Поэтому подготовленные статьи, репортажи и интервью со мной на страницах газет и журналов рейха выглядели интересными, но тяжело читаемыми, а читателям хотелось бы получить такой материал, который легко и просто раскрывал бы или, по крайней мере, обозначал бы проблему. Да и мне самому хотелось бы, чтобы голос мой доходил до сознания простого человека, читателя.

Понимая, что у меня плохо получается прямое контактирование с журналистами, однажды я попросил капитана Динго присутствовать на одной из таких встреч. Это решение оказалось правильным: необходимое звено для установления контакта с журналистом было найдено, благодаря капитану Динго с интервьюером мгновенно устанавливались деловые отношения, и он получал ту информацию, которая, по его мнению, могла бы заинтересовать читателей газеты или журнала, а я получил возможность доносить до рядового читателя свою точку зрения. Капитан Динго был прирожденным рассказчиком, и моя информация, сдобренная его побасенками, мгновенно укладывалась в головы читателей. Как результат — меня начали узнавать и стал расти мой авторитет в рейхе.

В одном из рассказов обо мне капитан Динго затронул вопрос о неадекватном поведении командования в деле оценки моих боевых заслуг. Он не обвинял командование, а просто сказал, что я занимаю полковничью должность в полку, а хожу в чине капитана и что за такое количество сбитых самолетов противника на шее у меня висит один-единственный орден — Рыцарский крест с дубовыми листьями. Материал получился интересным и привлек внимание широкой публики, читатели затем много писали мне и в своих письмах выражали возмущение по поводу безобразного, по их мнению, отношения высшего командования к моим боевым заслугам.

* * *

На следующей неделе после публикации материала в полк неожиданно пришло письмо из ставки верховного главнокомандующего, в котором сообщалось, что фюрер лично ознакомился с публикацией о капитане Зигфриде Ругге. Принимая во внимание то обстоятельство, что командование Люфтваффе недостаточно высоко оценивало заслуги своего боевого офицера, фюрер принял решение и лично подписал необходимые документы о производстве его в звание подполковника Люфтваффе и о его награждении орденами — Железным крестом первой и второй степени. В заключение в письме говорилось, что канцелярия фюрера своевременно и отдельным письмом направит в полк информацию о дате и о времени проведения церемонии награждения. Письмо было подписано начальником канцелярии фюрера, что вызвало соответствующую реакцию соответствующей службы. В секретной части службы безопасности полка мне лишь показали это письмо, попросили только расписаться на его обороте, что я с его содержанием ознакомлен, но взять в руки письмо так и не дали. Три дня канцелярия фюрера хранила молчание, а затем пришел вызов в «Волчье логово»,[6] на меня и капитана Динго. В полку начался настоящий переполох, засуетились все службы — административно-хозяйственная служба заказала нам новые мундиры и сапоги, служба безопасности бросилась проверять до какого колена мы настоящие арийцы. Когда настал день отлета, то за нами из ставки прилетел связной самолет Fieseler Fi-156 «Шторх», который был способен взлетать и садиться на любой ровной площадке в пятьдесят метров длиной. Провожать меня и капитана Динго пришло много однополчан, явился и полковник Арнольд Цигевартен с майором Киммелем. Мой старый друг был совершенно спокоен и особо не суетился, а на ухо при расставании посоветовал мне особо не выгибаться перед фюрером.

* * *

Перелет в ставку был скучен и неинтересен. Спасибо за то, что пассажирская кабина этого самолетика оказалась более комфортабельной, чем у простой боевой машины. В его салоне были установлены удобные кожаные кресла, в которых было приятно дремать. Через минуту после взлета капитан Динго уже мирно спал, удобно положив голову на изголовье кресла и широко расставив ноги. Сон ко мне так и не шел, мешали странные мысли, вертящиеся в голове. Я посматривал в иллюминатор и наблюдал за тем, как под нами медленно проползала территория рейха, к этому времени мы летели в темноте наступающего вечера. Города и села из-за светомаскировки представляли собой сгустки темноты. Своим вторым зрением я хорошо различал их очертания на земле, но человеческому глазу тут делать было нечего — внизу сейчас царила сплошная темнота, ни одного светлого пятна. Зигфрид Ругге беззаветно любил свою родину, и она в его памяти всегда представлялась веселой, светлой и прекрасной страной, народ которой был велик и счастлив, а сейчас в иллюминаторе «Хорха» она больше походила на калеку, который всеми силами пытается спрятать от чужого взгляда свои увечья.

Через некоторое время «Шторх» скользнул к земле и колеса его шасси, прокатившись несколько метров по гравию, замерли у какого-то строения.

Два офицера в черных мундирах и с одним погоном на правом плече встретили нас прямо у трапа и предложили пройти к автомобилю, ожидавшему неподалеку. В салоне автомобиля из-за тонированных стекол царил сумрак, а так как мы с Динго расположились на заднем сиденье, офицеры, сопровождавшие нас, прикрыли специальными шторками еще и эти окна. Служба безопасности, видимо, не хотела, чтобы мы случайно запомнили дорогу к верховной ставке.

В салоне автомобиля послышалась тихая камерная музыка, и машина мягко тронулась с места. Офицеры в черных мундирах расположились на приставных сидениях напротив нас, за время поездки они ни разу не открыли рта, чтобы поговорить с нами или между собой. Когда автомобиль остановился, мы уже находились в закрытом со всех сторон помещении, которое чем-то походило на подземный туннель. Через стальную дверь в сопровождении офицеров в черных мундирах мы прошли в бункер верховной ставки, где нам выделили помещение с туалетом и дали тридцать минут, чтобы привести себя в порядок. Капитан Динго быстро принял душ, оделся, расчесал волосы и долго кривлялся перед зеркалом, пытаясь подобрать позу и выражение лица, которые, по его мнению, соответствовали бы серьезному и уважаемому человеку. Но парень зря тратил свое время: все, что ему было даровано природой и мамой, нельзя было изменить за одну или две минуты. Ровно через полчаса уже знакомые нам офицеры в черных мундирах вернулись вместе с каким-то полковником, которому и передали нас.

* * *

Полковник остановился у двустворчатой двери и мягко, фалангой согнутого пальца, коснулся ее, чтобы тихо постучать. Створки двери распахнулись. Я первым перешагнул порог и оказался в приемной, где работала женщина, личный секретарь фюрера. Она мгновенно поднялась, подошла к новой двери и без дополнительного предупреждения распахнула ее, вежливым голосом попросив нас проходить в кабинет.

Красная ковровая дорожка от порога проходила до самого рабочего стола монументального вида, расположенного у дальнего окна кабинета. Владелец кабинета, по всей очевидности, имел слабость к монументализму: не только стол, но и сам кабинет был огромен. Потребовалась целая минута, чтобы нормальным шагом пройти от порога до рабочего стола, оставляя справа малую копию Земли в виде громадного глобуса. Приблизившись к столу, мы наконец-то разглядели человека, сидевшего за столом и работавшего с документами. Человек был нормального телосложения, в сером костюме и щеточкой усов под носом. Когда он отбросил в сторону последний просмотренный им документ, предварительно оставив на нем личную закорючку, то только тогда поднял глаза на нас, застывших по стойке смирно перед его столом. Человек поднялся на ноги и как-то по-театральному протянул к нам руки и воскликнул:

— Ба, ребята, да вы уже здесь! Рад вас приветствовать в своей берлоге. Прошу извинить меня за то, что заставил вас ожидать, пока я освобожусь. Эта чертова работа во благо народа отнимает все время. У меня нет свободных пяти минут, чтобы выйти на улицу и подышать свежим воздухом. Ну, ребята, почему вы застыли такими истуканами? Проходите к столику, вместе попьем чайку с конфетами и поговорим о наших делах. Не хотите? Ну да ладно, тогда давайте примемся за дело и начнем церемонию награждения. — Фюрер склонился к столу и нажал кнопку на пульте.

Раздвинулись шторки на потолке, опустилась арматура с осветительными приборами, которые тут же начали наливаться светом. Через незаметную дверь в стене в кабинет ворвалась съемочная группа с двумя кинокамерами, которые тут же были установлены на штативы и сбалансированы по свету. Появилась молодая, но не очень красивая девушка-режиссер, которая показала, где нам следует стоять, и капризным голосом громко объявила, что группа к съемкам готова. Фюрер тут же, словно молодой олень, появился перед камерами и зачастил, что он рад видеть героев воздушных боев на Западном фронте… Говорил он около минуты, а затем вручил мне Железные кресты обоих степеней, затем перешел к Динго и почему-то вручил ему погоны подполковника Люфтваффе. В этот момент девушка-режиссер приостановила съемку и сердито заметила ему, что к фотогеничному лицу Динго больше подходят не погоны подполковника, а орден Железный крест. Тут засуетились адъютанты фюрера, которые на съемочной площадке появились неизвестно откуда, с обеих сторон они окружили фюрера и стали что-то нашептывать ему на ухо, время от времени кивая головами то на меня, то на Динго.

Именно в этот момент девушка-режиссер возобновила съемку и фюрер, заслонив плечами обоих адъютантов, как танк, бросился к объективам кинокамер, перед которыми вручил Динго Железный крест второй степени, а мне полковничьи погоны и Железные кресты обеих степеней. Мне показалось или это было на самом деле, не знаю, но, работая на камеры, фюрер сильно волновался и начал чуть-чуть заикаться, он никак не мог выговорить слово «подполковник», а слово «полковник» было гораздо короче, и его было легче выговаривать. Как только съемки закончились и верхняя осветительная аппаратура была отключена, фюрер потерял к нам интерес и ушел в комнату отдыха рабочего кабинета.

Адъютанты фюрера вывели нас в приемную, попросили подождать сопровождающих офицеров, а сами отошли в сторону и начали о чем-то перешептываться. Затем один из них подошел ко мне и виноватым голосом поинтересовался, как я отношусь к тому, что мне присвоили звание «полковник», минуя два воинских звания? Это произошло потому, что фюрер устал и все перепутал во время съемок сюжета о нашем награждении. Сложность ситуации заключается в том, что им легче исправить указ фюрера или даже заново составить, чем договориться с режиссером о перемонтаже сюжета. Я подумал и сказал, что, в принципе, у меня нет возражений по этому поводу. Адъютанты улыбнулись, козырнули и лихо вышвырнули меня и подполковника Динго из ставки, предоставив два свободных дня в столице, чтобы мы могли отпраздновать повышения в званиях и награждения.

* * *

Номер в гостинице оказался не ахти какой, но имел джакузи и предварительно оплаченное обслуживание. Подполковник Динго перед расставанием с офицерами-черномундирниками, встречавшими и сопровождавшими нас, отвел их в коридор, о чем-то пошептался с ними, и они мгновенно исчезли. Но не успели мы осмотреться в номере, как они снова появились и сейчас стояли перед нами, улыбающиеся, держа руки за спиной и что-то пряча. Затем они поздравили нас с присвоением очередных воинских званий и награждением Железными крестами и, улыбаясь, протянули нам погоны полковника и подполковника Люфтваффе. Они оказались неплохими ребятами, помогли нам укрепить погоны на наших старых кителях. Мундиры полковника и подполковника немного отличались от мундиров капитанов, которые сейчас были на нас, поэтому ходить в полковничьих или подполковничьих погонах в капитанских мундирах походило на бельмо на глазу для опытного офицера. Но мы в данную минуту ничего не могли с этим поделать. Так как мы находились в чужом городе, то нам было трудно найти портного, который за два выходных дня смог бы пошить два мундира — полковника и подполковника Люфтваффе. Поэтому мы и пошли этим путем, прикрепили новые погоны на старые мундиры. А шарфюреры СС[7] достали из-за спины бутылку французского коньяка, которую мы и распили с ними вместе, обмывая наши новые звания и награды.

Когда за ребятами захлопнулась дверь — служба есть служба, и даже элита элит войск СС не могла манкировать своими обязанностями, — мы с Динго осмотрели наш гостиничный номер. В нем было три комнаты, в одной с большой кроватью решил расположиться я, как старший по званию, в другой — подполковник Динго, а третью комнату мы использовали в качестве гостевой или столовой. Чтобы нагулять аппетит, а главное, показаться перед людьми в новом качестве, мы с Динго решили немного прогуляться перед ужином.

Война изменила столицу и сказалась на ее жителях: исчезли яркие краски с улиц и площадей города и веселые лица людей, бесследно исчезли смех и шутки. До войны берлинцы каждый вечер покидали дома и квартиры, чтобы прогуляться, продемонстрировать соседям достаток в жизни или показать, какие у них замечательные дети. Сегодня на улицах столицы в гражданской одежде нам встречались только пожилые люди или совсем старики, на губах которых застыли каменные улыбки, а в глазах поселилась вечная тревога, а вся молодежь переоделась в зеленую солдатскую униформу. Сами дома и улицы столицы мало чем изменились, в некоторых районах даже появились новые только что построенные здания с разнообразной и причудливой архитектурой, но серый фон войны скрывал или полностью нивелировал красоту этих архитектурных форм.

Во время нашей прогулки по улицам столицы мы вели себя как нашкодившие щенята, весело смеялись, шутили и даже приставали к прохожим женского пола. Когда на нашем пути встречалась девушка, то подполковник Динго пытался познакомиться с ней и взять у нее номер мобильного телефона. Несколько лет назад от таких девиц или от сопровождающих их молодых парней за подобное обращение Динго наверняка получил бы по мордасам, а сегодня не происходило ничего подобного. Прежде всего, все встретившиеся на нашем пути девицы были одни, никто их не сопровождал, они молча стояли перед нами, опустив руки и глядя в землю, а мы громко на всю улицу смеялись, шутили и пытались их расшевелить, предлагая им провести с нами вечер. К тому же и мы сами были молодыми ребятами, нам еще не исполнилось и тридцати лет, да и мы были еще в таких высоких воинских чинах, как полковник и подполковник!

Я еще не отошел от гибели Смугляночки, поэтому на этих девиц обращал мало внимания, а Динго веселился от всей души, вводя в глубокое смущение встречавшихся нам девчонок. В конце концов мне надоела эта бессмысленная игра в пустые слова, я развернулся и решительно зашагал обратно в гостиницу. Удивительно, но подполковник Динго быстро распрощался со своей очередной жертвой и последовал за мной.

Вестибюль гостиницы был переполнен людьми в черных мундирах. Я попытался найти свободное место в ресторане, чтобы поужинать, но свободных мест не было. Раздраженный и раздосадованный, я направился к лифту, чтобы подняться к себе в номер, но дорогу мне преградил какой-то мальчишка в черном мундире, который при виде меня задрал нос и глумливо осведомился, что этот червяк, которому положено только ползать, делает в этой столичной гостинице. Я не сразу сообразил, что под этим словами сопляк в мундире младшего офицера войск СС имел в виду, ведь я тоже был в военной форме, да и к тому же на моих плечах красовались погоны полковника. Но осмотревшись кругом, я понял, что я оказался единственным офицером в голубовато-серой форме Люфтваффе в этой толпе людей в черной форме. Как только осознание этого факта достигло моего головного мозга, правый кулак вылетел из кармана дождевика и со всего размаху врезался в лицо сопляка. Под кулаком что-то хрустнуло, а по лицу парня потекли тонкие струйки крови, и нос стал стремительно опухать, превращаться в крупную картофелину. Глаза мальчишки округлились, он прижал руки к разбитому носу, а когда отнял и увидел на них кровь, то закачался от ужаса и чуть не свалился в обморок. А я степенно продолжил свой путь к лифту, люди же в черной форме расступались передо мной, освобождая путь.

* * *

В номере было тепло и спокойно. Я повесил дождевик на вешалку и прошел в гостевую комнату, стол в которой был заставлен тарелками со свежими закусками, салатами, рыбными и мясными блюдами. Стычка в вестибюле гостиницы оставила грустный осадок, а на душе поскребывали кошки, ведь было неприятно бить по лицу… мальчишку, хотя он и был в мундире. Чтобы облегчить душу, из пузатой бутылки с непонятной надписью на этикетке я наполнил бокал янтарной жидкостью и одним глотком проглотил ее.

Затем прошел в туалетную комнату, где долго приводил себя в порядок. Услышав в гостевой комнате женский смех, я решил выяснить, кого это Бог послал нам в гости. Разумеется, этих трех женщин нельзя было назвать божьими посланницами, они очень напоминали тех девушек, которых недавно подполковник Динго останавливал на улице и набивался к ним в знакомые. Обратив внимание на мое появление, три девицы привстали со стульев, на которых сидели и щебетали между собой, сделали книксен и вежливо представились мне:

— Элиза.

— Эмма.

— Брунгильда.

Гостьи назвали одни только свои имена, ни словом не упомянув о воинских званиях или личных воинских номерах, что, по всей вероятности, означало, что все они гражданские лица. Я мрачно кивнул в ответ на их приветствия и, ни слова не говоря, прошел к столу и из той же пузатой бутылки налил себе еще один бокал янтарной жидкости и так же лихо опрокинул его. Девушки вежливо и хором произнесли:

— Прозит.

Это пожелание прозвучало так неожиданно, что девчонки тут же негромко рассмеялись самим себе. В этот момент в гостевую комнату влетел весь сияющий и сама воплощенная вежливость подполковник Динго, который нежно обнимал за плечи и с силой тащил за собой юнца в черном мундире, которому я недавно набил морду. Еще на входе Динго успел переглянуться и переговорить с девчонками, которых он нашел и пригласил поужинать в гостиницу, одновременно разговаривая с юнцом.

— Эрни, тебе не следует обижаться на босса, он всегда был ведущим пары и привык поступать так: сначала сделает, а потом думает, что сделал. К тому же он простой мужлан, всю жизнь провел за штурвалом истребителя, поэтому ничего другого не знает и ему трудно разобраться, кто и чей родственник. Знаешь, этот мужлан привык хвататься за парабеллум, в крайнем случае за вальтер и стрелять, а если человек ему очень понравился, то он тогда бьет его кулаком. Вот ты и попал под его горячую руку, но тебе повезло, свой пистолет он забыл в номере гостиницы! Слушай, Эрни, давай забудем о прошлом и выпьем с этими красивыми девушками за веселую жизнь. А вот и мой командир, с которым ты уже познакомился, если хочешь, то я уговорю его выпить с тобой на брудершафт!

Я по собственному опыту хорошо знал, что если Динго принимается за уговоры, то перед ним никто не устоит. Вот и сейчас этот сопляк с разбитым носом не смог ему противостоять и минуты. Парень забыл о разбитом носе и уже держал в руках бокал с янтарной жидкостью, почему-то налитой из моей пузатой бутылки, и хищно поглядывал на Брунгильду, девушку, которой еще добавить бы пару годков — и она ему в матери сгодилась бы. Обо мне молодежь на время забыла, да и я особо не старался быть в центре внимания. Поэтому расположился на большом диване подальше от стола и, забрав с собой бутылку, со стороны наблюдал за весельем. Молодежь в основном налегала на напитки и мало внимания обращала на еду, так, клевала понемногу, а вот бокалы опустошались с космической быстротой. Когда опустела первая бутылка, то молодые люди нашли ей совершенно неожиданное для меня применение — они начали играть в бутылочку на поцелуи.

Первой меня попыталась захомутать Элиза или Эмма, к этому времени я забыл, кого и как из девушек зовут. Девчонка подошла ко мне, взъерошила мне волосы на голове и попыталась пристроиться на моих коленях, но я, извинившись, сумел противостоять натиску. Понимая, что в дальнейшем будет труднее избежать искушения, я взял со стола две бутылки с вином и отправился в свою спальню искать уединения. После того как кончилось вино в первой бутылке, а во второй уровень вина начал опускаться к донышку, я понял, что уединение — хорошая вещь, но без вина вечер может оказаться скучным или тоскливым. Выйти к ребятам за вином в соседнюю комнату означало бы подвергнуть испытанию силу воли настоящего мужчины. Поэтому я решил прибегнуть к военной хитрости, набрал номер телефона гостиничной службы обслуживания и хорошо поставленным голосом потребовал в мой номер подать ведро коньяку с двумя ковшиками. Почему ведро? Да потому, что мы пили за государственный счет, а зачем два ковшика к ведру, это не могу объяснить, возможно, на всякий случай. Глубоко удовлетворенный проявленной хитростью, я откинулся на подушки кровати и слегка вздремнул.

Проснулся минут через тридцать, в горле сухо, а в голове пустота. Осматриваюсь, а в спальне никакого ведра коньяку и в помине нет. Слегка приоткрыв дверь в соседнюю комнату, я посмотрел в образовавшуюся щель и ахнул, эти молодые негодяи допивали мое ведро коньяка, а сами пребывали в невменяемом состоянии. Эрни полулежал голым на обнаженной Брунгильде, Динго обрабатывал Элизу или Эмму, а свободная девушка полулежала на тахте и курила папироску, время от времени касаясь губами бокала с коньяком. С независимым видом, ни на кого не обращая внимания, я деловым шагом промаршировал до ведра. В нем оставалась еще четверть объема коньяку, я взял его за ручку, нашел один из ковшиков и вместе с трофеями вернулся на свой плацдарм. Первый бокал, наполненный при посредстве ковшика, легко скользнул в желудок и поднял мое настроение. Я хорошо помню, как наполнял второй бокал и не торопясь подносил его к губам, но дальше простиралась сплошная темнота беспамятства.

Хотя подполковник Динго через день после этого события и уверял меня в том, что эти два дня в гостинице прошли достойно и никто из нашей компании не нарушал гостиничного распорядка, но я ему особо не верил. Да и как можно поверить человеку, который, глядя на меня честными глазами, утверждал, что именно я был тем человеком, который и предложил забрать этого юнца Эрни на передовую линию фронта, так как хотел сделать из него настоящего мужика и офицера. А наш молодой черномундирник в столичном аэропорту показал свой неустоявшийся характер, он вырвался из нежных объятий подполковника Динго и попытался скрыться. В течение часа за ним гонялась вся полиция и все военнослужащие аэропорта, загнали в угол и хотели расстрелять на месте как дезертира, но подполковнику Динго удалось убедить коменданта аэропорта, что Эрни не дезертир, а трус, испугавшийся фронтовых будней. Парня обездвижили, а тело его бросили на пол салона правительственного «Шторха».

4

Инженер-техник обер-ефрейтор Шульце заканчивал осмотр двигателя и время от времени удовлетворенно кивал головой, дотрагиваясь до каких-то его деталей и узлов, затем опустил капот двигателя на место и несколькими щелчками стопорных механизмов закрепил его. К этому моменту вооруженцы поменяли стволы мотор-пушки и пулеметов, до нормы довели боезапас. Подготовка к вылету шла в полном соответствии с ранее заведенным порядком, и ничто не предвещало проблем. Неожиданно по радиосвязи меня вызвал подполковник Динго, который поинтересовался, как мои дела, и сообщил, что его истребитель готов к вылету.

Над зданием штаба полка в небо взлетели две красные ракеты. Этот сигнал означал, что на взлет должна идти третья эскадрилья, а наша пара — я и подполковник Динго — назначалась ее ведущей парой. Я тут же запустил двигатель своего боевого скакуна и через некоторое время стал выруливать на ВПП. Особо не задерживаясь на старте, я пустил мой старенький BF109E в разбег по ВПП, который, поскрипывая всеми узлами и соединениями, развил большую скорость и уже на десятой секунде разбега оторвал шасси от земли и начал быстро набирать высоту. Только в этот момент я обратил внимание на то, что в наушниках шлемофона не было слышно ни привычного потрескивания фона, ни голоса диспетчера, сообщавшего об очередности взлета, ни голоса дежурного офицера по штабу, информирующего о целях и задачах боевого задания. Пока мой истребитель аккуратненько набирал высоту, на которой был назначен сбор всех участвующих в вылете, я несколько минут щелкал тумблерами на приборной панели, пытаясь заставить шлемофон заработать, но безрезультатно. И тогда на память мне пришел последний разговор по радио с моим ведомым Динго, беседа наша только вызвала у меня досаду, оторвала от дела и оказался пустопорожней. Ну, зачем, скажем, было подполковнику Люфтваффе связываться со мной и сообщать об очевидных вещах — о готовности его истребителя к вылету?! Вот мне и пришлось на это реагировать соответствующим образом, резким движением руки выдернуть все штекера шлемофона из разъемов для подключений. Я стыдливо опустил очи долу, чтобы увидеть, как на груди свободно болтается шнур шлемофона со всеми штекерами.

Таким образом, выяснилось, почему радиосвязь с землей и ведомым не функционировала — она была моей собственною рукой отключена, и работать она не будет в течение всего этого полета. Чтобы подключить штекера, мне нужно было бы выйти из кабины и воткнуть штекера в полагающиеся им разъемы, расположенные в кресле-ложементе под самой моей задницей. Проделать эту работу в то время, когда истребитель находился в воздухе, не было никакой возможности.

Оставалась последняя возможность исправить создавшееся положение: вспомнить, чему меня учила теща, и минуту потрястись в лихорадке магии. Я сосредоточился, наморщил лоб и представил себе лицо своего ведомого подполковника Динго. Это оказалась не очень простая работа, да и трястись и махать руками пришлось более минуты. Первоначально в моем сознании сформировалось плоское изображение подполковника Динго, которое переформатировалось в изображение 3D измерения, а через секунду фотография ожила и зашевелила губами. И я услышал, как подполковник по рации вызывает меня.

— Зиг, откликнись! Зиг, скажи, что слышишь меня! Зиг, с тобой никто не может связаться, ты молчишь и не отвечаешь ни на один запрос. С тобой что-нибудь случилось? Зиг, откликнись! — В голосе ведомого слышалась настоящая тревога.

Мне потребовалось немного времени, чтобы собраться с силами, а затем, крепко стиснув зубы, я решился на продолжение эксперимента по установлению магической связи и вообразил себе, как в вымышленном мире с бобин разматывается коммуникационный кабель, соединяя мой и Динго истребители. Когда соединение осуществилось, я прокашлялся и чистым голосом начал вызывать подполковника Динго.

— Динго, это я, Зигфрид, у меня была повреждена антенна радиопередающего приемника, и я ни с кем не мог связаться, удалось подремонтировать антенну и частично восстановить связь, но могу разговаривать только с одним тобой. Динго, подтверди, как слышишь меня?

Несколько секунд магический эфир хранил молчание, в нем не было никаких помех, ощущалась только одна пустота. Затем в этой пустоте возникли потусторонние, я сказал бы, технические звуки, и через мгновение эту пустоту прорезал голос моего ведомого.

— Зиг, я слышу тебя хорошо, но происходят странные вещи, твой голос слышится не в наушниках шлемофона, а непосредственно в моей голове, — начал говорить подполковник Динго. — Зиг, я очень рад, что ты откликнулся и мы теперь можем общаться. Из-за повреждения радиосвязи ты, вероятно, не слышал информации майора Киммеля, поэтому довожу до твоего сведения, что штаб полка получил развединформацию о том, что через зону ответственности полка прорывается большая группа британских бомбардировщиков. Приказ — третьей эскадрилье перехватить этих бомбардировщиков и рассеять, не допустить их прорыва в рейх.

— Спасибо, Динго, информация получена, и задание понято. Передай другим парням, что на перехват британцев идем эшелонируемым по высоте строем. Первая пара поднимается на максимальную высоту, чтобы контролировать воздушное пространство и координировать действия остальных наших пар, а в крайних случаях приходит на помощь тем парам, которые не справляются со своим противником. Четыре пары составляют основную группу, которая непосредственно занимается бомберами, две пары, одна из которых мы с тобой, Динго, атакуют вражеские истребители прикрытия.

Подполковник Динго отключил связь со мной, это он подумал, что отключил, а в реальности я слышал, как подполковник передавал мой приказ остальным летчикам третьей эскадрильи. До этого вылета мы с Динго много летали с ребятами первой и второй эскадрилий, и у нас неплохо получалось, так как мы хорошо знали возможности летчиков этих эскадрилий. С летчиками третьей эскадрильи мы шли в бой в первый раз: командир эскадрильи заболел ангиной, вот полковник Арнольд Цигевартен и решил, чтобы именно я возглавил их группы по перехвату британских бомбардировщиков. Обычно командир эскадрильи со своим ведомым ходил по самому верху, осуществляя общее руководство боем, координируя действия своих подчиненных, но в этот раз я решил несколько изменить это эшелонируемое построение. На самый вверх я послал пару во главе с заместителем командира эскадрильи, так как краем уха слышал, что этот парень неплохо руководит и неплохо держится в бою. А сам решил заняться истребительным прикрытием британских бомбардировщиков, что позволило бы мне контролировать бой и время от времени вмешиваться в его ход, чтобы получить требуемый результат.

Четыре пары BF109E выдвинулись вперед и на высоте в три тысячи метров полетели навстречу британским бомбардировщикам. Две пары поднялись на высоту в четыре тысячи метров и выдвинулись чуть-чуть вперед четверки, а на самой верхотуре в пять тысяч метров летела пара заместителя командира эскадрильи. Эта пара опять-таки выдвинулась вперед, чтобы первыми увидеть самолеты противника и предупредить об их появлении остальные истребители. Как и предполагалось, именно эта пара и заметила появление на горизонте британских бомбардировщиков, вокруг которых крутились истребители сопровождения. Подполковник Динго продублировал остальным летчикам группы мой приказ готовиться к бою.

Заметив появление нашей группы истребителей, британские бомбардировщики уплотнили походный ордер строя и ощетинились стволами спаренных и крупнокалиберных пулеметов. Именно в этот момент восьмерка наших истребителей бросилась в атаку на этих бомберов, они на скорости прошли над строем бомбардировщиков, стреляя из всего бортового оружия. Бомбардировщики огрызались пулеметными очередями, помогая соседям по строю отбивать атаки BF109E. В результате истребители группы проскочили строй бомбардировщиков, несерьезно повредив только один «Галифакс», и британцы, сохранив единый строй, продолжали следовать по своему маршруту. С высоты я хорошо видел, как вначале загорелся один из двигателей этого бомбардировщика, но вскоре огонь исчез, видимо, сработала его система пожаротушения, а двигатель продолжал работать. Но поврежденный бомбардировщик снизил скорость, вышел из общего строя группы, развернулся и потопал в обратном направлении, по всей очевидности, экипаж решил вернуться на Остров, на свою авиабазу. А общий строй британских «Галифаксов» неумолимо приближался к границе рейха, я нутром почувствовал, как засуетились и как забегали наши штабные командиры, которые по показаниям РЛС увидели, что третья эскадрилья не справляется с заданием и намечается прорыв британцев через зону ответственности полка.

Через подполковника Динго я приказал четверке повторить атаку, но в этот раз атаковать противника сверху и с пологого пикирования. Восьмерка истребителей вновь обрушилась на британские бомбардировщики, на этот раз каждая наша пара заранее выбирала себе цель и обстреливала ее с короткой дистанции, пока он не получал серьезных повреждений или не загорался. В воздухе появились первые горящие машины, и на этот раз системы пожаротушения их не спасли. Четыре британца навсегда покинули походный строй, но группа продолжала двигаться по своему маршруту, ведь и среди британских летчиков находились люди, которым была дорога честь мундира.

Британские бомбардировщики сопровождали истребители «Тайфун», но они как-то бестолково исполняли свои обязанности: беспорядочной толпой носились от одного края походного строя бомбардировщиков к другому. Поэтому я попросил подполковника Динго передать верхней паре снизиться на нашу высоту и вместе со второй парой атаковать «Тайфуны». К этому времени внутри меня родилось ощущение, что если в данный момент усилить давление на врага, то он не выдержит напряжения боя и обратится в бегство. Не теряя времени, мы с Динго ринулись в самую гущу строя британских бомбардировщиков и с первого же захода сбили по «Галифаксу», но на нас тут же набросились британские истребители сопровождения, которые, словно очнувшись от своего долгого и непонятного забытья, проявили активность.

Карусель закрутилась на вертикалях и горизонталях, шесть британских «Тайфунов» бросились на меня и Динго, стараясь вытолкнуть нас из строя бомбардировщиков или, по крайней мере, блокировать нас, но лучше бы они этого не делали. Фигура высшего пилотажа следовала за фигурой высшего пилотажа, в какой-то момент у меня даже потемнело в глазах от возникших перегрузок, но нам пока не удавалось достать хотя бы один «Тайфун». В конце концов мне эта катавасия надоела, и я мысленно поинтересовался у Динго, почему так получается, на что парень ответил, что это не первый наш вылет за день, мы немного устали, поэтому наши действия стали более или менее предсказуемыми, вот британцы этим и пользуются. Между прочим, эти переговоры прошли в таком быстром темпе, что я понял, что Динго сделал еще один шаг на пути становления профессионального мага, да, было бы хорошо найти для него какую-нибудь школу для начинающих волшебников. Одновременно в моей голове вращались и другие мысли, я думал и о том, как быстрее покончить с этой игрой в кошки-мышки с врагом. Здесь следует отметить, что от своего ведомого я не скрывал ни одной из этих мыслей, при малейшем желании он мог бы услышать их.

Чтобы изменить рисунок боя, место ведущего пары я уступил подполковнику Динго и дал ему в руки карт-бланш, по которому он мог делать все, что ему заблагорассудится. Первую половину минуты подполковник привыкал к изменившимся обстоятельствам, а затем выдал череду головокружительных виражей, фигур высшего пилотажа, один маневр шел вслед за другим, и противник не выдержал, допустил роковую ошибку. А в этот момент восьмерка истребителей третьей эскадрильи, воспользовавшись тем обстоятельством, что британские истребители по горло увязли в разборке с моей парой, снова набросилась на британские бомбардировщики. На этот раз их атака удалась на сто процентов, еще в начале захода они сбили два «Галифакса», один из которых взорвался в воздухе и этим взрывом серьезно повредил своих соседей по строю, и с этой минуты походный строй британцев заколебался.

Подполковник Динго удачно атаковал ведущую пару «Тайфунов», заставив ведомого пары выходить из-под удара в противоположную от своего ведущего сторону. Мне оставалось только повернуть свой BF109E и влепить длинную пушечную очередь в хвостовое оперение этого истребителя. От попаданий снарядов мотор-пушки «Тайфун» развалился на куски металлолома. А его ведущий резко набрал высоту и бросил на произвол судьбы своих товарищей, удаляясь в сторону Северного моря. Оставшаяся четверка «Тайфунов» еще пыталась атаковать нас, но позорное бегство их товарища, видимо, сказалось на их нервах, чем мы с Динго немедленно воспользовались. Ведущему нашей пары удалось при выполнении восходящей спирали атаковать и сбить ведущего пары вражеских истребителей. На этом воздушный бой и закончился, британские истребители прекратили сопротивление и на форсаже рванули к побережью Северного моря.

А внизу, под нами, на высоте три тысячи метров творилось что-то непонятное: походный ордер строя британских бомбардировщиков нарушился и сейчас представлял собой беспорядочное сонмище машин, которые через открытые бомболюки освобождались от бомбовой нагрузки и всеми силами старались развернуться и долететь до побережья Северного моря. В этот день ожесточенных боев полк не потерял ни одного истребителя, все летчики третьей эскадрильи живыми и здоровыми вернулись на базу. В течение боя мы сбили восемь бомбардировщиков «Галифакс», три истребителя «Тайфун», а главное — не дали британским бомбардировщикам прорваться на территорию рейха.

5

Мне пришлось снова встретиться с этим странным североамериканцем, лицо которого показалось мне таким знакомым и бортовой номер истребителя которого был 109-99-9 US Army. Это произошло в разгар воздушного боя, когда мы с подполковником Динго сопровождали первую эскадрилью и помогали разгромить двадцатку «Ланкастеров», которая прорывалась в рейх, чтобы разбомбить крупповские заводы в Эссене. Ребята, увидев, что британцев не так уж много, решили покончить с ними одним махом, толпой без какого-либо строя они навалились на бомбардировщики, больше мешая друг другу, чем в реальности атакуя врага. Поэтому не зря говорят, что спешка к добру не приводит.

Вот и пришлось мне с Динго продемонстрировать им, как следует атаковать противника: мы с высоты и на скорости обрушились на походный ордер вражеских бомбардировщиков, обстреляли их с ближней дистанции и повредили два «Ланкастера», один из которых сильно задымил и вывалился из общего строя. Он снизился до самой земли, встал на обратный курс и медленно поплелся к своему непотопляемому Острову. А второй бомбардировщик перевалил береговую линию и навсегда растворился в Северном море. Затем наша пара атаковала ведущего группы «Ланкастеров» и объединенными усилиями сбила его. Вот в этот момент и появились североамериканские истребители, которые всем скопом набросились на нас и наших коллег, всеми силами стараясь оттеснить нас от «Ланкастеров». Если честно признаться, то мы были чрезвычайно удивлены таким агрессивным поведением североамериканцев: война еще не объявлена, а они, несмотря ни на что, уже бросаются в открытую атаку. Один из летчиков первой эскадрильи ринулся в лобовую атаку на один из истребителей североамериканцев. Парень, по всей очевидности, хотел наказать эту группу наглецов, но в этот момент управляемая ракета сбила его. Все это произошло на моих глазах.

Я смотрел на происходящее и не верил своим глазам, ведь сегодня был один из дней 1943 года, разгар Второй мировой войны, а североамериканский истребитель Р-47 выпускает управляемую ракету, которая, если верить истории развития цивилизации человечества, появится только через пятнадцать лет. Чтобы до конца прояснить ситуацию и найти ответы на все вопросы, а также наказать наших будущих противников за подлое и беспричинное убийство нашего боевого товарища нужно было сбить хотя бы одного североамериканца. В крутом вираже мы с Динго ушли ближе к земле и, задрав носы своих машин, снова пошли в атаку на наших североамериканских друзей, но теперь уже атакуя их с нижней полусферы. Прорывая линию обороны противника, мы с ближней дистанции из пулеметов и пушек врезали по двум Р-47, оказавшимся на нашем пути. Один из североамериканцев невероятным маневром вышел из-под обстрела, а второй получил прямые попадания в двигатель, и тот загорелся. Его пилот откинул фонарь кабины, перевалился за борт истребителя, и вскоре внизу развернулся красный купол парашюта. Следуя нашему примеру, пилоты первой эскадрильи прорвались к британским «Ланкастерам», и в течение минуты завалили три бомбардировщика. Этого оказалось достаточно, чтобы и остальные «Ланкастеры» начали освобождаться от бомбового груза и разворачиваться на обратный маршрут.

Именно в этот момент, когда мы были так близки к желанной победе, я снова заметил вражеский истребитель с бортовым номером 109-99-9 US Army, меня словно кипятком ошпарило, и моментально обездвижились руки и ноги. Североамериканец, особо не скрываясь и не прячась, готовился атаковать немецкую пару истребителей, которая уже заходила в атаку на «Ланкастеры». Эта пара слишком увлеклась подготовкой своей атаки и проглядела появление истребителя моего старого знакомого.

Громадным усилием воли и мощными импульсами головного мозга я удержал истребитель на прежней высоте и скорости, но продолжать бой был уже не в состоянии, руки и ноги отказывались меня слушаться. Бочком, бочком моя машина отползала в сторону, покидая зону воздушного боя, стараясь не попасть в прицел вражеского истребителя. Я почувствовал, что со мной что-то не все в порядке. Нет, у меня не поднялась температура, не появился мерзопакостный озноб и со здоровьем, в медицинском понимании этого слова, все было в порядке. Но во мне исчезла уверенность в самом себе, сейчас я чувствовал себя тем новичком, который впервые сел за штурвал боевой машины.

Мой головной мозг логически правильно оценивал складывающуюся ситуацию и в зависимости от обстановки направлял в мускулатуру рук и ног соответствующие биотоки или импульсы, но на конечном участке пути эти биотоки и импульсы непонятным образом искажались или видоизменялись. В результате изменений в головном мозге, а также потери контроля над руками и ногами с каждой минутой мне становилось все труднее пилотировать истребитель. Я смотрел на показания приборов передней панели истребителя и не понимал, что они мне говорят и что я должен делать, чтобы машина выполнила тот или иной маневр или продолжала полет. В этот момент я словно напрочь забыл все то, чему учился в летной школе и познал в боях на Восточном и Западных фронтах.

Я видел, как мой несколько минут назад такой послушный истребитель начал заваливаться в штопор и падать к земле, но ничего не мог с этим поделать. На последней секунде до касания с поверхностью земли, когда по волшебству, но на краткий момент я стал ощущать и контролировать свои руки и ноги, мне удалось вывести истребитель из штопора и направить его в горизонтальный полет. В этот момент отказало мое зрение, я уже не видел приборной панели истребителя и не мог определить, в каком направлении полетел мой истребитель. Тогда я магией вывел на сетчатку глаз карту Европы и стал на ней строить свой маршрут, ИР машины взял на себя управление ею. В эти секунды я боролся за жизнь, не хотел сдаваться и погибать, сидя в пилотской кабине истребителя со сложенными руками. Я боролся за выживание своего истребителя, чтобы еще на несколько минут продлить свою жизнь, а когда я перевел истребитель в горизонтальный полет, то этим самым продлил свою жизнь до момента полной выработки топлива из баков машины.

Убедившись в том, что сделал все возможное для спасения своей жизни, я плотно прикрыл веками незрячие глаза и откинулся на бронеспинку своего пилотского ложемента, чтобы попытаться понять, что же такое произошло со мной. Я уже было полностью погрузился в эти мысли, когда услышал до крайности встревоженный голос своего ведомого Динго.

— Зигфрид, что с тобой произошло? Ты не отвечаешь на мои вызовы вот уже пять минут! Куда ты направляешься? Я очень испугался, когда твой истребитель так неожиданно заштопорил к земле, но ты сумел справиться с этим странным штопором. Я не могу последовать за тобой, так как меня связали боем четыре североамериканца. Зигфрид, ответь, пожалуйста! Зигфрид, что с тобой произошло? — Но с каждой секундой голос Динго становился все тише и тише, пока совсем не исчез в радиоэфире.

Я попытался ответить Динго по радиосвязи, но у меня ничего не получалось. Тогда я мысленно сформировал телепатему, в которой постарался объяснить или по крайней мере рассказать о произошедшем со мной казусе, и направил ее подполковнику Динго, своему ведомому.

* * *

После этого я отрешился от всего, предоставив ИРу пилотировать машину, а сам углубился в свои мысли, пытаясь разобраться в том, что конкретно со мной произошло. До полной выработки топлива осталось пятнадцать минут. Любая моя попытка каким-либо образом заставить свое тело и конечности подчиниться биотокам или импульсам головного мозга не приносила положительного результата. Я еще раз просканировал тело Зигфрида Ругге, в которое было перенесено мое сознание. Сканирование показало, что Зигфрид Ругге подвергся мощному психическому воздействию. Я выжил только потому, что нападавший не знал, что в этом теле скрываются два сознания, а он подверг воздействию головной мозг Зигфрида и практически полностью выжег его, оставив меня единственным владельцем тела Ругге. А то, что это было именно психическое воздействие, а не что-то другое, я уже успел разобраться, изучая реакцию органов теперь уже своего человеческого тела на внешнее воздействие. До глубины души пораженный этими результатами, я начал думать над тем, как моему сознанию восстановить контроль над телом этого человека и действительно стать Зигфридом Ругге.

Попытка следовала за попыткой, но мне никак не удавалось найти ключ к решению этой проблемы, а с организмом Зигфрида Ругге становилось все хуже и хуже. Мысленным взглядом еще раз окинув показания приборов на виртуальной панели истребителя и убедившись, что агрегаты машины работают в норме, я вместе с ИРом приступил к рассмотрению конструкции машины. Попытался, но уже своим сознанием проникнуть в каждый ее узел или агрегат, в каждую ее систему, в каждый ее винтик или болтик, пока сознание не растворило BF109E в себе. А затем сам истребитель стал терять свои очертания и начал растворяться в воздушном пространстве, первым исчез фонарь-колпак пилотской кабины, затем исчезли стены пилотской кабины. Некоторое время я летел, оставаясь привязанным ремнями в пилотском ложементе, а вокруг меня уже не было стен кабины пилота, правда, по бокам моего тела вместо рук виднелись крылья. Но наступил момент, когда в воздушном пространстве растворились и эти детали, и тогда я превратился в истребитель BF109E.

Нет, не совсем правильно — истребитель исчез или растворился в пространстве, а во временном континууме остался Зигфрид Ругге, который, широко раскинув руки в стороны на высоте три с половиной тысячи метров, летел в южном направлении. Если нашелся кто-нибудь наблюдавший за этим зрелищем со стороны, то он увидел бы уникальную картину — настоящего homo sapience, парящего в воздухе.

Но мне не удалось в полной мере насладиться этим парением, сильно мешали две вещи — встречный ветер и сильные боли в теле. Как только мой BF109E был перенесен в другое измерение и перестал существовать в земной реальности 1943 года, встречный ветер буквально истрепал меня, я начал сильно мерзнуть, а глаза наполнились слезами так, что я не видел, что происходит впереди меня. А тело заболело во многих местах — резко заломило поясницу, шея вдавилась в плечи так, что я с трудом мог повернуть голову из стороны в сторону, сердце стало пульсировать с перебоями. Единственное — дышалось легко и свободно! В какой-то момент я осознал, что эти боли — временное явление и что они были вызваны несовершенством конструкции моего истребителя, а перебои сердечного ритма возникли как прямой результат опустошения топливных баков истребителя, кончался авиационный бензин.

После выхода из боя я интуитивно стремился к одной определенной точке, расположенной на юге французского побережья. Встречный ветер в данной ситуации больше мешал полету моего тела в этом направлении. Когда я снизился до высоты в пятьсот метров, резко понизилась и скорость полета, но встречный ветер не утихал, а наоборот, усиливался, постепенно он переходил в настоящий шквал. А далеко впереди возникло светлое пятно, которое манило, звало, притягивало меня к себе. В этот момент закончился бензин в топливных баках истребителя, его полет прекратился и началось планирование, но пятно пока оставалось далеко впереди. В свое время мне приходилось летать на планерах, и это было весьма увлекательное занятие, воздух и ветер были твоими союзниками, они помогали преодолеть притяжение земли и почувствовать себя настоящим небожителем. Но сейчас, когда истребитель всей своей немалой тяжестью лег на твои плечи, тебе надо было по-прежнему планировать, борясь одновременно со шквальным встречным ветром, чтобы достичь этого спасительного пятна. К тому же резко усилились боли в моем человеческом организме, с большими перебоями заработало сердце. На грани своих возможностей я продолжал планировать к пятну, которое увеличилось в размерах. Уже просматривалась взлетно-посадочная полоса, ярко освещенная светильниками.

Истребитель с выключенным двигателем и неработающим винтом коснулся своим шасси прекрасно уложенного асфальтобетона и побежал по нему, но я ничего этого уже не видел, мое сознание погрузилось в темноту беспамятства.

Глава 6

1

Меня разбудил солнечный зайчик, который сквозь оконную штору проник ко мне в комнату и расположился так, что смотрел прямо в мои глаза. В это утро все было как всегда, когда я просыпался после долгой и трудной ночи. Солнце разбудило меня около получаса назад, но подниматься на ноги совершенно не хотелось. Спешить мне было некуда, никто не ждал меня. В последние недели боевые тревоги переместились только на вечернее время суток, а по утрам никто уже не стоял над душой, требуя немедленного подъема и вылета на боевое задание. Поэтому я так комфортно расположился на этой шикарной двуспальной кровати и размышлял о своем прошлом и предстоящем будущем. Кровать, словно магнит, притягивала к себе, лишая силы воли. Никогда прежде я не испытывал подобного наслаждения, никогда прежде я не знал, что ночь, проведенная на такой кровати, может настоящего человека, взрослого и уважаемого мужчину-самца превратить в его лишь некое подобие. Но этот солнечный зайчик достал меня: куда бы я ни повернул голову, он упрямо не хотел покидать облюбованного места — моих глаз, лишая меня возможности рассмотреть, что происходит в комнате.

Не обращая на него внимания, я приподнялся на локтях, осмотрелся кругом и увидел, что нахожусь не в своей комнате офицерского общежития полка, а в каких-то покоях с современной мебелью, от которой уже отвык, с множеством зеркал вокруг и большим панорамным окном во всю стену. Окно было плотно перекрыто жалюзи, сквозь которые не проникал ни один лучик солнца, а в комнате сохранялся приятный полумрак. Поэтому, естественно, у меня появился вопрос: а откуда тогда взялся этот зайчик, который так настойчиво не покидал моих глаз, пока я не проснулся? Я еще раз внимательно осмотрел комнату, но в ней не наблюдалось никаких источников света, которые могли излучать этот противный яркий свет.

Не желая больше валяться в кровати, я вскочил на ноги, подошел к окну и поднял жалюзи. Панорама, раскрывшаяся передо мной, поражала своей красотой, непривычностью и заставляла забыть о том, что идет война и на фронтах гибнут тысячи людей. Передо мной во всей своей красоте раскинулось великолепное лазурное море, волны которого с неторопливой ленцой набегали на песчаный берег, а сверху светило великолепное солнце, которого я не видел со времен своего детства. Здесь все дышало гордостью и степенностью. Некоторую обеспокоенность, правда, вызывало одно обстоятельство: нигде не было видно ни единого человека. В море никто не купался и всюду куда достигал взгляд моих глаз, не было катеров, яхт и пароходов, изредка над берегом появлялась чайка, которая с криком пролетала над волнами моря и тут же исчезала в неведомом направлении. А песок — даже из моего окна было заметно, — был девственно чист, на него никогда не ступала нога человека.

В этот момент проснулась моя память и стала подсовывать мне различные и очень интересные картинки. Я хорошо помнил последний бой, североамериканский истребитель с бортовым номером 109-99-9 US Army, болевой шок от психического воздействия, белое пятно в сумраке наступающей темноты и мою посадку на ВПП современного аэропорта. Но заработавшая память внесла некоторые коррективы в эти воспоминания. Да, я попал под мощный луч пси-излучения, но был ли истребитель североамериканца источником этого излучения, утверждать было нельзя, не было никаких свидетельств в пользу такого решения. Второе: в критическую минуту мне удалось прибегнуть к магии и перенести свой старенький BF109E в другое измерение, но сейчас я не знаю, удалось ли мне вернуться в измерение, где существует Земля-2, или пока еще я пребываю в новом измерении? И третье: память услужливо подсказала мне, что я не сажал истребитель в современном аэропорту со специальными светильниками для подсветки ВПП, а посадил его на прибрежную асфальтовую дорогу со столбами освещения. Что-то было не так с этими столбами уличного освещения?!

Таким образом, складывалось уравнение со многими неизвестными и рядом не было никого, кому можно было бы задать вопрос. Я отошел от окна, подошел к столику с двумя креслами и расположился в одном из них. Мне нужно было время, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию и решить, что делать дальше. Но воспоминания не остановились на этом, память снова вернула меня к моменту посадки. Я пробежал уже большой отрезок расстояния, но у меня не было сил пустить в дело тормоза и прекратить это пробежку, истребитель остановился, уткнувшись пропеллером в чугунную ограду. Оказывается, я приходил в сознание, когда неизвестно откуда прибежавшие парни стали вытаскивать меня из кабины, но лично ничего не помнил об этом.

Четверо здоровых бугаев, не расстегивая привязных ремней безопасности, пытались силой вытащить меня из кабины. Возникшая из-за этих усилий сильная боль заставила меня открыть глаза и увидеть лица двух парней, которые, насупив брови, тащили мое тело, находившееся из-за пси-излучения в ужасном состоянии. Я не мог пошевелить ни языком, ни рукой, ни ногой. Но у меня пока еще сохранялась магическая связь с истребителем в целом, поэтому силой мысли я заставил центральный замок крепления ремней безопасности и строп парашюта раскрыться. Случилось так, что именно в этот момент незнакомцы предприняли новую попытку вытащить меня из кабины и со всей силы дернули мое тело на себя. Я свободно покинул кабину, проделал двойное сальто в воздухе и спиной ударился о землю.

Сегодня, когда я проснулся из-за этого вредного солнечного зайчика, я и не вспомнил о прежнем своем состоянии и о тех болях, которые корежили мое тело и мою память. Я сидел сейчас в кресле и чувствовал себя абсолютно здоровым, как в физическом, так и в психическом плане. У меня ничего не болело, на теле не было ни шрамов, ни синяков и ни ушибов, а руки и ноги отлично слушались. Я и не замечал, что они существуют и что их нужно заставлять выполнять какую-либо работу. В одном из зеркал я увидел свое отражение — заросшее недельной щетиной лицо. Я поднялся на ноги и подошел к одному из зеркал, которое позволяло видеть свое отражение в полный рост. Перед зеркалом стоял мужчина высокого роста, с широкими плечами и узкой талией. Он был одет в легкие трусы и тенниску, мне даже понравился открытый взгляд его глаз. Пока я рассматривал себя в зеркале, в комнате произошло малозаметное изменение.

Уже отходя от зеркала, в дальнем ее углу я заметил неизвестно откуда появившийся столик с легким завтраком, и вот тогда я почувствовал звериный голод. Мне так захотелось есть, словно я не видел пищи целую неделю, а на столике были различные сорта растворимого кофе, чая, пирожные, фрукты, напитки и мясные и рыбные нарезки на тарелках. Как голодный пещерный дикарь, я набросился на эти неземные деликатесы и, пока немного не насытился, не отходил от них. Особенно мне понравился кофе, в полковой столовой кофе был всегда, но он имел вкус жженого сахара из-за его производства из плохого сырья, а этот был настоящим кофе. Насладившись ароматом и букетом своего любимого напитка, я внимательно осмотрел комнату и решил сбрить с лица эту невозможную щетину. Туалетная комната была устроена в лучших традициях будущего, джакузи вернуло тонус моим мышцам, бритва «Джиллет» — чистоту и нежность кожи лица, бассейн позволил немного размяться и вновь почувствовать себя цивилизованным человеком.

К полудню я был готов покинуть свою комнату и отправиться на поиски новых приключений за ее пределы, оставалось встретиться с хозяевами этого места и разобраться в том, куда я попал. Возможно, целый час я проблуждал по коридорам и непонятным переходам, окон там совершенно не было, они были освещены одними только фонарями с маленьким язычком пламени. Такие фонари больше создавали полумрак, нежели освещали эти коридоры, из-за чего в них трудно было ориентироваться, не за что было зацепиться глазу, чтобы планировать маршрут следования. Несмотря на природную способность ориентироваться в пространстве, я по нескольку раз проходил одни и те же коридоры и переходы, прежде чем понимал наконец, что прохожу по одним и тем же который уже раз. Но я сумел-таки собраться и, придерживая в памяти месторасположение комнаты, в которой проснулся и где окна выходили на морское побережье, нашел верный путь наружу и вскоре стоял на пандусе центрального входа в замок.

Да, на этот раз судьба меня забросила в настоящий рыцарский замок земного Средневековья. Только этот замок был построен не из валунов и больших камней, а из белых блоков, почему имел не мрачный вид средневекового замка, а вполне европейский вид замка-особняка, в котором живут современные богатые люди. Но все мои попытки найти живую душу во внутренних помещениях пропадали втуне: ни одного живого человека мне так и не удалось встретить на своем пути. Я спустился по пандусу и на несколько метров отошел от центрального входа, чтобы весь фасад замка уместился в поле зрения моих глаз. Когда это строение полностью предстало передо мной, то я вздохнул с восхищением, настолько уникальна была архитектура этого сооружения! Передо мной был замок с оборонительными башнями, окнами-амбразурами и одним входом, простреливаемым со всех сторон. Не хватало только рва с водой, моста через ров и перекидного мостика к главному входу. Но было бы одновременно неправильно называть это сооружение замком, так как он в себе объединял древность рыцарских времен и фешенебельность современных особняков, чем-то напоминал шикарную гостиницу.

Перед этой красотой я почувствовал себя маленьким человечком и, так как мои поиски живого человека не увенчались успехом, решил возвращаться в свою комнату. Переступив порог комнаты, я сразу же почувствовал, что в ней кто-то побывал. На одном из стульев был аккуратно сложен отстиранный и высушенный мой полетный комбинезон, парабеллум лежал на столе, нагуталиненные до блеска полусапоги стояли рядом со стулом. Помимо этого на столе были разложены мобильник с разряженной батарейкой, офицерская книжка и летная книжка. В этот момент я почувствовал облегчение на сердце, так как понял, что я не один живой человек в этом замке.

В этот момент через открытое окно я услышал голоса людей, подошел к окну и, перегнувшись через подоконник, посмотрел вниз. Четверо парней — у каждого в плечах косая сажень, — катили по двору мой истребитель BF109E. Они громко переговаривались и шутили и так же громко смеялись над своими шутками. Один из этих парней случайно заметил меня, высунувшегося из окна, ткнул в меня указательным пальцем, и вся четверка радостно заржала, демонстрируя отличный прикус зубов. Я уж было собрался бежать вниз и выяснять, куда эти парни перегоняют моего боевого друга, когда увидел, как они направили истребитель в узкий проход, где тот со своими широко расставленными крыльями никак не мог бы пройти. Я открыл было рот, чтобы криком предупредить об опасности, как на моих глазах совершилось чудо. В самую последнюю секунду, когда несущие крылья истребителя вот-вот должны были врезаться в каменные стены, расположенные по обеим сторонам прохода, крылья произвели хитрое упражнение, сложились сами собой вчетверо. А истребитель прокатился через этот тесный и ранее для него не рассчитанный проход, так и ничего не задев своими крыльями.

У меня отлегло от души, но за спиной послышался звук открываемой двери, я быстро развернулся, чтобы увидеть, как в комнату входит седовласый мужчина среднего роста, сухощавого телосложения и с мощной гривой волос.

— Рад вас приветствовать в замке, милсударь! — послышался голос в моей голове. Я присмотрелся к лицу этого человека и увидел, что губы на лице оставались недвижимыми, а его голос проникал в самую душу. — Когда мне доложили, что ваш аэроплан приземлился у ворот замка, а вы без памяти находитесь в его кабине, то я был несколько обескуражен, так как не ожидал гостей с небес. Разумеется, я не мог отказать в гостеприимстве раненому и умирающему от пси-воздействия офицеру. Хотя, если уж признаться честно, то ваше появление, милсударь, было не совсем ко времени. Но как говорится, все, что ни происходит в жизни, происходит к лучшему. Поэтому я искренне рад приветствовать в своем доме лучшего летчика-истребителя рейха, полковника Зигфрида Ругге.

2

Князю Петру Алексеевичу Оболонскому недавно исполнилось шестьдесят лет. Он родился в России и всю свою жизнь посвятил служению российским монархам. Он служил им верой и правдой на фронтах Первой мировой войны, дослужился до полковника гвардии Преображенского полка, получил немало орденов и медалей из рук самого царя Николая Второго. Когда Николая и его семью расстреляли большевики, то гвардии полковник, решительно отказавшись принимать участие в братоубийственной Гражданской войне, покинул Россию в семнадцатом году и уехал на постоянное место жительства во Францию. Князю Оболонскому посчастливилось вывезти с собой немалый капитал в североамериканских долларах и английских фунтах стерлингов, на который он построил себе прекрасную виллу в древнеримском стиле на Лазурном берегу. За время проживания во Франции ему повезло приумножить свой капитал, вложив немалые деньги в развитие военной промышленности стран Европы. Но он особо не афишировал свои финансовые успехи, а старался оставаться в тени. Влиятельные люди и государственные деятели предвоенной Европы считали за честь познакомиться с Петром Алексеевичем и поддерживать с ним деловые контакты.

Когда разразилась Вторая мировая война, совершенно неожиданно для окружающих его людей князь Оболонский изъял из оборота все свои вложения в военное производство и пустил эти деньги на развитие авиационного и автомобильного транспорта, телекоммуникационных средств связи. К этому времени бывший гвардии полковник все реже и реже стал появляться на публике. Его представители, да и он сам, открыто заявляли, что князь увлекся интересным делом, которое отнимает у него все его время и в которое он вложил все свои деньги. Эта информация была почерпнута мной несколько позднее в газетах и журналах Франции и рейха, которые я разыскал в файлах глобального информационного канала.

Я сделал приглашающий жест, человек перешагнул порог и прошел в комнату. Некоторое время он осматривал меня, затем, видимо, удовлетворенный осмотром, довольно кивнул, прошел к столу и сел в кресло за журнальным столиком. Я расположился напротив него. Пауза несколько затягивалась, но я продолжал умышленно хранить молчание, предоставляя хозяину право первым начать разговор.

Человек поднес запястье правой руки ко рту и что-то тихо прошептал в циферблат часов, распахнулась дверь, и в комнату с тихим шелестом вкатились два робота с подносами в руках. Своим внешним обликом роботы мало чем походили на людей, они были небольшого росточка, имели чуть вытянутое тело с небольшой головой-шаром, на котором просматривалось лицо с двумя глазами, носом-бугорком и прорезью рта. Роботы имели длинные руки-манипуляторы, которыми один из них бросился убирать остатки моего завтрака, а другой занялся сервировкой журнального столика. В секунду на нем появилось все необходимое для кофе и чая — кофейники, чайники, молочники, кофейные и чайные чашки. Пока я с громадным удивлением присматривался к обслуживающему персоналу, этим аксессуарам домашнего обихода из моего недавнего прошлого, человек с видимым удовольствием принялся заваривать себе чай. А роботы, завершив работу и получив на то разрешение хозяина, выкатились из комнаты.

— Как вы себя сейчас чувствуете, милсударь? — Этим вопросом человек прервал несколько затянувшееся молчание. — Когда я впервые увидел вас, то вы были на грани смерти, ваша психика была сильно истощена, что сильно сказалось и на вашем физическом состоянии. Вы проспали целую неделю, в течение которой, правда, только отчасти вам удалось восстановить свои силы. Вероятно, вы сильный маг, но я рекомендовал бы вам пройти обследование в процедурном кабинете замка. Наш виртуальный врач — большой зануда, но хорошо знает свою профессию, он осмотрит вас и решит о курсе лечения, который было бы вам желательно пройти. Извините, милсударь, но я забыл вам представиться — князь Петр Алексеевич Оболонский. — Князь привстал и протянул мне руку.

Дальше князь Оболонский в нескольких словах рассказал о себе. Его рассказ во многом соответствовал информации, почерпнутой мной позднее из глобальной информационной сети. Но меня несколько смутило окончание этого рассказа, я почувствовал, что он что-то недоговаривает, замалчивает. Поэтому, когда настала моя очередь рассказывать о самом себе, то я решил говорить полную правду о прошлой жизни и о переносе сознания в тело Зигфрида Ругге. Князь Оболонский выслушал мой рассказ с большим вниманием, не пропуская ни малейшей детали, внешне он сохранял полное спокойствие, разве что в иных местах рассказа его глаза начинали странно поблескивать. Это когда я говорил о жене и сыне, теще и тесте.

За этими разговорами время пролетело незаметно. Мой кофейник давно опустел, а мне очень хотелось попить кофейку. Поэтому я рискнул в присутствии гостя сформировать телепатему и послал ее за пределы комнаты. Вначале ничего не происходило, я продолжал свой рассказ, а князь Оболонский слушал меня и одновременно внимательно рассматривал мое лицо. Внезапно дверь распахнулась, на пороге появился один из роботов с кофейником в руке-манипуляторе. По несколько суетливым его движениям можно было понять, что робот находится в нерешительности и не знает, что ему делать — обслуживать меня или нет. Краем глаза я заметил, как князь Оболонский поднес запястье руки ко рту, и робот преобразился, он, словно ветер, налетел на меня и принялся обслуживать, в мгновение ока заменив кофейник, молочник и кружки передо мной. Свой рассказ я уже заканчивал, попивая ароматный и свежий кофе.

Князь поблагодарил меня за рассказ и сказал, что немного засиделся со мной, а у него еще осталось много дел, которые требуют его внимания. Он легко поднялся на ноги и перед уходом посоветовал мне решить вопрос о здоровье, познакомиться с замком и его людьми, подумать над тем, чем я собираюсь заниматься в ближайшее время. В этот момент меня терзала одна душевная проблема, ведь получалось так, что я самовольно покинул воздушный бой, в котором принимали участие мои товарищи по полку, и исчез в неизвестном направлении, не предупредив никого. Мне требовалось как можно быстрее связаться с полком и сообщить о своем настоящем местонахождении, чтобы меня не считали дезертиром.

Князь Оболонский добродушно улыбнулся и сказал, чтобы я особо не беспокоился, так как время пребывания человека в замке необязательно находится в прямой зависимости от времени, реально протекающего за его пределами. Что же касается связи с полком, то я всегда имею возможность воспользоваться обычной телефонной линией, которая связывает замок с любым абонентом внешнего мира, и князь кивнул головой в один из углов комнаты. Утром там находился столик, на котором был сервирован завтрак, а сейчас там в углу на столике расположился обычный телефонный аппарат. Чуть удивленный этими магическими трансформациями, я перевел взгляд обратно на князя, но того уже в комнате не было. Только внутри меня появилась и крепла уверенность в том, что завтра утром мы вместе позавтракаем.

После беседы с князем Оболонским два часа я провел в коридорах, переходах, жилых и служебных помещениях, продолжая знакомиться с замком. Каждый его этаж (сколько всего этажей было в этом замке, я так и не разобрался) был разбит на отдельные жилые блоки, которые состояли из двух-трех, а в некоторых случаях из гораздо большего количества жилых комнат, нескольких спален, туалетных и ванных комнат. Жилые блоки различались большим разнообразием мебели, технического оборудования и санитарными условиями проживания. В некоторых жилищах могли жить люди из средневековья, в других — современные люди, а в третьих — люди из будущего. А некоторые жилые блоки, в интерьере и обустройстве которых я так и не смог до конца разобраться, были, по всей вероятности, предназначены для проживания гуманоидов неизвестных мне рас вселенной. Вывод из всего этого следовал один: замок — это гостиница или перевалочный пункт для гуманоидов вселенной, которая существует вне реально текущего времени и пространства.

Правда, пока было непонятно, какую конкретно роль князь Оболонский исполнял в этом замке-гостинице, был ли он простым портье, менеджером-управителем или же был реальным хозяином всего этого предприятия? Я не стал особо задумываться над этими вопросами, прекрасно понимая, что рано или поздно ответы будут получены.

Двор замка был разбит на две неравных части, большую часть занимал парк с цветниками, экзотическим кустарником и прекрасно ухоженными деревьями, а меньшую часть — хозяйственный двор. Немного побродив по аллеям парка и подышав свежим воздухом, я отправился знакомиться с хозяйственным двором.

Хозяйственный двор занимал серый квадрат прекрасно уложенного асфальта, который был окружен кирпичными строениями производственного назначения. По двору сновали люди, которые с интересом поглядывали на меня и вежливо здоровались, но не останавливались, чтобы переговорить, а спешили по своим делам. Некоторое время я молча наблюдал за этой активностью, кивком головы отвечая на приветствия незнакомых мне людей. Еще издали я обратил внимание на парня, появившегося в дверях одного из зданий. Он внимательно осмотрел двор, перекинулся парой слов с ребятами, которые в этот момент проходили мимо. Затем он подтянул свои рабочие брюки, одернул куртку и решительно направился в мою сторону. В трех шагах от меня этот парень остановился, стянул с головы берет и, слегка поклонившись, вежливо обратился ко мне:

— Милорд, позвольте вас проинформировать о ходе работ по ремонту вашей летающей машины, на которой вы прибыли в замок. — Он сделал паузу и продолжал: — Пока нам удалось только провести общую диагностику ее технического состояния. Но мы не знаем, что вы хотите иметь в окончательном варианте, поэтому, чтобы мы могли продолжать ремонтные работы, нам требуется ваше мнение и более детальный совет по ремонту. — Парень сделал шаг в сторону, всем видом предлагая следовать за ним.

Я оторвался от стены, которую подпирал плечом, и направился вслед за парнем.

3

Производственно-ремонтный бокс, где находился мой истребитель, представлял собой нечто среднее между студией модного художника и холлом современного отеля. Казалось бы, небольшое помещение было ярко освещено и сверху донизу оплетено легкими лестницами, мостками и переходами с одной стороны на другую, не говоря уже о множестве стационарных приборов, счетчиков, осциллографов и пультов. Когда я перешагнул порог бокса, то застыл на месте, вглядываясь в картину рабочего помещения без единого пятнышка грязи или масла на полу и на стенах, воздух которого был наполнен запахами леса. Я опустил взгляд чуть ниже и только тогда увидел свой BF109E, который лежал на стапеле с выпущенным шасси, не достававшим до пола бокса. Истребитель находился в центре этих ажурных переплетений, окруженный тестовыми стендами и от шасси до фонаря укутанный проводами, коммуникационными кабелями с какими-то непонятными нашлепками на фюзеляже и крыльях.

Интуитивно я выбрал одну лесенку из множества других и по ней спустился вниз на пол ремонтного бокса. Даже с этого места истребитель казался таким безобидным и маленьким и напоминал собой красивую детскую игрушку. Подошел к машине и ладонями коснулся ее внешней обшивки, вместо холода металла под руками почувствовал необычный материал, от которого исходили ощущения теплоты и непонятной нежности. От неожиданности я отдернул руки от обшивки, и ощущения немедленно исчезли. Перейдя на магическое зрение, я проник в структуру стали обшивки истребителя и увидел, что это не жесть с присадками броневой стали, из которой изготовлялась обшивка серийных BF109E, а неизвестный мне материал.

— Милорд, прошу извинить меня за беспокойство. Что-то не так с вашей машиной? — внезапно послышалось за моей спиной.

Резко развернувшись на каблуках, я увидел перед собой еще одно человеческое существо, одетое в чистую робу и с простодушным лицом крестьянина. Только тут я заметил в углу этого нижнего яруса большой стенд с множеством экранов, мониторов, приборов, трамблеров и ручек переключений. Этот парень, видимо, работал на стенде, и потому я его и не заметил.

— Мы провели техническую диагностику всех узлов и агрегатов вашей машины. С нею все в порядке, но, насколько мы понимаем, это упрощенный экземпляр машины без особых технических наворотов и эффектов, поэтому можно хоть сейчас садиться в ее кабину и подниматься в воздух. Но князь попросил нас, — в этот момент парень сильно засмущался и покраснел, — немного обновить и адаптировать отдельные узлы и системы вашей машины. Чтобы проделать это в соответствии с духом вашей реальности, нам потребуется ваш совет и помощь, нам нужна одна неделя, чтобы довести машину до ума.

Парень замолчал, с интересом поглядывал на меня и ждал реакции на свое предложение, а я пока оставался в полном замешательстве. Становилось ясно, что замок и его обитатели в определенной степени связаны с человеческими и гуманоидными цивилизациями вселенной и размещают их представителей в гостиничном комплексе, в случае необходимости ремонтируют их транспортные средства. Но мне была не совсем понятна роль Зигфрида Ругге, немецкого летчика-истребителя времен Второй мировой войны, совершенно случайно оказавшегося на территории девятого чуда света. Да и кому это потребовалось — переносить мое сознание в его тело? На этот и многие другие вопросы мне предстояло еще искать ответы. В этот момент я вспомнил о вопросе техника ремонтного бокса и вновь переключил свое внимание на него.

— Как вас зовут, молодой человек? — с этими словами я обратился к деревенскому увальню, и лицо парня расцвело добродушной улыбкой. — Знаете, это несколько неудобно — разговаривать с человеком, имени которого не знаешь.

— А я и не человек, милорд, — ответил парень, глядя на меня честнейшими в мире глазами. — Но можете называть меня Ортисом. Мне очень нравится, когда ко мне так обращаются.

— Ортис, мне очень хотелось бы поблагодарить вас за техническую диагностику моего истребителя. Разумеется, мне доставит большое удовольствие поработать вместе с вами над его модернизацией. Я готов каждое утро приходить в этот бокс и работать с вами столько времени, сколько потребуется. Не могли бы вы, Ортис, сказать мне, почему заменили его обшивку. Ведь броневая жесть в иные моменты может противостоять попаданию винтовочной или пулеметной пули…

— Милорд, новая обшивка вашей летательной машины, — я обратил внимание на то, что в течение всего разговора Ортис всячески избегал мой истребитель называть словом «истребитель», а пользовался другими словами-синонимами, — изготовлена из специального материала с керамзитным напылением. Этот квазиматериал, получив от бортового Искусственного Разума информацию о месте предполагаемого попадания пушечного снаряда, ракеты, торпеды или энергосгустка, производит специальную подготовку к столкновению обшивки с упомянутыми предметами. К предполагаемому месту поражения, говоря языком военных, подтягивается дополнительное усиление, меняется внутренняя структура материала, в результате чего обшивка может выдержать прямое попадание. — Ортис на секунду задумался и добавил: — Правда, пушек, ракет, торпед и энергометов, но не очень крупного калибра.

В этот момент завибрировал вызов браслета, носимого на руке и стилизованного под русалку, играющую с мячом в морских волнах. Князь Оболонский, покидая комнату, оставил этот браслет на тумбочке при входе и попросил меня не снимать его с руки и носить все время с собой. Когда я первый раз надел его на запястье, то концы браслета сами собой защелкнулись, а он так комфортно устроился на руке, что было любо-дорого смотреть. Сейчас браслет своей нежной трелью звонка напомнил о своем существовании. Извинившись перед Ортисом, я поднес браслет к уху и услышал приятный женский голосок:

— Милорд, вы хотели связаться и переговорить с командованием своего полка. Предварительно я уже разговаривала со штабом и там мне сказали, что полковник Арнольд Цигевартен через двадцать минут будет на месте. Чтобы переговорить с полковником, милорд, вам придется подняться в свою комнату, где установлен аппарат для прямых переговоров, и вам нужно поспешить, чтобы вовремя оказаться на месте. Ортис может проводить вас, чтобы вы не заблудились по дороге.

Ортис провел меня к лифту, который находился в ремонтном боксе, и мы поднялись этажей на десять, прежде чем оказались на нужном этаже, в иные минуты мне казалась, что мы движемся не только вверх, но и в горизонтальной плоскости. А затем Ортис быстро провел меня по этажу, и вскоре мы стояли перед дверями номера с цифрами 197. Пока я ломал голову над тем, было ли это случайным совпадением цифр или хозяева замка намекали на соответствующие обстоятельства, так как данная цифра соответствовала количеству сбитых мною самолетов противника, а Ортис, попрощавшись, растворился в неизвестном направлении. Безнадежно махнув рукой на всю эту белиберду, я взялся за ручку двери и попытался ее открыть, но не тут-то было. Дверь была заперта, как и должно было быть во всех приличных гостиницах. Но я хорошо помнил, что, покидая комнату, не запирал ее и не брал с собой каких-либо ключей.

Минута проходила за минутой, но мои попытки вытрясти из двери душу ни к чему не приводили. Дверь отлично держалась, достойно выполняя свой служебный долг, и проявляемой стойкостью препятствовала проникновению посторонних людей в чужой номер.

— Милорд, где вы находитесь? Полковник Цигевартен готов побеседовать с вами через пять минут! — В браслете снова послышался приятный женский голосок, но сейчас мне не хотелось общаться с этой девушкой. Ну, скажите, какой представитель сильного пола может признаться представительнице слабого пола, что не в силах проделать ту или иную работу! Тем более когда речь идет об открытии двери гостиничного номера. — О боже, милорд, вы не можете пройти в свою комнату?! Браслет на вашем запястье является универсальным ключом ко всем помещениям замка, только прислоните его к замку номера — и дверь обязательно откроется. Милорд, почему вы не обратились ко мне, искусственному интеллекту этого замка, и я обязательно бы… — В интонациях женского голоса ИИ замка проявились нотки настоящей немецкой фрау. Развенчалась очередная иллюзия моего пребывания в этом мире, в этом замке. Искусственным интеллектом замка оказывается была не красивая и хрупкого телосложения девушка, а настоящая немецкая фрау соответствующего телосложения и характера.

Резкая и привычная трель телефонного звонка раздалась в тот момент, когда я уже преодолел сопротивление двери номера и находился в комнате. Оставалось сделать пару шагов и взять в руки трубку телефонного аппарата «Сименс», чтобы услышать знакомый голос командира Арнольда Цигевартена.

4

Радио сообщило, что русские начали наступление на Восточном фронте и освободили Киев, город, в котором Зигфриду Ругге неоднократно приходилось бывать. Во время последнего боя его сознание было сильно повреждено, но кое-что сохранилось, и память хранила этот эпизод его жизни. Перед глазами поплыли чистые и прибранные улицы и проспекты большого города. Кое-где виднелись разрушенные в результате попадания авиабомб здания, но руины были очищены и огорожены. На улицах встречались мужчины и женщины, одинаково одетые в ватные полушубки черной или синей окраски. Мне очень нравилось общаться с русскими, но я плохо знал их язык, а они еще хуже знали мой язык. Поэтому наше общение часто сводилось к вопросам и ответам на самые простые темы.

Однажды, это было в самый разгар зимы 1942 года, летчиков нашей эскадрильи направили в Киев для получения новых истребителей BF109E, но случилось так, что эшелон с истребителями задержался в пути и целую неделю нам пришлось ожидать прибытия этого эшелона. Целую неделю мы оказались предоставленными самим себе, чем хотели, тем и занимались. Одни офицеры беспробудно пьянствовали, другие читали, а третьи — шатались по улицам города, стараясь убить время.

Как истинный немецкий офицер, я достойно прошел все три эти состояния. Но должен признаться, что попусту пьянствовать, переводить деньги на алкоголь мне особо не нравилось. Но никогда не отказывался вечерком посидеть в хорошей компании, выпить две-три стопки хорошего немецкого шнапса и обсудить с товарищами и приятелями насущные проблемы. Но чтобы поглощать выпивку стаканами и пытаться выпить как можно больше русской водки, это было не для меня. Но и на старуху бывает проруха, так и со мной во время этой недельной командировки в Киев у меня появился русский приятель, который всегда пытался убедить меня в том, что он истинный украинец, но разговаривал со мной только на русском языке. Поэтому я считал его русским. Да и к тому же, он имел абсолютно русское имя Иван. Иногда я пытался называть его Айван, но он всегда поправлял меня и говорил, что его зовут Иван. Вначале он сильно обижался на это, но со временем привык и больше не обращал внимания на то, когда я иногда неверно произносил его русское имя.

Встретились мы совершенно случайно, когда на второй день пребывания в Киеве всей гурьбой побежали на рынок закупить себе продуктов и немного выпивки. Рынок оказался недалеко от нашей гостиницы, пятнадцать минут ходьбы быстрым шагом. Он раскинулся на большой площади, сплошь забитой лошадьми и санями. Крестьяне торговали прямо из саней, и из еды можно было купить все, что пожелаешь. Были бы деньги! А деньги у нас были, причем настоящие немецкие рейхсмарки, а не какие-то там оккупационные марки. Очень быстро мы набрали все необходимые продукты, оставалось только купить выпивку. Русская водка на рынке продавалась всех цветов и сортов — «Пшеничная», «Московская», «Кремлевская», «Старка», «Ржаная» и т. д. Но одному из наших летчиков захотелось приобрести водки под названием «самогон». Мы обошли все ряды саней, но самогона нигде не было. Русские мужики выслушивали нас, подсмеивались в усы и бороды, но всегда отрицательно трясли головами в ответ на нашу просьбу.

Вот с одним из таких мужиков у меня и завязались приятельские отношения. Самогона у него, разумеется, не оказалось, но различной водки было столько, хоть налей себе полную ванну и купайся в ней. Слово за слово мы разговорились, представились друг другу и договорились встретиться вечерком, чтобы вместе провести время. Так как я плохо знал город, Иван — именно так звали моего нового приятеля, — пришел к моей гостинице, и от нее мы отправились путешествовать по городу. Прошли весь Крещатик, спустились к Днепру, посидели на бережку и посмотрели на лед, почти полностью скрывший реку. А затем забрались в один небольшой ресторан, где просидели допоздна, поглощая галушки с вишней, вареники со сметаной. Так, каждый вечер Иван приходил за мной, вначале мы бродили по городу, посещая его исторические места, а затем занимались чревоугодием. Но последний день мы решили провести несколько иначе, Иван пообещал мне много сюрпризов на этот день.

Мы встретились у собора Святой Софии и сразу же направились в главный ресторан города для старших офицеров и высокопоставленных чиновников городской администрации. Несколько дней назад в этом ресторане я заказал два места — для себя и Ивана. Вначале администрация ресторана отказалась принимать мой заказ, она посчитала мой чин обер-лейтенанта не особо высоким офицерским чином. Но своевременное вмешательство моего друга и в то время командира эскадрильи капитана Арнольда Цигевартена разрешило эту проблему, и свой прощальный вечер в Киеве я провел вместе с Иваном в лучшем ресторане города, как и обещал своему русскому приятелю.

Еще в гардеробной ресторана я обратил внимание на то, что он переполнен молодцами в черных мундирах — офицерами городского гестапо. Но они не приставали к нам с вопросами и даже не обращали на нас внимания, поэтому я с Иваном даже не смотрел на этих крыс. С детства не любил людей в черной одежде, они своим видом очень напоминали мне представителей потустороннего мира, к которым я никогда не испытывал симпатии.

Наш столик находился в глубине зала, неподалеку от танцплощадки. Когда я с Иваном сел за свой столик, то танцплощадка была еще пуста, да и самой музыки не было, оркестр еще не занял своих мест. Первое время Иван смущался, но, когда я делал заказ, начал вносить свои небольшие коррективы в него. Зачем-то заказал два больших граненых стакана, отказался от заказанной мною бутылки «Кремлевской», вытащил откуда-то здоровый шмат сала и стал ножом резать его на аккуратные дольки. Только официант отошел от нашего стола, как Иван из-под стола достал большую бутылку с прозрачной жидкостью, набулькал ее в стаканы и предложил опустошить стаканы за нашу дружбу. Мы встали, громко чокнулись стаканами и опрокинули их в рот.

В зале ресторана пока еще было мало посетителей, но в этот момент головы тех, кто успел занять за столиками свои места, были повернуты в нашу сторону, и хлопками ладоней люди приветствовали наше столь геройское выступление. Несколько долек сала, метко брошенные в рот, приятно смягчили принятый алкоголь. Неторопливо потекла беседа на смеси немецкого и русского языков. Иван рассказывал мне о своем деревенском быте, а я говорил о своей матери и своем отце. Он поинтересовался, имею ли я свою фрау и деток, на что я рассказал ему о своей дружбе с девчонками.

Он сожалеюще цыкнул зубами, сказав, что одно другому не мешает, а детей нужно иметь, чтобы твой род продолжался. Затем предложил снова выпить, и мы выпили по второму стакану этой бесцветной и не имеющей запаха жидкости. На третьем стакане эта русская бестия призналась, что мы пьем чистейший, словно слезинка непорочной девушки, самогон. Меня это поразило до глубины души, но я никак не мог разобраться, какую именно девушку, русскую или немецкую, Иван имел в виду. На что приятель ответил, что это не имеет значения, так как все девушки, независимо от цвета кожи и национальности, имеют одинаковое строение тела. Мы выпили и за девушек всех цветов кожи и национальностей. К этому времени ресторан заполнился посетителями, которые в основном были в черных мундирах. Оркестр во всю наяривал джазовые мелодии, а танцплощадка была переполнена танцующими молодыми офицерами и девушками.

А я пил и пил, сало спасало и не давало моему сознанию утонуть в этой без цвета и запаха прозрачной жидкости под таким звучным названием — «самогон». Я хорошо помню, когда время приближалось к полуночи и нам пора было покидать ресторан, до начала комендантского часа Иван должен был добраться до своего жилья, а иначе его мог арестовать любой патруль полевой жандармерии. Перед нашим уходом он достал из своей заплечной сумы большую шкатулку, поставил ее в центр нашего стола и прилепил к ней горящий огарок свечи. На мой вопросительный взгляд, небрежно пожав плечами, пояснил, что это наш прощальный подарок, нечто вроде чаевых официанту.

Некоторое время мы по ночной улице шагали вдвоем, каждый молчал и думал о чем-то своем. Дойдя до перекрестка, где наши дороги расходились, я с чувством пожал руку своему русскому приятелю и от всего сердца пожелал ему всего наилучшего. Иван что-то начал говорить в ответ. Русские мужики — это странные и чрезвычайно говорливые люди, там, где можно обойтись одним словом, они могут говорить десять минут. Так и в этот раз, Иван проговорил целую минуту, из которой я ничего не понял, слаб тогда был в русском языке, но прощальная речь моего русского приятеля была прервана сильным взрывом, произошедшим где-то в городе за нашей спиной. Мы развернулись лицами в сторону взрыва и некоторое время наблюдали за всполохами пожара. Еще раз пожали друг другу руки, и наши пути навсегда разошлись.

Эта случайно услышанная по радио информация о взятии Киева русскими затронула какие-то внутренние струны организма Зигфрида Ругге, так как его память вновь и вновь возвращалась к его пребыванию на Восточном фронте. Но испытательный полет подходил к успешному завершению, и мне пора было идти на посадку.

Глава 7

1

Утром меня разбудил робот, который доставил срочную телеграмму. В ней говорилось о прибытии подполковника Динго. Я вспомнил свой недавний телефонный разговор с полковником Арнольдом Цигевартеном, в котором меня потрясли его первые слова — он попросил меня оставаться в госпитале столько времени, сколько необходимо для моего полного выздоровления. Дальнейший разговор показал, что Арнольд Цигевартен был убежден в том, что в последнем бою я получил ранение и сейчас прохожу курс лечения в одном из специальных закрытых госпиталей Люфтваффе. Полковник Цигевартен также сообщил мне, что собирался сам посетить меня в этом госпитале, но дела на фронте складывались не лучшим образом, и он не смог оставить полк, поэтому решил командировать ко мне подполковника Динго.

Вот сейчас я снова и снова читал телеграмму, в которой говорилось о точном времени прибытия подполковника Динго, и в то же время пытался сообразить, а куда именно прибывал этот поезд, ведь замок находился в другом измерении. В этот момент по интеркому со мной связался князь Оболонский, который проинформировал меня, что встреча подполковника Динго поручена Жеко и Ортису, которые поедут на вокзал на специальной машине с медицинскими эмблемами на борту. Уже завершая разговор, князь вежливо поинтересовался, когда я найду время, чтобы пройти медицинское обследование в лазарете замка, так как время моего пребывания здесь близится к завершению.

Последние дни я работал над модернизацией своего истребителя и мне было некогда заниматься другими делами. Но сегодня моя работа в ремонтном боксе отменяется, потому что половина ремонтников будет занята встречей подполковника Динго, а вторая половина будет занята построением второго экземпляра истребителя, на котором предстоит летать и воевать моему ведомому Динго. Поэтому, подумав немного, я сказал князю Оболонскому, что готов пройти освидетельствование сегодня во второй половине дня. На что князь утвердительно кивнул головой и отключил интерком.

Подполковника Динго я встречал у ворот замка. Когда машина с эмблемами медицинской службы Люфтваффе въехала во двор замка и остановилась, то здоровяк Ортис, осторожно поддерживая подполковника Динго, помог ему выйти из машины. А я ужаснулся при виде своего друга и ведомого, сейчас он выглядел ужасно, по всему было видно, что человек болен и очень серьезно болен. Я вспомнил, что в свое время, когда появился в этом месте, то выглядел аналогичным образом, даже не мог самостоятельно передвигаться. Но время в замке текло независимо от скорости протекания времени за его стенами. В замке могут пройти сутки, а за его стенами — всего лишь час времени. К моменту приезда моего друга я провел в его стенах уже две недели, а за этими стенами, как я понял из разговоров с Цигевартеном, прошла одна неделя. После двух недель пребывания в замке я выглядел здоровым тридцатилетним мужчиной, а Динго за одну неделю превратился в ходячую мумию. Он страшно похудел, как будто на нем остались только кожа да кости, щеки у него ввалились, глаза запали и потеряли присущий ему мальчишеский блеск, он едва переставлял ноги. Если бы не Ортис, то Динго не смог бы самостоятельно покинуть санитарный автомобиль. Я обнял друга, а затем поддержал его под локоть, и, я с одной стороны, а Ортис с другой, мы повели его к входу в замок.

Я очень ждал появления в замке своего друга и заранее готовился к его приезду, еще утром попросил автоповара-кулинара замка приготовить экзотический обед, которым собирался угостить его. Но увидев, в каком состоянии Динго приехал, я отказался от этой идеи и первым делом решил подвергнуть его медицинскому осмотру в лазарете. По браслету связался с Жеко и попросил его подготовить для Динго койку в лазарете и срочно вызвать доктора. Жеко заверил меня, что в лазарете все уже давно готово для приема нас обоих. Оказывается, Жеко и Ортис, когда увидели, в каком состоянии находится Динго, еще на вокзале по рации связались с ИИ замка и попросили искусственный интеллект заранее подготовить кибер-доктора к приему больного. Пока я разговаривал по браслету, рядом с нами появилась гравитационная медицинская тележка, Ортис глазами показал, что нам необходимо уложить на нее подполковника, который в этот момент был совсем плох и близок к потере сознания. Гравитационная тележка опустилась до уровня колен, а мы с Ортисом осторожно опустили Динго на нее. Как только его голова коснулась подушки, Динго с видимым облегчением закрыл глаза и забылся тяжелым сном. Тележка с заснувшим Динго приподнялась и скользнула в одну из дверей, по всей очевидности, ведущую в лазарет. Я рванулся было следом за ней, так как судьба друга была мне небезразлична, но путь мне преградил Ортис. Смущенно почесывая рукой затылок, парень вежливо сказал:

— Милорд, сегодня вы обещали князю Оболонскому пройти медицинское обследование. Так почему бы вам не воспользоваться этой возможностью. Ваш друг целые сутки будет находиться в распоряжении кибер-доктора, построение второго истребителя займет около пяти часов. Таким образом, вы свободны все эти пять часов, а за это время наш кибер-доктор мог бы поработать с вами.

Мне нечего было сказать или противопоставить логике рассуждений Ортиса. Пришлось и мне лечь на вторую тележку, которая уже поджидала меня, и, как только голова коснулась подушки, то я почувствовал, что тело наливается тяжестью и мне очень хочется спать. От яркого света я на минуту прикрыл глаза и не заметил, как заснул.

Проснулся я в кровати своей комнаты, когда за окнами уже сгустилась ночная темнота. Первое, на что я обратил внимание, так это на то, что мне страшно хотелось есть: я был готов съесть целиком зажаренного быка. Отбросив в сторону простыню, которой был прикрыт, я вскочил на ноги и устремился к угловому столику, который уже был заставлен едой, но на середине пути круто изменил маршрут и присел за стол с интеркомом. Князь Оболонский ответил на третий звонок вызова. Увидев меня на мониторе, он даже не дал мне возможности задать вопрос, а тут же начал, предварительно вежливо поздоровавшись со мной, отвечать на вопрос о здоровье моего друга. Он сказал, что в настоящее время подполковник Динго чувствует себя лучше, но кибер-доктор считает, что его лучевая болезнь была запущена и перешла границы дозволенного, она стала угрожать его жизни. Больному предстоит еще много процедур, но утром ему будет позволено покинуть помещение лазарета при условии, что в назначенное время подполковник будет возвращаться в лазарет для проведения определенных процедур.

Несколько раз я встречался и разговаривал с князем Оболонским, но так до конца и не разобрался, что это за человек и какие конкретно функции этот бывший белый офицер-интеллигент выполняет в этом замке неземных чудес.

— Получилось своевременно, и замечательно, что вы имеете еще одного, и такого умного друга, как полковник Цигевартен, — продолжал говорить князь Оболонский. — Он вовремя сообразил, что врачам медсанчасти полка нечем помочь Динго в борьбе с лучевой болезнью, они ведь даже не знали, что это такое. Понимая, что если срочно не принимать меры, то парень умрет в ближайшее время, его решили командировать в твой госпиталь, под предлогом посещения раненого друга. Он полагал, что врачи госпиталя, которые справились с лечением одного больного лучевой болезнью, наверняка обратят внимание на состояние здоровья подполковника Динго и займутся его лечением. Это был единственный шанс спасти вашего друга, и Арнольд Цигевартен сумел им правильно воспользоваться. Динго будет жить, но он уже не будет тем человеком, которым был прежде.

Я некоторое время постоял, посмотрел на уже потухший экран монитора интеркома — князь Оболонский только что отключился, — а затем поплелся к столику с едой, где начал без всякого разбора поглощать сэндвичи с ветчиной, сыром и колбасой. Придавив парой сэндвичей голодного червяка в желудке, по интеркому я набрал Ортиса и, увидев на экране его добродушное лицо, поинтересовался, как обстоят дела со вторым истребителем. Ортис, улыбаясь, замер по стойке смирно и, приложив руку к пустой голове, доложил, что работа завершена и оба истребителя находятся во внутреннем дворике замка в полной боевой готовности. Дальше он говорил о том, что кибер-доктор передал им информацию по физическим и психическим параметрам подполковника Динго, которые уже введены в ИР его истребителя, но завтра перед вылетом следует провести последнюю калибровку этих параметров с техническими характеристиками его машины. Я поблагодарил Ортиса за информацию и отключил интерком.

* * *

Я был доволен временем пребывания в замке неземных чудес. Мне удалось многое сделать, самому поработать и головой, и руками, а главное, я познакомился и встретился с такими людьми, как князь Оболонский, Ортис, Жеко, Мунди и Олекса. Несмотря на их молодость и крестьянскую внешность, за плечами последней четверки стоял богатый жизненный опыт, авантюры и приключения, которые и привели их в это место пересечения миров.

Ортис родился и вырос в послемавританской Испании, где свою честь и достоинство отстаивал не шпагой дворянина, а складным ножом-навахой в трущобах раннесредневековых Мадрида и Валенсии. Инквизиция (а в Испании того времени не было другой более страшной организации) на этого молодого удальца положила свой тяжелый глаз и поставила его перед жизненной дилеммой — стать ее наемным убийцей или идти на костер еретиком. Молодой испанец свято верил в Бога, но не захотел лишать жизни невинные души по решению неизвестно кого и во имя кого, поэтому он собрал немногие свои вещи и бежал из Мадрида. Инквизиция преследовала его по пятам по всей Испании, она вновь и вновь находила беглеца, но он вновь и вновь в последний момент вырывался из ее рук и бежал в другой город, пока его не загнали в угол в Валенсии. Проведенная городскими стражниками всегородская ночная облава в трущобах бедняков Валенсии собрала всех городских босяков на морском побережье. Утром стражники, а за спиной каждого из них маячила фигура монаха-иезуита, начали просеивать и отсеивать попавших в облаву людей. Они не торопились, а тщательно проделывали свою работу, осматривая каждого человека, чтобы определить, что он собой представляет. Если стражник начал сомневаться в чем-то при осмотре или обыске подозреваемых, то монах тенью скользил к нему и подсказывал, что сделать в таком случае.

К этому времени Ортис сообразил, что на этот раз ему не удастся бежать из оцепления, и, достав свою верную наваху, он приготовился дорого продать свою жизнь. Совершенно неожиданно внутри оцепления перед ним появился испанский гранд, который жестом руки приказал ему следовать за ним. Никто из валенсийских оборванцев, попавших в облаву, городских стражников и монахов-иезуитов не видел, как эти два человека покинули оцепление. Этим испанским грандом, разумеется, оказался князь Оболонский, который и доставил Ортиса в замок. Князь помог Ортису обучиться грамоте и направил его для дальнейшего продолжения учебы в университет, который появится на Земле лет через четыреста после даты рождения парня в Испании. По разговорам с Ортисом я понял, что ему нравится такая жизнь вне времени, но он хотел остепениться, создать семью и иметь детей. Несколько раз он уже отправлялся в средневековую Испанию в поисках будущей жены, но пока не встретилась женщина, которую полюбил бы с первого взгляда и сделал бы своей женой.

Аналогичные истории скрывались за плечами и других работников замка. Мунди в прошлом был французским жандармом, Олекса — холопом боярина Кучки, первым жителем древней Москвы, а Жеко — человек из будущего, родная планета которого была уничтожена космическим агрессором, а он спасся, бежав на космическом квадроцикле. Воздух в квадроцикле быстро закончился, и Жеко уже находился на грани смерти, когда пролетавшая неподалеку космическая яхта князя Оболонского спасла погибающего космонавта. Всю четверку объединяло одно — их любовь и беззаветная вера в князя Оболонского, который был спасителем, отцом родным и богом для каждого из них. В разговорах со мной они, улыбаясь, не раз говорили, что не колеблясь отдадут свою жизнь за этого человека, который нашел их и сделал из них настоящих людей.

2

Когда я снова увидел подполковника Динго утром следующего дня, то это был совершенно другой человек, который ничем не напоминал вчерашнего доходягу, едва передвигавшего ноги. Тот парень, который без стука в дверь ворвался в мою комнату, уже ничем не напоминал ходячий труп, он двигался очень быстро, и в его движениях ощущалась та легкость, которая присуща одним только охотникам на крупного зверя или лесным егерям. Динго, увидев меня спящим, резко сдернул с меня простыню и нагло заявил, что в такое утро пошло дрыхнуть в постели, когда за окном стоит такая прекрасная погода. И он предложил немного пробежаться вдоль морского побережья. Целый час мы носились по прибрежному песку, время от времени окунаясь в морские волны, чтобы немного охладиться. Когда настало время завтрака, я коротко объяснил другу правила и регламент проведения завтрака, и мы помчались по своим комнатам, чтобы привести себя в порядок и прилично одеться. Все это время я наблюдал за Динго, ведь парню было всего двадцать шесть лет от роду, а он уже сбил сто шестьдесят три самолета противника и в столь раннем возрасте стал подполковником Люфтваффе. Еще в полку я много слышал разговоров о том, что парень получает тысячи и тысячи писем от немецких парней, которые мечтают стать летчиками-истребителями и сражаться с врагом во имя фюрера и славы рейха, а также множество писем от немецких фройляйн, которые готовы были выйти замуж за него и нарожать ему кучу детей. Что самое удивительное, подполковник всерьез принимал эти письма, и, когда у него выдавалось свободное время, его часто можно было видеть отвечающим на эти письма за переносным компьютером.

Подполковник Динго некоторыми чертами лица и сложением тела, а когда он отвечал на твой вопрос своим вопросом, то и этой своей привычкой, напоминал моего единственного сына, пропавшего в раннем возрасте. Но могло быть и так, что в душе я очень хотел бы, чтобы такие близкие мне люди, как сын Артур и подполковник Динго, были бы не только похожими друг на друга, но были бы близки между собой, не только родственными связями, но и дружбой.

Завтрак был накрыт на летней веранде, где уже собрались все обитатели замка — Мунди, Ортис, Олекса и Жеко, разодетые в шикарные костюмы от лучших модельеров мира. Я пришел в шортах и летней тенниске, Динго натянул на себя мундир подполковника Люфтваффе и выглядел весьма экстравагантно на общем фоне гражданской одежды. В этот момент к нам присоединился князь Оболонский, одетый в весьма приличный костюм. Прежде чем всех пригласить к столу он представил подполковника Динго, сказав несколько слов о том, что он великолепный летчик-истребитель, которого ожидает большое будущее. На этом официальная часть закончилась, все расселись по местам за столом и принялись завтракать. Первые несколько минут за столом царила полная тишина, слышались только стук столовых приборов о тарелки да краткие просьбы завтракающих о передаче соли, сока или хлеба.

Постепенно официальщина закончилась, парни за столом оживились, стали переговариваться и переходить с места на место, чтобы положить себе в тарелку ту или иную пищу. Здесь я на собственной шкуре убедился, что моя одежка оказалась все же наиболее подходящей для подобного утреннего мероприятия. Я свободно передвигался по веранде, мог дотянуться до любого блюда, не боясь поставить пятно на одежду, а разодетая в пух и прах четверка чувствовала себя более скованно. В результате неосторожного движения Мунди умудрился капнуть кетчупом на свой великолепный пиджак от Версаче. У парня моментально пропал аппетит, он начал тяжко вздыхать, постоянно сыпать соль на пятно и пытался стереть его специальной салфеткой, но у него, разумеется, ничего не выходило. Князь Оболонский посоветовал Мунди особо не суетиться и после завтрака сдать костюм в какую-нибудь итальянскую химчистку, где за пару минут растворят пятно специальными реактивами. Но к этому моменту Мунди уже практически плакал и в ответ на предложение князя хмуро заявил, что эти хваленые итальянские химчистки скорее способны испортить костюм, как это произошло с его прошлогодним костюмом, после этой хваленой химчистки пиджак оказалось невозможно натянуть на плечи.

А я в этот момент за обе щеки уплетал французский паштет и внимательно прислушивался к семейной перепалке за столом. Благодаря этой перепалке я почувствовал, что снова попал домой, завтракаю вместе с родными, которые ласково переругиваются между собой по не особенно важному поводу. Когда Мунди в своем костюме от Версаче в очередной раз пробегал мимо меня, то я пальцем слегка коснулся этого яркого пятна на его пиджаке, и оно без следа исчезло. В свое время моя теща Императрица очень увлекалась подобными магическими трюками и часто во время семейных застолий меня учила, как плести эти заклинания и когда ими пользоваться. А за столом внезапно наступила тишина, все присутствующие прекратили болтовню и уставились на меня. Первым это молчание нарушил князь Оболонский, который поднялся и тихо сказал, что он и его коллеги горды тем, что их скромную компанию впервые посетил настоящий маг. Все парни поднялись на ноги и негромкими хлопками ладоней поприветствовали меня.

* * *

Наши модернизированные истребители BF109E практически ничем не отличались от серийных машин, тот же планер, те же крылья и шасси. Разве только была изменена кривизна угла крыльев, имелся второй двигатель, который работал в экстренных ситуациях, по мысленному приказу пилота, разумеется. Ортис настаивал на том, чтобы летный шлемофон превратить в настоящий контур-шлем со всеми полагающимися ему причиндалами — с выведением на сетчатку глаза доски приборов истребителя, целеуказаний и прицеливания для пушки и пулеметов, с мощным локатором. Но подумав немного, я отказался от такой кардинальной ломки привычных стандартов работы летчика-истребителя, оставив привычный шлемофон, добавив к нему кислородную маску. Было много и других нововведений типа герметизированной кабины пилота, мощного бортового локатора, но все это было глубоко запрятано в истребителе, и человеку со стороны было незаметно. А что касается моего мастера на все руки обер-ефрейтора Шульце, то в моей голове для него хранилась специальная программка для любознательных. Получив такую программу, человек перестает удивляться всяким там новинкам и обслуживает истребитель по высшему уровню, молча и не задавая лишних вопросов. Аналогичную программу подполковник Динго имел и для своего инженера-техника.

А сейчас мы с подполковником Динго стояли перед истребителями, одетые в летные комбинезоны, а шлемофоны держали в руках. В этот вечер нам предстояло совершить испытательный полет на этих стальных птицах, которые стояли крыло в крыло во внутреннем дворике замка, готовые в любой момент подняться в небо, но пока площадки для разбега у них еще не было. Дворик был квадратом десять на десять метров, и по его периметру располагались замок и хозяйственные постройки, трех или четырех этажей высотой. Все это время ожидания вылета меня трепало сильное волнение по отношению к тому, а как именно будет осуществляться процесс взлета, но на лице я сохранял выражение абсолютного спокойствия, так как хорошо помнил, каким образом мой истребитель попал во внутренний дворик.

Еще раз обойдя кругом машины, осмотрев и потрогав руками ее основные узлы, мы с Динго не торопясь взобрались на крылья истребителей и нажатием кнопки отодвинули назад фонари кабин, чтобы занять кресло пилота. Подполковник Динго, особо долго не раздумывая, перекинул ноги через борт кабины и скрылся в ней, фонарь автоматически вернулся на свое прежнее место. Сначала загорелись бортовые огни его истребителя, а затем они начали весело перемигиваться между собой. Потом послышался тихий шелест двигателя, начал вращаться главный вал. В этот момент я сообразил, что несколько задержался и мне пора было поспешить с разогревом двигателя своего истребителя. Я еще раз осмотрелся кругом, все мои новые друзья во главе с князем Оболонским собрались в проеме ворот ремонтного бокса и, улыбаясь, внимательно наблюдали за моими действиями. Их лица все это время оставались спокойными, но я-то хорошо знал, какая буря чувств бушует в их сердцах, ведь они столько своих знаний, умений и сил вложили в этих стальных птиц! Я еще раз вдохнул этот изумительный воздух, наполненный морской свежестью и кислородом, натянул на голову шлемофон с кислородной маской и решительно полез в кабину своего истребителя.

Я не успел еще удобно расположиться в кресле-ложементе пилота, как в голове прозвенел колокольчик и послышался голосок искусственного разума моего истребителя. ИР поинтересовался, готов ли я ко взлету, и, получив мое мысленное подтверждение, включил зажигание и начал процесс запуска двигателя. Через затемненное остекление своей кабины я увидел, что в этот момент истребитель Динго подпрыгнул вверх и завис на высоте в десять метров над землей. Это было настолько неожиданно, что я даже охнул от удивления, охватившего меня. По непонятной мне сейчас причине мы с ремонтной бригадой никогда не обсуждали вопрос взлета истребителей с внутреннего дворика замка. Я всегда думал и был уверен в том, что разбегаться и взлетать они будут с асфальтированного шоссе, ведущего к замку. А что касается момента протаскивания истребителей через узкий проход, то я хорошо помнил, как Мунди, Ортис, Жеко и Олекса проделали этот трюк на второй день моего появления в замке.

Истребитель Динго на мгновение завис на высоте десять метров, а затем медленно, а потом все быстрее и быстрее стал набирать высоту. Несколько секунд спустя и моя машина подпрыгнула вверх, внутренний дворик замка резко ушел вниз, а затем все быстрее начал уменьшаться в размерах, пока вместе с замком не превратился в мелкую точку, которая быстро исчезла из виду. Внизу подо мной с одной стороны простиралось бескрайнее Средиземное море, которое на горизонте сливалось с небосклоном в одну линию, а на другой стороне темнела земля. Я связался с подполковником Динго, поинтересовался, как он себя чувствует, и, получив ответ, что сейчас ему лучше, чем в саркофаге кибер-доктора, предложил подполковнику следовать заранее запланированным курсом. На один из мониторов приборной доски истребителя, а потом на сетчатку моего глаза ИР вывел карту местности с проложенным маршрутом. Альтиметр показывал высоту в четыре тысячи метров.

Маршрут проходил через Францию, Испанию в Португалию, а обратный путь мы должны были пролетать в основном над Средиземным морем. Пока маршрут проходил над Южной Францией, нас никто не беспокоил. В этом районе британцы проявляли малую активность своей бомбардировочной авиации и наших истребителей-перехватчиков практически не было. Одна неполная эскадрилья на все побережье?! Франция к этому моменту была полностью оккупирована нашими войсками и сохраняла спокойствие. Поэтому я не обращал внимания на местность, проплывающую под крыльями своего истребителя. В этот момент вместе с ИРом тренировался по пилотированию машины в условиях воздушного боя. Старался поднять уровень своих рефлексов и быстрее реагировать на воссоздаваемые в бортовом компьютере ситуации одиночного боя. К стыду своему, я обнаружил, что сказывается долгий период отсутствия хороших симуляторов воздушного боя для компьютеров, когда играл в покер с товарищами по полку, а не стучал пальцами по клавиатуре, играя с компьютером. К тому же секретная служба рейха наложила такие наказания за включение компьютеров не в рабочей обстановке, что многие офицеры и рядовые не подходили к ним и после объявления тревоги или появления врага. ИР истребителя наголову обыгрывал меня в самых простейших ситуациях, я не успевал мысленно заставить истребитель вовремя отреагировать на угрозу и постоянно ему проигрывал. Судя по тому, как испуганно шарахался из стороны в сторону истребитель подполковника Динго, то и он со своим ИРом играл в симулятор.

Но как только мы с Динго приблизились к границам Испании, то на перехват наших машин поднимались истребители BF109M, более современные, год назад переданные рейхом франкистской Испании в знак нерушимой дружбы и военного братства. В этой ситуации франкистские пилоты вели себя более чем нагло, имея численное большинство, они с ходу пошли на нас в атаку. Шесть испанских BF109M еще в процессе набора высоты с дальней дистанции открыли огонь из пулеметов и пушек по нашим истребителям. Франкисты хорошо видели, что стреляют по истребителям BF109E, несущим на своих крыльях опознавательные знаки из черных крестов Люфтваффе рейха. Огонь они вели с дальней дистанции, поэтому он был неэффективен, но эти парни стреляли по нашим машинам! Некоторое время мы с подполковником Динго не обращали внимания на эту шестерку дилетантов от авиации, ни один из маневров которых нельзя было бы подвести под рамки искусства пилотирования истребителей-перехватчиков. Но когда эта толпа так называемых истребителей приблизилась к нам на близкое и опасное для нас расстояние, то мы с Динго совершили простейший маневр. Он ушел на мертвую петлю Нестерова и с верхней полусферы зашел франкистским истребителям в хвост, а я кувырком к земле начал заходить в атаку на эти истребители с нижней полусферы. Несколько очередей из мотор-пушки — и четыре истребителя франкистов потянулись к земле, разматывая за собой черные клубы дыма и жирного пламени.

Франкистская авиация Испании, наученная первым горьким опытом, больше не поднимала в воздух своих перехватчиков, а передала эстафету противоборства с нами в руки зенитной артиллерии. Гражданская война в Испании официально закончилась в 1940 году, но по стране, особенно в горных районах, еще можно было встретить остатки подразделений республиканской армии, которые вели партизанскую войну. Поэтому вокруг крупных городов Испании создавались оборонительные укрепления с размещением как зенитной, так и обычной артиллерии. Зенитные батареи заработали, как только наши истребители начинали вырисовываться на горизонте на подступах к защищаемым городам. Особенно яростно зенитная артиллерия обрушилась на наши истребители, когда мы стали приближаться к Мадриду.

Это я, дурак, решил поинтересоваться, как там Мадрид поживает, ведь столько лет не был там, когда в 1938 году безусым мальчишкой прибыл в «Кондор»,[8] на замещение должности младшего летчика-истребителя. Когда мы приближались к Мадриду, то небо над городом и его окраинами расцвело сначала разрывами мелкокалиберных, затем 88-ми миллиметровых зенитных снарядов. Облако разрывов было настолько плотным, что, сколько бы мы ни давали противозенитных маневров, отдельные разрывы происходили в опасной близи от крыльев и фюзеляжей наших истребителей. Подполковник Динго даже поинтересовался, что я такое забыл в этом городе, что пру туда, несмотря на такой не столь, по его мнению, гостеприимный прием. Но я не мог даже своему другу открыть очень важную военную тайну, которую хранил в сердце с тех лет.

Однажды на улицах этого города я встретил одну девчушку пятнадцати лет, которую полюбил всем сердцем, перед глазами появилось изображение чудной красавицы с грустными испанскими глазами. А тем временем наша пара BF109E, поднырнув под зонтик разрывов зенитных снарядов, неслась над улицами Мадрида на высоте в сто пятьдесят метров. Очень хорошо, что в это время в городе еще не были построены североамериканские небоскребы, а то мы с Динго наделали бы делов, а так между нашими истребителями и крышами высоких зданий города еще оставалось достаточно пространства. Но по улицам и проспектам Мадрида метались и бежали люди: женщины, дети, старики и старухи, а также мужчины — в поисках убежища, в их памяти еще сохранились времена гражданской войны и постоянных воздушных тревог. Естественно, при виде наших истребителей, пролетающих над их головами, жители города страшно запаниковали и бросились спасать свои жизни.

Только тогда я осознал, что эта испанская девчонка из воспоминаний фельдфебеля Зигфрида Ругге чуть не довела нас до греха. Зигфрид так полюбил ее, что предложил ей выйти за него замуж и уехать с ним в Германию. В то время он был настоящим красивым мальчиком, и девочки отдавались ему в первую же встречу. Безусый мальчишка в военной форме Люфтваффе возомнил себя настоящим «мачо». Но с этой молодой испанкой у него произошел настоящий облом, девчонка отказала «мачо» и выгнала его из своего дома. «Мачо» озверел и поклялся отомстить своей первой настоящей любви. Но война закончилась, и Зигфрид вернулся в рейх с неотмщенной честью младшего офицера Люфтваффе.

Я удивился тому обстоятельству, что после перенесения моего сознания в его тело в некоторой степени Зигфрид Ругге нравился мне как человек, и даже представить себе не мог, что он мог столько лет хранить в себе эту лютую ненависть к женщине, которая отвергла его ухаживания и предложение. С трудом я начал разжимать по одному пальцы своей руки, сжатые на ручке штурвала управления истребителем. Особенно с трудом поддался указательный палец, который уже снял с предохранителя и лежал на кнопке «открытия огня» мотор-пушки. Еще секунда, и трассы снарядов устремились бы вниз, чтобы вспыхнуть серией разрывов на улице Ортега-и-Гассет Мадрида, унося в мир иной десятки, а может быть, и сотни жизней невинных жителей Мадрида, но палец все же поддался приказу моего головного мозга и разжался. Никакой стрельбы не будет! Я приказал ИРу поднять истребитель на высоту в шесть тысяч метров и следовать в направлении Средиземного моря.

Когда разрывы зенитных снарядов над Мадридом остались далеко позади, я переговорил с подполковником Динго и разъяснил ему ситуацию, возникшую над Мадридом. Затем предложил своему ведомому возвращаться домой, нечего нам было теперь еще будоражить и Португалию, а сам задумался над тем, что меня волновало в последнее время.

Зигфрид Ругге был нормальным немецким офицером, искренне любил свою родину, фюрера и боролся за достойное место рейха среди других стран мира. Это его так научили думать, причем вбивали в голову с малых лет и до самой последней минуты, когда его разум не переселился в мое тело в другой вселенной, а он всем сердцем и душой поверил и принял это, поэтому честно воевал и сбивал самолеты противника. Когда мое сознание оказалось в его теле, то я понял и принял этого человека именно потому, что мне понравилось его отношение к жизни. В течение нескольких месяцев наши сознания, мое и его остаточное, мирно сосуществовали, и я в полной мере был Зигфридом Ругге.

Но последний бой с участием североамериканских истребителей, мое, а также подполковника Динго неожиданное заболевание лучевой болезнью резко повлияли на это мирное существование. Сознание Ругге было поражено направленным лучом ионизирующего излучения и перестало существовать, правда, сохранив в моем сознании какие-то свои вторичные проявления. Теперь можно смело говорить, что Зигфрид Ругге умер, оставив меня одного в своем мире. Болезнь, замок, встреча с новыми друзьями — все это на время меня отвлекло от реальной жизни, на некоторое время я забыл о войне и был за это жестоко наказан.

Во время полета, когда требовалось только проверить, как функционирует модернизированная техника, проснулось измененное сознание Ругге, и он на практике продемонстрировал свою некую звериную сущность. Если бы мне вовремя не удалось перехватить управление истребителем, то сегодня улица Ортега-и-Гассет в Мадриде была бы залита кровью невинных людей, а я даже не догадывался о таком возможном варианте развития ситуации. Но и сейчас я не верил в то, что именно Зигфрид Ругге воспылал такой страстью к испанской девушке, что за обладание ею готов был залить кровью одну из улиц города, который полюбил пять лет назад. В моих руках не было фактов или свидетельств очевидцев, чтобы документально подтвердить изложенные выше мысли. Но я твердо был убежден в том, что Зигфрида заставили поступить подобным образом, что эта попытка кровопролития заранее планировалась.

ИР истребителя сообщил, что мы приближаемся к конечной точке полета, диспетчер замка предупрежден о нашем раннем возвращении. На сетчатке глаза появилась масштабная карта, на которой мигали три точки — замок и наша пара истребителей. Действительно, через несколько минут следовало заходить на посадку. Я усмехнулся про себя, замок находился в другом измерении, а эти бездушные роботы и автоматы его местонахождение привязали к земной карте и сейчас будут имитировать посадку тяжелой машины. Но меня это особо не волновало: я знал, что посадка будет успешной, иначе на что нам нужны эти ИРы истребителей?!

Но мне так и не удалось продолжить свои размышления о том, что делать дальше в этом мире, когда меня покинул Зигфрид Ругге, я аж от ярости готов был скрежетать зубами, но ничего дельного в голову не приходило. Когда шасси истребителя касалось асфальта внутреннего дворика замка, меня словно озарило — следует встретиться с североамериканским летчиком, пилотировавшим Р-47 «Тандерболт» с бортовым номером US Army 109-99-9 E.

Испытательный полет успешно завершился. Завершился очередной этап нашей с Динго жизни, настало время возвращаться в родной полк.

3

Когда шасси истребителей коснулись асфальтобетона взлетно-посадочной полосы родного аэродрома, мы из кабин выскочили на свежий воздух и осмотрелись кругом, то у меня захолодело сердце и мне показалось, что мы вернулись не домой, а в другое место. Производственные, служебные и хозяйственные здания авиабазы, заново заасфальтированная взлетно-посадочная полоса, ангары и укрытия для истребителей BF109E — все это за две недели моего отсутствия практически не изменились. Удивление вызывали люди, работающие на авиабазе, их поведение и отношение друг к другу. В большинстве своем приписной состав полка составляли молодые люди в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. Таких парней, только начинающих жизнь, трудно представить себе не подтрунивающими, не улыбающимися по поводу и без повода и не разговаривающими друг с другом. А сейчас перед нами проходили, проезжали на мотоциклах и автомобилях эти молодые люди, которые перестали улыбаться и громко смеяться. Они занимались работой и сноровисто делали свое дело, но глаза их не излучали прежнего мальчишеского и озорного блеска. Совсем недавно они много и охотно смеялись над любой шуткой друга или товарища. Да, с офицерами унтер-офицерский и рядовой состав полка всегда был серьезен, но и офицер, отдав распоряжение унтер-офицеру или рядовому, улыбаясь, наблюдал, как они исполняют его распоряжение. А сейчас этого не происходило, отдав приказ, офицер отправлялся по своим делам и не обращал внимания на то, как рядовой исполнял этот приказ. Одним словом, сегодня люди на базе больше напоминали тени.

До глубины души раздосадованный неприятными впечатлениями, я вместе с подполковником Динго отправился в штаб полка, чтобы доложить о прибытии и готовности приступить к исполнению служебных обязанностей. Полковник Арнольд Цигевартен встретил нас в своем кабинетике, расположенном в здании штаба на втором этаже. Он был одет в отутюженный мундир полковника Люфтваффе, и вся его фигура сохраняла присущее Арнольду арийское высокомерие. Но, усталое и испещренное морщинами, его лицо не скрывало напряженного графика работы, который приходилось Цигевартену выдерживать каждый день, независимо от дня недели. К тому же очень трудно командовать истребительным полком, зона ответственности которого лежала в секторе, наиболее притягивающем внимание высшего руководства рейха. Арнольд тяжело поднялся из-за стола, вышел мне навстречу, обнял за плечи и сказал, что рад возвращению старых друзей. Возвращаясь за стол, он сунул свою правую руку для рукопожатия подполковнику Динго. Когда они жали друг другу руки, я обратил внимание на то, что рука Цигевартена мелко подрагивает. В этот момент я очень надеялся, что это была не болезнь Паркинсона или возрастное подрагивание руки, а простая усталость, и подумал, что один-два сеанса лечения у кибер-доктора замка и полковник Цигевартен стал бы другим человеком и напрочь забыл бы о том, что это такое усталость.

Устал не только полковник Арнольд Цигевартен, но устал воевать и весь десятый истребительный полк. Разговор с Арнольдом не получился, ему приходилось все время говорить по телефону, который звонил не переставая. Офицеры штаба крутились, словно заведенные волчки, все время к ним поступала информация из различных штабов, пунктов наблюдения за самолетами противника ВНОС, с радиолокационных станций РЛС, а иногда и от простых граждан рейха. Всю эту информацию им следовало проверить, процедить через ситечко и отобрать только те факты, которые позволили бы спланировать рабочий день полка и определить цели и задачи боевых вылетов эскадрилий. Полковник Цигевартен извинился, что не может найти свободной минутки и переговорить с лучшим другом, поэтому предложил перенести встречу и беседу на более позднее время, когда утихнет эта чехарда с информацией и принятыми на ее основании решениями. Он успел только добавить, что очень рад видеть меня посвежевшим и не таким усталым, каким был до своего ранения. Когда он глядел на подполковника Динго, то глаза его по-отцовски и одновременно по-собственнически поблескивали, мне в этот момент вспоминались слова князя Оболонского о том, что командир нашего полка — настоящий умница.

* * *

За время моего отсутствия никто не побывал в моей комнате, поэтому я воспользовался имеющимся у меня ключом, чтобы ее открыть и убедиться, что там все в порядке, немного пыли, но жить было можно. Армейскую сумку с запасной формой бросил на специальную подставку при входе, снял черный дождевик и повесил его на вешалку, хотел было посидеть в кресле, но развернулся и отправился в комнату Динго. Вход в нее находился строго напротив двери моей комнаты. Вежливо постучав в дверь, я подождал немного и, так не дождавшись приглашения, вошел в комнату ведомого.

Подполковник Динго, в отличие от меня, не любил путешествовать налегке, он всегда набирал с собой много нужных и ненужных вещей. Даже будучи при смерти, в свою командировку ко мне на излечение он умудрился притащить два чемодана шмоток. Сейчас Динго был чрезвычайно занят, он распаковывал чемоданы и аккуратно раскладывал рубашки и все, что находилось в чемоданах, по отдельным полочкам в стенном шкафу. Пока парень занимался таким важным делом, я осмотрел его комнатку и пришел к выводу, что по площади она меньше моей, к тому же чуть продолговатая, вытянутая к окну. Стенной шкаф неимоверных размеров, двуспальная кровать или сексодром, как называл это мощное ложе сам герой, и четыре мощных довоенных стула составляли обстановку этого бедного офицерского жилища. При этом чувствовалась опытная женская рука, пол комнаты был отмыт до зеркального блеска, да и кругом было очень чисто, а вещи аккуратно расставлены по местам. Ни один мужчина этого сделать не мог! Но подполковник хранил полное молчание по поводу того, кто же из связисток полка предпочитает ночевать на этом сексодроме, а в свободное от ночевок и службы время отмывать пол и следить за порядком в этой офицерской берлоге.

При моем появлении подполковник Динго кивнул головой, словно хотел дать знак, что обратил внимание на появление гостя в комнате и хорошо знает, кто именно посетил его, но продолжал заниматься любимым делом. Почувствовав, что подчиненный мне офицер этим кивком ограничился и не собирается больше обращать на меня внимания и развлекать приятными разговорами, я предложил ему сходить перекусить в офицерскую столовую, ведь последний раз мы с ним завтракали рано утром в замке. Динго тут же согласился, хорошо понимая, что иначе я от него не отстану. Столовая была уже безлюдна, основной офицерский состав полка давно поужинал, а дежурные повара ожидали появления пилотов, заявленных в ночные полеты и перехваты. Они с удовольствием покормили нас. Съев по бифштексу, которые в действительности были приготовлены наполовину из мяса и наполовину из ржаного хлеба, мы сразу поняли, что вернулись в родные пенаты. Я смотрел, как мой ведомый красиво и аристократично разрезал котлету-бифштекс столовым ножом, и думал о том, что сейчас Динго ничего не помнил о времени нашего пребывания в замке.

Князь Оболонский перед нашим отлетом в полк подошел ко мне и попросил разговора тет-а-тет. Мы отошли в сторону, и он заговорил о том, что как только истребитель подполковника Динго оторвется от земли, то в памяти подполковника сотрутся воспоминания о замке, его обитателях и о его пребывании в нем. Одновременно с этим у него сохранятся знания обо всех технологических усовершенствованиях, внесенных в конструкцию истребителя. Причем подполковник будет знать, как применять на практике эти усовершенствования, но при общении с товарищами и приятелями по полку будет избегать разговоров на тему их использования. Что касается отсутствия в полку, то Динго будет думать, что вместе со мной лежал в закрытом госпитале, где проходил курс лечения от тяжелого заболевания. В конце разговора князь Оболонский остановился на мгновение и добавил, что подполковник Динго в свое время вспомнит о замке и когда-нибудь обязательно вернется в него, но для этого он должен пройти некоторые испытания. Я не стал задавать князю лишних вопросов, про себя решив, что если наступит такой момент и мне придется покидать данную реальность, то я обязательно предложу подполковнику отправляться вместе со мной: Динго стал моим настоящим другом.

Было уже совсем поздно, когда мы с Динго вернулись в общежитие, но полковник Цигевартен пока не приходил. Через час он перезвонил мне в комнату, извинился и сказал, что встреча откладывается, так как командир дивизии вызвал его к себе для важного разговора. В комнате, несмотря на сильный и холодный ветер на улице, было хорошо и уютно. Двойные окна держали тепло, не давая возможности холоду извне проникнуть в комнату. Я некоторое время постоял у окна, чтобы полюбоваться непогодой.

Затем разделся и нырнул под теплое одеяло, потянулся всем телом и начал думать о том, как там, где-то во вселенной, поживает обер-ефрейтор Смугляночка, ведь скоро у этой девчонки начнет расти животик с моим сыном. Это были приятные мысли, но хотелось спать, щелчком пальцев я выключил верхний свет, оставив тоненький лучик ночного светильника, стоящего на прикроватной тумбочке. С детства я не любил и боялся спать в темноте, тогда мама меня научила засыпать при свете ночника. Бесконечная мысль о маме увела меня в сон, я даже не помнил, удалось ли мне веками прикрыть глаза, как уже забылся глубоким сном.

4

С утра до вечера мы с Динго провели в кабинах своих истребителей в ожидании очередного сигнала тревоги и вылета на боевое задание. Но, как назло, день выдался нелетным, был очень пасмурным, и вражеские самолеты не покидали своих аэродромов. Может быть, нелетная погода пришла потому, что сегодняшний день был воскресным днем. До войны по утрам в такие дни недели люди всей семьей ходили в церковь, чтобы помолиться Господу Богу о спасении души. А может быть, я был не прав, думая, что по воскресным дням люди вообще не воюют. Но в любом случае, погода была нелетной, а мне и Динго пришлось на всякий случай восемь часов просидеть в кабинах своих истребителей.

Все это время я поддерживал магический контакт с подполковником Динго, который находился в кабине своего истребителя, я обучал его азам магии. Обучение происходило в виртуальном мире, а для этого нужно было закрыть глаза и с головой погрузиться в этот мир магии и волшебства. Долгое время парень категорически отказывался закрывать глаза, так как ужасно боялся магии и не хотел иметь с ней дела. В принципе, Динго был не против того, чтобы поболтать с собеседником, находящимся далеко от него, на ментальном уровне. Он не возражал, чтобы потусторонние голоса звучали в его голове, но категорически не хотел выучиться на мага, так как считал их исчадиями ада. Когда в очередном сеансе магической связи я предложил ему начать обучение на мага, то подполковник пришел в ужас и первым делом перестал спать, чтобы я не мог больше связываться с ним магическим путем. Вот и этим утром подполковник долго хорохорился, но уже через час впал в утреннюю дрему, и тогда я в его сознании сформировал изображение приборной панели истребителя. Динго потребовалась целая минута, чтобы убедиться, что реальный аналог приборной доски ничем не отличается от виртуального изображения этой же приборной доски.

Поверив в то, что панели управления истребителя ничем не отличались друг от друга и что обеими можно пользоваться в равной степени, Динго перестал противиться мне и согласился учиться магии. Парню нравилась сама идея летать во сне или пилотировать истребитель с закрытыми глазами. Но, как это часто случается, ученик захотел одним махом освоить весь предмет в целом, он начал спешить и начал делать ошибки из-за своей спешки. Я немного подумал, как отучить парня от ненужной в учебе спешки, и придумал следующее. Поместил его в компьютерный стимулятор обучения пилотированию BF109E, где на хорошо знакомом ученику предмете воссоздавал различные летные ситуации, объясняющие причину той или иной совершенной им в процессе обучения магии ошибке. Аллегорически, разумеется.

Обучение магии я решил начать со спички, этот трюк у меня наиболее легко получался. А именно, взять в руку спичку и попытаться зажечь ее взглядом. Сначала Динго отказывался брать спичку в руки, затем отказывался смотреть на эту спичку, но когда спичка вспыхнула в его руке, то от испуга этот осел так отбросил ее в сторону, что чуть не поджег кабину своего истребителя. Слава богу, вовремя сработала система пожаротушения истребителя и пожара не произошло. Через некоторое время Динго научился зажигать спичку не взглядом, а щелчком пальцев. Открылось это совершенно неожиданно для него и меня. Мы тысячу раз повторяли этот трюк зажжения спички одним взглядом, но у парня ничего не получалось, если же спичка и загоралась, то это сразу грозило началом большого пожара, но чаще спичка холодно реагировала на пристальные взгляды этого парня. Честно говоря, я не знал, как следует поступать в таких случаях, и хотел уже было прекратить этот эксперимент, чтобы перейти к другому опыту, как взбешенный своими неудачами Динго с остервенением щелкнул пальцами правой руки — и спичка загорелась ровным пламенем. Сам парень не обратил на это внимания, так как продолжал, страшно выпучив глаза, всматриваться в спичку, но я, выступая в роли опытного наставника, успел-таки заметить этот щелчок и попросил для чистоты эксперимента его повторить. Спичка загорелась и после второго щелчка, третьего… шестого и седьмого. Таким образом, Динго вступил на стезю изучения магии, оставаясь при этом упертым дилетантом, не верящим в существование самой магии.

Поэтому мне пришлось перейти к обучению своего ученика еще одному простейшему магическому трюку — движению физического предмета в пространстве под влиянием силы мысли или взгляда. Практикующий мастер телекинеза способен силой своей мысли переносить в пространстве любой предмет и на любые расстояния, но я решил начать обучение с движения по пластмассовой панели коробка спичек.

Не знаю, по каким причинам этот трюк оказался не под силу не только Динго, но и мне. Правда, коробок спичек и пластмассовая панель находились в кабине истребителя Динго, а я в кабине своего истребителя, но сколько бы я ни старался, коробок спичек ни на йоту не сдвинулся со своего места. Может быть, этот эксперимент мне не удавался из-за плохого качества передачи сигналов по магическому коммуникационному каналу?! Я уж было решил сходить к Динго и попробовать напрямую мысленно воздействовать на коробок, как раздался вызов по рации и полковник Арнольд Цигевартен вежливо попросил меня заглянуть к нему в штаб.

Вежливая просьба командира — это вежливый приказ, и пришлось мне трусцой пробежаться по жуткому холоду до штаба полка. Когда я ввалился в здание штаба полка, то представлял собой полузамерзший труп.

Арнольд лично напоил меня двумя стаканами горячего чая и, когда убедился в том, что я стал в некоторой степени вменяемым, то заявил, что из столицы рейха получен приказ, согласно которому мне и подполковнику Динго в эту ночь было приказано совершить налет на одну из правительственных резиденций Острова. Полковник Цигевартен ткнул своим толстеньким пальчиком в карту северного побережья Острова и продолжил, что для выполнения задания оба истребителя на борт должны взять максимальную бомбовую нагрузку и, избегая встреч с врагом, найти и полностью уничтожить эту виллу. При этих словах полковник замолчал, а я спокойно ожидал продолжения его пересказа столичного приказа, так как хотел понять, что нам делать после уничтожения этой виллы. Ведь что получается: долететь до виллы мы сможем, сможем разыскать и уничтожить ее, но на чем нам тогда возвращаться назад, на родной аэродром? Эта чертова вилла была расположена на северном побережье, на дальнем конце Острова, а не на его ближнем к нам южном побережье. И расстояние до нее по прямой составляло радиус действия наших истребителей BF109E. Чтобы ее уничтожить потребуется минут десять-пятнадцать пребывания над целью, а это еще дополнительный расход топлива. Получается, что в данный момент полковник Арнольд Цигевартен продает мне билет в один конец — нашим истребителям будет не на чем вернуться на родной аэродром, на это попросту не хватит топлива!

Арнольд Цигевартен спрятал под тяжелыми веками свои честные глаза старого вояки, продолжая при этом хранить молчание, и тогда я понял, что и он не знает ответа на вопрос, каким образом нам можно вернуться домой после выполнения этого задания. Тогда я сделал то, чего никогда не сделал бы в другой ситуации — я силой воли заставил его поднять глаза, и взгляды наши встретились. Не торопясь, я начал мысленно рассказывать своему приятелю — он был другом Зигфрида Ругге, но сумел за короткое время стать и моим настоящим другом, — как мое сознание оказалось в теле его друга Зигфрида Ругге. Я рассказал обо всем, что со мной произошло за это время службы Оснаабрюкке и пребывания в замке.

Когда рассказ закончился, я поднялся на ноги и, небрежно козырнув присутствующим, направился к выходу. На улице по-прежнему завывал арктический ветер, но я уже не чувствовал холода. Только что стемнело, но я не торопясь брел к своему истребителю, размышляя о том, что следовало бы предпринять, чтобы в первом же боевом вылете не потерять модернизированные истребители. Но ничего путного не приходило в голову, разве только магическая ерунда. Расстроенный этими мыслями, я ментально связался с Динго и поделился с ним нашими несчастьями. Этот пилот-ариец, упрямый как осел, с абсолютным безразличием отнесся к информации, он беспечно отмахнулся от меня рукой, словно хотел бы сказать: «Ну и что, слетаем, отбомбимся и как-нибудь вернемся домой».

В расстроенных чувствах я добрался до своего истребителя, кивнул обер-ефрейтору Шульце, который в русском тулупе возился в своем уголке. И когда я уже поднимал ногу, чтобы взбираться на крыло своего BF109E, в мой лоб неожиданно врезался спичечный коробок, прилетевший неизвестно откуда. Удар по лбу был не очень сильным, но неожиданность всегда считалась одним из факторов успеха. Растерявшись, я со всего размаху глупо шлепнулся пузом на острую кромку крыла своей машины и стал озираться в поисках наглеца, так по-детски подшутившего надо мной. Никого из посторонних рядом не оказалось, и только тогда я услышал в своей голове хихиканье подполковника Динго, с большим трудом до моих мозгов дошло, что спичечный коробок — это дело его рук. Мой ученик самостоятельно научился телекинезу и стал настоящим телепатом! И тогда в моей голове родилось решение вопроса, каким образом мы после выполнения задания вернемся домой.

К нашим истребителям подъехали грузовики. Оружейники проверили вооружение и боезапас, стали на специальных кронштейнах в планерах машин подвешивать и крепить по две двухсотпятидесятикилограммовые авиабомбы. Я наблюдал за работой оружейников, а сам по телефону разговаривал с командиром полка и объяснял ему, что нам с подполковником Динго нужно, чтобы наши истребители вернулись бы на родной аэродром. Когда оружейники полка завершили работу и грузовики уехали, я мысленно пообщался с Динго, кратко объяснив, что он должен делать, и молча полез в кабину своего BF109E. Удобно расположившись в кресле-ложементе пилота, я мысленно приказал ИРу включить зажигание, и тут же приятными зелеными огоньками засветилась приборная панель машины. Чтобы не вызвать подозрений со стороны наземных служб аэродрома: как это может быть, чтобы два истребителя уходили на боевое задание без переговоров по рации о подготовке к полету, я по рации связался с Динго и поинтересовался, как его дела, и он в нескольких словах сообщил мне о полной готовности к полету.

Я ввел в память-карту ИРов обоих истребителей точное месторасположение виллы, предполагаемый маршрут следования до этой точки и предполагаемый маршрут возвращения. Через пару секунд получил подтверждение и согласие подполковника Динго со своим предложением, правда, с некоторыми небольшими коррективами. Подполковник предложил прорываться к вилле на малой высоте через центр Острова, так мы, по его мнению, могли бы избежать раннего обнаружения вражескими радарами, которые в основном были сконцентрированы на побережьях Острова.

После долгого разбега, натужно подгуживая двигателями, наши истребители оторвались от взлетной полосы и по спирали с большим трудом начали набирать высоту. Этим неуклюжим взлетом и тяжелым набором высоты мы хотели продемонстрировать невольным свидетелям, насколько перегружены оба истребителя. Достигнув требуемой высоты в четыре тысячи метров, наши истребители взяли курс на север. Но как только они достигли побережья Северного моря, мы с Динго увеличили их скорость полета, перейдя в пологое пике, чтобы скрыться в белой пелене прибрежного тумана.

Глава 8

1

Совершенно неожиданно получил весточку от Смугляночки. Я никак не мог привыкнуть называть свою собственную жену по имени — Олга, она навсегда осталась в моей памяти обер-ефрейтором или просто Смугляночкой. Жена сообщала, что местные врачи спасли ее от смерти, но очень долго ее выхаживали, так как хотели спасти и ее ребенка. Из-за этих предосторожностей ей пришлось два месяца провести в королевском госпитале без права покидать постель. С выздоровлением местная королева забрала ее в свои покои, но режим ее пребывания в этих королевских покоях стал гораздо строже, чем был в госпитале. Сейчас ее жизнь расписана по минутам: когда следует просыпаться или ложиться спать, когда проходить медицинское обследование или принимать пищу. Врачи повсюду следуют за ней по пятам, даже и тогда, когда она прогуливается в горах и дышит свежим горным воздухом. Королева, которая утверждает, что является моей матерью, также не спускает глаз с нее и ее формирующегося окружения. Она полностью доверяет ей и просит беречь себя, чтобы дать жизнь моему сыну. Затем в послании последовали многочисленные поцелуи, надежды на встречу и намеки на то, что бы девушка проделала со своим любимым мужчиной. В постскриптуме говорилось, что Смугляночка сбросила пару своих фотографий на мой компьютер.

Я на мгновение задумался, когда голос обер-ефрейтора растворился в магическом эфире, какой именно компьютер Смугляночка имела в виду. Думать долго не пришлось: принимая во внимание некоторую странность женского мышления, отгадка этой фразы девушки могла быть только одной. Когда девушка переехала на постоянное место жительства ко мне, то помимо служебной винтовки она захватила с собой и служебный компьютер «Цузе», который с тех пор пылился в углу комнаты. Девушке было некогда работать на компьютере, так как она была сильно занята обустройством своей семейной жизни, а я к нему не притрагивался, так как хорошо знал, что любое его использование будет проходить под строгим оком службы безопасности рейха.

Покряхтывая, я опустил ноги с кровати, была глухая ночь, и в тапочках «а-ля Смугляночка» побрел в угол за компьютером. Свет ночника не достигал этого угла, и в полной темноте я нащупал этот здоровый ящик и попытался перетащить его в светлый угол. Но что бы я ни предпринимал, ящик упорно не желал покидать своего насиженного места, а мне оставалось только удивляться его тяжести. Моих сил явно не хватило даже на то, чтобы сдвинуть этот железный сундук с места, а в свое время Смугляночка умудрилась одна перетащить его из своей служебной комнаты в здании штаба полка в офицерское общежитие. Поэтому я, нащупав в темноте какой-то провод с вилкой, потащил его к электрической розетке на другой стороне комнаты. Удивительно, но длина провода оказалась достаточной и, ни секунды не сомневаясь, я воткнул вилку в электрическую розетку.

Послышалось шипение нагревающихся лампочек компьютера, загорелась панель, и послышалась симфоническая музыка из Вены. Я разочарованно вздохнул, вероятно, по ошибке перепутал провода и подключил к электросети радиоприемник, но тут же вспомнил, что свой радиоприемник сдал в полицию еще в самом начале войны и никакого другого радиоприемника у меня не было. В этот момент засветился монитор компьютера, размер его экрана был настолько маленьким, что для того, чтобы рассмотреть, что он показывал, требовалась лупа филателиста. Но я воспользовался магическим зрением, а когда разглядел, то сначала сильно покраснел, а потом с интересом стал рассматривать фотографии, присланные электронной почтой Смугляночкой. Фотографий, разумеется, было не две, не три, а по крайней мере десяток. Смугляночка была в чем мать родила и всеми силами старалась продемонстрировать свой чуть подросший животик, она показывала его в профиль, фас, в полуоборот, сверху… и так далее. То ли фотограф был неопытным, то ли у него дрожали руки, но на каждой фотографии обер-ефрейтор демонстрировала и некоторые интимные детали своей великолепной немецкой фигуры. Я млел от восторга и временами мычал, как бык-производитель, так как не мог от вожделения говорить. Но все хорошее быстро кончается, передо мной мелькнула и канула в вечность последняя фотография Смугляночки.

Проснулся я весь в поту, простынь подо мной сбилась в один мокрый комок, а сам я был разбит, чувствовал слабость во всем теле и ничего не помнил, что же такое особенное со мной произошло этой ночью, чтобы утром я проснулся таким убогим человеком. Память тут же услужливо подсказала мне взглянуть на один из листов бумаги, в беспорядке разбросанных на полу комнаты. Не вставая с кровати, я протянул руку и подобрал с пола листочек с изображением в черно-белом варианте обнаженной девушки. Одного взгляда на нее хватило, чтобы вспомнить все, что произошло этой ночью — послание Смугляночки и ее фотографии.

Я поднялся с кровати, аккуратно подобрал все листки с пола и развесил их по стенам своей комнаты. Натянул галифе, но без рубашки и на босу ногу, и стал расхаживать вдоль стен, внимательно всматриваясь в фотографии обер-ефрейтора. Вскоре ко мне присоединился подполковник Динго, который оделся в мундир подполковника, собрался на завтрак и заглянул ко мне, чтобы вдвоем отправиться в офицерскую столовую полка. Увидев своего друга увлеченно рассматривающим рисунки, развешанные на стенах комнаты, он присоединился к нему и стал рассматривать эти картинки. Одного взгляда было достаточно, чтобы узнать обер-ефрейтора Смугляночку, изображенную на этих фотографиях. В полку старались как можно меньше упоминать имя этой девушки и говорить о ее смерти, но Динго внутренне осознал, что рассматривает фотографии Смугляночки, сделанные совсем недавно, вчера или позавчера. И тогда его охватило трепетное волнение и понимание того, почему его друг и названный брат Зигфрид так внимательно рассматривает эти снимки.

Вдруг в дверь раздался негромкий стук, и оба офицера одновременно с разных углов развернулись и уставились на открывающуюся дверь в комнату. На пороге стоял «серая мышь», начальник службы безопасности полка, в сопровождении четверых рядовых этой службы. «Серая мышь» внимательно осмотрел мою комнату, смело перешагнул порог комнаты и нагло заявил, что специальная служба рейха засекла, что поздно ночью в этом месте произошло несанкционированное использование радиоприемного устройства. Мы с удивлением смотрели на этого офицера службы безопасности рейха и слушали его непонятные слова, одновременно размышляя над тем, что конкретно этот урод имел в виду, когда говорил о несанкционированном использовании какого-то устройства. Если верить моему сну, то единственное, что работало в этой комнате, так это был включенный мной компьютер Смугляночки, утащенный ею со службы. Пауза несколько затянулась, и я, как хозяин этой комнаты и старший по званию офицер, все-таки настоящий полковник, это вам не «серая мышь» в черном мундире, должен был прореагировать на это несанкционированное вторжение в комнату старшего офицера Люфтваффе.

Не обращая ни малейшего внимания, что не совсем полностью одет в соответствии с армейским уставом, я, скривив верхнюю губу, как обиженный ребенок, сделал шаг вперед и негромко поинтересовался у черномундирника, что он такого забыл в моей комнатушке, куда вторгся без разрешения, прервав мою беседу с младшим по званию и подчиненным мне офицером. Глаза «серой мыши» лихорадочно забегали из стороны в сторону, урод сообразил, что поддался своим настроениям и беспричинно ворвался в жилую комнату старшего офицера. Черномундирник вытянулся по стойке смирно начал что-то лепетать в свое оправдание, тем самым все больше и больше загоняя себя в тупик. Можно было бы ломать этого засранца и дальше, но тогда у меня появился бы серьезный враг, который начал бы шпионить за каждым моим шагом, чтобы рано и поздно отомстить. Об этом мне сейчас и нашептывал в голову подполковник Динго, а мой дружочек, оказывается, способный маг, он не только телекинез освоил, но и вовсю пользуется мыслеречью. Но к его советам нужно относиться серьезно, враги среди своих нам не нужны, поэтому я смягчил выражение своего лица и предложил уроду забрать компьютер, до этой ночи без дела пылившийся в углу. Услышав мои слова, «серая мышь» обрадовался и воспрянул духом, ведь ему предложили возможность исправить допущенную ошибку, а главное — сохранить лицо, ведь радиоприемное устройство найдено и возвращено хозяину.

Завтрак в офицерской столовой мы проглотили на раз, правда, я и Динго не были особо голодны, но молодость давала о себе знать, и многие вещи мы делали не раздумывая. После этого направились в учебный класс, где хотели ознакомиться с информацией по североамериканскому бомбардировщику «Летающая крепость», первые экземпляры которого недавно появились в королевских ВВС Великобритании. Но класс был заперт на замок, ключ от которого находился у новичка, этого белобрысого лейтенантика. Искать лейтенанта нам было просто лень, толкаться по коридорам штаба — опасно, увидит полковник Цигевартен и решит, что офицеры свободны и их следует занять делом, а заниматься каким-либо делом мы совсем не желали. Поэтому мы покинули штабное здание и отправились искать приключения к связисткам. Подполковник Динго великолепно знал, как окольными путями, не привлекая к себе внимания, можно было пройти к девочкам. Вскоре мы вновь стояли у запертых дверей, по всей очевидности, этот день для нас был днем запертых дверей. Я уж собрался разворачиваться и искать приключения в другом месте, как мой напарник засунул пальцы обеих рук в рот и озорно свистнул. Нет это не был посвист соловья-разбойника с большой дороги, это была шифрованная трель, состоящая из точек и тире, и дверь мгновенно распахнулась.

В дверном проеме возникла маленькая, но весьма женственная фигурка в хорошо подогнанной форме обер-лейтенанта войск связи, которая на этот утренний мороз выскочила в одном только тонком кителе. Я аж ахнул при виде этой великолепной пигалицы, а подполковника аж всего скривило от моего мысленного выражения восхищения женственностью обер-лейтенанта. Мы уже привыкли мысленно разговаривать друг с другом, были в любое время дня и ночи открыты друг для друга и пока не ставили барьеров на пути нашего мысленного общения, вот вам и результат такой открытости мысленного общения — Динго приревновал меня к этой особе. Я ничего не успел в этой связи объяснить этому несчастному парню. Обер-лейтенант строгим голоском начала выговаривать моему напарнику за его безобразное поведение перед лицом ее подчиненных унтер-офицеров. Я поднял глаза к окнам второго этажа и снова ахнул: в каждом окне виднелось по две красивые мордашки, которые с огромным вниманием наблюдали за развитием ситуации перед входом в здание, а некоторые в этот холод даже приоткрыли форточки, чтобы лучше слышать слова своего командира.

Я приготовился давать деру и мысленно сообщил об этом подполковнику Динго, который к этому моменту был растерт в пыль, но стоически выслушивал нотацию обер-лейтенантши. Именно в этот момент в моей голове появился новый голосок, который с возмущением выговаривал, что настоящие боевые офицеры не бегут с позором с поля боя, а с поднятым забралом идут навстречу врагу. Я начал с удивлением оглядываться в поисках источника этого голоска, но рядом со мной никого не было, а мой напарник с поднятыми руками, это в аллегорической форме, разумеется, уже шел сдаваться обер-лейтенанту в плен. Пожав плечами, я пристроился ему вслед и независимой походкой следовал за этой странной парой, в которой обер-лейтенант чуть-чуть не доставала до плеча подполковника, хотя она была на каблуках-шпильках.

Коридор, по которому мы проходили, ничем не отличался от других служебных коридоров, был окрашен суриком и имел множество дверей по обеим сторонам. Правда, сейчас каждая дверь этого коридора была приоткрыта ровно на половину сантиметра, и в щелочках мелькало множество женских глаз различных оттенков и окрасок.

Кабинет обер-лейтенанта ничем не отличался от других служебных кабинетов, разве что ли своей чистотой, аккуратно разложенными предметами для письма, телефонными аппаратами и вымытым до зеркального блеска полом. Я поднял нижнюю челюсть, закрепил ее на месте и решил дальше молчать до победного конца, ведь это была не моя чашка чая. Нас с подполковником Динго разместили по местам, женским пальчиком было показано, кому и где сидеть. Подполковника приблизили к себе, а я, разумеется, оказался тем самым третьим лишним, отчего сразу загрустил и замкнулся в самом себе, не обращая больше внимания на происходящие вокруг события. Даже стал напевать про себя «Лили Марлен», но в этот момент по ментальному каналу связи я услышал воркование влюбленных. Приоткрыл правый глаз и увидел напротив себя за столом подполковника, который с отстраненным взором рассматривал что-то на столе, а сам в это время мысленно объяснялся в любви Маргарите, так, оказывается, звали обер-лейтенанта. Я приоткрыл левый глаз и увидел Маргариту, которая с улыбкой смотрела на меня, но сама в этот момент выслушивала влюбленные перлы моего напарника и своего ухажера, время от времени мысленно и очень мягко комментировала высказывания своего Ромео в погонах подполковника.

Эти два негодяя на моих глазах и в моем присутствии, притворяясь, что занимаются другими делами, сами в это же время мысленно объясняются друг другу в любви. Причем при человеке, который всему этому их и научил! Это надо же дойти до такого состояния, чтобы, вообще не обращая на меня внимания, ворковать о своей любви друг к другу на ментальных волнах магического эфира, ведь мне неудобно подслушивать этих олухов! Подобным образом они могут обманывать других людей, но не меня. Честно говоря, я просто не знал, как выйти из этого положения, очень надеялся на то, что моя ругань дойдет до их голов и они наконец-то прекратят этот театр. Но минута проходила за минутой, и ничего в окружающей меня обстановке не менялось — Маргарита и Динго слишком были заняты друг другом, чтобы услышать мое ворчание.

Я, применив магию, поднял трубку интеркома и, нажав на три кнопки, голосом обер-лейтенанта приказал принести чай, кофе и много пирожных. Понимаете, с детства любил пирожные эклеры и мог поглощать их в любом количестве. Последний раз этим лакомством меня угощала мама Зигфрида Ругге, когда мы с Цигевартеном перелетали в Оснаабрюкке. Через минуту дверь кабинетика распахнулась и делегация в пять связисток на подносах принесла чай, кофе и множество эклеров. Позже мне удалось узнать, что Смугляночка в свое время часто приходила сюда к девчонкам, когда я вылетал на задание, и за чаем делилась с ними своими секретами, пониманием мужчин, и тогда она не раз говорила им, что такой взрослый мужчина, как я, является большим любителем сладкого, особенно эклеров. Я поблагодарил девчонок и первым делом забрал с подноса тарелки с пирожными, а затем чайник и кофейник с кружками. Девчонки выстроились вокруг меня полукругом и с восхищением в глазах наблюдали, как я распоряжаюсь их подносами, не обращая ни малейшего внимания на свою начальницу и ее ухажера подполковника. Видимо, уже привыкли к подобным сценам, но к тому же ни одна из девчонок даже не дернулась помочь с приборами для чая и кофе и пирожными.

Пришлось, как начальнику, цыкнуть на них, и только тогда девчонки уселись за стол, и мы вместе стали пить чай и кофе.

2

Погода была замечательной, мы с подполковником Динго вылетели на «свободную охоту», которую в свое время придумал и обосновал перед начальством мой друг и командир десятого истребительного полка Люфтваффе полковник Арнольд Цигевартен. Перед вылетом на задание полковник приехал к нам прямо на стоянку истребителей и провел небольшую летучку, чтобы поделиться с нами информацией. По информации агентурной разведки, ССШа через неделю собираются вступить с нами в войну, а пока усиленно готовятся к ней. Что касается авиации, то большое количество североамериканских истребителей и бомбардировщиков уже сосредоточено на Острове и готово в любую минуту к вылетам на боевые задания для нанесения бомбовых ударов по территории рейха. Основной североамериканский бомбардировщик — это Б-17 «Летающая крепость», который имеет высокую скорость полета, сильное защитное вооружение и умопомрачительную бомбовую нагрузку почти в двадцать тонн. В свое время североамериканцы несколько штук таких бомбардировщиков передали британцам для проведения их испытаний в боевых условиях. Британцы не справились с этой задачей, так как не имели обученных экипажей для пилотирования таких громадин. Совсем недавно около десятка Б-17 со своими экипажами британцы направили в береговую охрану для патрулирования побережья Острова. Один такой бомбардировщик регулярно летает вдоль северного побережья Острова, и немецкие РЛС просчитали его маршрут. Полковник Цигевартен передал мне компьютерную дискету и сказал, что на этой дискете хранится маршрут североамериканцев, нанесенный карту.

Кода запись с дискеты я перекинул на ИРы наших истребителей и мы вместе с Динго знакомились с маршрутом вражеского бомбардировщика, то я обратил внимание на то, что он всегда летал на высоте в девять тысяч метров, куда ни один немецкий истребитель не мог забраться. К этому времени наши модифицированные истребители BF109E могли забираться на любую высоту и даже выходить на околоземную орбиту, поэтому нам не составило бы труда перехватить вражеский самолет в любой точке этого маршрута. Единственной проблемой оставался подполковник Динго, уж очень мне не хотелось использовать этого парня «втемную», ведь он до настоящего времени не помнил, что с ним происходило в госпитале замка, где он излечился от радиационной болезни. Наш вылет на боевое задание был запланирован на раннее утро, а этим вечером я решил открыть глаза Динго и предоставить ему возможность самому решать, останется ли он со мной, или… он должен все решить сам.

Разговор начался за вечерним чаем. Мы неплохо поужинали в офицерской столовой, где вот уже в течение длительного времени из одних и тех же продуктов готовились одни и те же блюда, которые только одним своим видом вызывали у нас полное неприятие. Но эти блюда отлично воспринимались молодыми офицерскими организмами, перерабатывались ими, поддерживая жизнедеятельность этих офицеров. Войдя в комнаты, я зажег верхний свет, и мы устроились за столом для долгого разговора. Подполковник, видимо, почувствовал мой настрой поговорить с ним о важных делах, поэтому особо не хохмил и не прикалывался, а терпеливо ждал, что я начну разговор.

Мы уже приканчивали по третьей чашке чая, а я все никак не решался начать разговор и настолько углубился в свои мысли, что был сильно удивлен, когда услышал голос Динго, который первым заговорил со мной:

— Зигфрид, мы с тобой знакомы всего около полугода, но иногда мне кажется, что мы были знакомы всю мою сознательную жизнь. Временами мне кажется, что ты мой отец и подсказываешь мне, как решить или преодолеть ту или иную проблему, которая всплывает передо мной в моей жизни. Иногда ты становишься моим младшим братом и тогда я даю тебе советы, что требуется делать в той или иной ситуации, а иногда мы с тобой вместе и на равных ищем ответы на вопросы, которые в одинаковой степени волнуют нас обоих. Когда ты предложил стать твоим ведомым, то я долго колебался, так как в то время это был непростой выбор для меня. Сейчас я не сожалею, что пошел за тобой и стал твоей тенью в воздушных боях. Я многому научился и только благодаря тебе я стал тем, кем сейчас являюсь. Я стал летчиком-истребителем Люфтваффе рейха… Но я не об этом хочу поговорить с тобой, Зигфрид, сейчас меня волнует…

Далее подполковник Динго начал говорить о вопросе, который его очень волновал и бередил его душу и сердце. Он заговорил о войне и о том, что его очень тревожит проблема, когда на полях сражения погибают люди, миллионы людей. Динго говорил о том, что не знает, кто был прав или виноват, начиная эту войну. По его мнению, когда погибают люди, то это, прежде всего, несправедливо по отношению к погибшим и так не должно быть. Парень говорил и говорил, а я смотрел в его глаза и думал, что сделал отличный выбор, взяв его в свои ведомые. Когда подполковник прекратил говорить и с надеждой посмотрел на меня, то я ему сказал, что на этот вопрос не существует односложного или простого ответа. Что у некоторых уходит вся жизнь, чтобы на него дать ответ. А что касается меня, то у меня сейчас нет ответа на этот вопрос. И я пояснил Динго, в чем сложность моего положения… и медленно перешел на рассказ о себе и своем появлении на этой Земле.

Рассказ получился долгим, часы на стене показывали половину третьего, когда я закончил свой рассказ эпизодом появления подполковника Динго в этом волшебном замке хранителей времени. Динго давно забыл о чашке чая, которая давно остыла на столе, он внимательно слушал, о чем я ему рассказывал, широко раскрыв глаза и рот. В этот момент он выглядел мальчишкой, мечты которого осуществились и он попал в волшебное королевство. Парень верил и одновременно не верил всему, что я ему рассказывал. Иногда он по-мальчишески тер ладонями глаза, не из-за того, что было поздно и ему хотелось спать, а из-за того, что парню трудно было поверить в эту галиматью и в то, что перед ним сидит путешественник во времени. Разумеется, я не стал ему рассказывать о своих прошлых жизнях и о своих друзьях в этих жизнях, тогда бы он точно не поверил моему рассказу.

Наконец я остановился, а затем поинтересовался, готов ли подполковник Динго получить подтверждения фактам, изложенным в моем рассказе. Он немного подумал и кивнул в знак согласия. Я протянул руку и ладонью провел перед его глазами. Скрытая до времени информация мощным потоком хлынула в разум этого парня, от неожиданности его слегка шатнуло. Динго закрыл руками глаза, а голову опустил на стол и замер, он лежал на столе и не шевелился минут пять. Я подумал о кибер-докторе, но его услуги не понадобились, мой ведомый справился сам. Сначала он поднял голову и, опираясь ладонями о стол, повернулся в мою сторону. Видимо, ему захотелось узнать мою реакцию на то, как он воспринял информацию, а потом я догадался: парню захотелось увидеть себя через мое восприятие, воспользовавшись появившейся у него способностью смотреть на мир чужими глазами. Несколько минут он изучал себя через посредство моих глаз и, по всей очевидности, остался доволен увиденной картиной. Вытащил расческу из внутреннего кармана кителя и тщательно причесался. Затем глазами поискал выключатель верхнего света и стал внимательно его рассматривать. Послышался легкий щелчок, и свет в комнате погас.

Справа от меня в темноте комнаты возникли два красных рубина. Динго оставался верен себе, воспользовавшись магией, он потушил свет в комнате, а сейчас пытался напугать меня своими рубиновыми глазами.

Мальчишка всегда остается мальчишкой, даже если на нем погоны подполковника Люфтваффе!

Я небрежно махнул рукой, комната засветилась золотистым светом, который отдельными лучами выхватывал на стенах листы бумаги с изображением обнаженной Смугляночки. Если в этот момент посмотреть на этот рисунок, то моя жена словно оживала, она начинала двигаться и приветствовала меня улыбками или махала рукой. Два рубина моментально погасли, мой друг был смекалистым парнем и сразу догадался, что ему до меня еще далеко. Передо мной вновь стоял прежний Динго в мундире подполковника Люфтваффе, но одновременно он уже не был прежним человеком.

Очень скоро, но я, правда, не знал, когда это произойдет, но наши пути разойдутся, Динго будет прокладывать свою дорогу в жизнь, сначала на этой Земле, а потом эта планета станет слишком маленькой для этого начинающего мага, и он, как и я, начнет путешествовать между мирами. Каждый новый мир будет дарить тебе новую жизнь, а когда ты будешь покидать его, то будешь отдариваться перед ним этой жизнью. Когда я буду покидать мир этой Земли, то Зигфрид Ругге останется на ней. Он будет много уметь, многое знать, будет очень богатым человеком, Лиза родит ему четверых детей, но он уже не будет мной, а я не буду им. Кем я стану, когда настанет время шагнуть из этого мира, этого я не знаю. Мне бы очень хотелось вернуться в звездную систему Желтого Карлика, но Лиану не воскресишь, Артур уже взрослый и подбирается к императорскому престолу, который ему принадлежит по праву престолонаследия. Он прямой наследник погибшего Императора. Так что мне там делать нечего. Но не будем загадывать на будущее, пока не разгадано прошлое. До настоящего времени я не знаю, почему оказался на этой Земле, кто перенес мое сознание в Зигфрида Ругге и с какой целью это было проделано.

Подполковник Динго правильно понял, что я освободился и мои мысли ничем не заняты. Он подошел ко мне, и мы вместе стали смотреть на одно из изображений Смугляночки, где она спешно собиралась в дорогу. Ее чуть-чуть увеличившийся животик пытался мешать ей во всем, чем только мог, но женщина не обращала на него внимания. Вдруг она вздрогнула и стала смотреть в нашу сторону, радостно улыбнулась и помахала обеими руками. Я был уверен, что в этот момент она видела и меня, и Динго.

3

Наши с Динго истребители пробежали около ста метров и легко, словно играючи, полезли в небо. Оканчивалась поздняя осень, и приближалась зима. На севере Европы зимы не были такими холодными и суровыми, как, скажем, в Швеции или Финляндии, но временами шел дождь, на проселочных дорогах стояла слякоть. Но сегодняшний день, видимо, решил нас порадовать последним осенним теплом, было около десяти градусов, и дождя не предвиделось. Хотя нельзя было сказать, что туч на небе не было. Мы поднялись на высоту в пять тысяч метров, но продолжили набор высоты, пробивая слабую пелену облачности.

В этот момент с нами связался оператор одной из станций РЛС и начал передавать информацию о погоде в Северном море. Подобное произошло впервые, обычно данные о метеообстановке в воздухе мы получали перед вылетом. Сейчас нам с Динго было приятно, что о нашем вылете слышали синоптики и всеми силами старались облегчить выполнение боевого задания. По их информации, погода над морем была спокойной, не было сильных ветров и слабая облачность стояла на высоте шести-семи тысяч метров над уровнем моря. Поблагодарив синоптика за информацию, мы с Динго решили набрать высоту до десяти тысяч метров. Со своим ведомым я общался не по рации, а ментально. Со вчерашнего вечера Динго стал обладать этой способностью не хуже, чем я, поэтому мы легко и свободно общались между собой. Не нужно было думать, не нужно было нажимать кнопок, чтобы включить и выключить какой-нибудь тумблер для связи. Ты только подумай том, что тебе нужна такая-то информация, и собеседник моментально перехватит твою мысль, и через долю секунды нужная информация появится в твоей голове. Правда, начинаешь задумываться, а нужен ли тебе языковой аппарат человека?

С земли начали поступать новые сообщения. Операторы РЛС интересовались нашим самочувствием, они были обеспокоены по поводу того, что наши истребители BF109E поднялись до своего потолка высоты, а на этой высоте ощущается нехватка кислорода и человек без специального оборудования теряет сознание. Динго по рации связался с оператором РЛС и сообщил, что наши истребители прошли модернизацию и теперь мы можем подниматься до высоты в десять-одиннадцать тысяч метров над уровнем моря и что мы, пилоты, неплохо чувствуем себя в этом полете. Разумеется, кроме этого оператора, дилетанта в области авиационной техники, никто другой объяснения Динго не услышал.

Было похоже на то, что на рандеву с североамериканской «Летающей крепостью» мы прибыли немного рановато, вокруг нас простиралось бескрайнее синее небо, в котором не наблюдалось ни малейшего движения. Даже ничего похожего на тяжелый бомбардировщик в этом пространстве мы не видели, экраны бортовых локаторов спокойно мерцали. Они регистрировали только два торпедных катера, которые устремились по поверхности моря от Острова в южном направлении. Через блистер фонаря я взглянул вниз, катеров не увидел, но заметил две кильватерные струи, расходящиеся по морю. У Динго мелькнула мысль, а не атаковать ли эти две вражеские крошки, пока ждем появления тяжелого бомбардировщика. Я категорически мотнул головой на это предложение ведомого, один выстрел — и прощай, «Летающая крепость»: вся береговая охрана Острова моментально будет поднята по тревоге. Поэтому я предложил Динго оставить это место и, чтобы нас не засекли вражеские радары и не предупредили, слетать к датскому побережью.

Мы загнули большую восьмерку и на пятистах километрах в час помчались к временной цели, одновременно внимательно отслеживая обстановку на морской поверхности и в воздушном пространстве. Подполковник Динго, получив вчера некоторые магические способности, не удержался и раскинул магическую сеть — опознавание над всем Северным морем. Я только удивился мощи его дара. Покрыть целое море такой сетью — для этого действительно требовалось особое дарование! Я хотел было одернуть мальчишку и приказать ему свернуть это магическое чудо, но, немного подумав, решил не возражать: сеть нам поможет. Подполковник Динго мысленно, чувствуя себя немного виноватым за принимаемые скоропалительные решения, поблагодарил за проявленную мною выдержку. Хронометр на приборной доске показывал, что с момента отлета с предполагаемой точки встречи с «Летающей крепостью» прошло больше двадцати минут и можно было бы возвращаться к этой точке, но сеть Динго хранила молчание, и мы решили особо не торопиться с возвращением.

В этот момент на нас по рации вышел полковник Цигевартен и поинтересовался, куда мы подевались с запланированной точки встречи и чем сейчас занимаемся. Я собрался уже отвечать командиру полка, но в этот момент в голове мелькнула мысль: а с какой это стати Арнольд сейчас вызывал меня по рации и говорил со мной столь выспренным голосом? Никогда он не обращался ко мне по имени «Зигфрид». Обычно, разговаривая со мной, свою речь он перемежал такими словечками, как «дорогуша», и никогда во время выполнения боевого задания офицерами его полка он не вызывал их по рации и не интересовался тем, как у них обстоят дела. Все эти «но» и мои сомнения по мысленному каналу услышал Динго и моментально перебросил приемный порт радиоканала, по которому вызывал якобы наш командир полка, в свою чудо сеть для выяснения его источника. Тут же был получен результат: со мной говорил не полковник Цигевартен, который не мог в данный момент находиться в центре Острова, в неком городке Рединг, откуда и шел этот радиоканал. Я ответил командиру, как оно и было в настоящий момент, что пара патрулирует европейское побережье и скоро войдет на территорию рейха. «Полковник Цигевартен» поблагодарил за информацию и отключился. В голове послышался смешок подполковника Динго, этот сообразительный парнишка подумал, что я начал вести загадочную игру с этим загадочным полковником. Я же попросил напарника сохранить точные координаты источника этого канала радиосвязи.

И в эту минуту сеть-опознавание встрепенулась и сообщила о появлении летательного аппарата, выдавая одновременно информацию о курсе его следования. Полученные координаты совпадали с предполагаемым маршрутом следования ожидаемой «Летающей крепости». Североамериканский бомбардировщик только что отошел от побережья Острова и начал углубляться в Северное море, летел он на высоте в десять тысяч метров, как в свое время информировала нас разведка. На сетчатке глаза появилось мгновенное воспроизведение красивого самолета-моноплана с четырьмя работающими двигателями, расположенными на крыльях. Изображение этого самолета не было ни к чему привязано, поэтому судить о его размерах было невозможно. Вскоре бортовые радары наших машин засекли появление целей над морем, но они регистрировали три цели. Единственное предположение, которое крутилось в наших головах, сводилось к тому, что «Летающую крепость» сопровождают истребители. В этот момент изображение самолета на сетчатке глаза размылось и исчезло, сеть-опознание подполковника Динго перестала существовать, выполнив поставленную перед ней задачу. Она зарегистрировала и передала нам координаты и изображение крупной цели — североамериканского бомбардировщика, — проигнорировав сопровождающие крупный самолет малые цели.

Мы с Динго развернули свои истребители и, увеличив скорость до шестисот километров в час, направились в точку пересечения с курсом вражеского бомбардировщика. Поверхность Северного моря оставалась пустынной, помимо двух торпедных катеров, которые уже скрылись в неизвестном направлении, в море не наблюдалось других надводных или подводных кораблей, ни вражеских, ни наших. По показаниям бортовых радаров, в этот момент два сопровождающих «Летающую крепость» истребителя начали выдвигаться в нашу сторону, из-за чего можно было сделать вывод, что и метки наших истребителей появились на экранах их бортовых РЛС.

Сегодня нашей основной целью был сам бомбардировщик, руководство Люфтваффе много слышало об этой тяжелой машине, об ее великолепных летных характеристиках, вот и в рамках подготовки войны с Североамериканскими штатами дало нам приказ выявить плюсы и минусы этой машины. Таким образом, два североамериканских истребителя сейчас нам были совершенно не нужны, они были занозой в заднице, только мешали выполнению основной задачи. Но в жизни ничего не бывает так, как тебе этого хотелось бы. Дела обычно складываются так, как их определяет рок или судьба, даже и в том случае, когда ты и обладаешь способностями выше рамок человеческих возможностей. В ответ на мои мысли Динго чуть ли не расхохотался в голос, он получал искреннее удовольствие, наслаждаясь своими новыми знаниями, возможностями и положением. Со вчерашнего вечера, когда он по-новому начал осознавать себя, этот мальчишка не переставал изучать свои новые возможности, с каждым разом раскрывая все более новые дарования. Но приближался момент встречи с врагом, и парню требовалось всерьез приниматься за дело, а мысли о новых возможностях в области магии могли бы немного подождать. Динго был вынужден согласиться с этим мнением, перестал мечтать и принялся деловито щелкать тумблерами на приборной панели своего истребителя. А я переключил свои мысли на обдумывание ситуации с вражеским бомбардировщиком, который вот-вот должен был появиться в поле нашего зрения. В памяти всплыли основные характеристики этого бомбардировщика: мощность одного двигателя — тысяча двести лошадиных сил, максимальная скорость — пятьсот двадцать километров в час, дальность полета с боевой нагрузкой — две тысячи километров, потолок высоты — одиннадцать тысяч метров и количество членов экипажа — девять человек.

С момента своего появления на белый свет этот бомбардировщик стал легендой в среде летчиков, о нем много говорили и восхищались его способностями возвращаться на базу в случае получения тяжелых повреждений. И до нас, немецких летчиков, через линию фронта дошел рассказ об одном из таких бомбардировщиков, который вернулся на родную авиабазу на одном только работающем из четырех двигателей. «Летающая крепость» не зря так называлась: североамериканский бомбардировщик был буквально нашпигован пулеметами Браунинга калибра 12,7 миллиметров, которые превращали его в труднодоступную цель для истребителей противника. Другой характерной особенностью «Летающей крепости» был высокоточный бомбовый прицел системы Нордена. В случае прорыва к цели эти бомбардировщики атакуемую цель сравнивали с землей. Причем этот прицел позволял производить эффективное бомбометание с высоты более семи километров, то есть вне зоны эффективного огня зенитной артиллерии. Именно поэтому руководство Люфтваффе пыталось определить, какой из имеющихся в их распоряжении истребителей мог бы противостоять этому бомбардировщику, эффективно бороться с ним и уничтожать на подлете к цели.

Первыми в поле нашего зрения, разумеется, появились североамериканские истребители, которыми оказались Р-17 «Тандерболт». Пилоты этих истребителей повели себя несколько хамовато по отношению к нам. Они демонстративно шли на высоте одиннадцать тысяч метров, готовились нас атаковать с верхней передней полусферы, атака из которой не совсем эффективна. Но эти ребята уже посчитали нас слабыми пилотами, собираясь с одной лишь атаки покончить с нами. По собственному опыту боев на Восточном и на Западном фронте я знал, что к врагу, каким бы неуклюжим он ни показался при первой встрече, всегда следует относиться с большим уважением и драться с ним, выкладываясь до последнего. В противном случае, твоя жизнь летчика-истребителя окажется весьма короткой, тебе не удастся особо много повоевать. Вот и сейчас, пока североамериканские пилоты разевали рты, не торопясь переговариваясь между собой, обсуждая угол, с которого они собирались расстрелять наши старенькие истребители BF109E, мы с Динго единой и сплоченной парой пошли на них в лобовую атаку. Такая атака быстротечна и продолжается несколько секунд, и если у тебя не хватает боевой подготовки или ты являешься средним пилотом, то в таких атаках у тебя нет шанса сбить противника.

Чтобы не потерять времени на выполнение основного задания и заодно получить свободный доступ к «Летающей крепости», я чуть-чуть замедлил течение времени. Мне очень не хотелось просто расстрелять пилотов североамериканских истребителей, так как они ничего не могут противопоставить нам с Динго в магическом плане, но нам сейчас требовалось как можно быстрее выйти из этого положения и заняться «Летающей крепостью», точка которой начала вырисовываться на горизонте. И тогда из моей памяти всплыл один аналогичный случай из моей прошлой жизни: моей истребительной паре тогда удалось нанести повреждения пяти истребителям, которых мы не хотели сбивать, и их пилоты в добром здравии вернулись домой. В том случае мы повредили топливные баки истребителей и тогда их пилоты, чтобы спасти свои жизни, повернули машины на курс возвращения на авиабазу. В этот момент подполковник Динго передал мне на ментальном уровне, что основной топливный бак Р-47 расположен под кабиной пилота истребителя, любое попадание в этот бак может привести к возгоранию истребителя и гибели пилота. Я тяжело вздохнул, пытаясь углубиться в мысли для поиска иного решения этого вопроса, как вновь послышались мысли Динго по этому вопросу. Он сообщил, что резервный топливный бак расположен между кабиной пилота и хвостовым оперением. Новая информация возродила надежду на выход из этого положения без смертоубийства. Расстреляв топливный бак «Тандерболта», и одновременно внушив пилотам мысль о сильном повреждении истребителей, чтобы они могли спокойно с чистой совестью вернуться на авиабазу.

Остававшееся мгновение до открытия огня по североамериканским истребителям мне удалось растянуть на достаточно долгое время, чтобы обдумать, выбрать цель атаки и возможные варианты ее осуществления. Сразу после того, как время заскользило в привычном русле, наши BF109E забрали влево и по пологой дуге стали заходить в атаку на североамериканцев. Когда время возвращалось в нормальное течение, то подполковник Динго почувствовал этот момент перехода и негромко вскрикнул от неожиданности. Все-таки возвращение к нормальному течению времени негативно сказывается на работе головного мозга человека, который за доли секунды пребывания в замедленном времени мгновенно привыкает к этому процессу и продолжает работать с той же скоростью, что и при нормальном течении времени. Когда же происходит обратный процесс, то на грани перехода возникает заминка в его работе. В этот момент скорость течения времени увеличивается, а головной мозг продолжает работать в том же темпе, в котором и работал при замедленным мышлении. В этот момент он замедленно воспринимает действительность и замедленно реагирует на происходящие в момент перехода события. Что в немалой степени способствует появлению человеческой лени, которая прекрасна в любых формах своего проявления!

Мы уже находились в точке открытия огня, а североамериканские пилоты все еще глазами разыскивали нас впереди своего пути следования, перемещение наших истребителей в сторону для этих пилотов прошло незамеченным. Две длинные очереди из пулеметов — пули, пробив обшивку «Тандерболтов», достигли резервных топливных баков, а их ровный стук по дюралевой обшивке истребителей заставил североамериканцев повернуть головы вправо. По тому, как дернулись их истребители и слегка приподнялись по высоте, можно было понять, что наше появление в другой точке для этих пилотов оказалось полной неожиданностью и они не были готовы на принятие контрмер. Но и было поздно, мы с Динго собственными глазами могли наблюдать, как за спинами пилотов и фюзеляжей их «Тандерболтов» потекла струйка авиабензина, которая тут же исчезала, распыляясь на малые частицы в воздухе.

Мы сумели прострелить запасные топливные баки, такое повреждение нельзя было посчитать тяжелым, так как Р-47 еще могли держаться в воздухе и даже сопровождать бомбардировщик. Но теперь пилоты не смогут отрывать взгляда от показаний прибора, регистрирующего наличие топлива. Их головы будут заняты вопросом, а сколько там бензина осталось, что обязательно скажется на их общей боеспособности. Как показала прошлая практика воздушных боев, любой пилот не может в полной мере отдаваться воздушному бою, если заранее знает о том, что у него мало горючего. Так оказалось и в нашем случае: моментально заметив, что на приборной доске быстро меняются показания устройство, замеряющего количество топлива, остающегося в истребителе, североамериканские ребята приняли решение о возвращении на родную авиабазу. В правом развороте, встав на крыло, они, быстро теряя высоту, развернулись на обратный маршрут к Острову.

Нам удалось перехватить и подслушать их разговор с экипажем «Летающей крепости», в котором они уведомили командира экипажа капитана Рокфеллера о повреждении истребителей и о своем решении возвращаться на авиабазу. Североамериканский капитан совсем юным голосом пожелал им счастливого возвращения на базу, напоследок хвастливо добавив, что у него достаточно пулеметов для самообороны от двух паршивых фрицев и есть опытный экипаж, которому довелось на своем веку повоевать.

4

Издали своим внешним видом «Летающая крепость» очень походила на настоящий бомбардировщик, она была по-женски красива, по-мужски скромна, да и в общем выглядела очень мужественной. Четырехмоторный большой самолет плыл над облаками, его мало что могло потревожить, ни яростный холод на этой высоте за бортом, ни шквальные ветры, трепавшие наши истребители, ни воздушные ямы. Он, подобно паруснику в океане, гордо и независимо преодолевал воздушный океан. К этому североамериканскому тяжелому бомбардировщику можно было испытывать одно только уважение. Он медленно рос на наших глазах, когда мы подлетали к нему. Одно дело — смотреть на истребитель и бомбардировщик, когда они стоят на летном поле и к ним можно подойти и хорошенько их рассмотреть, но совершенно другое дело, когда эти две машины встречаются в качестве смертельных врагов.

Когда наши истребители BF109E приблизились к нему на расстояние до пятисот метров, то на фоне этой громадины выглядели мошками. От нахлынувших впечатлений дух захватывало, наблюдая, «Летающая крепость» медленно начала разворот на обратный курс. Мы с Динго хорошо видели, как завращались нижние и верхние пулеметные турели, стволы пулеметов в боковых шаровых установках, казалось, весь бомбардировщик усеян пулеметами, стволы которых сопровождали каждый маневр наших BF109E. Но все они хранили молчание, еще не последовало ни одного выстрела в нашу сторону, что стало бы сигналом для начала атак с нашей стороны. Но в то же время это свидетельствовало и о том, что этой тяжелой машиной управляет опытный экипаж, который, по всей очевидности, не раз имел дело с истребителями противника. «Летающая крепость» уверенно продолжала свой полет, не обращая внимания на «мошкару». Но в то же время было заметно, что экипаж бомбардировщика проявляет разумную настороженность, а по частоте радиообмена экипажа с землей можно было судить, что экипаж готовится к отражению наших атак, но и одновременно запрашивает помощь с земли. Парни из Северной Америки хорошо понимали, что наши истребители появились здесь не для того, чтобы на них полюбоваться. Но возможно также, что североамериканцы сохраняли и последнюю надежду на то, что война между нашими государствами пока еще не началась, и мы не осмелимся открыто их атаковать. Хотя и сами хорошо понимают, что надеяться на подобное обстоятельство нельзя. Только вчера ночью сто бомбардировщиков Б-17 «Летающая крепость» атаковали заводы «Баварской авиастроительной компании» в Бэмберге, сто сорок рабочих погибли, так что надеяться нашим оппонентам особо было не на что. Но в любом случае помощь с земли не помешает, вот они и задействовали радиоканал на полную катушку.

А я в этот момент сильно удивлялся следующему обстоятельству: Динго так легко удалось прослушать радиообмен пилотов истребителей Р-47, а вот о том, о чем этот экипаж В-17 беседует с землей мы могли только предполагать, так как этот радиоканал был защищен от магического прослушивания. Радиоканал этого бомбардировщика имел защиту от магического прослушивания! Что могло означать только одно: в экипаже «Летающей крепости» находился человек, а может быть, и не человек, который имел магический дар, что, в принципе, возможно, и который знал, что в данный момент немецкие истребители пилотируют пилоты, обладающие паранормальными возможностями. А это весьма удивительно и многообещающе, впервые я встречаю человека, который много знает того, о чем не должен был догадываться. А главное, этот человек скрывается под личиной члена экипажа «Летающей крепости». Все это время моих размышлений мы маневрировали вокруг бомбардировщика, внимательно осматривая и изучая его, но держались дальше дистанции открытия прицельного огня.

Но и тянуть время нам было нежелательно, по поведению экипажа «Летающей крепости» можно было понять, что в данный момент затягивание времени играет им на руку. Видимо, экипаж ожидал появления нового истребительного прикрытия, вот командир этого крылатого корабля начал разыгрывать театр одного актера, чтобы как можно на дольшее время оттянуть начало наших атак. «Летающая крепость» уже встала на обратный маршрут и вскоре, минут через двадцать, достигнет берега Острова.

К этому времени мы с Динго завершили программу ознакомления «диковинки», записали ее во всех ракурсах на видеокамеру, оба истребителя вели видеозапись нашей встречи с этим воздушным исполином. Сперва мы не атаковали, а имитировали атаку бомбардировщика, когда я с верхней полусферы и в правом пеленге стал на него пикировать, чтобы тут же уйти в сторону. Нервы североамериканцев не выдержали, целых шесть пулеметов полыхнули мне в лоб длинными и короткими очередями. Огонь получился весьма плотным, не было никакой возможности сблизиться с бомбардировщиком на дистанцию прицельного выстрела, и я был вынужден отойти в сторону, чтобы не превратиться в кучу обломков. Подполковник Динго в этот момент резвился чуть в стороне, записывая на видеокамеру мою атаку и ее фиаско. Вторую атаку я произвел из нижней полусферы, провалился ниже «Летающей крепости» и, задрав нос истребителя кверху, попытался снова сблизиться с бомбардировщиком на расстояние эффективного огня. Огонь трех пулеметов, один из которых был закреплен на турели, преградил мне дорогу. Бортстрелки «Летающей крепости» были хорошо обучены, наблюдательны и умели вести синхронный огонь по одной цели.

Чтобы не пасть жертвой этого огня, я прекратил атаку и вышел из-под обстрела. На безопасном расстоянии мы с Динго перестроились и уже парой ринулись в атаку с правого борта бомбардировщика. В этот момент Динго коротким мыслеобразом сообщил мне, что, по его подсчетам, на бомбардировщике задействованы около десяти пулеметов, которые и создают непроходимую оборонительную линию вокруг самолета. Я и предложил ему в ответ осуществить один вариант атаки. Подполковник Динго на лету подхватил мою мысль, и через полсекунды я устремился в атаку на стрелка в башенке с турельным пулеметом. Пушечной очередью мне удалось поразить стрелка, но правое крыло истребителя было повреждено пулеметной очередью из шаровой установки, из которой, по всей очевидности, стрелял радист. Но вслед за мной Динго прорвался к борту «Летающей крепости» и всадил в ее правый борт пушечную очередь. Через посредство глаз Динго я видел, как разрывы пушечных снарядов выдирали из обшивки борта бомбардировщика целые дюралевые листы, в результате чего появилась большая пробоина, в которой просматривались какие-то тяги, трубопроводы и дверь, ведущая в следующий отсек.

Если бы на месте «Летающей крепости» сейчас находился бы британский «Ланкастер» или «Галифакс», то от пушечной очереди Динго они уже падали бы в море, а эта громадина продолжала уверенно держаться в воздухе, продолжая полет к спасительному берегу. Бросив взгляд вниз, я увидел, что мы всего в нескольких минутах полета к Острову и вскоре бой мы будем продолжать над враждебной территорией. Если британские «Спитфайеры» еще не взлетели на помощь будущим союзникам, то сейчас они уже наверняка готовятся и вскоре пойдут на взлет.

Я начал строить новый заход в атаку, а в этот момент услышал гогот подполковника Динго. Моментально переключившись на его глаза, я увидел увлекательную картину. Пробоина в «Летающей крепости» получилась действительно большая, сейчас в ней в военной форме, спустив форменные брюки, Динго демонстрировал свою голую задницу. Мой ведомый надрывался от смеха, но я вежливо попросил его прекратить веселиться и заняться делом. Из своих истребителей мы выжимали все, что могли. Атака следовала за атакой, все чаще и чаще наши пулеметные и пушечные очереди били в упор, но эта красивая громадина продолжала полет, не замечая пробоин или пулевых ран в обшивке фюзеляжа. Динго сумел подобраться вплотную и пушечной очередью вывести из строя третий двигатель североамериканского бомбардировщика. Хорошо было видно, как вначале этот двигатель запарил, а затем из него посыпались какие-то детали и обломки, повалил густой дым и показалось пламя. Но тут же сработала автоматическая система пожаротушения, огонь и дым исчезли, а «Летающая крепость» как в ни чем не бывало продолжала полет. В этот момент мне казалось, что никакое оружие это произведение инженерного искусства не возьмет, уже замолчала половина огневых пулеметных точек, а оставшиеся целыми огневые точки не так уж остро реагировали на наше приближение. Видимо, ощущалась нехватка патронов.

Каким бы ты ни был большим самолетом и сколько бы ты ни имел пулеметов для обороны, все равно это очень трудно — вести бой на равных одному бомбардировщику с двумя истребителями! Малая маневренность создавала большие ограничения и отдавала предпочтение вертким маленьким машинам-истребителям. Бой длился всего пятнадцать минут, а «Летающая крепость» была вся избита, в нескольких местах пробиты плоскости крыльев, замолчала задняя пулеметная турель, расположенная под хвостовым оперением бомбардировщика. Динго подошел к стеклянной кабине бортстрелка и, когда тот снова начал огрызаться короткими в два патрона очередями, вынужден был расстрелять эту кабину в упор.

Я решил хоть раз попытаться атаковать североамериканцев спереди, с лобовой атаки. Ушел вперед километра на три-четыре и начал разворачивать истребитель в атаку. Далеко внизу подо мной я увидел четыре точки, которые только что оторвались от земли и начали набирать высоту, явно направляясь в нашу сторону. Британцы тоже не спали и направили свои «Спитфайеры» на поддержку бомбардировщика Б-17. В голове мелькнула мысль о том, что, вероятно, это наша последняя атака, после чего нам следует возвращаться домой. Пока мы обнаружили одни только положительные качества этой машины и не нашли угла атаки, который на сто процентов гарантировал бы победу. Я встал на встречный курс, и мой BF109E ринулся в последнюю и решительную атаку на «Летающую крепость». Вначале наше сближение шло замедленным темпом, но с каждой секундой скорости обеих машин стали возрастать. На замедленном участке сближения я успел продумать, что буду делать на последних секундах перед открытием огня. Предварительные расчеты показали, что эффективный огонь на поражение можно будет вести только в течение всего двух секунд, поэтому я решил открывать огонь из всего бортового оружия по кабине пилотов за пять секунд до реального столкновения машин. Одновременно с открытием огня я начал вывод истребителя из опасной зоны, чтобы избежать этого столкновения.

Только гораздо позже, когда я просматривал видеозапись боя, память помогла восстановить мои действия на последнем участке лобовой атаки. Навстречу друг другу летели два самолета, один из которых был реальной громадиной с размахом крыльев в сорок метров, а второй — небольшим самолетиком. Этот самолетик за мгновение до столкновения с исполином вдруг расцвел разноцветными огоньками, заработало его бортовое оружие — пушка и пулеметы. И в тот момент, когда столкновение, казалось бы, было неизбежным, маленький самолетик юрко поднырнул под исполина и нижней спиралью стал уходить от него. А бомбардировщик-исполин некоторое время продолжал лететь по прямой линии, но его штурманская кабина и кабина пилотов были сильно покорежены. По всему было видно, что штурман погиб, а пилоты если и остались живыми, то получили серьезные ранения. Внезапно из бомбардировщика одна за другой посыпались фигурки людей, над которыми вскоре раскрылись белые полотнища парашютов. Из девяти человек экипажа «Летающей крепости» к земле на парашютах опускались шесть человек. А затем я собственными глазами наблюдал, как бомбардировщик качнул крыльями, затем тяжело клюнул носом и неторопливо и уверенно начал пикировать к земле. Я почувствовал, как в эту минуту Динго мысленно поинтересовался, не будем ли мы драться с четырьмя «Спитфайерами», которые практически вскарабкались на нашу высоту, но все-таки они немного опоздали со своей помощью, в данную минуту уже было некому помогать.

Я и не ответил Динго, так как в этот момент провожал глазами приземление шести белых полотнищ парашютов, ведь под одним из этих куполов находился человек, а может быть, и не человек, с которым было бы интересно встретиться и поговорить о будущем. Ведь надо было бы обладать весьма незаурядным даром, чтобы из многих тысяч телекоммуникационных каналов плотно заблокировать только один-единственный канал. Этого человека следовало бы как можно быстрее разыскать и с ним переговорить.

Глава 9

1

Фюрер прислал поздравительную телеграмму, в которой прославлял подвиги замечательной истребительной пары Ругге-Динго, и с этого момента мы с Динго оказались под плотным колпаком секретных служб рейха. Особенно старалась тайная государственная полиция. В одном из последних телефонных разговоров с мамой Ругге она начала мне расхваливать, какой замечательный человек господин Монке. Я сначала не понял, кого она имела в виду, но затем вспомнил, что у Лизы, которая сейчас процветала в Швейцарии, в свое время начальником был штурмбанфюрер Монке, занимавший должность начальника городского управления тайной полиции Ханау.

Так вот этот замечательный человек каждый вечер навещал моих родных и дарил им шоколадки или цветы. Сначала он хотел завязать романтические отношения с моей сестричкой Джулией, но был послан куда подальше со своей лысиной. Но мама почему-то воспылала симпатией к этому оберштурмбанфюреру. Она не только принимала его дома, но вместе с ним выходила в свет. В тот момент, когда я разговаривал с мамой, я подумал, что в юности она была красивой девушкой, за что ее полюбил и взял в жены отец. А он по характеру и внешним обликом совершенно не походил на этого Монке, которому больше подходила ипостась змеи, а не человека. Так почему же мама на склоне лет почувствовала такую симпатию к этому «супермену», но, видимо, не зря говорят, что пути Господни неисповедимы. А этот господин оберштурмбанфюрер Монке пару недель назад заступил на должность заместителя командира по вопросам безопасности нашего истребительного полка. Когда полковник Арнольд Цигевартен узнал о том, что «серая мышь» отправлен на Восточный фронт и место его заместителя займет совершенно другой человек, то он флегматично пожал плечами. Разумеется, «своего человечка» в органах государственной безопасности рейха у него не было и в подобные дела он вообще пытался не вмешиваться.

Уже на следующий день после своего назначения оберштурмбанфюрер «случайно» заскочил ко мне в гости. Тогда у меня не было причины отказывать этому мерзкому человеку, я поднялся с кресла, чтобы рукопожатием его поприветствовать и даже предложил кофе, который Лиза прислала мне из своего Люцерна. Мы пили кофе и разговаривали на светские темы о погоде, оберштурмбанфюрер был настолько тактичен, что даже не поинтересовался рисунками обнаженной Смугляночки, которые время от времени оживали на стенах моего жилища. Мы расстались добрыми товарищами и договорились время от времени встречаться, чтобы потрепать языком на общие темы. Монке не произвел на меня ни плохого, ни хорошего впечатления: зашел человек… поговорили ни о чем и расстались ни с чем.

Но когда я вернулся после встречи и боя с «Летающей крепостью», в тот момент я чувствовал себя сильно измотанным и усталым и после устного доклада полковнику Цигевартену отправился домой немного отдохнуть. Но уже на пороге комнаты я почувствовал и увидел, что неприкосновенность моего жилища нарушена. Все вещи лежали нетронутыми, на своих местах, в комнате все выглядело так, словно чужих людей в ней никогда не было. Но последнее время я практиковал оставлять несколько пылинок, создавал подобие сети-опознавания, которую сегодня изобрел подполковник Динго, чтобы вести скрытое наблюдение за всем, что происходило в комнате за время моего отсутствия. Так и сегодня утром, когда уже бежал в ангар к истребителю, я оставил три таких пылинки в разных углах своего жилища. Когда вернулся в общежитие и перешагнул порог своей комнаты, то первым делом почувствовал, что этих пылинок в комнате не было. Любая моя попытка обнаружить эти пылинки была напрасной. Воздух в комнате был чист и свеж, в нем не было ни пыли, ни других каких-либо химических примесей. Кто-то с чисто немецкой пунктуальностью поработал в этой комнате, очищая комнатный воздух.

Тогда я подошел к рисункам Смугляночки на стене, моя жена была прекрасна, ее позы были выразительны и непосредственны, но все рисунки сейчас были мертвы. Олга больше не реагировала на мое появление и не махала мне рукой. Мне стало до слез обидно, что в нашем полку нашлась сволочь, которая в мое отсутствие проникла в мою комнату и безжалостно умертвила эти рисунки. Я попытался магическим путем узнать, кто же побывал в комнате во время моего отсутствия, и воссоздать хронику событий — что именно этот человек сделал, чтобы рисунки, приносившие радость, перестали реагировать на мое появление. Но, что бы я ни предпринимал, ничего у меня не получилось, в комнате не оставалось ничего, за что можно было бы зацепиться и размотать клубок событий в обратном порядке. В этот момент глубокого разочарования своей неудачей я и обратил внимание на один из рисунков Смугляночки, на котором она смотрела мне прямо в глаза, словно хотела что-то рассказать. Я подошел к рисунку и посмотрел в глаза своей жены. Неожиданно свет начал меркнуть, и я начал медленно тонуть в этих громадных глазах моей любимой женщины.

Распахнулась дверь моей комнаты, и на пороге возникла черная фигура Монке, изображение было записано в черно-белом варианте. Монке сопровождали еще два черных человека, они не имели лиц, только контуры фигур. Троица моментально рассредоточилась по комнате, и каждая из черных фигур занялась своим делом, в комнате начался самый настоящий обыск. Но этот обыск производился очень аккуратно, в течение десяти минут черные люди осмотрели, сфотографировали и буквально ощупали каждую находящуюся в комнате вещь. Две фигуры были еще заняты обыском, а оберштурмбанфюрер Монке подошел к стене, на которой висели рисунки Смугляночки, он не притронулся ни к одному рисунку, но они умирали один за другим, как только этот человек начинал его рассматривать. Усмехнувшись, оберштурмбанфюрер, заложив руки за спину, начал медленно расхаживать вдоль стены, всматриваясь уже в мертвые рисунки, а двое за его спиной начали монтировать какую-то аппаратуру со шлангами. На этом воспроизведение эпизода закончилось, я мысленно поблагодарил Смуглянку за помощь и открыл глаза. Рядом с собой я увидел подполковника Динго, который терпеливо ожидал, когда я выйду из транса.

— Зигфрид, — сказал он, — они обыскивали и мою комнату. Зачем это им было нужно, я не понимаю. Мы не враги рейха и никогда ими не были, мы верные его солдаты, которые сбили немало вражеских самолетов. Только из-за одного этого нам должны доверять, нам незачем хранить какие-либо секретные или антиправительственные материалы в своих комнатах.

Я мысленно прервал монолог друга, сказав, что мы можем мысленно общаться между собой, в этом случае чужие уши никогда не услышат того, что хотели бы услышать. А что касается обыска в комнате, то я посоветовал другу особо не обращать внимания на эти никому не нужные потуги службы безопасности. Они не искали компрометирующие нас материалы, так как хорошо понимали, что факт проведения обысков рано или поздно станет нам известен. По всей очевидности, внимание господ из этих служб привлекли наши личности, обысками они хотели нас запугать, показав, какие они сильные и что могут с нами делать все, что захотят. Решить эту дилемму можно только двумя способами. Первый вариант — смириться и продолжать верную службу рейху, не обращая внимания на то, что вытворяет по отношению к тебе служба государственной безопасности. Второй вариант — это другой путь: следует отказаться от смиреннической позиции, покинуть страну и уехать за границу. В заключение я рассказал о проблемах, которые возникли в недавнее время и которые требуют разрешения. Рассказал Динго о встрече с североамериканским истребителем, чей бортовой номер был 109-99-9 US Army, и о спасшихся членах экипажа «Летающей крепости».

Оказывается, Динго давно обратил внимание на эти вещи, но не знал, в какой степени они беспокоят меня. Он уже был давно уверен, что я не от мира сего, но не в прямом значении этой фразы, а в том, что у меня был большой жизненный опыт и я всегда знал, как вести себя в любой ситуации, поэтому многие вещи, происходившие со мной и им, он воспринимал как должное. Вчерашний разговор за чаем на многое открыл ему глаза, и Динго был уверен, что этот разговор будет иметь логическое продолжение. Поспешные и непродуманные действия службы безопасности лишь только ускорили развитие событий и поставили нас перед необходимостью принятия окончательного решения.

Наша беседа продолжалась довольно-таки длительное время, она закончилась около к полуночи. Наверное, это была странная картина, если наблюдать за ней со стороны — два офицера пили чай и кофе за столом, чаепитие продолжалось часа три-четыре, и все это время они молчали. Мы вставали из-за стола, подходили покурить к окну, наливали в чайник воду, кипятили его на примусе, и за это время не произнесли ни одного слова. Если предположить, что служба безопасности каким-то образом умудрилась оставить в комнате видеокамеру и сейчас вела за нами наблюдение, то оператор должен был сойти с ума, получая изображение с фоновыми звуками, но без единого произнесенного нами слова.

Провожая подполковника Динго, я пожал ему руку и проводил до порога своей комнаты. Мы приняли решение и в самое ближайшее время решили покинуть полк и рейх.

Уже лежа в постели, я подумал о том, что не смогу покинуть полк без предварительного объяснения с другим своим другом, полковником Арнольдом Цигевартеном. Решил не откладывать это дело и закрыл глаза.

Полковник Цигевартен имел небольшую двухкомнатную квартирку, расположенную непосредственно в здании штаба. Когда я, не постучав, открыл дверь и вошел, то удивился убогости меблировки этой комнаты. Письменный стол в углу, терминал на столе и несколько стульев, больше в комнате ничего не было. Примерно такой вид имела моя комната, но после мимолетного появления в ней Лизы и довольно-таки длительного проживания Смугляночки она изменилась и превратилась в нормальное жилище человека мужского пола. В данный момент в квартире было темно, окна были закрыты светомаскировочной тканью, но мой фантом прекрасно видел при любом освещении и в полной темноте. Я видел, что квартира представляет собой хороший образец служебного, а не жилого помещения, которого не коснулась женская рука. Я не раз здесь бывал и хорошо знал, что в этот момент Арнольд спит или читает книгу, лежа на солдатской койке в соседней комнате. Там кроме койки была еще прикроватная тумбочка с ночным светильником и четыре стула с аккуратно разложенной них формой полковника.

Я не предупреждал заранее Арнольда Цигевартена о своем возможном появлении, и, чтобы в этой связи не поставить его в неудобное положение, я мысленно связался с ним и попросил разрешения войти к нему в спальню. Мое мысленное обращение вызвало полный сумбур мыслей у моего друга, но он быстро привел их в порядок и громко крикнул мне через дверь:

— Входи, раз пришел!

Я приоткрыл дверь, прошел к одному из стульев и удобно устроился на нем. Полковник Арнольд Цигевартен еще не спал, но и не читал, книга лежала на половичке рядом с койкой. При моем появлении он попытался подняться на ноги и поприветствовать меня, но я вовремя остановил его, заявив, что руки нам жать незачем, сегодня мы много раз встречались.

— Зигфрид, — Арнольд Цигевартен первым начал разговор, — спасибо, что пришел. Я никак не мог заснуть, все это время я думал только о тебе. Чем больше тебя узнаю, тем меньше понимаю, что ты за человек. В тебе имеется что-то такое, что ты, словно магнит, притягиваешь к себе одновременно хороших и плохих людей? Ты быстро знакомишься с людьми. Некоторые твои знакомые души не чают в тебе, они сами раскрывают перед тобой душу и хотят быть твоими друзьями. А другие знакомые тоже хотят разобраться, что ты за человек, но их цели непонятны или покрыты мраком тайны. И ты так плотно закрываешься от них, что ни один из них ни в чем не может разобраться, и начинают измышлять о тебе черт знает что. Этот Монке, как только прибыл в полк, тут же начал копать под тебя, он признался мне, что ты не тот человек, за которого себя выдаешь. Нет, — заметив, как я вздрогнул всем телом, продолжил Арнольд, — он не думает, что ты подрывной элемент и выступаешь против фюрера. Он полагает, что ты вообще не человек. Когда его спрашиваешь, что он под этим имеет в виду, то оберштурмбанфюрер путается в мыслях, говорит ерунду, пускается в загадочные научные рассуждения о множественности миров. Одним словом, сплошная ахинея, он тебе ни на грош не верит, поэтому и пытается отыскать свидетельства твоей паранормальности. Притом имей в виду, сам Монке — это не человек, а какая-то гадина, без мыла и масла пролезет в любую дырку. Так что, имей это в виду. Ну и зачем ты, Зигфрид, явился ко мне в столь позднее время, я, правда, всегда рад видеть тебя, но сейчас поздно вести какие-либо разговоры, даже с другом!

Наш разговор продолжался чуть ли не до рассвета: так много вопросов оказалось у Арнольда Цигевартена, полковника Люфтваффе рейха и моего друга. Мне пришлось многое ему рассказать, но он не верил мне до тех пор, пока сам не прошел через меня. Когда он сделал это первый раз, то начал хвататься за сердце и пить литрами валидол. Только с третьего свидетельства, это когда я его научил понимать мысленную речь, он начал верить мне и моему рассказу. В конце концов он сдался и сказал, что у него не так уж много друзей и терять меня он не намерен.

2

Боевая тревога мгновенно оторвала мою голову от подушки. Сирена заревела так рано утром, что вначале я не поверил, что меня разбудил именно рев сирены боевой тревоги. Вчерашний день, вечер и ночь оказались очень тяжелыми для меня в физическом плане, но весьма продуктивными в психологическом. Поэтому мы с Динго решили именно сегодня, не откладывая в долгий ящик, покинуть наш полк и на два дня слетать в Швейцарию для поправки подорванного здоровья. Даже будучи очень усталым и разбитым, я слышал, как поет, заливается радостью моя душа. Впервые за время моего пребывания на этой Земле ее ничто больше не тяготило: друзья узнали всю правду обо мне, какие у меня имеются сейчас проблемы. Они знали, что эти проблемы я не могу решить без их помощи, и согласились помочь мне. А враги — оказывается, что за это время, помимо друзей, я завел и врагов, — уже начали догадываться о том, что я не из этого мира. Рев сирены продолжался, и я вынужден был подняться на ноги и быстро натянуть летный комбинезон, с которым уже мысленно попрощался. Уже сегодня мы с Динго планировали покинуть полк и, взяв на пару дней отпуск, слетать в Швейцарию на лечение. Полковник Цигевартен выделил нам штабной «Шторх», которым мы могли воспользоваться для полета в нейтральную страну. Но, видимо, сегодня нам была не судьба выполнить все, что ранее планировали. Мы не имели права бросить полк, Цигевартена и друзей в трудную минуту, когда они вылетали на встречу с врагом. Они бы нас не поняли.

Когда летчики были в кабинах истребителей, полковник Цигевартен по общему каналу сообщил, что на задание полк вылетает в своем полном составе. Сегодня Североамериканские Штаты объявили войну рейху, и в эту же ночь триста «Летающих крепостей» бомбили столицу рейха, столица полуразрушена и много жертв среди гражданского населения. «Летающие крепости» через двадцать минут будут пролетать через зону ответственности нашего полка. Приказ Геринга полку был однозначен: «наказать врага за гибель сотен граждан рейха». Перед самым взлетом полковник Цигевартен связался со мной и сказал:

— Зигфрид, полк поведу я сам. Но твоей паре придется взять на себя самую трудную часть нашего боевого задания. Ты и Динго, вы будете первыми атаковать североамериканские бомбардировщики. Я не могу найти другой пары в нашем полку, которая могла бы выполнить эту задачу лучше вас. Только вы можете прорваться к «Летающим крепостям» и расстроить их походный строй. Если этого не будет сделано, то полк не сможет выполнить поставленную перед ним боевую задачу. А что это означает, ты и сам понимаешь, полк будет расформирован, а летчики рассортированы по другим полкам, а командование полка пойдет под суд.

Давая этот приказ, полковник Цигевартен собственноручно подписал смертный приговор мне с Динго. К этому времени все воздушные бои с «Летающими крепостями» завершались гибелью тех летчиков-истребителей, которые первыми бросались на походный строй вражеских бомбардировщиков. Эти пары ценой своих жизней прокладывали путь остальным летчикам, и в случае успеха таких атак вражеский походный строй расстраивался, терялось взаимодействие между бомбардировщиками, и тогда враг терпел поражение. Заканчивая разговор со мной, полковник Цигевартен виноватым голосом попытался извиниться передо мной, сказав, что иначе поступить ему не позволила его совесть. Подполковник Динго, который не участвовал в разговоре с командиром полка, но отлично его слышал, наша мысленная связь работала и на большие расстояния, так его прокомментировал:

— Командование хотело как лучше, а получилось как всегда!

Тридцать восемь истребителей BF109E взлетели и, делая над аэродромом круги, собрались в три группы по двенадцать истребителей в каждой и, когда все истребители полка собрались в воздухе, взяли курс на северо-восток. Посты ВНОС, передавая информацию о маршруте следования североамериканских бомбардировщиков, каждый раз подчеркивали, что их очень много. Впервые немецкое небо видело мощную группировку врага из такого количества самолетов-громадин, которые несли смерть людям. Они неторопливо плыли в тяжелых дождевых облаках, и казалось, что никакая сила на земле не может их остановить, прервать полет. Эта группа бомбардировщиков была с большим опозданием выпущена с Острова, поэтому ее появление над столицей рейха оказалось для нас неожиданным и было встречено одной только зенитной артиллерией. Отбомбившись и потеряв пять бомбардировщиков, сейчас они возвращались на свои базы на Острове, но рассвет застал их на середине маршрута. Геринг лично перезвонил полковнику Цигевартену и приказал ему поднять в воздух полк.

Сколько раз мне приходилось подниматься в воздух по боевой тревоге, вылетать на встречу с врагом, и каждый раз я не мог привыкнуть к тому моменту, когда на бортовом радаре возникали засветки вражеских машин, а затем они появлялись в поле нашего зрения. Тело покрывалось мурашками, в голове слышался звон, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Не от страха, разумеется, а в предвкушении новой победы над сильным врагом. Но сегодня я не испытывал подобных чувств, в сердце была пустота, а тело было разбитым, и я чувствовал одну усталость. Когда впереди показался авангард вражеских бомбардировщиков, они выглядели мухами на оконном стекле, но с каждой минутой их становилось все больше и больше. Щелчком кнопки я снял с предохранителей бортовое оружие и, негромко бросив в радиоэфир Динго о полной готовности к открытию огня, подправил курс своего BF109E, выходя на встречный курс с врагом. Тридцать восемь истребителей BF109E подтянулись, собрались в кулак и, следуя за нашей парой, устремились в лобовую атаку на приближающегося противника.

За пять секунд до столкновения болида истребителей с вражескими бомбардировщиками все тридцать восемь истребителей открыли огонь из бортового оружия. Всего пять секунд длился этот огонь, но он унес на землю около десяти тяжелых машин противника, а пятнадцать были повреждены, что сказалось на общем построении североамериканских бомбардировщиков. Походный строй этой колонны был нарушен. Да и наш полк не сумел сохранить общего построения, чтобы повторить удар и нанести врагу еще большие потери. Отдельные пары заметались во вражеской колонне, атакуя отдельные бомбардировщики. Мы с Динго уцелели во время первого удара, североамериканцы растерялись и не сумели сосредоточить огня своей походной колонны на нашей атакующей паре.

Сейчас мы с ведомым парили над всем полем сражения, прикрывая наших парней от появления вражеских истребителей. С большим трудом еще семь бомбардировщиков были сбиты нашими истребителями. «Летающие крепости» не хотели просто так сдаваться, экипажи вражеских бомбардировщиков не хотели умирать. Позже военные статистики обнародуют следующую информацию: для того чтобы сбить бомбардировщик «Летающая крепость», истребитель должен был выстрелить одну тысячу раз по этому самолету, иначе этот бомбардировщик отказывался умирать. Я слышал, как подполковник Динго молился Господу Богу и просил его сохранить жизнь его боевым товарищам. В тот момент этот молодой немецкий парень не думал о себе, а думал о своих боевых друзьях. Во время первой атаки мы отправили на землю три машины, и мне казалось, что мое тело покрылось кровью восемнадцати погибших членов экипажей, так как из сбитых нами вражеских бомбардировщиков не выпрыгнул ни один человек с парашютом.

Когда еще два вражеских бомбардировщика, распустив длинные хвосты дыма, стали падать к земле, то со стороны Острова появились «Спитфайеры» и Р-47, они спешили на помощь своим товарищам, оказавшимся в беде. Вражеских истребителей было больше, чем наших истребителей, и, чтобы не позволить им атаковать нас с ходу, мы с Динго решили постараться задержать их на подлете к общей баталии. Кратко предупредив Цигевартена о новой опасности — в этот момент семь вражеских бомбардировщиков начали свое последнее падение к земле — мы пикированием бросились на приближающуюся истребительную группу противника. Полковник Цигевартен так мне и не ответил, в этот момент он всаживал очередную пушечную очередь в пилотскую кабину «Летающей крепости» и думал о том, что пора было спасать полк, настало время выводить его из боя.

3

Два «Спитфайера», медленно кувыркаясь в воздухе, падали к земле. В душе я ничего не ощущал, наблюдая за их падением. Пилоты этих истребителей всегда были достойными противниками, с ними было трудно, но очень интересно вести поединки один на один, но современная война давно отодвинула на задворки само понятие «поединок». Когда люди дерутся насмерть, то напрочь забываются понятия чести и достоинства, и сегодняшние поединки в небе больше напоминают уличные драки в подворотнях, когда в дело идут ножи и кастеты. Вот и мы с Динго, внезапно обрушившись с высоты на группу вражеских истребителей, нанесли удар исподтишка, в результате чего два британца покинули эту действительность. А остальные вражеские истребители всем скопом набросились на нас, видимо, торопясь отомстить за смерть своих товарищей.

Но, как говорится, поспешишь — людей насмешишь, так произошло и в нашем случае. В небе создалась огромная куча-мала, в которой невозможно было разобрать, кто свой, а кто чужой. В этот момент моего сердца коснулась холодная рука, я на секунду замер, боясь даже оглянуться назад, настолько это прикосновение было мрачным и тяжелым. Мой истребитель продолжал демонстрировать цирковые кульбиты, тройные сальто, но я уже знал, что не вернусь из этого боя. Где-то рядом болтался этот Р-47 с бортовым номером 109-99-9 US. Мысленный окрик Динго вывел меня из этого непонятного ступора. Я оглянулся и увидел истребитель подполковника, Динго был жив и ожесточенно жестикулировал в кабине своего истребителя, видимо, пытаясь связаться со мной. Я успокоил парня, и мы вместе снова бросились в атаку, в результате которой один «Спитфайер» и один «Тандерболт» распрощались с этим зимним небом.

Арнольд Цигевартен по рации связался со мной и сообщил, что полк, сбив тридцать четыре «Летающих крепости» и потеряв четыре BF109E, выходит из строя и возвращается на авиабазу. Он попросил меня и Динго продержаться еще четыре-пять минут и тоже возвращаться домой.

В эту минуту не мы атаковали противника, а противник атаковал нас со всех сторон, всеми силами пытаясь загнать нас в тупик и пристрелить, как паршивых овец. Настолько противник был зол по отношению к нашей паре, которая на старых истребителях сумела нанести ему такой большой урон. Сейчас мы боролись за сохранение своих жизней, особо далеко не отрываясь друг от друга, стараясь прикрыть спину товарища. Подполковник Динго на своем истребителе выполнял такие фигуры высшего пилотажа, о которых я никогда не слышал, а пилоты противника даже и не пытались повторить.

Закончились пушечные снаряды, в пулеметах остались пули на одну только последнюю очередь, которую я решил сохранить на крайний случай, а сам начал истребителем имитировать атаки, не давая возможности врагу приблизиться к хвостовому оперению истребителя ведомого. Давно уже скрылись из виду «Летающие крепости» и истребители нашего полка, я думаю, что они уже шли на посадку, а бой с этими вражескими истребителями продолжался, конца и края ему не было видно. В этот момент Динго мысленно передал мне, что и у него патронов и снарядов осталось только на одну хорошую очередь, а дальше с противником нечем будет сражаться. Настала пора делать ноги, выкручиваться из этого боя.

Мы с Динго еще не успели мысленно договориться о маневре, которым попытаемся вырваться из окружения, как снова прихватило мое сердце. Да так сильно, что я на мгновение потерял сознание. Во время обморока в голове появилась мама, лицо ее было весьма обеспокоенным, она попыталась что-то мне сказать, затем безнадежно махнула рукой и отвернулась.

Я снова был в сознании, обморок продолжался сотые доли секунды, так что я не заметил перерыва в мысли Динго, которой он советовал мне вырываться из вражеского окружения нашим коронным методом — крутым пике к земле, а затем полетом над землей на уровне высоты травяного покрова. Я попытался успокоить Динго, но только обнаружил, что мое человеческое тело было полностью заблокировано, я не мог двинуть ни рукой, ни ногой или повернуть в сторону голову, работал один только головной мозг. Но глаза получили способность обозревать происходящее со стороны, я внезапно увидел большое сборище вражеских истребителей в виде белых линий и среди них две черных линии. Пушечные и пулеметные трассы со всех сторон тянулись к этим двум черным черточкам, которые начали выполнять маневр «закрученной спирали», выходя из-под обстрела и окружения белых линий. Без особых усилий я догадался, что со стороны вижу отличное компьютерное воспроизведение нашего боя, спиралью мне подсказали, как завершить бой и выйти из окружения вражеских истребителей.

Когда я почувствовал, что тело, руки и ноги полностью подчинены моему разуму, то мысленно связался с Динго и сбросил ему сохраненное изображение маневра и выхода из боя. Парень настолько обрадовался, что захлопал в ладоши и поблагодарил меня за такую замечательную разработку маневра. Но в этот момент его истребитель содрогнулся от пулеметной очереди, прошедшей по центроплану его истребителя. Одна из пуль попала парню в спину, видимо, срикошетила от бронеспинки, и Динго застонал от всепроникающей боли. От страха за жизнь своего друга у меня почернело в глазах, я чуть-чуть не пропустил захода в атаку на истребитель Динго второй вражеской пары. Мы оба устали, бой продолжался более двадцати минут и забрал все наши силы, поэтому реакция замедлилась.

Ситуация складывалась таким образом, что я не успевал построить маневр и отбить атаку второй пары «Тандерболтов». И тогда, чтобы спасти жизнь друга, я рванул свой истребитель наперерез ведущему вражеской пары, прикрыв своим истребителем машину друга. В этот момент пушечная очередь, выпущенная Р-47, прошлась по двигательному отсеку моего BF109E. Далеко в сторону отлетел чехол-жалюзи, из отсека посыпались различные целые и разбитые детали двигателя, и он заглох на полуобороте. Истребитель продолжал движение, но уже по инерции, еще пару минут — и начнется свободное падение к земле. Я неторопливо начал расстегивать привязные ремни и ремни безопасности, чтобы в самое ближайшее время покинуть свою машину. В это же время мысленно советовал Динго возвращаться на авиабазу, успокаивая его тем, что нахожусь в сознании и контролирую свои действия.

Не знаю, какая сила заставила меня бросить взгляд вверх, но именно в этот момент я увидел своего старого врага — истребитель Р-47 «Тандерболт» с бортовым номером 109-99-9 US Army. «Тандерболт» проплывал надо мной и готовился атаковать не меня, а моего друга и ведомого подполковника Динго. Я не могу рассказать, как все у меня получилось, но на истребителе с вдребезги разбитым двигателем мне удалось зайти в хвост этому североамериканцу и всадить в него оставшуюся пулеметную очередь.

Дальше моя память сохранила лишь отдельные эпизоды своей борьбы за жизнь. Мой старенький BF109E падал к земле каким-то странным способом, хвостом к земле. Я пытался глазами на небе отыскать истребитель Динго, но кроме черных пятен ничего на небе не разглядел. Настала пора подумать о своем собственном спасении. Опрокинув истребитель на спину, рванул рычаг аварийного сброса фонаря. Фонарь унесло воздушной струей, и сильный ветер ворвался в кабину. Когда истребитель полностью опрокинулся на спину, то я вывалился из кабины обреченного самолета.

Небо, земля, деревья, вертящиеся «Спитфайеры» и «Тандерболты», собственные сапоги замелькали в безумном калейдоскопе, когда я падал к земле. На грани автоматизма рванул кольцо парашюта, и последовал шелест шелка и строп, а затем хлопок раскрывшегося парашюта. Резкий толчок чуть не вывернул все мои суставы, когда я повис на парашютных стропах. До земли оставалось около пятисот метров. Для немецкого пилота было немыслимым обстреливать спускающегося на парашюте вражеского пилота, ведь это было убийством человека, а не боем солдат. В эпоху современных войн исчезли рыцарские традиции проведения поединков между сильнейшими рыцарями. Я ожидал, как поведут себя мои противники, несколько секунд падения могли бы превратиться в последние секунды моей жизни. Я не смотрел на землю, так как не мог оторвать глаз от вражеских истребителей. Вот один из Р-47 начал пикировать с явным намерением обстрелять меня, североамериканский истребитель с ревом промчался всего в нескольких метрах от купола моего парашюта.

4

Я бы не сказал, что встреча ног с землей произошла неожиданно. Все время пребывания под куполом парашюта мои глаза были устремлены вверх, я даже не замечал, сколько метров оставалось до земли, поэтому не успел правильно и вовремя сгруппироваться перед касанием ног с землей. Ничком упал на землю, а купол парашюта наполнился ветром, еще раз перевернул и потащил по слегка заснеженному полю. Все мои попытки ухватиться за куст, чтобы прекратить волочение и подняться на ноги, были напрасными. По пути не встретилось ни одного кустика, даже самого маленького, чтобы ухватиться за него руками, а купол парашюта продолжал волочить меня с довольно приличной скоростью. Я делал все возможное, чтобы уберечь лицо и тело от серьезных ссадин, ушибов и повреждений.

Так же внезапно, как и начал, купол парашюта прекратил меня волочить. Резко ветер исчез, и парашют потерял свою парусность. Теперь я мог, опираясь на руки, подняться на ноги, избавиться от парашюта и осмотреться кругом. Купол парашюта обмяк прямо перед небольшим строением, рядом с которым возилось несколько человек. Я знал, что меня сбили над территорией рейха и я, по всей очевидности, сейчас упал рядом с крестьянской фермой. Оставалось совсем немного: с помощью хозяев фермы добраться до ближайшего телефона и созвониться с полком, чтобы за мной прислали связной «Шторх». Люди у строения, разумеется, заметили полотнище парашюта, и, видимо, они были хорошо знакомы с его устройством. Они моментально сложили купол в тюк и сейчас, идя вдоль его строп, направлялись ко мне. Я хотел поприветствовать крестьян, но, увидев их одежду и лица, понял, что глубоко ошибался, принимая этих людей за немецких крестьян. Одного взгляда на их одежду и на нагрудные номера хватило, чтобы понять, что я попал в руки военнопленных. Совершенно машинально я потянулся к кобуре на поясе, но пистолета там уже не было. Рядом стоял белобрысый парень в рваной телогрейке и шапке-ушанке на голове, который держал в руках мой «Вис 35 Радом». По его лицу было понятно, что он хорошо знаком с этим оружием, но стрелять ему в меня сейчас было нельзя.

Предысторию этой встречи я узнал гораздо позднее. Оказывается, одна немецкая семья на месяц наняла нескольких военнопленных из концентрационного лагеря для выполнения сельскохозяйственных работ. В это утро семья четверых военнопленных отправила дособирать брюкву на одном из дальних полей, именно с этой четверкой военнопленных меня и столкнула судьба.

Ребята стояли и раздумывали, что со мной делать. Они моментально догадались, что перед ними сбитый немецкий летчик. Все утро над головой слышалась такая плотная пушечно-пулеметная стрельба, что военнопленные даже подумали, что союзники высаживают десант на побережье. Затем с неба стали валиться самолеты, только на их поле упали два самолета. А затем парашют приволок меня прямо к ним в тот момент, когда они в сарайчике прятали кое-какое оружие, забранное у убитых пилотов. Мое появление для них не стало подарком с неба, так как это были смышленые парни и хорошо понимали, что рано или поздно сбитого летчика хватятся и начнут искать. Немецкая полиция отлично знает свое дело и непременно свяжет загадочное исчезновение сбитого летчика с пребыванием военнопленных в этом месте. А тогда для них открывалась прямая дорога к расстрелу, потому что все следы моего пребывания в данном месте уничтожить было невозможно.

Еще раз подумав, белобрысый парень вернул пистолет в мою кобуру и широким жестом пригласил следовать за ним. Видимо, он был лидером в этой группе, потому что оставшиеся трое военнопленных безмолвно пошли за нами. В тот момент я многого не понимал, но сердцем чуял, что мимо меня прошла большая беда. В этот момент со мной мысленно связался Динго, он сильно беспокоился по поводу того, куда я пропал. Я коротко сообщил ему, что нахожусь на заснеженном поле и четверо военнопленных меня куда-то ведут. Динго успокоился и попросил срочно узнать и сообщить ему точный адрес того места, где я сейчас нахожусь, он готов в любую минуту вылететь за мной. Пока я мысленно общался с Динго, то остановился и не трогался с места до завершения обмена мыслями, военнопленные собрались вокруг меня. Они не понимали, что происходит со мной, почему я не следую за их вожаком, который стал с каким-то новым интересом в глазах приглядываться ко мне.

В стороне от дороги, по которой мы шли, я заметил дымящуюся кучу обломков, похожую на разбитый самолет. Не обращая внимания на своих сопровождающих, я перескочил через канаву, отделяющую дорогу от поля, и быстро зашагал к обломкам. Если бы не европейская зима, в которую выпадает не так уж много снега, то до этого самолета я бы не сумел дойти и никогда не узнал бы тайну «Тандерболта» с бортовым номером 109-99-9 US Army, еще на середине пути мне попался лист дюралюминия от хвостового стабилизатора с частью номера «999-9». Подняв с земли этот кусок дюралюминия, я внимательно его осмотрел и понял, что иду к останкам сбитого мною таинственного североамериканца. Я не помнил, как сбил этот Р-47 «Тандерболт», и не помнил, как он падал к земле, но сейчас этот североамериканский истребитель лежал передо мной грудой искореженного металла, в которой было трудно что-либо разобрать. По всей очевидности, кабина пилота этого истребителя должна была находиться в этом месте, но сейчас невозможно было даже сказать, что груда бесформенного материала когда-то была кабиной пилота истребителя.

В этот момент ко мне приблизился белобрысый парень со своими товарищами, и я, чтобы не испачкать и не порвать свой летный комбинезон, показал рукой на кучу изогнутого и покореженного материала и по-немецки приказал, что бы они ее разобрали.

— Будет исполнено, господин обер-лейтенант! — вытянувшись по-солдатски в стойку смирно, доложил белобрысый.

Я только удивился его превосходному знанию немецкого языка, но не понял, почему он меня назвал «господин обер-лейтенант», но тут вспомнил, что на мне летный комбинезон без знаков различия. Военнопленные занялись растаскиванием железа в разные стороны и делали свою работу быстро качественно и очень профессионально. Я никогда раньше не сталкивался с военнопленными и не имел с ними дела, это был мой первый опыт. Но работали они споро, и вскоре фюзеляж с кабиной пилота начал появляться из-под обломка и вырисовываться на виду. Мне что-то не совсем понравилась конфигурация фонаря этого истребителя. Я несколько раз видел эскизы и рисунки Р-47, фонарь пилотской кабины был более узким и более совместимым с общим силуэтом «Тандерболта», а сейчас он выпирал могучим горбом и смотрелся чуждым предметом, несовместимым с общими обводами истребителя. Пока военнопленные работали, я наблюдал за их работой и одновременно размышлял о том, почему белобрысый ошибся в моем воинском звании. При этом, хотел бы заметить, что белобрысый парень своим типичным овалом лица кого-то мне напоминал. Мысль мелькнула и пропала, это дала о себе знать память Зигфрида Ругге, по которой пришелся основной удар энергетического излучения при первой моей встрече с этим истребителем. Так вот, эта память говорила о том, что этого парня зовут Иван и мы неплохо провели с ним неделю в Киеве в ожидания прибытия новых истребителей для моей эскадрильи.

Военнопленные докопались до кабины истребителя, и в ней через остекление, залитое кровью, просматривалось тело человека. Иван был опытным «кладоискателем», к этому времени из подручных материалов он соорудил себе заостренную с обоих концов тяжелую железную палку, которая по-русски называлась «лом». Одним ударом этого лома он вдребезги разбил стопорящий механизм фонаря и отодвинул его назад. Перед моими глазами предстала женщина в шлемофоне и летном комбинезоне с множеством молний, карманов и застежек на кнопках. Она тяжело откинула голову на изголовье бронеспинки своего сиденья-ложемента, и сейчас ее глаза ничего не выражали. Женщина была мертва. Пулеметная пуля, может быть, выпущенная пулеметом моей машины, прошла под щекой и вдребезги разнесла затылок. Военнопленные хотели вытащить пилота из кабины и ее тело положить на землю, но я не разрешил. Что-то в глубине мой души требовало, чтобы я особо не беспокоил пилота этого истребителя и как можно быстрее покинул бы место гибели женщины-пилота.

По остаткам крыла я подобрался ближе к кабине и взглянул на приборную доску истребителя, как таковой ее не существовало, не было рычага, штурвала или джойстика для пилотирования этой машины. Не было даже педалей. И тогда память напомнила, на этот раз моя память полковника Барка, напомнила мне, что это за истребитель был передо мной. Это была ухудшенная копия космического истребителя, который в свое время я изобрел и подарил своему сыну Артуру. Больше здесь было нечего делать. Осторожными движениями рук я расстегнул шлемофон и стал осторожно стягивать его с головы мертвого пилота. Когда работа была завершена, я нажал ладонью большую красную кнопку под правой рукой женщины и тяжело спрыгнул с остатков крыла истребителя на землю.

— Нам нужно как можно быстрее покинуть это место, Иван, — сказал я без акцента белобрысому парню на русском языке, по всей очевидности, этот язык когда-то был моим родным языком. — Через пять минут здесь не останется ничего живого.

Мы уже подбегали к маленькой немецкой деревушке, когда за нашими спинами тяжело ухнуло. Теперь никто не увидит и не заинтересуется странно оформленной кабиной пилота североамериканского истребителя Р-47 «Тандерболт» с бортовым номером 109-99-9 US Army.

Подполковник Динго прилетел за мной на «Шторхе» через два часа. Ивану я дал немного денег и показал маршрут следования до Швейцарии, где договорились встретиться через неделю.

Глава 10

1

Я и не думал, что Лиза сумеет на ту небольшую сумму денег, которую я выделил ей, купить такой респектабельный дом, да еще и в таком замечательном районе Лозанны. Кругом располагались красивые одно- и двухэтажные домики, разделенные между собой низкорослым кустарником. Такси остановилось по адресу «улица генерала Гюсана 47», и я, расплатившись с водителем, с легким чемоданчиком вышел на тротуар и осмотрелся кругом. Через деревья, росшие на противоположной стороне улицы, проглядывалась поверхность Женевского озера, а за моей спиной располагался двухэтажный дом, аккуратно облицованный серым камнем. С виду этот дом ничем не отличался от крестьянских домов в деревушках, расположенных в Альпах и на низменностях Швейцарии. Но в нем явно ощущалось чувство собственного достоинства: своими зеркальными окнами он строго посматривал на соседние дома.

Перед домом зеленела лужайка с идеально подстриженной травой, а к двери дома вела красная дорожка из кирпичной крошки. Улица была тихой, здесь не было видно людей, даже не слышно движения транспорта, несколько «феррари», «майбахи» стояли припаркованными перед домами своих владельцев. В этой Швейцарии дышалось легко и свободно, не было ничего, что напоминало бы о продолжающейся в Европе мировой войне. Лиза появилась на крыльце дома и остановилась в ожидании, когда же я наберусь смелости и приближусь к ней. Но я продолжал топтаться на одном месте, стараясь привыкнуть к тому, что впервые за много времени мне не надо больше спешить, что я не услышу сигналов боевой тревоги и не буду взлетать навстречу самолетам противника. Все это так глубоко врезалось в мою душу, что сейчас с трудом мне верилось в то, что этого больше не случится, я больше не буду рисковать своей жизнью во имя неизвестно чего. Я хорошо понимал, что со стороны это, возможно, и выглядело очень глупо и, наверное, по-детски наивно, когда здоровый как бык мужчина топчется на одном месте и боится зайти в дом, на пороге которого его ждет красивая женщина. Но в этот момент я ничего не мог поделать с собой. В конце концов Лиза не выдержала моего топтания на месте, павой прошлась по дорожке, бросилась на шею и принялась целовать, затем, взяв меня за руку, как мальчишку, повела за собой в дом.

Внутри дома все блестело и сверкало порядком и чистотой, большая гостиная зала на первом этаже имела полированный мозаичный пол, полы спален на втором этаже были покрыты коврами с высоким ворсом, кухня и столовая на первом этаже имели ламинированные полы. А порядок в доме был чисто немецким, каждый предмет мебели располагался на том месте, где он и должен был находиться. Мебель подбиралась с маниакальной тщательностью, и каждый ее предмет имел должное местонахождение. Когда я переступил порог этого дома, то сразу подумал о том, что зря согласился на предложение Лизы и приехал сюда. В телефонных разговорах, настаивая на моем посещении этого дома, Лиза неоднократно упоминала свое желание вернуть деньги, которые я ей одолжил. Часть денег, оставшуюся после покупки дома, она вложила в акции некоторых авиастроительных компаний, а на то, что осталось, приобрела чулочную фабрику. Это я ей посоветовал купить фабрику, помня о том, какой бум начался после этой войны с модой у женщин.

Уже лежа в ванной с горячей водой, отмокая после долгой дороги по Швейцарии, я дремал, прикрыв глаза, чувствуя, как разливается по телу невиданное наслаждение, думая о последних днях и часах в рейхе. Подполковник Динго прилетел за мной уже через час после звонка, я попрощался с семьей, торжественно пожав руку деду, главе семейства. В полку меня ожидала приятная неожиданность. Полковые медики вспомнили о моем существовании и решили, по совету и под руководством оберштурмбанфюрера Монке, подвергнуть меня тщательному медосмотру. Чего они только ни делали со мной — крутили, вертели, заглядывали в рот и в… задавали глупейшие вопросы о самочувствии. Медики удовлетворились осмотром и отстали, а Монке так и не удовлетворился положением дел и потребовал от полковника Цигевартена отправить меня и Динго на лечение не в Швейцарию, разумеется, а в столицу рейха, в штаб-квартиру его организации. На удивленное восклицание Арнольда о том, что он никогда не слышал о методах лечения, которые практикует служба безопасности рейха, Монке вынужден был проворчать, что эта методика применяется, когда лечить людей обычной медициной уже поздно.

Одним словом, на следующий день рано утром связной самолетик «Шторх», который пилотировал подполковник Динго, взлетел и взял курс на Швейцарию, границу которой пересек на второй час полета. Мы приземлились в международном аэропорту Женевы, наш самолетик закатили на площадку, где стояли малотоннажные самолеты, а нам сказали: «Вы свободны, господа, и можете звонить за один-два дня до вылета». Мы тогда были в своей изумительной военной униформе с погонами полковника и подполковника на плечах, люди оглядывались и с глубоким интересом смотрели нам вслед. Я на секунду представил, как в этом мундире и при медалях вхожу в дом Лизы и она падает в обморок от удивления. Заржал, словно застоявшийся сивый мерин, и тут, в аэропорту, нашли небольшой бутик с красивой владелицей и поставили перед ней задачу — переодеть нас в приличную гражданскую одежду. С собой наличных денег еще не было (пара тысяч рейхсмарок не в счет), поэтому пришлось обходиться тем, что было в наличии — приличной рубашкой, полотняными брюками, кожаной курткой и сандалетами на босу ногу. Сейчас Лиза названивает по знакомым портным и приглашает их в гости для срочного пошива приличной одежды.

Я не заметил, как заснул. Не знаю, сколько времени длилось это блаженство — спать в горячей ванной, но проснулся только для того, чтобы помыться, вытереться полотенцем и голышом нырнуть в гигантскую постель. Ночь пролетела словно один миг.

Утром меня разбудила Лиза и сказала, что меня ждут. Только я вышел из спальни, как на меня напала свора портных, которые измеряли длину рук и ног, толщину шеи и все тщательно записывали. Правда, особо долго они меня не мучили, получив необходимые данные и выяснив мои любимые цвета, они разбежались по своим мастерским, пообещав к вечеру доставить пошитые вещи. Есть мне особо не хотелось и, налив себе большой бокал апельсинового сока, я сел за телефон, мне нужно было срочно переговорить с парой человек, с которыми прежде только поддерживал связь по электронной почте.

Люди оказались на местах, и мы быстро договорились по принципиальным вопросам. Мне всегда нравилось общаться с людьми, которые понимали тебя с полуслова, и если они могли чем-либо помочь тебе, то быстро соглашались и при этом подсказывали, как лучше всего это сделать. Первым делом мне нужно было выбраться из Швейцарии в большой мир. Если бы я был один, то изменение своей личности и превращение, скажем, в глубокого старика без особых проблем позволило бы мне это сделать. Но с собой я собирался забрать Ивана и Динго, что наверняка привлекло бы внимание службы безопасности рейха, которая скоро будет землю рыть в поисках меня и Динго. Я даже предполагаю, что оберштурмбанфюрер Монке уже прибыл в Женеву и готовится приступить к нашим поискам, чтобы держать под своим надзором наши дальнейшие действия.

Лиза находилась на кухне. Когда я туда вошел, то она стояла спиной ко мне и миксером что-то смешивала в алюминиевой кастрюльке. Я обнял ее за плечи и поцеловал в шею, женщина, отклонив голову ко мне, предоставляла большее пространство для поцелуев. Я крепко прижал ее к себе и стал нашептывать ей на ушко, но не слова любви, а говорил ей о том, как ей следует поступить, и первым делом она должна как можно скорее покинуть этот дом. Лиза вздрогнула и хотела отрицательно замотать головой, но я не позволил ей этого сделать. Еще плотнее прижал ее к себе, а губами впился в основание такой красивой и нежной женской шеи. Когда Лиза прекратила от меня отбиваться и стала отдаваться моим ласкам, я начал ей нашептывать инструкции по ее дальнейшему поведению. Очень неохотно женщина в конце концов согласилась с моим предложением, зло швырнула кастрюльку в мойку и побежала наверх одеваться. Вскоре я был один во всем доме. Вернулся в спальню, нашел вещи, в которых я появился в этом доме, и натянул их на себя. Настало время встречаться с Иваном.

Таксист доставил меня до парка. Когда я вышел из такси и направился к городскому парку, то от злости присвистнул. Хорошенькое же местечко я выбрал на карте Женевы, и этот сквер своим друзьям предложил использовать в качестве места нашей встречи! Я полагал, что женевские городские скверы, как и в рейхе, имеют много деревьев и не просматриваются насквозь. А этот парк на улице Уилсона представлял собой асфальтовый пятачок с двумя-тремя огороженными деревьями и лавочками вокруг них, и все, что в нем происходит, было видно с любого места, мне не нужно было даже заходить в него. На этом пятачке, разумеется, не было видно ни одного старичка или старушки, которые вышли подышать свежим воздухом, а только две фигуры. Магическое зрение позволило мне мгновенно распознать в старичке, который в полном одиночестве читал газету на одной из лавочек, подполковника Динго. Но как я ни старался, найти Ивана так и не смог. В парке больше никого не было. Динго уже поднимался и, оставив аккуратно сложенную газету на лавочке, направлялся ко мне. Еще на подходе Динго мысленно поинтересовался, не ожидаю ли я встречи еще с одним человеком в этом сквере. Получив утвердительный ответ, он попросил меня заказать такси, человек присоединится к нам в момент посадки в это такси.

Улица Уилсона была загруженной городской артерией, и такси появилось по первому же взмаху руки. Я помог «старичку» Динго забраться на заднее сиденье и не успел закрыть дверь такси, как рядом с ним уже сидел здоровый парень в рваном обмундировании немецкого солдата. Таксист дернулся сказать что-то по этому поводу, но Динго успел до разворачивания скандала воздействовать на разум таксиста. Тот снова дернулся, обмяк телом, и с этого момента все его внимание было сосредоточено на управлении автомобилем. Он довольно-таки быстро доставил нас до дома Лизы и тут же рванул с места, так и не получив положенной оплаты. Не надо было быть провидцем, чтобы догадаться, что так мчаться таксист будет до первого же таксофона, у которого остановится, чтобы сообщить полиции о подозрительных людях. У нас оставалось мало времени, до приезда полиции мы должны были привести себя в порядок и переодеться, чтобы в следующей стране нас не встречали бы с оружием в руках.

Заказанную одежду уже доставили, поэтому Ивана я сразу же отправил в ванную комнату мыться, бриться, стричься. Одним словом, приводить себя в приличный вид. Динго снова превратился в молодого и полного здоровья парня, он немного устал, проведя ночь с владелицей бутика международного аэропорта Женевы, но это была приятная усталость. Полиция появилась, когда Иван еще сбривал щетину со своего лица. Ему требовалось еще несколько минут, чтобы и подстричься, а затем мы могли пускаться в бега. Трое полицейских подошли и постучали в дверь дома, но они меня уже мало беспокоили. На сцене появились новые люди, которые больше походили на мордоворотов из службы безопасности рейха, но оберштурмбанфюрера Монке среди этих амбалов не было. Я уж было успокоился и хотел пойти переговорить со швейцарской полицией, когда заметил черный «майбах», припаркованный на противоположной стороне улицы. Монке пристроился на заднем сиденье, и наш дом рассматривал в бинокль. Увидеть, что происходит внутри дома, сквозь зеркальные окна этот человек, разумеется, не мог, но не отрывался от бинокля и что-то постоянно бубнил в микрофон рации.

Иван наконец-то закончил приводить себя в порядок, приличная одежда превратила его в обычного гражданина, который уже ничем особо не обратит на себя внимания. Звонки и стук в дверь полицейских продолжались, я приказал своим приятелям собрать новую одежду и перенести ее в автомобиль, который стоял в подземном гараже. Лиза не любила машин, она всегда говорила, что любит, когда мужчина за рулем, а она пассажир его автомобиля. Поэтому я очень надеялся на то, что соседи этого дома, когда их расспрашивала полиция или люди Монке, не упоминали о существовании гаража и автомобиля в нем. Иван быстро вернулся и сказал, что все в порядке, что Динго прогревает автомобиль и что мы можем покинуть дом в любую минуту.

Швейцарские полицейские в этот момент возвращались к своему автомобилю. По законам Швейцарии, они не имели права вторгаться в дом, если хозяев нет дома, по всей очевидности, в автомобиле они решили дождаться возвращения Лизы и переговорить с ней. Но буйволы Монке не обладали таким разумом и решили в нарушение всех законов Швейцарии взять дом приступом. С разбегу один из них каблуком ботинка врезал по двери в районе замка, но то ли дерево полотна двери было хорошего качества, то ли замок был отлично сработан, и дверь не открылась. Я так и не узнал, с какого удара эта замечательная дверь поддалась агрессору, так как в этот момент спускался вниз по узенькой лестнице в гараж. «Феррари» едва слышно урчал мотором, Иван сидел за рулем, прямо за его спиной вторая дверь заднего сиденья была приоткрыта явно для меня. Когда я плюхнулся на свое сиденье, начала открываться дверь гаража, Динго сунул мне в руку «Вис 35», а я захлопнул дверь.

Я зря надеялся, что такой служака, как оберштурмбанфюрер Монке, не знал о существовании подземного гаража и автомобиля в нем в доме Лизы. Четыре автоматчика встретили наш автомобиль выстрелами в упор. Я едва успел поставить магический щит.

2

Наш «Арадо 240» заходил на посадку в международном аэропорту Мадрида. За штурвалом с момента взлета и на протяжении всего маршрута перелета, проходившего через Францию, находился Динго. «Арадо» был замечательным немецким двухместным истребителем с двумя реактивными двигателями, но этот проект был еще не совсем до конца доработан, и его не запускали в серию, хотя армия его использовала в специальных операциях. Весь перелет из Швейцарии до Испании мы провели на высоте в десять тысяч метров над уровнем моря и летели со скоростью почти шестьсот километров в час. В аэропорту Мадрида мы планировали провести около часа. Не собираясь покидать зону прилета аэропорта, чтобы лишний раз не проходить паспортный контроль, так как и паспортов у нас еще не было, и мы не хотели демонстрировать агентам секретных служб свои лица и оставлять отпечатки пальцев. Нам нужно было только перейти из одного самолета в другой, чтобы продолжить свой путь в Англию, что заняло бы от силы полчаса времени.

Когда шасси «Арадо 240» покатилось по бетону взлетно-посадочной полосы, то впереди мы сразу же увидели небольшой грузовичок зеленого цвета, который, по всей очевидности, ожидал нашего прилета. Как только наш тяжелый истребитель к нему приблизился, то водитель грузовичка начал медленно двигаться, показывая нам дорогу. Вначале он ехал по взлетно-посадочной полосе, затем съехал с нее и направился к одному из ангаров, возвышавшихся в конце летного поля. Динго, чертыхаясь, погнал «Арадо 240» в ангар сразу же вслед за грузовичком, двери помещения тут же начали закрываться. Когда створки дверей сошлись, мы покинули «Арадо», мы с Иваном начали разминать ноги рядом с крыльями истребителя. Очень тяжело было сидеть вдвоем на одном сиденье все три часа перелета, тем более что оба мы не тонкого телосложения. К нам подошел маленький испанец в измазанном маслом синем комбинезоне и что-то быстро заговорил на испанском языке.

Вот этого я никак не ожидал: я забыл, что в Испании большинство людей говорит на испанском языке, и не подумал о переводчике. В принципе, нам этот переводчик был нужен всего на одну минуту, чтобы узнать, как там наши документы и где самолет, на котором должны были перелететь в Англию. Что касается самолета, то вопрос был ясен: в углу ангара стояла хищная стальная птица, в которой я узнал тяжелый британский истребитель-бомбардировщик «Bristol Blenheim Mk.IF», но вот что касается документов, то это дело серьезное. Без хорошо оформленных документов и паспортов нам в Англию соваться не стоило, их «Интеллидженс сервис» работала очень эффективно. Видя, что мы его не понимаем, испанец заговорил по-немецки, на нашем родном языке, но его произношение было таким, что только Господь Бог мог бы его разобрать, да и Иван, что он там тараторил. Иван перевел нам слова этого испанца на понятный немецкий язык. По словам перепачканного в моторном масле испанца получалось, что наши документы еще везут из Мадрида и нам придется немного подождать, пока их не доставят на место.

Под вечер, когда испанское выражение «немного подождать» переросло в часы ожидания, но с нами так ничего и не происходило, я решил предпринять кое-какие превентивные действия. Динго с Иваном не вылазили из кабины «Bristol Blenheim Mk.IF», о чем-то там шепотом переговаривались, видимо, изучали устройство британского истребителя и механизм его пилотирования. Подполковнику Динго все больше и больше нравились такие дела, да и мой русский друг Иван проявлял большой интерес к истребителям и авиации в целом. Я подошел к испанцу, который возился с инструментами на своем слесарном верстаке, но этот раз даже не попытался заговорить с ним, а мысленным щупом проник в его сознание, чтобы выяснить, почему так затянулось прибытие из Мадрида наших документов. Щуп легко проник в зону передней и задней мозговых извилин испанца. Мне так и не потребовался переводчик с испанского на немецкий язык, человеческие мысли не нуждаются в переводах, с громадным удивлением я узнаю, что документы давно готовы и находятся у испанца в правом грудном кармане рабочего комбинезона. А сам испанец — это не тот испанец, с которым мы должны были встретиться. Тот испанец, с которым мы должны были встретиться, за пару минут до нашей посадки в аэропорту Мадрида выстрелом в голову был убит агентами Гражданской гвардии внутренних дел Испании.

Видимо, «не тот испанец», увидев удивленное выражение моего лица, что-то заподозрил и рванул в сторону, на бегу пытаясь поднести ко рту какой-то непонятный предмет. Но мой мысленный щуп слегка переместился в зону мозжечка его головного мозга, и обездвиженный испанец с тихим стуком, когда его голова соприкоснулась с асфальтобетоном пола ангара, завалился на пол. Я подошел к нему, залез в его карман и достал пакет с документами. Раскрыл первый английский паспорт, с фотографии которого на меня смотрел белобрысый британец с овальным славянским лицом в форме капитана инженерных войск британской армии. Иван выглядел настоящим британским капитаном-сапером, но вот только — этот овал лица… Динго стал самым младшим в нашей группе по чину, всего лишь капралом британской армии, а я вот как был полковником, так им и остался. Только мне очень не понравилось, что о нашей группе кому-то стало известно и что нас теперь будут пытаться поймать все европейские секретные службы. Мне они не были страшны, но я не хотел подвергать малейшей опасности своих знакомых, товарищей и друзей.

После минутного раздумья я все же решил продолжить наше бегство в Британию с этими теперь известными всему миру секретных служб документами. Я чувствовал, что мое пребывание в этом мире подходило к концу, князь Оболонский несколько раз пытался связаться со мной и переговорить. Пока я не спешил разочаровывать его и сообщать ему, что не стану преемником на его посту Главного Хранителя замка времени, поэтому и не спешил отвечать на его вызовы. Подполковника Динго ожидало великое будущее, он примет активное участие в процессе воссоздания единой Германии, станет ее третьим и самым влиятельным канцлером, а потом ему придется снова подрабатывать на меня в качестве главнокомандующего легионами моей Империи. Я только пока еще не знал, что делать с Иваном, уж очень мне не хотелось предлагать ему пост главного палача своей Империи, министра внутренних дел, на этом посту он мог натворить таких вещей, что бессмертия не хватит в них разобраться. Ну да хорошо, к планам на будущее вернемся несколько позже, когда посетим этот британский городок и переговорим с капитаном Рокфеллером, который так эффективно стал использовать свой дар. В мире все так перепутано, что не знаешь, с кем лучше иметь дело: то они вдруг оказываются твоими родственниками или близкими друзьями, а то — простыми знакомыми, которых нельзя касаться из-за того, что нельзя прерывать их линию жизни, иначе твои родители не встретятся и не зачнут тебя.

В этот момент оглушительно заревел двигатель истребителя «Bristol Blenheim Mk.IF», это подполковник Динго решил прервать мои размышления, к которым сам так внимательно прислушивался, и напомнить, что настала пора бежать в Британию. А за дверьми ангара рота Гражданской гвардии министерства внутренних дел Испании приготовилась к открытию огня на поражение… Они сделают глупость, если откроют огонь, так как еще не встречались с министром внутренних дел моей Империи Иваном, который уже сейчас поступил подло по отношению ко мне — без разрешения занял мое место второго пилота, а мне придется четыре часа полета просидеть на острых коленях этого бывшего военнопленного.

Примечания

1

Маки — подпольная агентурная и диверсионная сеть Сопротивления, созданная союзниками на территориях, оккупированных войсками рейха.

2

«Бисмарк» — линейный корабль рейха, один из самых известных немецких кораблей Второй мировой войны. Назван в честь первого канцлера Германской империи Отто фон Бисмарка. Во время рейда в мае 1941 года в Датском проливе потопил британский флагман, линейный крейсер «Худ» (HMS Hood), после чего превратился в постоянный предмет охоты британского флота.

3

Ju-87 — основной пикирующий бомбардировщик Люфтваффе Третьего рейха.

4

Courageous, Furious, Glorious — крейсера серии «Балтийская волна» королевских ВМС Великобритании. Вступили в строй в 1916–1918 годах.

5

США официально вступили в войну с рейхом 9 декабря 1943 года.

6

Наиболее часто используемая ставка фюрера в Герлицком лесу Восточной Пруссии.

7

Офицеры СС.

8

Легион «Кондор» — добровольческая германская военно-авиационная часть; соединение военной авиации нацистской Германии; подразделение Люфтваффе, которое было отправлено для поддержки в испанской гражданской войне националистов Франсиско Франко. Легион состоял из четырёх эскадр бомбардировщиков (12 бомбардировщиков в каждой) и четырех эскадр истребителей. Также в состав легиона входили отряды противовоздушной (ПВО) и противотанковой (ПТО) защиты.

Content

Валентин Егоров
АС ТРЕТЬЕГО РЕЙХА

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

5

Глава 3

1

2

3

4

5

Глава 4

1

2

3

4

Глава 5

1

2

3

4

5

Глава 6

1

2

3

4

Глава 7

1

2

3

4

Глава 8

1

2

3

4

Глава 9

1

2

3

4

Глава 10

1

2

Примечания