От Белого моря до Черного

I. СТОЛИЦА ЛЕСНОГО КРАЯ

Это север?

Рассказывают, что один англичанин, приехав как-то по делам в Париж, застал там дождливую погоду. Когда ему спустя несколько лет снова пришлось быть в Париже, опять шел дождь, и англичанин написал в своих путевых заметках: «Франция — ужасная страна, там непрерывно идут дожди».

Нечто подобное могло бы случиться с теми, кто побывал на нашем русском севере летом 1959 года. Такого сухого и теплого лета здесь не бывало чуть ли не с 70-х годов прошлого века. Весной после сева, как по заказу, выпали осадки, а потом установилась ясная и теплая погода, и даже в тех районах, где значительную часть зерновых обычно убирают зеленой массой на силос, в этом году сняли хороший урожай спелого зерна.

В Архангельске, как и во всей приморской полосе, не обошлось, конечно, без дождей, но в общем и здесь выдалось редкостное лето.

Может быть, отчасти поэтому знакомство с севером сразу опрокинуло все наши прежние представления о нем. Где затяжные моросящие дожди, где обложные серые густые облака, где однообразная унылая низменность, представление о которой создает разлив зеленой краски на школьной карте, где хмурая непроходимая дремучая тайга? Ничего этого мы не видим. Окрестности Архангельска смело поспорят и с Подмосковьем и со многими другими воспетыми за красоту местами.

Чего стоит одна Северная Двина! Могучий спокойный поток, издали серый, а вблизи с золотистым отливом, омывает два совершенно непохожих друг на друга берега — правый высокий, холмистый, одетый растительностью, с белыми пятнами известняковых обнажений, левый отлогий, травянистый, широкими террасами уходящий в синюю лесную даль. Впрочем, и левый берег кое-где бугрится высокими кручами, которые обращены к воде песчано-глинистыми обрывами. Река ветвится рукавами, но только с высоты видны острова и протоки, а если стоишь у воды, то какой-нибудь низменный островок представляется берегом, и лишь когда покажется вдруг за лугом движущаяся пароходная труба, соображаешь, что там главное русло — фарватер.

Никакой особой северной суровости не заметно и в облике самого Архангельска. Это город по преимуществу деревянный, только в центральной части преобладают каменные здания, но ведь у нас и в средней полосе немало городов подобного типа. Если сравнить его основное ядро с каким-нибудь среднерусским городом на хорошо известной реке, то обнаружится больше сходства, чем различия. И тем не менее у Архангельска есть яркие особенности. Но связаны они не столько с его географической широтой — всего 200 километров от полярного круга, — сколько с его ролью столицы лесного края, к тому же стоящей у выхода в океан.

Из окна нашего номера в гостинице виден один из самых оживленных перекрестков Архангельска — угол проспекта П. Виноградова (так называется главная улица) и Поморской. Напротив нас «Гастроном», под нами «Универмаг», на Поморской целая вереница магазинов, а немного дальше, вправо по набережной, центральный рынок. День воскресный, и улицы запружены народом. Много приезжих из окрестных деревень. Отличаешь их не по одежде — в воскресенье теперь везде одеваются по-городскому, — а по тому, как побаиваются они автомобилей и трамваев, да еще по той особой суетливости, которая выдает стремление везде успеть. Приехали они в большинстве не на поезде и не на автомашинах, а на теплоходах и катерах: селения расположены преимущественно по Северной Двине, на ее берегах и островах дельты. Речной транспорт служит здесь главным средством пассажирского сообщения, а в последнее время с ним все больше конкурирует воздушный.

Выходим на улицу. Безраздельно господствует северный говор. Окая, с особой, неподражаемой музыкальной интонацией и частичкой «дак» в конце фразы говорят как приезжие, так и горожане.

На центральной площади большой сквер со множеством красивых цветников и густыми деревьями. Напрасно вы искали бы здесь северной экзотики; тут увидите рослые тополи, стройные липы и густой кустарник акации. Так и хочется спросить прохожего: «Скажите, пожалуйста, а где же тут, собственно, север?».

Сверкнула гладь реки. На берегу в небогатом опрятном скверике высится памятник Петру I. Великий реформатор Руси побывал здесь трижды: в 1693, 1694 и 1702 годах. Последний свой кратковременный визит царь посвятил весьма узкой задаче: он лишь поддал жару строителям Ново-Двинской крепости, предназначавшейся для обороны устья Северной Двины от шведов. Но первые два приезда сыграли большую роль как в жизни Петра, так и в судьбе Архангельска. Здесь молодой царь — в 1693 году ему было всего двадцать один год — впервые наяву увидел море и морские корабли, отсюда он совершил свое первое морское плавание, здесь по его указу была заложена первая в России судостроительная верфь, на ней построен и при участии Петра спущен на воду первый морской корабль.

Правда, впоследствии Петр отвернулся от Архангельска: прорубив другое, более широкое окно в Европу, он жестоко ограничил торговлю через архангельский порт, а затем и вовсе запретил ему всякий вывоз. Петр был нетерпелив, он не мог ждать, пока неповоротливое российское купечество осознает преимущества нового порта. А может быть, он предчувствовал, что век его короток и что после него долго еще некому будет толкать с такой силой тяжелый на ходу воз российской экономики, и стремился придать ему как можно большее ускорение… Так или иначе, морская торговля была направлена через Балтику, а северодвинские промыслы захирели, и закрылась даже корабельная верфь, детище Петра.

Вдоль набережной массивная серая балюстрада. Выдержанная в классической пропорции, она с десяти шагов выглядит, как каменная, и лишь когда подойдешь вплотную, выясняется, что она из дерева и окрашена масляной краской. Много гуляющих. Влюбленные пары, опершись на широкие перила, мечтательно глядят на просторы Северной Двины, по которой даже в этот нерабочий день то и дело проплывают большие суда, снуют катера и буксирные суденышки.

Вдоль набережной на несколько сот метров тянется широкий песчаный пляж. В прилив он сужается — это видно по полосе сырого песка и лужицам воды в углублениях. На нем скамейки и грибки, стойки с кронштейнами, где висят спасательные круги и инструкция по спасению утопающих. Такой пляж вы можете увидеть на Москве-реке и на Волге, под всеми широтами, вплоть до Астрахани.

Сегодня погода, как почти всегда в воскресенье, подвела (а где она не подводит!). Северо-западный ветерок прохладен, солнышко, светившее с раннего утра, теперь лишь изредка выглядывает из-за негустых облаков. И все же энтузиасты еще на что-то надеются. В купальных костюмах в одиночку и небольшими группами они сидят или бродят, верные своему намерению провести этот дель по-летнему. На ступеньках деревянной лестницы, ведущей к набережной на пляж, три молоденькие девушки смешливо и суматошно спорят вполголоса: спускаться или вернуться? Загорелый юноша, устроившись на скамейке в позе, достойной резца древнегреческих ваятелей, всем своим видом выражает решимость оставаться на своем посту, даже если пойдет снег. А на соседней скамейке толстячок средних лет уже натягивает поспешно рубашку и брюки…

Есть такой способ ознакомления с городом: сесть где-нибудь в трамвай или автобус и ехать из конца в конец, а затем по другому маршруту… Трамвайные маршруты в Архангельске длинны, и все же для того, чтобы пропутешествовать через весь город, вам придется ехать «на перекладных», то есть пересаживаясь с одного номера на другой. Город вытянулся вдоль правого берега Северной Двины, к большой невыгоде для своего облика: хотя по численности населения Архангельск на 40—50 тысяч превосходит такие города, как Рязань или Курск, вам хочется сравнить его самое большее, например, с Рыбинском, а то и с Кимрами или Кинешмой, ибо, удаляясь от реки, вы даже в центральной части города после набережной и параллельной ей главной улицы через несколько кварталов попадаете на огороды или в заболоченный лесок. Зато пройти город за один день от южной околицы до северных пригородов под силу разве что хорошему скороходу.

Трамвай везет нас на юг. Минуем речной вокзал и вскоре оказываемся на Ленинградском проспекте, одной из длиннейших улиц города, которая выводит на Ленинградский тракт. Чем больше остановок остается позади, тем больше своеобразия. Вот ряд одноэтажных деревянных домов прерывается, и мы видим забор, а за забором высокие штабеля пиленого леса, невероятное множество штабелей, выстроенных ровными кварталами, подобно настоящему городу. Вот снова одноэтажная застройка, а далее кварталы двухэтажных брусчатых домов — жилой фонд какого-нибудь из многочисленных лесозаводов. То там, то здесь мелькают английские надписи «no smoking»: курение — большая опасность для деревянного города со множеством лесоскладов, а иностранные гости появляются всюду вдоль судоходного рукава Двины.

А вот и главная диковинка северной лесной столицы — знаменитая «мостовая». Она поразила нас еще тогда, когда мы впервые въезжали в город на автомашине.

Представьте себе, что вы едете-едете по дороге и вдруг замечаете, что не во сне, а наяву заехали в чью-то квартиру. То есть не то чтобы вас окружали комоды, стулья и семейные фотографии, но вы определенно едете по полу, самому настоящему полу из ровных, одинаковой ширины строганых досок, правда некрашеных. Вам тут же хочется куда-нибудь свернуть: просто неловко разъезжать по полу на автомобиле. И только когда грузовики и автобусы безо всяких церемоний пытаются вас обогнать, вы смекаете: значит, это все-таки улица.

Помнится, на войне деревянную дорогу называли «лежневкой». Это был поперечный настил из нетолстых бревен или «накатника», а вдоль настила лежни по ширине колеи, как на деревянных мостах. Такого типа дороги существуют и теперь во многих лесистых районах — они прокладываются через болотистые участки, где трудно насыпать устойчивое земляное полотно. Но здесь не лежни, а сплошной продольный настил. Таких «мостовых» в Архангельске десятки километров. Раньше их было еще больше, но теперь им на смену приходят бетонные плиты и асфальт. Скоро их не станет совсем, исчезнут со временем и деревянные «мостки», на многих улицах служащие тротуарами. Это правильно, деревянные мостовые — пережиток, варварская растрата древесины. И все же мы смотрим на них с невольным волнением: ведь почти такие же мостовые лет тысячу назад покрывали улицы древнего Новгорода, а чуть позднее — Москвы.

Конец старинке

Архангельский совет народного хозяйства помещается в новом красивом здании с колоннами. Длинным коридором иду в приемную председателя. Из обшитых дерматином дверей выскакивают взволнованные люди с портфелями и папками, бросают встречным на ходу какие-то восклицания, размахивают бумагами и врываются в другие двери.

Председатель совнархоза в отпуске. У его заместителя А. В. Бакланова по горло неотложных дел. Приходится долго ждать приема.

Наконец вхожу. Кабинет среднего размера, в нем карта, макеты предприятий, схемы производств — ничего лишнего. Выше среднего роста, плотный, широкий в кости человек лет, возможно, сорока, поднимается навстречу. Пожатие руки по-рабочему крепкое.

— Так, значит, вы приехали на автомашине? От самой Москвы?

— От самой что ни на есть.

— Надо будет рассказать нашим товарищам. У нас тут на машинах не ездят. Только заикнись, сразу: «Что вы, да там ни дорог, ни мостов…» Все по реке или поездом, так-то спокойней. А нам темпы нужны!

Прошу рассказать об Архангельском экономическом административном районе и перспективах его развития в семилетке.

— Хозяйство наше известное: лес! — начинает он. — Работа тяжелая, условия трудные. Но северяне — народ особый. Работящий народ, скромный…

Тот, кто начинает рассказ об экономике большого края не с цифр, а с людей, сразу внушает симпатию. Невольно всматриваюсь в моего собеседника, вслушиваюсь в интонацию. С виду Алексей Васильевич типичный северянин: широкое обветренное лицо с немного вздернутым носом, серые глаза, приветливая широкая улыбка, а главное — спокойные, чуть медлительные движения, тяжеловатая крепость во всей фигуре. Однако северянином он стал недавно: приехал из Москвы в связи с перестройкой управления промышленностью.

— …Итак, лес у нас основа всей экономики. Мы выдаем за пределы района пиломатериалы, в первую очередь на экспорт — Архангельск остается главным экспортером леса, далее целлюлозу, бумагу, немного сборных домов и мебели. В семилетке к этому добавится огромное количество тарного картона. Сейчас повсеместно много древесины расходуется на тару: ящики, бочки и прочее… Картон разной толщины позволит делать все это проще, прочней и дешевле. Основной центр производства картона будет в Котласе, мы строим там целлюлозно-бумажный комбинат, один из крупнейших в мире… В Котлас вы, кажется, не собираетесь? — спросил Алексей Васильевич с оттенком укоризны.

Мне стало неловко оттого, что мы не собираемся в Котлас. Но нельзя объять необъятное, это знал еще Козьма Прутков.

— Впрочем, сильно увеличится выпуск картона и на Архангельском комбинате. Другой важный вид продукции — это дома. В районе Плесецка создается домостроительный комбинат. Когда он вступит в строй, мы будем давать 20 процентов продукции домостроительной промышленности всей Российской Федерации. Но, пожалуй, из проблем семилетки всего важнее комплексное использование сырья. До последнего времени мы работали, можно сказать, по-старинке, несмотря на механизацию и на весь огромный количественный рост. Ежегодно добывали почти 20 миллионов кубометров древесины. Сколько, по-вашему, из этого количества мы сжигали?

— Полагаю, что много, — уклончиво ответил я.

— Хм, много!.. — Алексей Васильевич посмотрел в сторону и горько усмехнулся. — Двенадцать миллионов, вот сколько! — произнес он отрывисто и зло.

Бакланов открыто говорил о пороках и слабостях, не искал, на кого бы свалить ответственность за них. Он понимал простую истину: чтобы преодолеть недостатки, надо прежде всего их признать.

— Да, вот так-то: около двух третей добываемой древесины шло в отходы. Мириться с этим дальше нельзя. Раньше сучья сжигались на месте добычи леса. Теперь мы требуем доставки леса на нижние склады[1] в «хлыстах», с кроной. Тут сучья и кора идут на переработку в энергохимическую установку. Она выдает первичные смолы — сырье для многих химических продуктов и горючий газ.

Если удастся наладить использование отходов, то не надо будет увеличивать объем лесозаготовок, — продолжает Бакланов. — А ведь лесозаготовки — это очень трудоемкий процесс, и труд на них — тяжелый. Правда, основные операции теперь механизированы, но попробуйте разок даже просто походить, полазить по лесу, как это делают наши лесорубы день за днем, и вы поймете, что северяне хлеб свой едят не даром.

Когда он снова заговорил о лесорубах, в его голосе появились теплые нотки.

— Трудность архангельских лесов состоит в том, что лес у нас преимущественно мелкий. Где-нибудь в восточносибирской тайге одно дерево-великан свалили, вот тебе и кубометр древесины, а то и больше. Нашему лесорубу приходится порой один «кубик» набирать с 15—20 стволов. Но народ у нас крепкий, упорный и, надо сказать, смекалистый.

Подумав немного — наверное, он соображал, как бы доступнее объяснить суть дела, — Алексей Васильевич подошел к карте.

— Вот здесь, — продолжал он, — на юге области в Вельских лесах трудится лесоруб Михаил Семенчук. Это совсем еще молодой человек, ему лет, наверное, двадцать шесть, не больше…

Судя по тому, как щурился мой собеседник, прикидывая возраст Семенчука, можно было безошибочно заключить, что знал он его не по газетам. — Семенчук работал на трелевочном тракторе[2]. Бригада состояла из пятнадцати-восемнадцати человек — вальщики, сучкорубы, раскряжевщики[3] и так далее. Каждый работал за себя. Кто-то не управляется — трактористу нечего возить. Но практически каждый лесоруб умел и валить лес, и обрубать сучья, и все прочее. Значит, сказал Семенчук, можно сократить бригаду, раскладывая операции на меньшее число людей. Идея понравилась рабочим. Семенчука поставили бригадиром. Численность его бригады сократилась до восьми человек, потом до пяти и наконец в ней осталось всего трое. И как вы думаете, намного снизилась выработка на бригаду? Да, именно, на бригаду, а не на одного рабочего? Так вот, она даже поднялась! Невероятно, правда? Но факт. Трое дружных, сработавшихся друг с другом лесорубов дают больше леса, чем раньше давали полтора десятка людей.

Как тут было не изумиться! Я заметил:

— Но это, очевидно, не всякому под силу?

— Дело тут не в силе, а в сноровке. Пока еще мало кто научился работать втроем или впятером. Но к этому идет. Есть уже малые комплексные бригады, которые перекрывают рекорды, поставленные бригадой Семенчука…

Между тем накал рабочего дня нарастал. Уже не в первый раз в кабинет входили работники совнархоза, прерывая нашу беседу срочными делами. Почувствовав, что пора и честь знать, я попытался сделать какое-то заключение:

— Итак, насколько я понял, семилетка для вас — это коренное улучшение использования древесины, работа без отходов, это новые важные для страны виды продукции: тарный картон, древесноволокнистые плиты, это больше мебели, домов, целлюлозы, бумаги…

— Совершенно верно, но не только это. Мы будем облегчать труд лесорубов. Уже сейчас в большинстве леспромхозов почти не осталось ручного труда. В семилетке комплексная механизация будет завершена. Но и это еще не все. — Алексей Васильевич помедлил. — Вы бывали на лесопунктах?

— М-м… так, заезжал…

— Значит, имеете представление. Что такое лесопункт? Это, что ни говорите, глушь лесная. Конечно, есть там теплые дома, электричество, радио, достаточно продовольствия. Но людям этого мало. Мы построим благоустроенные лесные городки, покроем асфальтом улицы и тротуары, проведем газ, разобьем скверы. А потом ведь и столице нашей лесной, самому Архангельску, пора преображаться. Еще несколько лет назад тут вообще ничего не строилось, а старые дома приходили в ветхость. За последнее время положение изменилось. Вы заметили наши стройки? Это только начало. Будут целые кварталы домов, будет мост через Северную Двину, будут новые бетонированные причалы в порту. Лет через пяток Ахрангельска не узнать!..

Дерево и вода

Яркий и теплый полдень. Наш «газик» после нескольких дней неподвижности, словно застоявшийся конь, резво бежит по асфальту.

Движение умеренное. Шоферы ездят осторожно, при поворотах добросовестно огибают центр перекрестка, зато сигналят без стеснения, где надо и главным образом где не надо. Мы придерживаемся московской традиции, едем без сигнала, притормаживая в людных местах. Старушка, завидев молчком подкрадывающийся к ней автомобиль, заподозрила нас в коварном намерении переехать ее и сердито ругается по нашему адресу.

Мы едем на Соломбальский бумажно-деревообрабатывающий комбинат, известный своим крупнейшим в Европе лесопильным производством.

Лесопильных заводов в Архангельске несколько десятков, все они расположены на берегу Северной Двины или ее рукавов и все очень похожи один на другой. Такой завод разделен осевой линией на две части: по одну сторону — штабеля бревен и пилорамы, по другую — склад пиломатериалов, целый городок высоких штабелей.

Соломбальский комбинат отличается не только более сложной планировкой, но в первую очередь масштабами. Если на обычном лесозаводе имеется, скажем, четыре пилорамы, то здесь их двадцать четыре. Многие специалисты утверждают, что такое сосредоточение нерационально, и в принципе они, по-видимому, правы: создается громоздкое складское и транспортное хозяйство, непропорционально удлиняются внутризаводские перевозки и т. п. Очевидно, крупное производство не во всех отраслях наиболее эффективно.

Итак, едем. Придерживаясь трамвайной линии, чтобы не сбиться с пути, переезжаем широкую Кузнечиху по новому мосту. Своей конструкцией он напоминает московский Крымский мост, чем архангельцы немало гордятся. За Кузнечихой мы уже на острове Соломбала, расположенном между нею и другим рукавом — Маймаксой. Заметим, что жители дельт — не только на Северной Двине — к каждому рукаву относятся как к особой реке — так удобней в обиходе.

Вскоре после Кузнечихи нам встречается еще одна речка — Соломбалка, совсем узенькая и очень, если можно так выразиться, уютная. Впечатление уюта создают десятки маленьких суденышек — моторных лодок и катерков, выстроившихся по обоим берегам вплотную друг к другу. Этот москитный флот принадлежит архангельцам — страстным любителям рыбалки и водных прогулок. Некоторыми катеришками владеют несколько семей сообща, есть тут и собственность спортивных клубов… Точно такую же картину вы можете наблюдать, например, в Астрахани на какой-нибудь из небольших волжских проток или каналов.

Наконец комбинат разыскан, знакомство с его руководителями состоялось, пропускные формальности закончены, и мы идем в деревозаготовительный цех, откуда начинается производственный поток.

Вот так называемый заводской рейд. На берегу протоки стоят кабель-краны. Это гиганты, похожие на Эйфелеву башню. Они установлены на рельсах, проложенных по широкой, укрепленной бутовым камнем дамбе.

Нам не терпится подняться на эти гигантские ажурные башни и с сорокаметровой высоты окинуть взором панораму. Вид поистине захватывающий. Скольких километров достигал радиус обзора, не берусь даже гадать, во всяком случае был виден район пригорода Первомайского с его высокими дымящимися трубами. Различаем знакомые места: вот центр города, Кузнечиха и мост через нее, вот весь как на ладони — и формою похожий на ладонь — остров Соломбала, вот комбинат и его большой поселок — новенькие деревянные двухэтажные дома, деревянные мостовые, а там, где нет мостовых, — бурый покров опилок, смешавшихся с землей… В промежутках между застроенными массивами и по периферии — низина с низкорослой тайгой, зачахшей в болотистом окружении, и бледно-зеленые пространства самих болот. Здесь, вблизи устья Северной Двины, местность выглядела действительно плоской. Но самым главным, самым запоминающимся в ландшафте были сверкающие на солнце ветвящиеся рукава реки и — штабеля, штабеля, штабеля..

А внизу кипит работа. Вынутые из воды бревна кран пачками уносит в штабеля, создавая запас на зиму, когда мороз скует сплавные пути. А часть бревен, минуя склад, попадает прямо на гидролоток, и вода несет их туда, где жужжат пилы. Гидролотки — это проконопаченные и просмоленные желоба из досок. Они тянутся на несколько сот метров с поворотами и ответвлениями, позволяющими сваливать, в них бревна из различных точек склада. Гидролотки работают круглый год; зимой в них подается горячая вода, не специально подогретая, а выполнившая свою работу в цехах комбината.

Дерево и вода сотрудничают не только при транспортировке, но и во всей переработке древесины. Без огромного количества воды немыслимо целлюлозно-бумажное производство, где она обслуживает все процессы, начиная с очистки «баланса»[4] от коры и кончая производством пара, необходимого во многих операциях. Природа оказала человеку неоценимую услугу, сделав многоводные реки неразлучными спутниками лесных массивов.

Гидролотки выносят бревна на сортировочный двор — большой прямоугольный бассейн, подразделенный на несколько двориков. Отсюда бревна, рассортированные по диаметру, транспортер доставляет в распиловочный цех.

Здесь все механизировано. Весь процесс — от подачи бревен на тележку пилорамы вплоть до выдачи готовых обрезных тесин — происходит без прикосновения к дереву рук человека. Пильщик сидит на тележке; вот он переводит рычаг, на тележку скатывается бревно и тут же автоматически крепится. Он выжимает педаль, и тележка медленно подает бревно под пилы. Кажется, будто пильщик едет верхом на бревне. Минута-другая, и брус готов, горбыль проваливается вниз, в цех отходов, а брус по транспортеру передается на следующую пилораму для распиловки на заданный стандарт.

А наш «наездник» снова выжимает педаль и стремительно откатывает свою тележку назад. Снова движется бревно, и смотришь, уже следующий брус пошел на распиловку. Мне подумалось, что это зрелище очень понравилось бы детям: здесь все так наглядно, просто и ясно, а вместе с тем остроумно и весело.

Снаружи, среди штабелей, то и дело снуют автолесовозы. Это специальные автомобили, у которых груз помещается внизу, между колесами, а мотор с кабиной наверху; водитель такой машины восседает на высоте около трех метров. Когда впервые видишь автолесовоз, кажется, что это какой-то развеселившийся автомобиль озорства ради встал на ходули. Вот он наезжает на пачку досок полутораметровой высоты, захватывает ее, как будто зажимает между ног, и везет в нужном направлении.

Нам хочется вслед за автолесовозами проехать в Соломбальский лесной порт, чтобы посмотреть на погрузку иностранных судов, но дело уже к вечеру, и мы решаем посвятить знакомству с портом весь следующий день.

Если вы где-нибудь — предположим, в Одессе — спросите дорогу в порт, вам ее охотно покажут. Но если вы такой вопрос зададите в Архангельске, вас в лучшем случае сочтут шутником и весело посмеются. Порт тут везде. Вдоль правого берега Северной Двины расположены пассажирские пристани морского, а чуть выше речного пароходства, напротив — угольный порт; есть свои причалы у каждого крупного лесозавода, есть они у многих других организаций, и все это огромное и многообразное портовое хозяйство распространилось по судоходным рукавам реки на десятки километров — от Аванпорта «Экономия» на севере до пригорода Первомайского на юге. Но есть два важнейших портовых комплекса, из которых каждый в отдельности называется портом: это Бакарица на левом берегу у железной дороги, где снаряжаются суда в различные пункты Северного морского пути, и Соломбальский лесной порт, откуда в основном идет вывоз леса за границу.

На катере портового управления едем в порт Бакарицу. Удаляются каменные причалы пассажирской пристани, белый дом Управления Северного морского пароходства с его своеобразной архитектурой, позволяющей безошибочно угадать здания навигационного ведомства, будь то в Архангельске, Одессе или Ленинграде… Неподалеку от входа в гавань, точнее в протоку Бакарицы, стоят на якоре землесосы, а выше, за портом, работает земснаряд: фарватер приходится углублять ежегодно.

В порту у причалов несколько крупных судов, но никакой суеты незаметно — наверно, потому, что порт не пассажирский, а только грузовой. От складов к причалам и обратно непрерывно снуют автомашины. Портальные краны берут груз огромными партиями и опускают его в разверстые трюмы. Там, в глубине, развозя груз по трюму, бегают, как мышки, автопогрузчики, кажущиеся совсем маленькими с высоты. Их опустил туда портальный кран, он же их вытянет, когда им уже негде будет повернуться…

Красавец теплоход «Куйбышевгэс» — о его молодости говорит уже само название — идет в рейс на Дудинку. Он берет кирпич, трубы, машины и продовольствие. Грузятся суда, направляющиеся на Новую Землю, на Печору, в бухту Тикси, на остров Диксон. Лес-кругляк грузят прямо с воды — портальный кран заносит свою огромную лапу через судно.

Грузчики, загорелые, мускулистые (некоторые раздеты до пояса), деловито обрабатывают груз: снимают его с машин, компонуют сетки для крана. Как во всяком порту, народ здесь отовсюду: можно увидеть лица монгольского типа, услышать украинский акцент. Грузчики народ расчетливый — как только в подаче груза малейший перерыв, вся бригада волной откатывается в тень больших ящиков и садится отдыхать.

А поодаль стоит дежурный пожарной охраны и бдительно следит, чтоб не нарушался многократно повторенный приказ: «Курить только в указанном месте». Да, пожарная безопасность и здесь дело первостепенной важности: все из дерева. Деревянные пакгаузы, мостовая, причалы, все портовые сооружения. Специалист, дающий пояснения, говорит:

— Каждый год какой-нибудь из причалов капитально ремонтируется. Да что толку: стоит постоять нескольким сухим солнечным дням, и опять начинают вываливаться бревна. Надо переходить на камень и бетон, да инерция еще сильна. А главное — слаба еще у нас база стройматериалов. Вот уж в семилетке…

Да, семилетка много даст и порту: промышленность стройматериалов Архангельского совнархоза по плану должна вырасти почти в 3 раза, производство железобетона в 4, а сборных железобетонных конструкций и деталей более чем в 12 раз.

Территория Соломбальского лесного порта — это еще один город штабелей. Высокие, с двухэтажный дом, аккуратные, однообразные, они напоминают стандартные коттеджи, тем более что размещены они кварталами и разграничены улицами со знакомой нам деревянной мостовой. По этим улицам лихо носятся автолесовозы, везут пачки пиломатериалов к причалам, опускают их, съезжают задом и несутся за новыми. А вдоль причалов на сотни метров вплотную друг к другу выстроились лесовозы-корабли.

С мая по октябрь в Архангельск за лесом приходят десятки иностранных судов. Мы видим флаги Великобритании, Норвегии, а в другой раз могли бы увидеть французский, датский, голландский или бразильский. Это не значит, что лес пойдет именно в эти страны: например, норвежцы едва ли нуждаются в нашем лесе, зато они известны с давних времен как всемирные «морские извозчики».

У самого северного причала стоит западногерманское судно «Броок» из Гамбурга. На палубе, облокотившись на фальшборт, скучают матросы. Помощник капитана, молодой блондин с рыжеватой четырех-пятидневной щетиной, спускается по трапу, чтобы побеседовать с нами на досуге. Он здесь не впервые: еще в прошлом году «Броок» сделал несколько рейсов в Архангельск да за нынешний год вот уже второй рейс. Порядки в порту? Вполне удовлетворительные! Никаких трений с администрацией не бывает. Грузчики работают на совесть…

О грузчиках Соломбальского лесного порта действительно никто не скажет худого слова. Наблюдаем за работой одной бригады. Лесовоз оставил пачку материала и уехал. Английское суденышко, которое берет лес, совсем маленькое, его палуба лишь метра на два возвышается над причалом, и погрузка идет наиболее быстрым способом — при помощи наклонных плоскостей. С корабля подают тросы, рабочие быстро вяжут груз, стивидоры[5] пускают лебедки, и доски, подправляемые грузчиками, въезжают на палубу, а затем погружаются в трюм.

Всем этим процессом — куда поставить пачку, как ее зацепить, как развернуть — распоряжается небольшого роста щуплый человек. Он в двубортном пиджаке и рабочих рукавицах — это сочетание придает еще больше комизма его и без того комичной фигуре.

— Не бригадир ли это?

Да, действительно бригадир, и мне называют его фамилию.

— Как, тот самый, что висит на городской доске почета? — изумленно спрашиваю я, позабыв о грамматике.

Да, он самый. Сколько я ни присматриваюсь, мне трудно уловить хоть какое-нибудь сходство. Там, на портрете, выполненном черной краской по белому холсту, я видел прилизанные волосы, симметричные лацканы парадного костюма, образцово завязанный галстук, и в этом обрамлении крупное, холеное лицо с победоносным взглядом. Прочитав под портретом, что это бригадир портовых грузчиков, я представил себе мужчину громадного и грозного, внушающего окружающим робость своим видом и громовым голосом.

А тот, кого мы видели, был маленький, сухонький, быстрый на ногах, суетливый, с тонким и сиплым голоском. Нельзя сказать, чтобы слушались его беспрекословно, рабочие порой и поправляли его, бывало он и соглашался, а иногда настаивал на своем, покрикивал нестрашно и беззастенчиво бранился.

При всем том он ни минуты не оставался спокойным или невнимательным, и по тому, как быстро исчезали в недрах трюма все новые и новые пачки древесины, было ясно, что дело свое он делает пусть с виду нескладно, но с результатом отличным.

По трапу соседнего судна, тоже английского и тоже довольно невзрачного, степенно спускается капитан, прифрантившийся к походу на берег. На нем хорошо отутюженный темно-серый костюм и белая шелковая сорочка. Ему, пожалуй, за шестьдесят, у него грузное тело, тонкое белое лицо и морщинистая шея. Так толстеют к старости люди, которые мало пьют, мало едят и мало двигаются.

— Хау ду ю ду, кэптин… Вы не возражаете, если мы сфотографируем ваше судно и команду?

Мы могли это сделать и без его ведома, но хочется быть вежливым с гостями.

— Пожалуйста, сколько хотите, — равнодушно отвечает англичанин. — Команда — африканцы, — пренебрежительно добавляет он. — Не знаю, какой вам толк их фотографировать.

Африканцев на английском судне мы уже заметили раньше, но я не знал, что из них состоит вся команда. А следовало бы догадаться. Судовладельцы не любят смешанных команд, чего доброго чернокожие станут возмущаться тем, что такие же матросы, как они, только со светлой кожей, получают гораздо большую плату.

Вахтенный матрос, высокий и тонкий, длиннорукий, с тонкими кистями и длинными, как у Вэн Клайберна, пальцами, внимательно пересчитывает лесоматериал, принимая его от хорошенькой северянки в пестрой косыночке, из-под которой выбиваются золотистые локоны.

— О’кей, — говорит матрос.

Беляночка улыбается.

Но матрос не возвращает улыбку. Он насторожен, как будто бы даже испуган. Что с ним? Всего несколько минут назад, когда он стоял на палубе, мы перекинулись с ним парой веселых слов, и он приветливо улыбался. Может быть, он чувствует на себе взгляд вахтенного помощника, молча наблюдающего с мостика? А может быть, он боится фотообъектива, который способен рассказать всему свету, что он улыбался белой женщине? Я дружески протянул ему руку, он торопливо пожал ее и отошел, хотя спешить ему было некуда…

Солнце уже низко — впрочем, оно и в полдень поднималось не очень высоко. Еще раз на прощание проходим вдоль пристани. Поневоле снова останавливаемся полюбоваться великаном и красавцем норвежским лесовозом «Белькарин» из Осло. Здесь доски считает юный норвежец — краснощекий, золотисто-рыжий. Он превосходно говорит по-английски. Ему девятнадцать лет, но он уже четыре года на море. Нравится ли ему в Архангельске? Конечно, а впрочем ему везде нравится… В его глазах море, радость жизни и надежда…

Архбум

Пристрастие к сокращениям не раз было у нас замечено и осмеяно. А в сущности к сокращениям нас принуждает необходимость. Куда как просто было раньше: завел себе француз Гужон чугунолитейный завод: «У кого работаешь?» — «У Гужона». Или и теперь еще в иных местах: «У Форда». Коротко и ясно. А поди-ка придумай для каждого нашего завода, заводика, института, фабрики, артели короткое, благозвучное и осмысленное название! Нелегко.

Для Архангельского целлюлозно-бумажного комбината существует пусть не совсем понятное название, но звучное, краткое и динамичное, напоминающее работу паровой бабы на забивке сван: арх-бум!

Так вот, едем на Архбум. Везет нас совнархозовский катер с устрашающим названием «Тайфун». Вдоль правого берега тянутся чередой лесозаводы — один, другой, третий… Вертикальные транспортеры, своим устройством напоминающие черпаковые нории, вытаскивают из воды бревна и перекидывают их через себя на лежни, по которым они катятся в штабель.

Проплывают мимо большие и малые острова. У одного островка какой-то странный вид. Серый берег как будто ощетинился дикобразом, иглы расположены очень неровно, где короче, где длиннее, а местами они прилегают к поверхности, делая ее ребристой. Что за диво? Подплываем поближе и видим: это бревна. За много-много лет сплава случайные кряжи приставали к берегу и вместе с наносным песком и илом наращивали его.

Показались кабелькраны Архбума. По своей конструкции они несколько отличаются от соломбальских: главная башня вместе с машинной будкой нависает над водой. Почему же она не опрокидывается? Как мы узнали позже, ее удерживают тросы подвесной дороги, связывающие башню с задней опорой.

Пассажирская пристань Первомайского расположена у высокого обрывистого берега. Длинная лестница ведет наверх, в поселок. Лестница деревянная, но в поселке уже царствуют бетон и асфальт. Здесь можно не спрашивать дорогу на комбинат, его высокие трубы видны отовсюду.

Вот и заводоуправление. Кругленькая веселая девушка, секретарь директора, ведет нас на территорию комбината. Она гордится его огромностью. Перед нами возвышаются многоэтажные корпуса, башни необычайной формы, из корпуса в корпус переходят широкие висячие галереи, тянутся трубопроводы большого диаметра, по железнодорожным путям движутся вагоны, где-то что-то гудит, что-то пронзительно шипит, откуда-то доносится резкий удушливый запах…

— Вот сейчас брошу вас здесь и убегу, что будете делать? — пугает нас провожатая.

Она уверена, что мы, как и она, за свою жизнь ничего более огромного и повергающего в трепет не видели и что всякий, впервые сюда попавший, должен оробеть. Мы стараемся ее не разочаровывать — робеем, что есть силы. А впрочем, гордость ее основательна: комбинат и сейчас один из крупнейших в стране, а в семилетке его мощность вырастет приблизительно вдвое.

Архбум начали строить во второй пятилетке. Варочный цех, основной в целлюлозно-бумажном производстве, был пущен в 1940 году. Показать его нам вызвался ветеран комбината — участник монтажа цеха, ныне его механик В. В. Малушин.

Поднимаемся по лестнице на самый верх, где находятся загрузочные бункеры огромных закрытых котлов. Сюда подается «щепа» — древесная масса, измельченная на рубительной машине. Котлы, стоящие вертикально, как бы пронзают все этажи. Наверху очень жарко — варка происходит при температуре около 150°. С непривычки щекочут ноздри какие-то серные запахи. Нам уже объяснили, что при сульфитном способе получения целлюлозы из еловой древесины ненужные составные части растительной ткани удаляются действием водного раствора бисульфита извести и сернистой кислоты…

На каком-то из средних этажей попадаем в зал, где возле пышущих жаром котлов установлены щиты с приборами, которые отражают процесс варки и помогают регулировать его. А в самом низу под выпускными отверстиями котлов расположены огромные камеры, так называемые «сцежи». Одна из них пуста, в ней электрики что-то ремонтируют. Василий Владимирович приглашает нас заглянуть внутрь, и мы видим, что в ней свободно можно было бы сыграть в волейбол. В такие сцежи после десятичасового пребывания в котле поступает сваренная масса. Но до готовой целлюлозы путь отсюда еще долог.

Вверх и вниз по лестницам, вдоль и поперек по этажам идем мы вслед за потоком жидкой желтоватой массы, то скрывающейся с глаз в трубах и аппаратах, то текущей на виду по желобам и — да простят мне специалисты это непочтительное уподобление — деревянным корытам… В. В. Малушин расстается с нами у границы своего цеха. На прощанье он кратко резюмирует свои пояснения, делая все от него зависящее, чтобы по выходе с комбината мы умели варить целлюлозу с такой же легкостью, как уху.

Через множество операций очистки и облагораживания проходит целлюлозная масса, прежде чем поступить в сушильно-прессовые агрегаты, выпускающие готовую продукцию.

Эти агрегаты огромны — они тянутся через весь цех, называемый сушильным, и занимают в длину около 100 метров. Похожие на печатную ротационную машину, они состоят из множества медленно вращающихся барабанов или валков. Разогретые поданным во внутрь паром, валки пропускают целлюлозную массу, подвергая ее давлению. И вот мы видим готовую целлюлозу, снежно-белую, уже разрезанную на большие прямоугольные листы, сложенные высокими кипами. Чтобы получить из нее вискозную нить для корда или других тканей, ее надо будет снова растворить и пропустить через фильеры — тончайшие отверстия — нитеобразующих машин.

В этом же сушильном цехе стоит машина для выпуска бумаги, такая же огромная и в общем похожего устройства. Бумажная масса варится на такой же аппаратуре, как целлюлоза, но сварить ее гораздо проще, она не требует такой высокой степени очистки.

Теперь мы на новостройках комбината. Вот новая бумажная фабрика-гигант. Она строится новейшими индустриальными методами: только громоздкие нетранспортабельные железобетонные конструкции отливаются на месте, а в основном железобетон сборный и поступает с завода.

За обширным проемом в стене видны железобетонные колонны тетрадного цеха. А дальше расположатся сооружения для очистки отработанных вод, на которые ассигновано 25 миллионов рублей. Часть воды пойдет в гидролотки и затем обратно в системы основных цехов. Такой кругооборот уменьшит сброс, но все же в Северную Двину будут сливаться миллионы кубометров воды. Надо, чтобы от этого не страдали ее рыбные богатства и условия водоснабжения Архангельска.

На заводе древесноволокнистых плит почти все готово к пуску. Оборудование уже смонтировано, идет его наладка. Сырьем будет служить низкосортная, непригодная для целлюлозы древесина, размолотая в щепу.

К исходу дня добираемся до мебельной фабрики. Оборудование в мебельной промышленности несложное и мелкое, огромные залы выглядят пустоватыми. Впрочем, тут действительно еще много места для дополнительного оборудования. А когда проектная мощность фабрики будет полностью освоена, она станет крупнейшим производителем мебели на севере.

Ребята с «Тайфуна» встретили нас прохладно: они пришли за нами в четыре часа, мы же явились около семи. Но мы не чувствовали раскаяния. Наоборот, нам было жалко, что так мало успели повидать на этом северном гиганте, переживающем в семилетке свое второе рождение.

Москитный флот на протоке Соломбалке.

Ливень в Архангельске.

В порту Бакарица.

Вид с верхней площадки кабель-крана Соломбальского лесокомбината.

Памятник Петру I на берегу Северной Двины.

Дерево и вода.

II. АРХАНГЕЛЬСКАЯ ЗОНА ПРИТЯЖЕНИЯ

Белое море

Принято считать, что Архангельск стоит на Белом море, однако это не совсем так. Из Архангельска моря не увидишь даже с большой высоты, так же как не увидишь его ни в Астрахани, ни в Каире, ни в Калькутте и ни в каком другом городе, стоящем у вершины большой дельты (хотя в прошлом такие города действительно могли находиться на морском берегу или совсем близко от него). Чтобы попасть к морю, самое удобное поехать в Северодвинск.

Еду один — мой спутник занят сегодня киносъемкой в Соломбале. На одной из пристаней морского вокзала сажусь на теплоходик, такой же, как московский речной трамвай. Пересекаем главное русло Северной Двины и вскоре сворачиваем в Никольский рукав. Этот рукав, самый широкий и самый западный, считается непосредственным продолжением главной реки, однако он очень мелок и местами почти прегражден песчаными барами.

Сначала пейзаж привычный — причалы, лесозаводы. Потом появляются деревни, луга, заросли ивняка, стада, пришедшие на водопой. Левый берег очень низок и сильно заболочен, поселения видны только вдалеке. Но правый, островной берег достигает нескольких метров высоты и подмыт течением. Избы иногда обшиты тесом и почти без исключения под тесовой крышей. У сельских пристаней много мелких суденышек, некоторые с моторами: здесь уже есть рыболовецкие артели. Однако основной рыбопромысловый район расположен севернее, по берегу Двинской губы и дальше к Мезени. Изредка видны ботики, оснащенные парусами, но вообще парус на Северной Двине большая редкость.

Островки дробятся, они становятся все ниже. Меньше хороших лугов, меньше ивняка, все чаще видны обширные густые заросли рогоза и тростника. Когда подует моряна, северо-западный ветер с моря, острова нижней части дельты скрываются под водой. Моряна повышает уровень вод гораздо сильнее, чем приливы. Мы едем в отлив, о чем свидетельствуют торчащие из воды вехи, поставленные наклонно, по течению; в прилив их верхушки сравниваются с водой. На этих затопляемых островах никто уже не живет, однако их луговые богатства не пропадают: всюду виднеются большие стога недавно накошенного и еще не вывезенного сена.

Пассажиры немногословны, на пристанях ни сутолоки, ни галдежа. Да и некому особенно шуметь. Вот на пустынной пристани девочка лет двенадцати молча наблюдает за маневрами теплоходика, водитель которого с явной неохотой причаливает ради единственного, да еще такого несолидного пассажира. Девочка ждет с невозмутимо спокойным видом, а когда убеждается, что катер не станет задерживаться и ставить сходни, деловито примеряется, как бы ей ловчее вспрыгнуть на палубу. И только совершив свой прыжок, она тихо улыбается. Пассажиры молчат. Можно себе представить, сколько было бы ахов и охов вокруг такого происшествия где-нибудь на юге!

Тихими рукавами, старыми протоками и заводями подходим к речной пристани Северодвинска, так и не увидев моря, хотя здесь-то оно совсем близко.

Северодвинск — город молодой. Своей планировкой и застройкой он похож на десятки и сотни городов и поселков, возникавших вокруг промышленных очагов. Улицы широкие, однако их проезжая часть узковата, что стало особенно ощутимо с развитием в городе автобусного движения. В центральной части широкие газоны вдоль тротуаров, молодые посадки деревьев, многоэтажные дома… В основном город застроен двухэтажными деревянными домами. На одной из улиц внимание привлекает большое здание с высокими окнами — это лучший в Архангельской области спортивный зал.

Что же, город неплохой, просторный, чистый, со всеми бытовыми удобствами. И тем не менее при знакомстве с ним испытываешь чувство неудовлетворенности. Что-то здесь не так, чего-то не хватает… Это смутное впечатление вскоре проясняется: город не имеет своего лица! Он как две капли воды похож на любой другой, строившийся примерно в то же время. Такие же дома, такие же улицы можно увидеть в любой другой части страны от Амура до Днепра и от Невы до нижней Волги. Впечатление однообразия не скрашивают, а наоборот, только обостряют нелепые украшательские набалдашники, увенчивающие многие здания. И все дома окрашены в светлые «оптимистические» тона.

Многовековым опыт подсказал людям, что на юге, где жарки лучи солнца и редки дожди, дома надо белить, а на севере их следует отделывать материалами, устойчивыми против сырости и не меняющими свой цвет после первого дождя. Но вот кто то — теперь, пожалуй, уже забыто, кто именно — испугался, как бы скромные тона не понизили оптимизм советских людей. И стоят на фоне северного неба, неяркого даже в солнечный день, неестественно яркие белые, желтые и розовые дома, покрытые пятнами грязных потеков…

А моря пока я так и не видел. Чтобы к нему попасть, надо, оказывается, ехать на пляж. Между тем на севере начали скопляться облака. Они уже сгущаются, наползают на город. Солнце еще временами проглядывает, но обещает вскоре окончательно скрыться, и с моря — теперь уже ясно, где оно — наползает бородатая хмарь. Объясняю задачу молодому чернявому водителю такси, он косится с некоторым недоумением, но едет. Мы выезжаем за город. И вот он, наконец, выпуклый морской горизонт, всегда почему-то наполняющий душу человеческую успокоением, и силуэты рыболовных судов на нем.

На широченном очень отлогом пляже чистейший белый песок, смятый прибоем в жесткие сырые волнишки. Берег, насколько видит глаз, почти совершенно плоский, лишь на расстоянии нескольких десятков метров от воды тянется невысокая песчаная дюна с корявыми сосенками. Над западной частью горизонта сквозь неплотное покрывало облаков пробиваются солнечные лучи, и море под ними действительно белое; говорят, что в хорошую погоду оно все выглядит таким. Но сейчас в восточной части оно помрачнело, стало иссиня-черным, тучи свисают над ним рваными клочьями, ветер гонит волну — правда, мелкую, ибо и море у берега мелкое.

Погода не благоприятствует, но как можно, побывав, может быть, единственный раз за всю жизнь на Белом море, не искупаться в нем! Долго бегу по щиколотку в воде. Дождь накрапывал еще когда я раздевался, а теперь он разошелся всерьез. Слышатся раскаты грома, и молния жалит взбунтовавшуюся поверхность моря где-то не так уж далеко. Отчаявшись добраться за сегодняшний день до глубины выше колена, я ложусь плашмя в плещущиеся волны. Вода теплая, приятная, а волны слабенькие, не то что мощный черноморский прибой. Соленость воды даже у берега, недалеко от впадения большой реки, на вкус довольно высокая, во всяком случае выше, чем в Черном море.

Произведя эти важные наблюдения, я поспешил обратно, оглядываясь на вспышки молний с далеко не научным интересом. Подбираю с пляжа одежду и ботинки, влезаю в машину, и шофер немедленно трогает. Он поступает весьма разумно, ибо теперь минута промедления может дорого обойтись. Дождь превратился в сильнейший ливень, за которым ничего не видно, как в тумане. На низком, плоском, почти без уклона побережье вода стекает так медленно, что кажется, будто она вовсе не движется, покрывая равномерным слоем всю поверхность и накапливаясь в малейших ее вогнутостях. Дорога исчезла под водной пеленой, лишь едва заметно торчащие из воды бугорки по бокам разъезженной колеи указывают путь.

Маршрут автомобильного путешествия.

Благо, что шофер хорошо знает дорогу. Наша «Волга» лихо мчится, со стороны, вероятно, больше похожая на глиссер, чем на автомобиль, а шофер между тем рассказывает:

— Вот так у нас всегда: с утра солнышко, благодать, в полдень потянуло с моря, заволокло, а потом как саданет ливень!

Вернувшись в Архангельск (расстояние по прямой 30 километров), я узнал, что там не было ни одного более или менее сильного дождя, и лишь поздно вечером прошел короткий ливень. Но в другие дни в Архангельске нам приходилось наблюдать очень интенсивные короткие ливни, иногда по нескольку в день. Старожилы говорили нам, что это характерная особенность летней погоды во всей приморской полосе на много десятков километров в глубь суши.

Исакогорка

Следуя примеру большинства путешественников и прочих любознательных людей, возвращаюсь из Северодвинска новым путем — по железной дороге. Северодвинск связан с Архангельском пригородным поездом, который здесь называют «дежуркой». По случаю субботнего дня в дежурке полным-полно: одни едут на выходной день в Архангельск за покупками, другие по грибы и по ягоды, или же на рыбалку и охоту.

На маленьких станциях и разъездах с поезда сходят по-лесному одетые люди с «балагушами» за плечами. Балагуша — это фанерный короб полукруглой или полуовальной формы с крышкой, а носят его на ремнях таким же образом, как рюкзак. Бывают балагуши небольшие, а бывают и во всю спину, емкостью, наверное, чуть поменьше одной десятой кубометра. В эти короба набирают грибы и ягоды, ими же пользуются для переноски припасов все те, кто надолго уходит в лес или из далеких селений идет в город за покупками.

Вблизи Северодвинска пейзаж безрадостный: преобладают болота, кое-где с чахлым и редким ельником, с темно-серыми пятнами гнилых топей, почти лишенных растительности, — это «солоня», участки местности, засолоненные проникновением морской воды. Но чем дальше от побережья, тем чаще вперемежку с болотами встречаются леса.

Вскоре болот уже почти не видно, местность повышается и становится не то чтобы глубоко, но, если можно так выразиться, очень густо пересеченной, появляются невысокие, порой крутые холмы и холмики, разделенные ложбинами с продолговатыми озерами и речками.

Преобладают сосна и ель, часто попадаются на глаза и лиственные породы. Рядом с березой, осиной и ольхой чернеют тонкие стволы черемухи, мелькает перистая листва еще какого-то дерева со светлой корой — я стал бы утверждать, что видел ясень, если бы все литературные источники не убеждали меня в том, что этого не может быть. Возможно, это была очень рослая рябина, но ягод на ней я не приметил.

Ветка, ведущая на Северодвинск, у станции Исакогорка соединяется с основной магистралью Северной железной дороги. Исакогорка — важный узел, основной центр переработки железнодорожного грузопотока Архангельска с его портом и промышленными предприятиями. Здесь формируются составы, везущие на юг лес, рыбу, бумагу; здесь сортируются пришедшие с юга вагоны с грузами не только для Архангельска или Северодвинска, но и для портов северных морей.

У железнодорожников Исакогорки славные рабочие традиции. Они уходят своими корнями в те времена, когда трудящиеся российского Севера в боях завоевывали советскую власть. Еще в первую революционную зиму 1918 года через Исакогорку вывозили из блокированного интервентами Архангельска ценные грузы а глубь страны. Нельзя проехать здесь безразличным пассажиром, и я схожу с поезда, чтобы хоть что-то узнать о жизни и труде северян-железнодорожников.

Заместитель начальника отделения дороги, крупный немолодой человек в форменной одежде, встречает меня, запоздалого посетителя, не слишком любезно. Поначалу кажется, что он грубоват по природе, но потом становится ясно другое: этот человек дьявольски устал. Я уже хотел было оставить его в покое, но видно мои вопросы задели его за живое, и он сам продолжил разговор:

— Да, наши железнодорожники работают, можно сказать, героически. Составы возят одним паровозом такие, что раньше и двумя никто не брал. Паровозное депо Исакогорки свою семилетку берется выполнить за пять с половиной лет. Уверен, раньше выполнят. Да, с планом грузоперевозок у нас как будто бы все в порядке. Но есть некоторые «но». Они вас интересуют?

— Очень даже, — подтверждаю я. — Ведь если говорить о росте грузоперевозок отвлеченно, в абстрактных тонна-километрах, то достигнуть его очень просто: нагрузил чего попало и вози туда-обратно…

— Н-да… Этого, конечно, никто не делает, но что-то похожее иногда получается. Мы привозим груз на станцию Архангельск, оттуда по воде переправляем на правый берег, на областные базы снабжения. Там его «перелопачивают», переправляют обратно на левый берег, и мы везем его назад, в те пункты, где он нужен. Веселая карусель? Или: Северодвинску нужен уголь. Баржами по Северной Двине его привозят в Архангельск, там он переваливается на железную дорогу, и мы через Исакогорку доставляем его к месту назначения. А стоит углубить Никольское русло, пройтись земснарядом через бар — и вот вам короткий водный путь прямо до места.

— Почему же этого не делают?

— Собираются. Давно собираются.

— Скажите, неужели нет никакого органа, который имел бы полномочия просто запретить эти нерациональные перевозки. Тогда хозяйственникам, заинтересованным в доставке грузов, пришлось бы позаботиться о правильной организации грузопотоков.

— Боремся… Есть у нас грузовая служба, она занимается этими вопросами. Но таких прав, чтобы запретить, у нее нет.

— А как со встречными перевозками?

Мы уже вышли из конторы и стояли на перроне у той калитки, где моему собеседнику надо было поворачивать домой.

— Встречные перевозки тоже бывают. Возим на юг дома, а из Сухоны[6] идут дома сюда, на север. А потом предъявляют претензии: железная дорога не справляется. Но если будут только такие перевозки, без которых нельзя обойтись, тогда никто не станет жаловаться на железную дорогу.

— Скажите, а вообще нужно ли ставить задачу увеличения грузоперевозок? Может быть, следует прежде всего решать задачу их упорядочения?

— Ну уж этого я вам не скажу… Грузооборот, конечно, будет расти, раз будет расти производство и расширяться кооперирование. Но пока не изжиты неоправданные перевозки, радоваться цифрам грузооборота надо с большой оглядкой…

Интересная была беседа, но совесть не позволяла задерживать дольше этого усталого человека, теперь только, к исходу одиннадцатого часа, собравшегося домой. Я пожелал ему спокойной ночи. Он неопределенно кивнул, словно выражая сомнение в том, что ночь будет спокойной, и зашагал своей грузной усталой походкой в сгустившуюся тьму.

На Северной Двине

У каждого города, большого или малого, есть своя зона притяжения. Она охватывает не только ту местность, откуда люди могут ездить на работу, но и ту, откуда они время от времени приезжают за покупками или в театр. К зоне притяжения надо отнести также те места, откуда идет постоянный приток свежих продуктов, предназначенных для горожан.

Что касается Холмогор, куда мы собрались теперь, то они относились к зоне притяжения Архангельска, хотя бы уже по тому признаку, что Холмогорский район, известнейший в стране очаг племенного животноводства, поит двухсотпятидесятитысячное население города молоком.

Холмогоры лежат на трассе нашего движения на юг, и мы могли бы уже проститься с Архангельском. Но нам хотелось съездить так, как ездят все — по Северной Двине.

Утренний пароход показался нам слишком ранним. Взяв билет на послеобеденный рейс, мы привели в порядок наши порядком запущенные дневники, а оставшиеся несколько часов решили посвятить знакомству с областным краеведческим музеем.

Музей очень интересен, особенно его исторический отдел. Там вы увидите стоянки неолитического человека у озера Лача, суда и оружие первых новгородских поселенцев, изделия крестьянских ремесел, солеварни петровских времен. И вы поймете, каким черепашьи медленным был весь этот многовековый прогресс, когда войдете в залы, посвященные советскому времени. Но не забудьте отдать должное тем, кто жизнью своей расчищал путь для нашего взлета: пройдите по залам истории Октябрьской революции.

Здесь вы увидите скромный бюст — скульптурный портрет Павлина Виноградова, именем которого названа главная улица города.

Он был заместителем председателя Архангельского губисполкома, этот петроградский рабочий-большевик, присланный на север Центральным Комитетом партии. Когда интервенты Антанты бросили в наступление свои войска, Виноградов собрал речные корабли, отобранные у купцов, организовал боевую Северодвинскую флотилию и сам стал ее командиром. Он погиб в бою под деревушкой Шидрово в устье реки Ваги, ведя своих бойцов на превосходящие силы врага, рвущегося к Шенкурску…

Вот он: совсем еще молодой человек — высокий и крутой с залысинами лоб, круглые очки, тонкий вздернутый нос, впалые щеки, небольшие усы, волевые складки у рта, выдающийся подбородок… Одет в косоворотку и суконный пиджак… Сколько заражающей энергии, сколько порыва, сколько обаяния должно быть излучали черты Павлина Виноградова живого!

И рядом под стеклом макет парохода «Мурман», на котором в августе 1918 года Виноградов водил в бой свою флотилию. Это большое колесное судно с уширением посередине. Легендарный пароход еще жив, он носит имя «Павлин Виноградов» и числится флагманом Северодвинского буксирного флота.

Однако нам пора. Наш пароход оказывается таким же старомодным, колесным, плоскодонным. Несколько лет тому назад его изгнали с Волги, где теперь ходят быстроходные килевые суда и экспрессы на подводных крыльях. (Позже, в 1961 году, они появились и здесь.) Капитально отремонтированный на Великоустюжской верфи, пароход получил новое название «Волжин» и был спущен в Северную Двину.

Каждое более или менее крупное селение имеет свою пассажирскую пристань. Мы то и дело пересекаем русло, причаливая к пристаням то на правом берегу, то на левом. Некоторые пристани устроены в протоках, по которым нет сквозного прохода для судов, и мы возвращаемся обратно, чтобы снова выйти на фарватер. Не удивительно, что до Холмогор пароход идет более восьми часов. Но тот, кто совершает такое путешествие впервые, не станет на это сетовать.

Высокий правый берег (у нас он слева) более живописен и гуще заселен, чем левый. Когда удаляешься от Архангельска, трудно сказать, где кончается город и где начинаются сельские поселения: цепочка домов тянется почти непрерывно на десятки километров.

По давней традиции кучно расположенные селения получали здесь общее объединительное название. С течением времени поселения расширялись, срастались между собой, и групповое название становилось названием одного большого населенного пункта. Так случилось с ближайшим южным пригородом Архангельска Уймой, давно уже превратившейся из группы сел в массив сплошной застройки. Единым стало и большое село Лявля, хотя раньше под этим названием понималась группа отдельных деревушек — Новинки, Трепузово и другие. Расположенное на крутом берегу красавицы Двины, напротив живописных луговых островков, окруженное лесами село Лявля со своими окрестностями служит горожанам излюбленным местом отдыха.

Обычай давать группам поселений объединительные названия сделался в Архангельской области источником некоторых картографических недоразумений. На юго-западе Емецкого района, например, был большой сгусток деревень, издавна называвшийся Сельцом. Теперь Сельцо стало единым и очень крупным населенным пунктом, и мало кто помнит о том, что когда-то оно состояло из отдельных частей. Между тем на карту Архангельской области масштаба 1:1 500 000, изданную в 1958 году, нанесена лишь одна из этих составных частей под названием Погост, Сельцо же на карте отсутствует.

Река очень широка, ее главное русло почти везде достигает километра, а кое-где, например возле Уймы, разливается до 2,5 километра.

Водный простор непрерывно бороздят пароходы, катера, караваны барж и огромные сигаровидные плоты. Плоты эти, длиной в несколько сот и шириной в несколько десятков метров, состоят из многих слоев бревен, уложенных один на другой. Они крепко скручены и сбиты проволокой, тросами, скобами и цепями.

Формируют плоты в запанях. Бобровская запань, одна из крупнейших на Северной Двине и самая ближняя к Архангельску, находится как раз на нашем пути в Холмогоры. Однако наш пароход не мог пройти мимо самой запани, ибо она заполонила всю правую протоку, оставив для судоходства левый рукав. Лишь издали нам удается разглядеть сооружения запани, ее склады и большой поселок сплавщиков.

Современная запань на большой реке — это крупное хозяйство. Оно состоит из склада, где накапливается огромное количество леса, доставленного или сухим путем, или сплавом по притоку, и отгороженной части русла реки, где составляются плоты. Склад обычно располагается на высоком берегу, чтобы бревна сами скатывались в волу. К весне здесь накапливается невообразимое множество бревен, к осени запас постепенно сходит на нет, и на месте штабелей чернеют пустынные площади голой земли, изрытой тракторами, усыпанной щепками и лоскутьями коры.

На малой реке или в узкой протоке запань устроить очень просто — русло заключают в бревенчатые стены и преграждают воротами. На широкой реке приходится отгораживать бассейны при помощи бревен, скрепленных между собою в виде длинных плавучих ожерелий. В таком бассейне, разделенном на сортировочные системы, оборудованном мостками и шлюзами, составляют и вяжут плоты. Механизация — лебедки и сплоточные станки — позволяет довести пропускную способность крупных запаней до миллиона и больше кубометров древесины за навигацию.

Минуем два длинных песчаных острова. У села Косково от пристани круто в гору ведет широкая мощеная дорога. Берег обрывается к воде белыми известняковыми обнажениями. Полые воды подмыли береговые утесы, местами они нависают над рекой или над узенькой полоской пляжа. Эти известняковые кручи увенчаны густой шапкой лесов…

В долгих сумерках тускнеют очертания берегов, на судах зажигают огни, а вода еще играет отсветами заката… Становится прохладно. Но едва мы начинаем вздыхать о теплой постели, как справа по борту — кажется, так говорят бывалые моряки — показываются огни Холмогор, и вскоре мы на суше.

Далеко ли до Америки?

Кто не знает Холмогор? Трудно встретить на Руси человека, который никогда бы о них не слышал — слишком много разных важных обстоятельств в истории, экономике и культурной жизни России связано с этим большим северным селом.

Холмогоры славились как крупнейший торговый центр Севера, когда Архангельска еще не было и в помине. Именно сюда, отбившись от своей эскадры, снаряженной на поиски северного морского пути в Индию, прибыл английский капитан Ченслер и отсюда был препровожден в Москву к грозному царю Ивану Васильевичу.

Это из Холмогор вышли светлейший гений русской науки Михайло Ломоносов и его родич удивительный художник, несравненный мастер скульптурного портрета Федот Шубин. Потомки древнего рода косторезов Шубиных и по сей день работают в холмогорской артели художественной резьбы по кости.

По всей северной половине Советского Союза от республик Прибалтики до Камчатки распространяется породистый скот, выведенный знаменитыми холмогорскими животноводами.

Здесь все так или иначе связано с Северной Двиной, от пастбищ для скота до прорезных орнаментов на изделиях косторезов, напоминающих причудливое ветвление речных рукавов.

Начиная от Холмогор и дальше вверх к Емецку, характер речной долины уже не тот, что в самом низовье. Левый коренной берег подступает ближе к руслу, террасы сужаются, и местами река оказывается зажатой меж двух высоких берегов. Довольно высоко над рекой стоят и сами Холмогоры.

У Холмогор расстилается крупнейшая из внутренних дельт Северной Двины, образованная с участием ее притока Пинеги, которая впадает двумя десятками километров выше. Здесь ширина всей реки, то есть всех ее рукавов вместе с островами, достигает 12 километров. Острова этой дельты, хотя они в основном намыты из речных наносов, в межень на несколько метров возвышаются над водой. Расположенные на них деревни стоят на высотах, недосягаемых для воды даже в сильное половодье.

Болотами здесь и не пахнет, в прямом смысле слова. Господствуют более приятные запахи: цветущего клевера, скошенного сена… Однако наиболее низменные острова и вся пойменная часть долины весною, бывает, надолго скрываются под водой. Они получают при этом свою ежегодную порцию плодородного ила, и на них расцветают те славные своими душистыми травами луга, на которых главным образом и зиждется холмогорское животноводство.

Утро было удивительным. Мы шли по деревянным тротуарам к юго-восточной окраине села, где находится племзавод — главное в районе племенное животноводческое хозяйство. Солнышко — желтое, без пятен, с розоватой каемкой — нежарко светило нам навстречу, окрашивая пространство чуть заметным фиолетовым мерцанием невидимых глазу мельчайших пылинок, наполняющих неподвижный воздух в эти сухие дни.

Хо́лмогоры (так говорят здесь, с ударением на первом слоге, хотя на вопрос «где ты был?» надо отвечать «в Холмогора́х») вытянулись вдоль берега, как почти любое из придвинских поселений. На набережной немало старинных добротных домов, но на параллельной главной улице и дальше в сторону от реки преобладают новые рубленые дома, почти сплошь двухэтажные. От седой древности почти ничего не осталось — один только Преображенский собор постройки конца XVII века высится на отшибе. Но холмогорцы не оберегают его и с преспокойной совестью используют здание под склады: нет почтения к прошлому с его засильем духовной братии, которая разжиревшей пиявкой сидела на теле многотерпеливого северянина. Холмогоры целиком в сегодняшнем и завтрашнем дне.

Мы едва поспеваем за Марией Павловной Архиповой, инструктором райкома партии, у которой тоже есть дела на племзаводе. Это худощавая, крепкого сложения женщина, с темно-русыми выгоревшими на солнце волосами, загорелым лицом. На ней синий шевиотовый костюм, выцветший в ее странствиях по полям и лугам, и легкие сапоги; под тонким хромом вырисовываются большие, по-крестьянски натруженные ступни.

— Семилетку по молоку наш район берется выполнить за пять лет, — говорит Марии Павловна, продолжая начатый еще в райкоме разговор.

— А коровы не возражают?

— Ну, коровки наши и против более быстрых темпов не возражали бы, — смеется она. — Холмогорка может дать 10 тонн молока в год, а то и больше, были бы корма. В кормах вся и загвоздка. Стадо растет, а лугов не прибавляется. Вся надежда на лугомелиоративные работы, а затем — кормовые культуры. О кукурузе мы пока только слышим, а вырастить ее у нас никто еще как следует не пытался. Но у нас есть свои высокопродуктивные кормовые культуры, например капустно-брюквенный гибрид. Возьмите любой корнеплод или клубнеплод, хотя бы тот же картофель: пока тепло, он идет в зелень, в ботву, а как похолодало, к осени, быстро набирает клубень. Наш гибрид тем и выгоден, что у него обе части полезны. Короткое северное лето используется на все сто процентов. А в общем мы на наше лето не жалуемся: правда, тепла у нас маловато, зато дни долгие, освещение куда продолжительнее, чем на юге.

Воистину так. Благодаря закономерности, о которой говорила наша собеседница, на севере смогли распространиться многие виды растительности гораздо более южных широт…

Задумавшись, я не заметил, как мы оказались на территории племенного завода. Впрочем, в этот ранг он был возведен совсем недавно, и его здесь по старой памяти еще называют совхозом. За последние годы к нему присоединилось несколько окрестных слабых колхозов, стадо возросло до 2,2 тысячи голов, а луговые и пахотные угодья — до 3 тысяч гектаров.

— По северным меркам это много, — поясняет директор, знающий масштабы других районов, более богатых земельными просторами.

Холмогорский совхоз поставлял одну треть животноводческой продукции всего района. Однако молоко и мясо — лишь побочный продукт деятельности совхоза, ныне племзавода. Главное — это бычки и телки, отправляемые на племя в подходящие по климатическим условиям зоны страны. Подобным же образом и колхозы Холмогорского района не только дают молоко и мясо, но в первую очередь продают молодняк, преимущественно телочек, и получают от этого большой доход.

На скотных дворах тихо и пустынно: стада на пастбищах. Как же нам посмотреть на коров? Мария Павловна, встретившая знакомую работницу, второпях ответила нам что-то про Америку. Я решил, что она, не поняв меня, продолжает прежний разговор — мы только что обсуждали шансы холмогорцев догнать и перегнать США…

На лугу перед зданием станции искусственного осеменения поодаль друг от друга греются на солнышке богатыри быки. У каждого носовое кольцо, от него идет толстая цепь, конец которой прикован к мощному железному шкворню, глубоко воткнутому в землю. Предосторожности эти не напрасны: среди быков есть буйные, а для посторонних все они довольно опасны.

Вот стоит, недвижим, как изваяние, знаменитый холмогорец «Цветок» — уже «в летах», рождения 1950 года. Прославился он еще в 1954 году, когда взял первенство по экстерьеру на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке. «Цветок» величественно красив, у него прямая, как по линейке, спина, широченная грудь, а масти он почти сплошь черной, только брюхо и ноги белые да характерные подпалины белеют на боках. Весит он 1,2 тонны. Неподалеку от «Цветка» неспокойно переступает, приглядываясь к незнакомым людям, его сын «Запорожец» рождения 1956 года — «весь в папу…»

Но нам хочется посмотреть коров.

— Значит, хотите побывать в Америке?

Опять я слышу об этой Америке!

— А далеко ли до нее?

— Пустяки, рукой подать. — отвечает Мария Павловна, и я все еще не знаю, понимать ли ее иносказательно, или в самом деле есть тут какая-то своя «Америка».

Позже, рассмотрев на крупномасштабной карте островки, о которых шла речь, я убедился, что они действительно очень напоминают Америку: один Северную, с укороченной Аляской, зато сильно удлиненным Лабрадором, другой, через протоку, — Южную. Итак, идем на острова «Америка», где пасется стадо холмогорок.

Путь в «Америку» лежит посуху: протока, отделяющая остров от берега, поздним летом почти полностью пересыхает. Вдоль полоски ила, оставшейся на месте русла, сверкают разрозненные зеркальца луж. У протоки, как почти повсюду около воды, — заросли ивняка. Если выбрать какую-нибудь покрупнее из таких зарослей и углубиться в нее, увидишь серую потрескавшуюся поверхность высохшего, а кое-где еще влажного ила, негусто поросшую хвощом. Серый ил, бледный хвощ и жидкий ивняк — картина почти что пугающая своей унылостью. Между тем, в этих местах могли бы цвести — а может быть, не так давно еще и цвели — такие же вот веселые луга из клевера, пырея, костра, лисохвоста и других сочных душистых трав, какими мы идем по холмогорской «Америке»… Правда, кое-где ивовые кусты выполняют полезную работу: те, что растут по берегам активных русел, предохраняют луга от песчаных наносов.

Посреди луга у небольшой впадинки с колодцем сооружен летний коровник. Стадо приходит сюда на ночлег и на дойку. Сейчас коровы собрались на полуденное доение, после которого они будут отдыхать в тени небольшой рощицы, раскинувшейся по соседству. Вот они, красавицы холмогорки: крупные, с большим выменем, развитой грудной клеткой, преимущественно черно-белой масти, но встречаются и почти черные или почти белые и лишь изредка красно-пестрые.

Одну за другой доярки пропускают своих подопечных: пользуясь электродоильными аппаратами, можно доить одно временно несколько коров. Доярки в чистых халатах, серьезные и ласковые с «пациентками» — обстановка очень напоминает физиотерапевтический кабинет какого-нибудь санатория.

Розовощекая девушка, ни на минуту не прекращая работы, кивает на коров, ждущих своей очереди:

— Бывает, что додаивать приходится руками, потому что непривычная корова аппарату все не отдает. А молодые наоборот, станешь ее доить руками, уходят, да и все тут. Подайте ей технику — молодежь!

Смеется девушка, смеемся и мы ее веселой шутке…

Мы снова в «Старом свете», на небольшой пристани, не нас ожидает катер. Долго огибаем длинный песчаный выступ «Северной Америки», держась очень далеко от берега, потому что подойти ближе не позволяет мель. Наконец выходим в широкую протоку Курополку, на которой стоят Холмогоры. Но Курополка еще мельче, наш небольшой катерок то и дело чертит килем по песчаному дну. Пожилой моторист доверительно улыбается и подмигивает, что-то объясняет нам, но за ревом мотора не слышно ни единого слова. Вдруг удар в, дно — и мы застываем на месте. Моторист сразу становится серьезным. Он сбрасывает газ, выключает сцепление большим ручным рычагом, снова прибавляет газ, постепенно разгоняет обороты мотора — рев все громче, громче, — затем включает рычаг, и суденышко, покачиваясь и крепясь, нехотя слезает с мели.

Кроме нас и Марии Павловны, на катере едут директор племзавода и с ним новый для нас человек. Оба худощавые, загорелые, приблизительно в равных годах — под тридцать пять, оба скромно одеты: темный костюм да кепка… Они вдвоем стоят на носу катера, где шум мотора не так слышен, и все говорят о своих делах.

Мы сошли на берег на одном из крупнейших островов пинегодвинской дельты, и луговые богатства Холмогорского района предстали перед нами во всем своем великолепии. Не стану описывать луговые запахи: тот, кто никогда не бывал на настоящих заливных лугах, все равно не составит себе с чужих слов никакого представления, а тог, кто бывал, только посмеется над попыткой передать словами этот неповторимый аромат, заставляющий людей глубже дышать, расправлять плечи, улыбаться… Сообщу только, что на некоторых северодвинских лугах более половины травостоя занимает красный клевер, который в эту пору был в разгаре своего цветения.

Поднявшись на крутой берег, идем едва заметной тропинкой. Травяные просторы изборождены продолговатыми впадинами заросших стариц, серповидными впадинками, еще несущими воду, и мелкими сухими ложбинками. Каждый год река разливается по-разному. Иной раз вода зальет лишь наиболее низкие части островной и береговой поймы и держится недолго, а случится дружная весна после многоснежной зимы, и вода покрывает почти сплошь все луга. Вот тогда-то эти сухие ложбинки, которые мы видим, становятся протоками, по ним сходит в основное русло спадающий паводок. Более глубокие и протяженные поросли полосками кустарника, здесь много ивы и черемухи, встречаются шиповник и смородина… Черемуха поспела, ее крупные черные ягоды, терпкие и сладкие, развлекают нас в пути.

Эстетическая сторона часто бывает в конфликте с практической. Все эти живописные кустарнички, особенно ивняк, следовало бы удалить и таким образом расширить полезную площадь лугов.

— Вот и пришли на сенокос, — говорят нам. Но что мы видим? Вокруг длинного прямоугольного стога, пока еще небольшой высоты, в живописном беспорядке стоят пять разноцветных тракторов. Около них ни души, и кажется, будто какие-то диковинные животные, предоставленные самим себе, забрели на луг попастись. На тракторах навешены какие-то орудия, назначение которых нам пока еще не ясно. Директор достает карманные часы: так и есть — обед. В самое жаркое время дня — что же, это разумно. Подождем.

Но не успеваем мы с удобством расположиться на скошенной траве, как вдали показывается автомашина. Двигаясь напрямик через выкошенный луг, ГАЗ-51 быстро приближается, из него выскакивает несколько мужчин. Это и есть звено комплексно-механизированной уборки сена во главе с коммунистом П. Д. Головиным. В течение года члены звена работают кто где — в сельском хозяйстве в зависимости от смены сезонов люди часто меняют специальности. Но когда приходит пора сеноуборки, все они собираются, и каждый занимает свое место.

«С пол-оборота» завелись моторы, и все машины пришли в движение. Трудно с первого взгляда заметить порядок в быстрых то длинных, то коротких заездах тракторов: один туда, другой сюда, третий оттуда… Но приглядишься, и становится ясной четкая согласованность операций.

Трактор с косилкой сразу удалился за полкилометра, лишь изредка ветерок доносит стрекотание его мотора. Остальные машины подбирают и стогуют уже высохшее сено.

Трактор ДТ-20 с прицепными граблями сгребает высохшее сено в валки. Сразу же вслед за ним трактор ДТ-54 с навесной волокушей собирает валки в копны и подвозит их к стогу. Тут работает навесной стогометатель. На высоких стальных стойках, которые опираются на шарнирные ролики, позволяющие делать крутые развороты, поднимаются и опускаются гигантские вилы. Все устройство установлено спереди трактора и подключено к его приводу. Тракторист подъезжает вплотную, поднимает кипу наверх, а там двое рабочих ловко расправляют поданное сено. Еще один рабочий с вилами ходит по низу вокруг и оправляет стог.

Работа идет в лихом темпе, споро и слаженно. Однако работники недовольны. Нужен еще трактор, одна волокуша не поспевает ни за граблями, ни за стогометателем, все время то один, то другой агрегат простаивает. Но сейчас лишнего трактора нет.

— Вот уж на будущий год, — говорит директор…

— Да, с двумя волокушами они чудес натворят, — улыбается наш другой спутник, секретарь парторганизации.

— А что в Америке на сеноуборке применяется такая же техника? — спросил я, когда мы тронулись в обратный путь.

— А черт ее знает! — не слишком любезно отозвался директор.

По-видимому, он, как всякий занятой человек, недолюбливал «представителей», с которыми только время теряешь…

— Да что вы все на Америку равняетесь? — нетерпеливо добавил он. — Далеко Америке до нас! До них вон, — поясняя свою мысль, указал он взглядом на звено Головина.

Там резво сновали трактора, все выше взлетали вилы стогометателя и рос на глазах огромный опрятный стог…

На родине Ломоносова

С этого острова мы могли, не возвращаясь в Холмогоры, попасть прямо в Ломоносовку, бывшую Денисовку.

Перед нами полоса чистого, бледно-желтого речного песка шириной 700—800 метров. Только у ближнего берега течет узкая и мелкая струйка прозрачной с золотистым отливом воды. Разувшись, мы перебредаем ее: глубина ниже колена. У противоположного берега нам встретится второе, еще более мелкое и узкое руслице, но сейчас мы его не видим, оно теряется в массе песка. Мелкий и нежный на ощупь, но плотный, нехоженый, он приятно щекочет ступни.

Старожилы рассказывают: еще сравнительно недавно, на памяти ныне здравствующих поколений, здесь проходило самое большое русло Северной Двины. Потом появился брод, но он был глубок: еще в предвоенное время не во всякий год его можно было переехать на телеге. А теперь почти сплошной песок, и уже появляется близ ломоносовского берега первое растение на песке, бледно-зеленая мать-и-мачеха с белыми ворсинками на нижней стороне листа, похожего на копытце. Вода пошла через самый правый рукав, описывающим широкую излучину у Сетигор.

Ломоносовка по внешнему облику мало чем отличается от обычных северных деревень. Однако есть у нее замечательный ориентир. Деревня стоит на крутом берегу, и если смотреть на нее издали, прежде всего видишь расположенное особняком высокое здание. Это не старинная церковь с шатровой звонницей, каких много на севере, нет, это здание вполне современной архитектуры — школа, которая носит имя М. В. Ломоносова. Можно ли было придумать более достойный памятник великому северянину и более близкий духу его деятельности? Кстати, есть и памятник в прямом смысле слова. Он установлен недавно тут же на школьном дворе — бронзовая фигура на постаменте из красного полированного гранита. Ломоносов изображен сидящим в задумчивой позе, как бы в размышлении о трудной, но гордой и славной судьбе своего народа. Перед памятником, словно дорожка к нему, — продолговатая грядка цветов, за которой ухаживают юные ломоносовцы.

В Ломоносовке много домов с террасами, обшитых тесом, украшенных резными карнизами и наличниками. Вот перед нами высокое здание с особенно затейливой резьбой и с изящным миниатюрным балкончиком у мансарды. Какая-то вывеска у крыльца… Стой, так это она и есть, знаменитая косторезная мастерская!

В конторе артели выставлены образцы изделий. Здесь шкатулки, гребни, ножи для разрезания книг, медальоны, трубки, мундштуки и прочие мелкие предметы, украшенные тонкой ажурной и рельефной резьбой. Можно без конца любоваться этими белыми маленькими изделиями из кости: резец мастера придал им не просто красоту, а как будто наполнил жизнью, изобразив в особом самородном холмогорском стиле то фигурки людей и животных, то сплетение ветвей, то просто узор без очевидного сюжета или образца, в котором отдаленно и неуловимо звучат мотивы северной природы — пушистые стебельки мха, ветвистые рога оленя, сети рыбака и рукава ветвящейся реки. Трудно разгадать, в чем прелесть холмогорской резьбы — в этой ли ее близости к природе, в грубоватой ли простоте ее символики, порой сближающейся с народным лубком, а может быть, в первую очередь в замечательной тщательности исполнения, так великолепно отражающей северный характер — богатырское трудолюбие, неиссякаемое терпение и удивительную добросовестность.

За свою многовековую историю холмогорская художественная резьба по кости знала много взлетов и падений. С отрадным чувством узнали мы, что сейчас мастерская переживает период одного из высочайших своих подъемов. В начале пятидесятых годов в артели было 50 мастеров, а сейчас их около ста. Во главе коллектива стоит творческая группа — наиболее одаренные резчики-художники, которые разрабатывают новые сюжеты, рисунки и модели.

Осматриваем мастерскую. Оборудование ее несложно: в большой, хорошо освещенной комнате стоят невысокие рабочие столы — вот по существу и все, если не считать нескольких станков. Главные орудия труда помещаются в выдвижном ящичке рабочего стола. Здесь различные стамески, напильники, лобзики, сверла и особые резцы для различных видов скульптуры. У некоторых из этих инструментов разглядеть их режущую часть простым глазом невозможно.

Отпилив кусок кости нужного размера, мастер сначала отесывает его небольшим очень острым топориком-косарем и выравнивает поверхность напильниками. Затем карандашом наносится рисунок, а чтобы он не стирался, его покрывают светлым лаком. Далее высверливаются отверстия для выпиливания ажурного узора, если он нужен, и начинается самый процесс резьбы, требующий великой тщательности и внимания, ибо стоит при отделке допустить один неверный штрих — и вся работа насмарку. Над обычными рыночными изделиями мастер работает, как правило, несколько дней, но сложные по художественному замыслу произведения таких мастеров, как А. Штанг, П. Черникович, Я. Вагнер и другие, требуют непрерывного труда в течение нескольких месяцев и даже более года.

Возможности сбыта замечательных художественных изделии холмогорцев далеко не исчерпаны. Нужна реклама, нужна литература, рассказывающая об интереснейшей истории и высокой художественной ценности холмогорской резьбы по кости. Холмогорским изделиям надо дать более широкий выход на иностранный рынок. И каждый состоятельный турист, приехав в нашу страну, должен узнать, что ему предоставляется возможность купить на память изделия той самой мастерской, которая работала шкатулки и вазы для императрицы Екатерины II.

Вы входите в молодой парк: белая ива с широкими овальными листьями, тополь, акация… В глубине парка — скромный одноэтажный дом, обшитый широкими тесинами и окрашенный охрой. На доме строгая вывеска: «Музей М. В. Ломоносова». Конечно, вам хочется верить, что перед вами тот самый дом, где родился и рос крестьянский сын Михаиле Ломоносов. Но деревянная изба, пусть даже у крепких хозяев, не могла простоять невредимой два с половиной века. Однако полагают, что именно здесь стоял дом, в котором провел детство великий русский ученый.

К музею через парк ведут широкие, добротные мостки. Справа от мостков, неподалеку от дома, небольшой прямоугольный пруд, обнесенный дощатой оградой — заметно, что он находится под особой охраной. Пруд существует здесь с незапамятных времен: считают, что он был и при М. В. Ломоносове. Мы подходим к пруду. С благоговейным трепетом заглядываю в тихую воду, подернутую ивовым пушком: ведь это самое природное зеркало отражало когда-то лицо Ломоносова!

Знакомимся с директором музея, заслуженной учительницей РСФСР Т. А. Антипиной. Серые с голубизной глаза, из-под косынки выбиваются русые с изрядной проседью волосы. Татьяна Александровна в рабочем халате — мы застали ее за переоборудованием одного из залов музея. Хозяйка садится с нами на свою любимую скамейку напротив ломоносовского пруда и рассказывает.

Память о Михаиле Васильевиче жива не только на его родине. Сейчас, накануне празднования 250-летия со дня его рождения, письма и посылки прибывают в Ломоносовку даже из-за границы. Недавно из Варшавы друзья прислали двухтомник философских сочинений М. В. Ломоносова на польском языке, из Чехословакии пришел сборник «Поэзия славян в чешских переводах», изданный в 1879 году и включающий произведения Ломоносова. К ломоносовским дням 1961 года музей разбогатеет.

Украсится, похорошеет и родное село Ломоносова. За последние годы дела колхоза — он тоже носит имя Ломоносова — круто пошли в гору. По семилетнему плану надои на фуражную корову предполагалось довести до 3,5 тонны, но этот показатель достигнут уже в текущем году. За прошлый год было выдано на трудодень по 8 рублей деньгами да молока по 0,5 литра, да сена по 1,5 килограмма за сенокосный трудодень, да овощей, да картофеля.

Все это мы узнали от той же Т. А. Антипиной: она активный член парторганизации колхоза, долго работала ее секретарем и редактором колхозной газеты.

Завидная энергия у этой немолодой и, по-видимому, не очень крепкой здоровьем сельской интеллигентки…

По знакомым местам

У пристани манил огнями наш старый приятель «Волжин». Забравшись на жесткие верхние нары обширной каюты третьего класса и положив под голову полевые сумки, скоротали мы холодную ночь. А утром с залитой солнцем палубы в последний раз любовались знакомыми видами архангельских лесозаводов и пристаней. У электростанции горы опилок, кран насыпает их все выше, разжимая челюсти грейфера и снова погружая их в трюмы стоящих у берега барж. Года два назад такая картина была бы лишь элементом ландшафта, теперь это тяжелая улика: сжигать опилки — вопиющая бесхозяйственность, и скоро ей будет положен конец.

Случайный попутчик, рабочий одного из лесозаводов, говорит:

— Теперь ничего не пропадает. Дров у директора не допросишься, все идет в дело!

Чему же ты радуешься, занятный ты человек: дров не допросишься, а в голосе ликование!

Британец «Спрайтли»[7] грузится у причалов какого-то лесозавода. Невысокий, с выпуклыми бортами, невзрачный лесовоз на 2—3 тысячи тонн разочаровал бы любителей заграничного блеска. Но нам нравится пузатенький весельчак: он выглядит неутомимым работягой, и таковы наверняка его матросы, чьи микроскопические фигурки виднеются через километровую ширь реки…

Ну вот, приехали. Подают трап, обычная нетерпеливая суета, и все мы, единодушно досадуя на передних за то, что они медленно движутся, а на задних за то, что они напирают, постепенно сходим на берег…

На другой день наш газик одним духом промчал нас вдоль берега Северной Двины до Коскова. С переправой нам повезло: когда мы подъехали, с левого берега уже двигался паром, на котором пестрели белые блузки, красные галстуки и флажки. Это отправлялась на экскурсию группа пионеров из лагеря, каких много по берегам Северной Двины.

А могли день потерять — случается и такое…

За Холмогорами пойменная терраса вскоре становится совсем узкой, всего несколько десятков метров, а далее уже круто возвышается вторая терраса, поросшая лесом. На реке еще виднеются кое-где, обычно против устьев притоков, песчаные отмели и острова, но в целом Северная Двина выше впадения Пинеги стала иной: она течет единым руслом полукилометровой, а местами километровой ширины, и в ее течении ощущается сконцентрированная мощь.

Селения попадаются очень часто, кое-где они следуют одно за другим почти непрерывной цепочкой, на расстоянии не более полукилометра. Строения всюду крепкие и ладные, нередки двухэтажные дома. Вид многих колхозных деревень говорит о высоком благосостоянии. А на прибрежных лугах бродит основа этого благосостояния — все тот же племенной холмогорский скот. Удивительна «интеллигентность» холмогорок: они не лезут под машину, реагируют на сигнал и даже, завидев издалека автомобиль, сами степенно сворачивают с дороги.

Пойменные луга здесь порою узки, как полочки, они ограждены аккуратными изгородями и разделены на загоны. Уровень воды в реке на несколько метров ниже уровня поймы, и следы подъема воды на русловых берегах показывают, что эти луга не заливные или по крайней мере заливает их не каждый год. Они и не влажные, ибо почвенный слой развился здесь на известняках, и грунтовые воды далеки. Богатство травостоя в этих местах несомненно связано с относительным обилием атмосферных осадков. Летние дожди в северной части Архангельской области довольно часты, выпадают они обычно мелкими быстролетными ливнями, и вслед за ними сразу же опять сияет солнышко. Только при удалении от моря за 150 километров заметно повышается сухость.

На зеленых островках, обычно поднимающихся из воды не менее чем на три метра, тоже видны исправные изгороди: там пасут привезенный на судах скот и косят сено. На возделанных полях мало зерновых посевов, зато картофель растет везде довольно обширными и хорошо обработанными плантациями.

А по реке все караваны — низенькие толстобокие буксиры тянут за собой длинные сигарообразные плоты. Вот показалось вдали серое ожерелье большой запани. Въезжаем в поселок, состоящий почти сплошь из совершенно новых брусчатых домов. И все же он выглядит неприветливо — не видно зелени, а проезжая дорога и улицы до того исковерканы всеми видами буксовавших здесь колес, что возникает одно желание — поскорее выбраться отсюда. И даже вывеска столовой не в силах заставить нас остановиться в поселке Брин-Наволоцкой запани.

Дорога ведет все дальше на юг. Она пролегает теперь по верхней террасе, река под нами далеко внизу. Иногда мы въезжаем в сосновый молодой лесок, мягко катим по желтому песку, и мелкие камешки, поднимаемые с дороги рифлеными баллонами нашего газика, барабанят по его брюху, заставляя шоферское ухо настораживаться.

Но вот справа на холме за селом Большая Гора замаячили белые хоромы древнего Сийского монастыря, превращенного в дом отдыха, где проводят свои отпуска речники и лесорубы. Слева у впадения речки Сии сверкнула в последний раз широкая лента Северной Двины и скрылась за стеной леса, теперь уже окончательно. Перед нами лежали лесные просторы Онего-Двинского водораздела.

Начинающий рыбак.

На Северной Двине.

Обмелевший рукав Северной Двины.

Племенные быки холмогорцы.

Холмогорское стадо на острове «Америка».

Главная улица Северодвинска.

III. ТАЙГА ГУДИТ МОТОРАМИ

Эх, дороги

Дороги наши бранят все, кому не лень: и те, кто колесит их изо дня в день за рулем тяжело нагруженных «зилов», и те, кто раз в год по обещанию на скрипучих автобусах и попутных колхозных грузовиках приезжает проведать деревенскую родню, и те, кто собирался в кои-то веки посетить родное гнездо на благоприобретенной «Волге», да так и не рискнул, потому как «по нашим дорогам только машину гробить!»… Что же, вся эта критика неопровержима, и мы со своей стороны могли бы подкрепить ее не одним красноречивым примером. Но каковы реальные причины нашего отставания в дорожном строительстве?

В наиболее развитых странах Западной Европы с которыми мы чаще всего сравниваем себя, говоря о дорогах, начало строительству их было положено еще в средневековье. Расширение дорожной сети, доведение мощеных дорог до каждой деревни и усовершенствование их по мере развития перевозочных средств происходило весьма постепенно на протяжении нескольких веков. А в преобладающей части России, с ее продолжительными многоснежными зимами, издревле сложился обычай санных перевозок, вполне естественный в стране, где летом население и тягло занято на полевых работах. Мы не говорим уже о широком использовании водных путей. Сильнейшим тормозом для дорожного строительства, как и для всего экономического развития, было крепостное право, ликвидированное в России — не лишне об этом вспомнить — всего лишь сто лет назад. Но существовало еще одно важное обстоятельство.

Известно, что везде и всюду прокладка дорог оплачивалась населением: за сооружение государственно важных путей платила казна из государственных поборов, местные дороги строились муниципальными властями за счет местного обложения и трудовой повинности. Таким образом, чем выше была плотность населения, тем больше было средств для строительства дорог. Где-нибудь в Гессене с его плотностью населения в 175 человек на 1 квадратный километр по сравнению с Архангельской губернией, где плотность составляла 1 человек на 1 квадратный километр[8], возможности для дорожного строительства были, по всей видимости, в 175 раз благоприятнее. В зависимости от способа расселения, характера местности, наличия рабочей силы, условий добычи и доставки строительных материалов в расчет могут быть внесены те или иные поправки, однако в общем огромные преимущества страны густо населенной остаются вне всякого сомнения.

Такова некоторая экономическая подоплека вопроса о дорожном строительстве. Я заговорил о ней вовсе не затем, чтобы оправдать наше отставание. Мне хочется только, чтобы мы судили о нем без раздражения и остерегались не до конца осмысленных сравнений.

Так вот, следовательно, дороги… В Емецких сосновых лесах мы еще ехали по мягкому песочку, где единственное неудобство состояло в перерасходе горючего, и даже пыль не особенно досаждала, так как недавно тут прошли дожди. Но за Сельцом пошли обычные для Онего-Двинского водораздела супесчаные и суглинистые грунты. В зависимости от того, насколько заинтересованы в том или ином участке дороги экономически мощные леспромхозы, она была то вполне удовлетворительной, то из рук вон скверной. Деревни за Сельцом встречались уже совсем редко, дорога шла тайгой, иногда пересекая небольшие болотца по старым гатям, глубоко вмятым и засыпанным слоями гравия и песка.

Солнце еще не заходило, но уже спряталось от нас за верхушки деревьев. Оно лишь изредка заглядывало к нам в прогалины, осыпая позолотой мохнатые лапы елей, трепещущие листочки берез, косые линии нетвердых в корню стволов, рухнувших в бурю и повисших на плечах у товарищей. Оно пускало запоздалых зайчиков на рытвинах дороги, заполненных водой от недавнего дождя. Перед некоторыми из этих рытвин мы благоразумно останавливались, меряли дно первым попавшим под руку сучком и только после этого, включив передний мост, пускали наш газик через преграду. Стоило нам остановиться и выйти из машины, на нас набрасывались, как на редкое лакомство, несметные стаи комаров. Преследуя нас, они залетали в машину, и потом на целых полчаса нам хватало дела, чтобы с ними расправиться.

До Плесецка, районного центра, который мы наметили целью сегодняшнего перегона, было еще не меньше семидесяти километров, а средняя скорость нашего продвижения едва превышала 15 километров в час.

Обсуждая без большого оптимизма складывающуюся обстановку, мы заметили впереди себя одинокую фигуру. Это был первый пешеход за несколько часов езды. Человек шел медленной усталой походкой, он изредка взмахивал веточкой, чтобы отогнать комаров, но, видно, и это занятие его утомило, да оно и не могло быть особенно эффективным при таком очевидном неравенстве сил. Когда мы догнали его, он даже не поднял руку.

Молодой сержант-отпускник — вот кем оказался одинокий путник — не заставил приглашать себя дважды.

Он направлялся проведать своих в таежном поселке Авда чуть в стороне от тракта. Договорились, что мы отвозим сержанта в поселок, а он устраивает нас на ночлег.

В Авду прибыли, когда уже стемнело. Ничего вокруг не было видно, я вел машину вслепую, недоверчиво следуя указаниям нашего пассажира. А он, знаток, направлял меня прочь с наезженной дороги, прямо по траве, через какие-то мелкие лужи, в объезд каких-то штабелей. Казалось, что нет никакого поселка, на душе было тревожно… Наконец сержант скомандовал остановиться. На бугорке стоял домик, окруженный частоколом. В домике зажгли электричество, застучали засовами…

Откуда-то из тьмы подходили люди. Появление машины в неурочный час не могло здесь пройти незамеченным.

— Ктой-то прибыл? Неужто Павлушка? Ух, видать в большие чины вышел, на машине стали возить…

В сенях уже шумел самовар, пожилая хозяйка доставала из печи еще не остывшие пироги, из сеней несла сало и рыбку собственного посола, на столе вдруг очутились неизбежные пол-литра.

В добротной рубленой избе очень чисто, под окнами стоят южные растения в деревянных кадках. Большая русская печь без лежанки, в горнице городская мебель, а на кухне простой стол под клеенкой и простые прочные скамьи работы самого хозяина-лесоруба.

За столом собралось человек двенадцать. Говорили тихо: в соседней комнате спали дети. Наперебой рассказывали гостю, кто где теперь работает, кто на ком женился, и нам было обидно, что мы не знаем этих людей, о ком рассказывают такие интересные новости.

К нам, заезжим путешественникам, хозяйка была очень внимательна. Как многие пожилые северяне, особенно в центральных районах Архангельской области, она «цокала», то есть произносила «ц» вместо «ч», напоминая этим о псковско-новгородском корне здешнего населения.

— Вот поглядите, как в тайге живем. Вы, цай, думали, здесь медведи одни живут-дак. А у нас, гляди-ко, и радио есть, и кино смотрим, и газетки цитаем, и на собрания ходим, а ты цо смеешься, Павлушка: расхвасталась бабушка Анна Яковлевна? Пей-ко вот цайку, соколик, а водоцку погоди, в ней правды нет…

Авда-речка

Мы встали чуть свет, но Анна Яковлевна была уже на ногах. Узнав, что мы собираемся ехать, она захлопотала у самовара. Резиновый сапог плохо собирался в гармошку, раздувать угли было им неудобно.

— Ишь, обувь сейцас какая пошла, — весело ворчала боевая старушка. — И ноги от нее болят-дак…

Теперь мы могли рассмотреть поселок. Представьте себе пологий склон долины с неровной, корявой поверхностью, которая в более влажных местах покрыта травянистыми кочками, а в более сухих поросла вереском. На этом склоне, где еще торчат старые пни, широким амфитеатром раскиданы одноэтажные рубленые домики.

Есть несколько более крупных бревенчатых зданий: гаражи, мастерские, электростанция, склады, контора лесопункта и клуб.

Ручеек посреди поселка указывал путь к реке. Сейчас над ней стоял туман, скрывая сырую зеленую пойму. С трех сторон к поселку полукругом подступал лес, негустой и невысокий. Это был типичный для Архангельской области древостой, где среди промысловых пород ель стоит на первом месте — 71 процент, сосна составляет 25 и береза 3 процента. Крона у елей узкая, на фоне неба они торчат как свечки. Однако все, что мы здесь видим, — это не промышленный лес, а либо сухостой, оставленный без внимания, либо молодняк на месте старых порубок.

Прохладное утро сухо, хотя небо затянуто негустыми низкими облаками. От этого все цвета кажутся притененными, тусклыми. В огороде у наших хозяев дружно цветет картошка. Возле дома большая поленница березовых дров. Дома с небольшими усадьбами в Авде окружены заборами из частокола или горбыля, тогда как в большинстве колхозных деревень, которые нам встречались, живут «открыто» — сожгли что ли заборы в минуту жизни трудную?

Зазвучал рожок пастуха, скликающего стадо. Молодая хозяйка выгнала из хлева корову, следом за коровой бойко выскочили три овечки, попили немного из деревянной лоханки и убежали за калитку… Нас позвали пить чай.

Сержант Павлик вместе с одним из своих друзей-лесорубов вызвался проводить нас до тракта. Поехали новой дорогой вдоль реки. Туман рассеялся, и мы можем теперь рассмотреть реку. Это Емца, довольно крупный приток Северной Двины. Но здесь она еще невелика, течет в долине с очень пологими склонами, без террас, и берега у нее настолько низки, что местами поверхность ярко-зеленого влажного луга без всякого излома сливается с поверхностью воды. Весной река разливается здесь очень широко.

— У нас девчата поют: «Если Емца разольется, трудно Емцу переплыть», — рассказывают наши провожатые.

Но такова долина Емцы далеко не везде. В этой изрядно пересеченной местности, сложенной известняками, на пути у водотоков встречаются и крутые скалистые утесы, и пороги-перекаты, а то и вовсе диковинные явления. С одной из таких диковинок нам пришлось столкнуться тут же, едва отъехав от поселка.

Здесь речка Авда, по имени которой и назван поселок, впадает в Емцу. С дороги нам издалека видно место впадения. Подъезжаем ближе. Теперь река Емца у нас слева, мы едем параллельно ей. Авда же впадает в нее справа под прямым углом — следовательно, сейчас, поднявшись на холм, мы должны будем ее пересечь. Но вот Авда уже слева, а справа — никакой реки, ни ручейка, ни даже сухого овражка. Склон холма, поросший молодым соснячком, и ничего больше. Выходим из машины — надо разобраться.

Вот что мы видим. Метрах в шестидесяти от дороги Авда впадает в Емцу. Вверх от своего устья она все глубже врезается в выемку, образованную в подножии холма… и вдруг эта выемка заканчивается тупиком. Из этого-то тупика вытекает речка, образуя сразу небольшой омуток. Над самым омутком на высоте пяти-шести метров от воды проходит наша дорога. На левом берегу коротышки-речки у края выемки в десятке метров от дороги растет красавица лиственница — высокая, ветвистая, она стоит словно страж у этого примечательного сооружения природы.

Павлик и его приятель посмеиваются. Они сознательно приготовили нам этот сюрприз: знают, чем пронять географов!

Подземные странствия Авды-речки — это один из образчиков карстовых явлений[9]. На Онего-Двинском водоразделе, сложенном трещиноватыми известняками, широко распространены карстовые процессы, то есть разрушение растворимых пород поверхностными и подземными водами. Однако на Севере эти процессы протекают менее интенсивно, чем в южных шпротах. Поэтому здесь преобладают так называемые молодые формы карста: воронки, беспорядочно изрезанные «карровые поля» с труднопроходимой корявой поверхностью, исчезающие водотоки, озерки правильной формы с колеблющимся уровнем воды и т. д. Замечательные по своей характерности карстовые воронки можно увидеть прямо из окна вагона, если ехать по железной дороге от станции Обозерской к Плесецку.

Вот и Ленинградский тракт; здесь нам показали Авду-речку до ее исчезновения под землей. Мы долго шли вчетвером вдоль узенького ручья, следуя его изгибам, с трудом пробираясь среди травяных кочек и стволов валежника. Загроможденная долинка становилась все уже, все глубже, а затем превратилась в настоящее ущелье и закончилась неприглядным, заваленным всякой лесной рухлядью тупиком. В нем исчезал ручей. Хотелось пустить по ручью какие-нибудь приметные поплавки и подстеречь их у выхода из-под холма, но на это уже не было времени. Может быть, кто-нибудь из любителей природы это сделает? Почему бы вам в самом деле не съездить сюда в ближайший отпуск или каникулы и не проверить все самолично?

Пошел дождь, в лесу мы вымокли, предстоящая езда по мокрой дороге не обещала ничего хорошего. Но настроение было превосходным. Мы, как со старыми друзьями, простились с нашими проводниками и горячо поблагодарили их. К обеду мы уже были в Плесецке.

Здесь будет город заложен…

Плесецк, центр лесной промышленности у скрещения Ленинградского тракта с железной дорогой, не похож на традиционные северные поселения. От других северных городов его отличает отсутствие церквей и каменных зданий, от сел — то, что он не вытянут вдоль основного проезжего пути. Почти все его дома новые — двухэтажные, брусчатые, иногда обшитые тесом, или индивидуальные рубленые домики с небольшими земельными участками.

Не знаю, как в другие годы, но этим засушливым летом Плесецк утопал в пыли: здесь большое автомобильное движение, а дороги, как правило, немощеные. Да, Плесецк пока не блещет благоустройством, но в его облике есть что-то явно современное. Может быть, это впечатление создает разумная прямоугольная планировка, может быть, солидное единообразие двухэтажной центральной части с несколько неожиданным стадионом в самом центре, а может быть, облик жителей и быстрый городской темп их жизни.

Секретарь райкома партии Иван Кузьмич Швецов, покручивая карандаш, говорит:

— Плесецкий район — самый промышленный в Архангельской области, конечно, после Архангельска. А в недалеком будущем он станет крупнейшим промышленным очагом всего нашего Севера…

Швецов худощав, у него тонкие черты лица, живые голубые глаза. Высокий лоб продолжается большой залысиной, однако она не портит лица, а, гармонируя с серьезным и строгим его выражением, придает ему оттенок учености.

— Район богат сырьем для цементной промышленности. Вот здесь, севернее Плесецка, — Иван Кузьмич поворачивается к карте, — строится мощный цементный завод. Он будет давать миллион тонн цемента в год. Рядом вырастет рабочий городок со всеми современными удобствами. Это первоочередная наша новостройка, но не главная!

Рассказывая, Иван Кузьмич оживляется, быстрее крутит в руках карандаш, жестикулирует. Видно, что тема эта его глубоко волнует.

— Основной промышленный узел разместится северо-западнее Плесецка, у реки Онеги. Здесь возникнет целый промышленный комплекс, основанный в первую очередь на освоении местных сырьевых богатств. Правда, дело это не так-то скорое, в семилетке едва ли многое успеем сделать, но перспективы огромные, на много лет вперед. А между этим промышленным узлом и тем, который сложится вокруг цементного завода, возникнет город. Вот здесь, — он указал точку на районной карте. — Это будет образцовый современный, город на 200 тысяч жителей с многоэтажными домами, газом и прочими удобствами… Мы тут, — Иван Кузьмич улыбается, — этот город во сне видим. Даже название ему уже придумали. Не знаю, может быть, его и не утвердят, но нам нравится: Северороссийск.

Можно только позавидовать жителям будущего северного города. Ведь он будет целиком сооружен заново, никакие контуры прежней застройки не будут стеснять планировщиков. Этот город будут строить с учетом новейших достижений архитектуры, строительной техники, промышленности строительных материалов. А сырьевая база для развития этой промышленности здесь воистину неисчерпаема. Новый город и его промышленность решительно изменят лицо не только Плесецкого района, но и всего прибеломорского Севера.

Северороссийск уже живет в думах жителей Плесецка. Еще до посещения райкома мы слышали о нем и от рабочих автотракторной мастерской, куда заезжали для кое-какого ремонта, и от соседей по столу в рабочей столовой. После первых же слов знакомства люди, рядовые рабочие, с воодушевлением говорили нам про завтрашний день города и всего края…

Но это — перспективы. А сегодня Плесецкий район — крупнейший лесозаготовитель Архангельской области. Он дает один процент всесоюзной добычи древесины, и такая же доля останется за ним на протяжении семилетки. Правда, запасы истощаются, однако есть еще непочатые лесные массивы, сосредоточенные на северо-западе района и на примыкающих территориях соседних районов, вдали от дорог.

— В наших краях лес добывали еще купцы, — поясняет Швецов. — Брали, что под рукой. Ну и мы поначалу шли по их стопам. Поэтому вдоль дорог вы не увидите настоящего леса. Если хотите его посмотреть — поезжайте на лесопромыслы…

Зеленая сама пойдет…

В управлении комбината «Онегалес» нам порекомендовали Савинский леспромхоз. С Ленинградского тракта мы вскоре свернули на лежневку, затем дорога пошла по песку, сначала через молодой сосновый бор, потом через старые вырубки. На некоторых выросли березки, им лет по пятнадцати, но развились они плохо, корневая система собирает недостаточно влаги в этой сухой песчаной местности. На других вырубках только торчат сухие пни, да иван-чай, страдая от сухости, уныло свешивает необычно бледные колокольчики своих цветков с высоких и тощих матово-оливковых стеблей. Местами видны следы лесного пожара: черные головни валежника, обгоревшие снизу стволы мертвых деревьев, черные пятна обожженной земли. Кое-где вырубленный лес сменился довольно густой порослью молодых сосенок.

— Это что, посадки? — спрашиваю едущего с нами инженера.

— Что вы, — отвечает он, — до лесопосадок, пожалуй, не скоро дойдут руки. Много еще такого леса, который перестаивает. Суть проблемы в дорогах. Нам надо строить дороги быстро и как можно дешевле, ибо после вывозки леса она зачастую оказываются никому больше не нужными.

Не только дороги. Вот на пути брошенный поселок, частично разоренные засыпные домики, нетронутые изгороди. Теперь строят сборные дома, которые можно с уходом лесорубов перевезти на новое место.

Въезжаем в большой таежный поселок, весь из новых домов. Читаем вывески: клуб, средняя школа, магазин, столовая. У одной из окраин — железнодорожные пути, вагоны и платформы, штабеля лесоматериалов.

По профилированной и плотно укатанной дороге мчимся дальше — на лесосеку. Автомашины, тяжело нагруженные лесом, идут одна за другой, и мы на сложных участках предусмотрительно уступаем им дорогу.

Лесосека издалека дает о себе знать рокотом тракторных моторов. И вот наконец впервые за всю поездку мы видим лес, которым действительно можно залюбоваться: высокий, густой, радостно зеленый елово-сосновый древостой с небольшой примесью березы, осины и всяких других лиственных пород.

На обширном участке, поделенном на ленты шириной в несколько десятков метров, работают малые комплексные бригады, каждая на своей ленте. Трактор — главная сила на лесоразработках. Это не просто тягач, с его помощью производится множество операций. С поразительной ловкостью, на высоких скоростях водят трактористы свои тяжелые машины, таскают бревна, выкорчевывают пни, прокладывают подъездные пути для автомашин… Зато и вид у этих тракторов: ободранные и выцветшие, с помятыми боками, они разочаровали бы тех, кто составляет себе представление о производственных процессах по выставочным картинкам и кадрам кинохроники. Но лесорубы довольны могучими ТДТ и С-80: был бы мотор силен да гусеницы крепки, а любоваться на них все равно некогда.

— У нас лесоруб полностью разгружен от тяжелого физического труда, — говорит директор леспромхоза.

И это действительно так. Вот вальщик подходит к дереву. Он вооружен легкой бензомоторной пилой, небольшим бачком для горючего и лопаткой для подготовки рабочего места. Рабочий осматривает дерево, обходит его со всех сторон, приноравливается — на все это уходит, наверное, не больше минуты. Громко жужжит малютка-мотор, и еще через полминуты с шумом падает высокая ель, оставляя совсем низкий пенек, который не помешает проезду трактора.

Вальщик идет к другому дереву, к третьему… А тем временем подъезжает трелевочный трактор и волочит стволы к месту погрузки их на автомашину.

Погрузка была когда-то самым тяжелым делом. Теперь она механизирована при помощи простых, но остроумных приспособлений. Комплектуется так называемый крупный пакет — 15—20 стволов, трактор втаскивает его за трос по наклонным лежням, и пакет валится на опоры автомобиля-лесовоза. Машина поскрипывает, но терпит.

Рослый лесоруб с небритым загорелым лицом говорит весело:

— Во у нас как! Раньше, бывало, запевали «Эх, дубинушка, ухнем», а теперь одно знаем: «Эх, зеленая, сама пойдет!»

Замечательно работают шоферы. Мы знакомимся с одним из них. Лет пятнадцать назад приехал он в Плесецк из разоренного войной украинского села, чтобы подзаработать деньжат, да прижился в крепком дружном коллективе лесорубов и остался здесь — теперь уж, видно, навсегда. Ясные, добрые голубые глаза улыбчиво смотрят с загорелого лица в густой щетине — лесные жители обычно бреются раз в неделю, в субботу или в воскресенье с утра, а сегодня, к сожалению, пятница…

Лесной шофер удивляется нашему пробегу: из самой Москвы до Архангельска, вот это Да! А что же нам сказать о его пробегах, день за днем и год за годом по лесным дорогам в пыль и в грязь, в мороз и пургу, с многотонным длинным возом леса, который при малейшей неосмотрительности может стащить с колеи, с настила, в кювет, в болото, поломать машину и шоферские косточки. Но наш знакомый осторожен, хотя и скор. По-будничному скромно делает он свое трудное, нередко героическое дело, от которого за день постарел бы какой-нибудь столичный асфальтовый лихач. Он хорошо зарабатывает и в довольстве растит свою большую семью — у него пятеро ребятишек, и дети северяне растут такими же крепкими, скромными и упорными в деле, как их отец.

Шоферы! Миллионная неутомимая армия тружеников, как неоценимо важна ваша служба! Каких чудес выдержки, мастерства, смекалки ни совершаете все вы, а особенно шоферы провинций и окраин, лесов, целины и новостроек, где трудны дороги, где перевозки всегда срочны, где всегда перегруз и где скудна ремонтная база, где шофер сам себе и слесарь, и вулканизатор, и грузчик!..

Можно ли представить себе хоть один день, один час жизни любого звена нашего огромного хозяйственного организма без шоферов?

Светлый путь

Едем полуразрушенной гатью, осторожно нацеливаясь колесами на остатки лежневой колеи, с ходу штурмуя проломы. Деревня Оксово издали чернеет двухэтажными обветшалыми, покосившимися домами. Подъехав ближе, мы убеждаемся, что наиболее ветхие из этих строений покинуты и обросли вокруг бурьяном, а за овражком видим длинную прямую улицу новых крытых шифером домов. Под окнами много цветочных клумб, на грядках зеленеют длинные перышки лука, нежные пушистые хвостики моркови, дальше идет капуста, а на задах — массив картофеля.

Когда переезжали через овражек, навстречу нам попался пожилой велосипедист в темно-сером опрятном костюме и тяжелых, видавших виды яловых сапогах. Он приостановился, выжидательно посмотрел на нас, но мы ничего не спросили, и он поехал своей дорогой.

Первый же встречный на новой улице, не ожидая нашего вопроса, говорит:

— Вам, наверное, Карл Иваныча? А он уехал на покос.

Нет, нам не Карл Иваныча, мы не знаем даже, кто он такой. Мы приехали, чтобы повидать девушек-энтузиасток, которые после окончания Плесецкой средней школы пошли рядовыми колхозницами в артель «Светлый путь». Из расспросов выясняется, что одна из девушек по имени Граня работает на молочном пункте и сейчас должна прийти домой. Остальные в поле.

Стройная миловидная блондинка в нарядном светлом платьице стучит каблучками по деревянному тротуару. Голубые глаза смотрят открыто, доверчиво и смело. А рука крепкая, с шершавой ладонью: видно, не шутки шутить ходит Граня на свой молочный пункт.

Для начала, чтобы скоротать первые, всегда неловкие минуты, осматриваем дом, в котором живут четверо подруг. Светлые обои, тюлевые занавесочки, какие-то домашние вышивки и патефон с любимыми пластинками. Обстановка простая, но есть все, что нужно, — мебель дал колхоз. В сенях стоит новенький голубой велосипед. Принадлежит он одной из девушек, но пользуются им, конечно, все.

— Так как же вы решились?..

Граня улыбается. Она понимает, что мы только шутки ради говорим об этом, как о «подвиге», а в действительности, так же как она сама, видим в нем тот главный и самый правильный путь, который ведет молодежь к завоеванию прочного места в жизни, к труду и знанию. Немного освоившись с нами, она рассказывает:

— Разговоры у нас в классе шли давно. Сначала все говорили: поедем как один. А когда подошло время конкретно решать, много «энтузиастов» отсеялось. Осталось нас «твердокаменных» десятеро девчат. Знали, что трудно, да мы ведь не неженки. А потом, сказать если по совести, гордость не позволяла, чтобы поговорить-поговорить да в кусты. А еще, вы, наверно, сами понимаете, есть такая важная сторона. Все хотят учиться, и мы, конечно, тоже. Сейчас получить высшее образование доступнее тому, кто сам трудится и полезен обществу. Мы рады такому порядку, потому что он — для нас, то есть для тех, кто не боится труда.

— Значит, вы будете учиться в вузах?

— Да, заочно. Шестеро девушек уже поехали держать экзамены в пединститут, а у остальных, кто в сельскохозяйственный, экзамены будут осенью.

Ну как не порадоваться за этих смелых, самостоятельных и разумных девушек! Лет через пять-шесть они станут превосходными учительницами и агрономами, знающими жизнь и труд, и ни одного месяца у них не пропадает без пользы для себя и для народа.

— А как вам тут живется? Не скучаете?

— Ой, что вы! Здесь так хорошо. Места такие красивые: Онега, луга, озера… Молодежи в деревне много. В клубе кино бывает, танцы. Библиотека есть. И вообще, если судить по началу, скучать нам не дадут.

Сказав это, Граня смеется с лукавым выражением.

— Что, окружили вниманием?

— Еще как! Из райкома комсомола приезжали, потом корреспондент районной газеты, и еще на днях приезжал секретарь райкома партии, такой симпатичный дяденька. Он, конечно, не специально к нам, но все же…

— Ну и как, нравится вам такое внимание?

Граня чистосердечно подтверждает:

— Внимание приятно!

Едем в поле. На новой улице вырыты кюветы, и проезжая часть хотя ухабиста, но совершенно суха.

— Вы бы видели, что здесь раньше творилось, — говорит Граня, — ни проехать, ни пройти. Это Карл Иваныча благодарите.

— А кто такой Карл Иванович?

— Как кто? Бригадир! Он такой замечательный, все так хорошо объясняет, как в школе…

По новому мосту переезжаем через ручеек, текущий в глубоком овраге, и сворачиваем влево, навстречу течению ручья. Вот мы и в поле. Тут мало общего с просторами зерновых полей степной и лесостепной России. За небольшим, в несколько гектаров клином золотистой ржи виден невысокий лесок, тут же рядом в глубоких впадинах два крошечных озерка с хрустально чистой родниковой водой, а чуть повыше по ручью — мокрый луг, переходящий в болото… Здесь нечего делать комбайну; сытая былинная савраска резво тянет легкую косилку, за ней молча поспешает колхозник с вожжами в руках. Проходит десяток минут, глядишь уже снова появляется из-за высокой ржи конная косилка. Разумеется, не все нивы колхоза так малы, есть и сравнительно крупные массивы, колхоз владеет и комбайном, и тракторами — в одной оксовской бригаде их пять штук.

Денек на славу, солнышко припекает. Девушки вяжут снопы. Работа им нравится, утверждают они единодушно: на свежем воздухе, здоровая и веселая. Они уже освоились и перевыполняют норму. Любую полезную работу готовы делать, на то они и колхозницы.

Говорят серьезно, рассудительно, а в глазах еще столько неистраченного озорства! И косятся на сжатую полоску: как бы им не отстать!.. Мы понимающе отходим в сторону, и девчата продолжают трудиться: раз, два — собрали каждая по снопу, жгут скрутили, обвязали, подняли, составили, еще по снопу и еще — есть скирда, сверху снопом, как шапкой, накрыли — готово, пошли дальше — и все с задором, шутками, шалостями… Пожилая колхозница, руководительница звена, качает головой: молодо-зелено, девоньки, уж больно-то вы резвы, не надорвитесь с первачка, надолго ли хватит вашего веселья… Но нет, тетушка, это не бездумное веселье, это гораздо глубже.

Время обеденное. Возвращаемся прежним путем и только сворачиваем с полевой дороги на главную улицу, Граня восклицает:

— Вот он, Карл Иваныч!

Навстречу нам едет на велосипеде человек в темно-сером костюме.

— Здравствуйте… Мы уже с вами встречались!

Бригадир снимает кепку, вытирает вспотевший лоб, неестественно белый в своей верхней, спрятанной от загара части, протягивает широкую корявую крестьянскую ладонь.

Мой спутник на автомашине продолжал путь к дому юных колхозниц, а мы с Карлом Ивановичем пошли пешком вдоль улицы.

— Говорят, это ваших рук дело, — сказал я, показав на дорогу.

— Почему моих, колхозники делали, — возразил Карл Иванович. — Что настаивал, это действительно так…

Он пришел со своей большой семьей в Оксово полтора года назад, вместе со многими другими семьями из недальнего селения, прибывшими на укрупнение колхоза. На деревню наступало болото, Оксово тонуло в непролазной грязи. А между тем Онега была совсем рядом, и спустить в нее воду из болота было не таким уж сложным делом. Карл Иванович убедил колхозников, поднял их на дренажные работы, и в деревне стало сухо и чисто.

У дома Карла Ивановича — такого же, как все остальные, — кроме образцовых грядок лука, капусты, репы и моркови, я увидел небольшую раскрытую сейчас теплицу. В ней росли огурцы, помидоры и даже арбузы и тыквы. А рядом с теплицей стоял в открытом грунте частично укутанный в рогожу высокий куст виноградной лозы!

— Да вы колдун, Карл Иванович!

Бригадир машет рукой:

— Что вы… Тут можно действительно чудеса творить, особенно в такое лето, как нынче, да некогда этим заниматься. Колхозных дел по горло. В гору идем! Раньше приходилось туго. Колхоз и колхозники сидели по уши в долгах. А теперь трудодень стоит восемь рублей, не считая натуральных выдач. Все больше даем городу молока, масла, мяса. И это только начало. На естественных лугах накашиваем по две с половиной тонны сена с гектара. Если же выращивать высокопродуктивные кормовые культуры, в несколько раз можно увеличить стадо. А площади найдутся, если осушить заболоченные земли, освоить целину…

— А народу достаточно, чтобы все это поднять?

— Да ведь как вам сказать… Когда человек видит прок от своего труда, он начинает работать за двоих и за четверых… Большие надежды у нас на молодежь. Правда, некоторым молодым людям внушили мысль, что все на свете делается для них, а от них ничего не требуется… Но труд — превосходный воспитатель. Молодой колхозник, когда он почувствовал себя создателем колхозного благополучия, — это богатырь. Да, богатырь!

Карл Иванович как будто растроган. Может быть, говоря так, он с тайной гордостью думает о своих детях — двух сыновьях и дочери, которые работают, все трое, в колхозе трактористами. Карлу Ивановичу пятьдесят шесть лет, жизнь его не баловала, и здоровье начинает понемногу сдавать. Но он продолжает работать, а работать для него — значит быть на ногах, быть в самой гуще: на покосе, на севе, на уборке, на скотном дворе, в мастерских — с раннего утра и до ночи.

— Буду работать, пока есть силы, — говорит колхозный бригадир. — А сил не станет — ну что ж, я вырастил себе смену, никто меня не попрекнет…

Мы долго трясем друг другу руки… Потом иду проститься с девушками. Юных жниц мой спутник уже доставил к месту работы на машине — ох, баловство! Граня на молочном пункте. Она выходит помахать нам рукой.

Вдоль Онеги-реки

Прежде чем уехать из Оксова, мы решили завести знакомство с Онегой. Она совсем рядом, но берега крутые и высокие и даже в пятидесяти метрах от нее воды не видно.

Сбегаем по крутому откосу. Быстрое течение гонит бревна, много бревен валяется на узенькой отлогой полоске светло-бурого известкового ила. На противоположном берегу тоже стоит деревня, туда направляется большая лодка с пассажирами, а оттуда молодой крестьянин переправляет вплавь двух лошадей — на одной он сидит, а другую держит за недоуздок. Ребятишки резвятся в теплой воде, но далеко не заплывают: опасно купаться в глубокой реке с быстрым течением, водоворотами и плавучими бревнами. Мы же, на зависть юному поколению, плывем до середины в коричневатой воде, прикосновение которой удивительно ласково…

Эх, остаться, что ли? Почему бы в самом деле не отдохнуть в Оксове денек-другой? Здесь живут просторно, народ приветливый, магазин есть, молока сколько хочешь… Мой спутник находит подозрительно много доводов в пользу того, чтобы остаться. Да и сам я, признаться… Нет, нет! Не будем об этом говорить. Впереди еще столько работы.

Снова выбрались на Ленинградский тракт, едем дальше на юг. По сторонам то довольно рослый, здоровый хвойный лес с примесью лиственных пород, то заболоченный лесок, то волнистые долины речушек с полями золотистой ржи. На недавних вырубках растет береза и сосна. У дороги то и дело попадаются копны свеженакошенного сена, вывезенного с лесных полян. Остановившись отдохнуть, мы подсели к старику, который разжег костер, поджидая, когда за его сеном придет машина.

— Много ли тут зверя, папаша?

— Как не много, оченно даже много, и лося, и медведя, и протчего зверя… Третьего дни кошу, выбег на меня медведь-дак, молодой еще, да шибко так бежал, видать, что испугал его кто, и от меня опять же шарахнулся, дальше побег. Вот так-то… Есть у нас зверя всякого, зверя хватает-дак…

Постепенно местность становится все более песчаной, в лесу уже господствует сосна, а затем мы вдруг замечаем, что едем по какой-то узкой возвышенности, справа и слева лес как бы спадает пологом вниз, расширяя горизонт. Это знаменитая «Грива», высокая и длинная моренная гряда из песка и глины со щебнем и валунами.

Вот «Грива» становится совсем узкой, каких-нибудь 30—40 метров по вершине, и мы вылезаем из машины, чтобы осмотреться. Направо гряда падает крутым засушливым склоном, редко поросшим березой и сосной. У подножия расстилается заболоченная долинка ручья, настолько плоская, что местами ручеек вовсе прекращает свое течение. Болотце оконтурено причудливо извивающейся опушкой ельника, оно образует уютные закоулки, чередующиеся с выступами леса. А дальше до самого горизонта дымчато синеют лесные пространства с матовыми плешинами болот…

Перешли на другую сторону, обращенную к востоку и юго-востоку, и здесь, как пишут авторы путевых впечатлений, нашим взорам предстала величественная панорама.

На многие десятки квадратных километров у наших ног расстилалась плоская низина. Вот оно, огромное, поистине необозримое северное болото, которого нам до сих пор не удавалось увидеть. Стоя здесь наверху, мы не могли ощутить ни влажности, ни зыбкости его, но ровная, как биллиардный стол, поверхность, матово-оливковый цвет травяного покрова, отсутствие на огромных протяжениях не то что полей или селений, но даже и бугорков накошенного сена — все это свидетельствовало, что перед нами мрачная пугающая топь, бесплодная и опасная для человека и для зверя. По этой шири топорщились щетиной поросли ельника, где совсем худосочного и реденького, где чуть поздоровее. Деревца стояли обиженно хмурые: быть может, лет двадцать назад они еще росли с надеждой превратиться в высокие крепкие ели, но затхлая болотная стихия беспощадно год за годом окружала, засасывала, отравляла их, беззащитных, и некому было прийти к ним на помощь…

Болота, по-видимому, продолжают наступать. А между тем не так уж трудно освоить здешние неисчерпаемые торфяные запасы, превратить эти болота в сенокосные угодья и даже плодородные поля. У северян большие резервы.

По крутому спуску съезжаем с Гривы и вскоре оказываемся у переправы на реке Моше. Через несколько километров Ленинградский тракт вплотную подходит к Онеге.

Вот она, река, которая дала имя пушкинскому герою! Для миллионов читателей во всех природных областях страны «Онегин» звучит необычайно, загадочно и романтично. И только здесь, в Прионежье, это рядовая фамилия, каких немало встретишь в колхозах и на лесопунктах.

Существует отрасль географии — топонимика, которая занимается этимологией, то есть смысловым значением географических названий, устанавливает связь этих названий с обстоятельствами жизни создавшего их народа. Говорят, что есть любители, которые занимаются географическим размещением фамилий. Действительно, занятно бывает проследить, как знакомые, но редко встречающиеся фамилии вдруг где-то запестрят густейшей массой. Так вокруг Архангельска и Холмогор очень много Гурьевых (эту фамилию носит один из старейших и славнейших родов холмогорских рез гиков по кости), Шубиных или Шубных, Лыжиных, а также немало фамилий, происхождение которых связано с былым засильем монастырско-поповской верхушки, третировавшей простой народ: Негодяевы, Врагобесовы и тому подобное. А в Воронеже, который свято чтит память своих знаменитых земляков А. В. Кольцова и И. С. Никитина, тысячи живых Никитиных и Кольцовых трудятся у своих станков.

Но мы говорили об Онеге. Эта река не знает младенческой трогательной немощи ручейковых верховьев, робко журчащих в миниатюрном ложе среди дернистых берегов. Рожденная обширным озером Лача, она сразу же по выходе из него становится многоводной и бурливой. На первых десятках километров своего течения глубоко врезавшись в известняковые берега, она неширока, всего сто-полтораста метров. Чем дальше, тем больше река расширяется, принимая притоки, и за большой западной излучиной превращается в могучий величественный поток, не столь широкий, как Северная Двина, но глубокий и быстротечный. Берега Онеги почти всюду высоки, местами более десятка метров, и сказочно живописны, особенно там, где в нее впадают многоводные притоки, прорывая стену берега широким устьем в лесисто-луговом окаймлении. На этих берегах часто увидишь штабеля заготовленного для сплава леса, однако сплав по Онеге, особенно в верхней ее части, куда сложнее, чем по Северной Двине: сердитая красавица то и дело грохочет порогами и перекатами.

Поселок Конево, центр Приозерного района, вытянулся вдоль Онеги и параллельного ей тракта километра на два. Он очень опрятен, и его облик определяется множеством новых домов — брусчатых, одноэтажных с широкими окнами и двухэтажных, обшитых тесом, стандартного типа. Однако старых домов, пожалуй, все-таки больше. Это обычные для всей средней части Архангельской области высокие рубленые избы с небольшими окнами, иногда в два этажа, а иногда со слепым низом, который используется для хозяйственных нужд. Низеньких, приземистых изб, о которых так много писано, как о типичных для севера, мы не видели нигде на всем пути от Холмогор до бассейна Волги. Резные украшения почти повсеместно отсутствуют.

Конево, где мы остановились всего лишь на полчаса, запомнилось нам характерными для северян приветливостью и радушием, спокойным достоинством, скромностью и вежливостью. Продавщица в сельмаге внимательно и терпеливо выслушивает покупателей, отвечает громко и обстоятельно, быстро и аккуратно делает свое дело. В ларьке прохладительных напитков охотно, без единого комментария, вымыли наш термос из-под молока, чтобы налить в него квасу. А ехавший в нашем направлении шофер грузовика, у которого мы спросили, не может ли он выручить горючим, ответил:

— У самого, ребята, в обрез. Но буду ехать сзади, если вы встанете, поделюсь с вами.

Переправляемся на левый берег Онеги у села Шелоховская. Онега — широкая, но какая-то очень компактная, словно целеустремленная в своих высоких, четко очерченных, как выдолбленных, берегах. Быстрая, светло-коричневая, освещенная предзакатными розовыми лучами, она была так прекрасна, что становилось жалко всех тех, кто никогда не видел ее…

Большой паром причаливает к дебаркадеру, поднявшемуся высоко над водой. Приходится съезжать на берег по крутым мосткам, а потом взбираться по мощенному булыжником въезду.

Может быть, в других местах архангельского севера при нынешнем не очень интенсивном движении можно пока обходиться паромами, но здесь с отсутствием моста примириться трудно. Впрочем, речь должна идти, по-видимому, о реконструкции Ленинградского тракта в целом — важной транспортной артерии Севера.

Последние десятки километров перед Каргополем едем уже в темноте. Причудливо и смутно маячат под луной какие-то темные бугры: то ли это стога сена, то ли заночевавшие в поле комбайны, а может быть, одинокие избы? Промелькнут придорожные ветлы, покажется и исчезнет вдали огонек, и вдруг слева прорвется из мрака гулкий рокот воды по камням: Онега где-то рядом… А в деревнях — шумливые толпы парней и девчат, модно одетых, заразительно веселых, сплоченно шествующих вокруг гармониста и не желающих сворачивать с пути… Остановиться разве, гульнуть в чужой деревне, какие наши годы?.. Но газик наш уже промчался мимо, он скор, не дает застрять на безрассудной мысли.

В чистом поле какой-то подгулявший каргополец, вынырнув из тьмы, безуспешно пытается объяснить нам что-то очень для него важное, и мы скорее догадываемся, чем понимаем, что его надо доставить домой. И что же вы думаете: его дом оказывается как раз напротив каргопольского Дома крестьянина, приютившего нас. Судьба неустанно читала нам мораль человеколюбия.

Каргопольская суша

У Каргополя богатая история. Основанный новгородскими переселенцами лишь немного позднее Белоозера, он уже в XIV веке был официально признан городом. Его золотой век начался в царствование Ивана IV в связи с развитием торговли через Белое море. В начале XVII века отряд польско-литовских интервентов добрался до Каргополя, но город стойко выдержал осаду. В 1607 году сюда был сослан вождь крестьянского восстания Иван Болотников и здесь казнен — по преданию, его утопили в Онеге, спустив связанного в прорубь.

В петровские времена Каргополь постигла судьба всех городов, ранее процветавших от беломорской торговли. Но каргопольское купечество, словно предчувствуя скорый упадок, во второй половине XVII века успело украсить город архитектурными памятниками. В 1652 году были воздвигнуты Христорождественский собор и пятиглавая Воскресенская церковь, в 1680 году — церковь Рождества богородицы — все это из белого известняка, в строгом русско-новгородском стиле. Пожар, который в царствование Екатерины II дотла уничтожил деревянный город, пощадил эти каменные сооружения. Так они и стоят, придавая древнему Каргополю неповторимое архитектурное своеобразие.

В сегодняшнем Каргополе строят главным образом из дерева, хотя купцы еще в XVII веке знали, что существуют более долговечные материалы. Покрытие большинства улиц оставляет желать лучшего. Берег Онеги мог бы служить украшением города, но содержится он не слишком опрятно.

В городской черте в воду сгружают лес, кое-где берег завален бревнами и замусорен. Есть небольшой садик у реки с танцплощадкой и давно вздыхающий о ремонте павильон-раздевалка для купальщиков.

Онега у Каргополя широка, берега ее очень пологи. Она здесь еще не стала самой собой, скорее это вытянувшийся залив озера Лача, постепенно переходящий в реку. А озеро мелко и все продолжает мелеть, зарастая рогозом. Только вдоль восточного берега, по оси течения Онеги, есть глубокий фарватер, в средней части впадина 3—5 метров, а в остальном глубина около 1,5 метра и менее. Зимой озеро в большей своей части промерзает до дна, и это плохо сказывается на его рыбьем населении. Рыболовы утверждают, что в Лаче сильно распространились раки, отчего окунь, питающийся ими, в озере очень жирный. Раков много и тут, в горловине Онеги: на наших глазах ребятишки за несколько минут наловили их не один десяток.

Вдоль берега, у самого уровня Онеги, на поверхность выходит множество родников. Вода в них холодная и хрустально чистая. Эти родники в большинстве случаев заключены в будки, и жители берут из них воду. В средней части города тоже есть неглубокие родниковые колодцы в будках. К сожалению, нередко такие колодцы расположены не слишком далеко от углублений иного назначения, что не может способствовать повышению гигиенических качеств воды. Вероятно, было бы нетрудно заключить родники в трубы и вывести их наружу фонтанирующими скважинами, как это сделано, например, в Крыму. Да, если бы этот город с его исключительно благоприятным местоположением как следует благоустроить, он мог бы стать жемчужиной ближнего Севера.

В назначенный час мы в райкоме. Викентий Степанович Лапин, поздоровавшись с нами, деловито, без шаблонных выражений гостеприимства, смотрит на часы. От него только что вышло четверо посетителей, а сейчас, в те немногие минуты, что мы находимся в его кабинете, уже в третий раз звонит телефон. Мы обещаем долго не задерживаться. Однако в ходе беседы секретарь райкома забывает о регламенте…

Викентий Степанович немолод, голова тронута сединой. Он высокого роста, широкоплечий, крепко сложенный. На нем голубая шелковая рубашка с короткими рукавами, пиджак висит на спинке стула — день сегодня жаркий, а дела, как видно, и того жарче: завершение сенокоса, начало уборки зерновых. Его широкое худощавое лицо покрыто, как у всех сельских работников, густым загаром. Глаза голубые, живые, то смеющиеся, то сосредоточенные, то сверкающие хитрецой. Правый глаз то и дело мигает — может быть, это на нервной почве, но впечатление такое, словно говорящий доверительно подмигивает вам, и это вас еще больше с ним сближает. После пяти минут разговора начинаешь чувствовать себя давним другом этого темпераментного, искреннего человека и горячо сочувствовать его заботам и надеждам.

— Район наш — это в основном знаменитая Каргопольская суша известная вам, наверное, раз вы интересуетесь нашим районом — древнейший очаг земледелия на севере. Вот здесь, — он подходит к карте, — по левому берегу Онеги и к западу от озера Лача, где почти нет болот и где плодородные карбонатные почвы, оседали те из новгородских переселенцев, у которых руки тянулись не к богатой добыче, а к сохе. Главное направление нашего хозяйства — животноводство. Естественные луга у нас неважные, накашиваем по полторы-две тонны с гектара. На травах далеко не уедешь, надо расширять посевы ценных кормовых культур. И на лен в последнее время обращаем внимание. Успехи уже видны. Трудодни стали дороже. Но самый наглядный признак нашего подъема — наверное, уже заметили сами, проезжая по деревням, — строимся! Вы понимаете, что это значит? Ведь 30 лет не строились, а теперь строим колхозникам новые дома, старые поправляем, строим скотные дворы, общественные здания, клубы. Да что говорить, вы посмотрите, как люди теперь живут. Кто-кто, а я то знаю, как раньше жили, что в этих местах, что в Вологодской губернии, сам вырос в избе. Даже если был крестьянин из крепких, чем отличался он от остальной нищеты? Только что дом побольше, а в доме-то пусто! Стол стоял — конечно, без скатерти, лавка так и лавка так, печь — все! Ничего больше не было! Другой раз услышишь: вот раньше жили, вот это да… Так ведь это один разговор, и говорят-то, заметьте, больше те, кто этого «раньше» и не нюхал. А теперь? Не скажем, что роскошь, но ведь обстановка у каждого, как в городской квартире, непременно велосипед, радио, оденется молодежь в субботний вечер, не отличите от городских — так или нет?

И подъем нынешний идет по всей ширине! Возьмите промышленность — она у нас, конечно, небольшая. Леспромхоз это главный наш кит, ну есть еще пищекомбинат, строим льнозавод, делаем кирпич, добываем строительные материалы. Так вот, все предприятия, пусть они не велики, все как одно выполняют план. Никогда еще такого не бывало. Один заводик дал девяносто девять и восемь десятых процента, так что ж вы думаете — застыдили директора-то! Мало того, что на пленуме райкома дали жару, на улице прохода не дают — городишко ведь у нас маленький, все друг друга знают, — кто ни встретит, все укоряют, что же, дескать, план не додаешь. Вот как теперь! Посмотришь, что происходит, и так радостно становится на душе, скажу я вам…

Вот так, просто и горячо говорил секретарь райкома Викентий Степанович Лапин о делах в районе, о небывалом подъеме, который означал для него огромное и долгожданное счастье.

— И еще красотами нашими поинтересуйтесь. Вот здесь, — мы опять идем к карте, — у границы с Карельской республикой начинается озерный, карельский уже ландшафт. Вот видите здесь Лекшмозеро, дальше два небольших озерка, и там их еще множество мелких, на карте не обозначенных. Между этими двумя озерками проходит водораздел: по одну сторону воды идут к нам, в озеро Лача, Онегу и Белое море, а по другую сторону — в Онежское озеро, Ладогу и Балтийское море. У края этого озерка стоит Хижгора, на ней церковка старинной постройки, и оттуда вид на двадцать семь озер! Да, да, двадцать семь! А когда будете туда ехать, попадутся вам по пути молодые боры — их называют «малеги». Вот в этих-то малегах растут знаменитые каргопольские рыжики — слышали, небось? Славились когда-то на весь мир.

Каргопольские рыжики считались большим деликатесом, их подавали на закуску у знатнейших вельмож, они упоминались в романах из светской жизни, были известны за границей, их вывозили в Париж… Но в наше время слава их, по-видимому, заглохла: во всяком случае, нам нигде до Каргополя слышать о них не приходилось.

Мы прощаемся с Викентием Степановичем большими друзьями. Он желает нам приятной поездки и успеха, мы желаем ему навсегда сохранить то драгоценное ощущение радости жизни, с которым он вступил в первый год семилетки.

Среди озер

Промышленные предприятия Каргополя немногочисленны и невелики, но с одним из них нельзя было не познакомиться. Это Экстрактный завод. Он производит клюквенный экстракт, столь необходимый на дальнем севере и повсюду сыгравший большую роль в те трудные времена, когда свежие фрукты были мало кому доступной роскошью. Кроме того, здесь варят варенья, повидло и прочие аппетитные вещи.

В белом двухэтажном здании, чистеньком снаружи и внутри, сразу заставляет глотать слюнки вкусный запах. Работницы в белых халатах — и нас одевают в халаты, что приводит всех в веселое настроение.

В большом вакуумном котле варится паста для повидла — увы, ничего не видно, а аппарат в принципе такой же, как для целлюлозы. Вот это уже другое дело: помешивая деревянным пестом в шаровидном медном варочном аппарате, работница варит черносмородиновое варенье. Сюда идет только крупная, отборная ягода, а из мелкой готовят пасты для конфетной начинки. Смородина выращивается на собственной плантации, как и малина. Малину приносят также из лесу. Основное сырье — клюкву и морошку — заготавливают колхозы и отдельные сборщики. Косточковые ягоды поступают отовсюду, в последнее время даже из Болгарии и Румынии. Ягоды приходят в сульфитированном обесцвеченном виде, позволяющем хранить их несколько месяцев, но при варке их качества полностью восстанавливаются.

Такая продукция завода, как повидло, сбывается главным образом в своей округе, но более высокий сортимент отправляется и в дальние края, особенно же клюквенный экстракт.

— Нам еще рыжики поручено мариновать — что ж, наладим, было бы сырье, — заверяют боевые мастерицы-пищевики.

У редактора районной газеты «Коммунар» С. И. Ереминой как раз есть дело в той части района, где мы намереваемся побывать. Едем вместе. Недалеко от Каргополя видим справа у дороги поросль невысоких сосенок.

— Вот в этом лесочке, — говорит Серафима Ивановна, — растут рыжики. Слышали о наших рыжиках?

Мы дружно рассмеялись: еще никто из каргопольцев, с кем мы сказали больше двух слов, не умолчал о рыжиках.

В Каргопольском районе по сторонам дорог уже не тайга стоит стеной, а простираются возделанные поля. Дальше на юг, южнее озера Лача, мы опять попадем в лесное окружение, лишь изредка прерываемое возделанными прогалинами вблизи деревень, но здесь, к западу от Онеги и озера, мы путешествуем по большому острову земледелия в лесном океане…

На полях колхоза «Новый путь» идет уборка. Это недавно укрупненное хозяйство по своей мощи полетать колхозам-степнякам: оно владеет восемью комбайнами.

Сейчас не косят, а только подбирают и обмолачивают скошенную ранее рожь. Колхозницы, работающие в поле, окружают редактора и наперебой рассказывают о конфликте: агроном запрещает молотить, бригадир велит продолжать, не знаем, кого слушать…

Едем в село, находим бригадира и агронома. Молодой агроном — скромная миловидная девушка — говорит:

— Зерно некондиционное, сырое, хранить его нельзя, будет преть.

— Это так, но погода исключительно благоприятная, упускать ее нельзя, вон и прогноз не обещает больше жарких солнечных дней. А дожди пойдут, зерно не то что не дойдет, а и этого не соберем, — возражает бригадир.

Редактор мог бы не вмешиваться, а просто «пропесочить» в своей газете колхозных руководителей, которые никак не договорятся между собой. Но Еремина еще ведь и член бюро райкома! Идем все вместе в зернохранилище. Зерно рассыпано по полу старого церковного здания. Агроном, бригадир и редактор берут зерно горстями, суют руку в глубину слоя… Мы делаем то же самое.

— Ну, смотрите! — говорит агроном.

— Да, сыровато, — соглашается редактор.

— М-да… — глубокомысленно подтверждаем мы.

Агроном и бригадир продолжают спорить. Каждый по своему прав и каждый думает об интересах колхоза. Наконец Серафима Ивановна подсказывает им как будто бы взаимно приемлемый компромисс — молотить, но затем зерно рассыпать тонким слоем для просушки. Однако и это решение никого полностью не удовлетворяет, в том числе и Серафиму Ивановну. Мы уже едем дальше, минуя поля, луга и перелески, а она все еще рассуждает вслух:

— Конечно, зерно сырое, что и говорить!.. Оно, положим, высохнет, но будет морщеное… А с другой стороны, прекратим уборку, а вдруг назавтра дождь?..

В деревне Столетовская, входящей в группу деревень под собирательным названием Лядины, сохранились две примечательные деревянные церкви: Покровская и Егорьевская. Особенно интересна Покровская, построенная в XVII веке. В ней два этажа: на верхнем, более обширном, с более роскошным убранством и пышным алтарем, служили летом, а на нижнем, скромном, — зимой. Сохранились в нетронутом виде богатые иконостасы, стенная роспись… Некоторые реликвии несомненно представляют собой образцы древней иконописи.

Эти храмы объявлены архитектурными заповедниками, но практически они никак не охраняются. Все сокровища, вероятно, не лишенные художественной и исторической ценности, оставлены жителям под честное слово. Высокая честность северян не подлежит ни малейшему сомнению, но ведь случается наезжают, хотя и редко, различные самодеятельные «искусствоведы», ретивые собиратели «частных коллекций»…

На наш взгляд, если у местных властей нет возможности в должном порядке хранить музейные редкости, то лучше уж вывезти их и продать с аукциона — и коллекционерам хорошо, и народу доход.

Чем дальше от Каргополя, тем гуще леса. Но вот справа уже Лекшмозеро. Оно то покажется, поманит своей спокойной голубоватой ширью, то снова скроется за холмиком или лесочком. Огибаем его, проезжаем болотце и молодую лиственную поросль и попадаем в деревню Морщихинская.

За деревней по дороге на Хижгору повстречали стадо: коровы с любопытством разглядывают наш газик, выдавая этим, что машина на здешних дорогах гость нечастый. По желтому песку взбираемся в гору и вот уже едем по узкой гряде, поросшей соснячком, березой и осиной. Оглядевшись, обнаруживаем, что находимся не просто на гребне, а на перешейке между двумя озерами.

Крутой гребень, разделяющий озера, совсем узок, пожалуй, не более метров пятидесяти у основания, а в высоту достигает метров пятнадцати. Справа от нас, то есть к востоку, лежит в лесистой котловинке небольшое озеро Вильно с мало изрезанной, но причудливо изгибающейся в виде карточного сердечка береговой линией. На зеленом луговом мысочке посредине видна деревенька — она тоже называется Вильно.

А слева, к западу, тянется по долготе узкое, но относительно длинное Масельгское озеро — настоящая Ньяса в миниатюре. Сквозь густую поросль на западном склоне гребня видна лишь отдельными проблесками его зеркальная гладь, отражающая лучи скользящего к западу солнца.

Сток Масельгского озера направлен к Балтике; узкий гребень, на котором мы стоим, — это и есть одни из самых очаровательных, самых своеобразных и самых удивительных по своей наглядности участков огромного водораздела. Стоя здесь на вершине, не сходя с места, брось направо щепочку-кораблик, и если его не остановят берега, он уплывет в Белое море; брось кораблик налево, он найдет путь в Балтийское море.

Вот какая эта вершина. Хоть высоты в ней не будет и двухсот метров над уровнем моря, но это истинный конек на крыше одного из величественных зданий Земли.

А дорога идет все по леску. Минуем небольшую деревушку Масельгу у северной оконечности «каргопольской Ньясы» и по крутому откосу не без труда въезжаем на песчаное подножие Хижгоры. Вскоре нам приходится покинуть машину и подниматься дальше по узкой каменистой тропе. Среди невысоких сосенок темнеют кусты можжевельника, зазывает в свою чащу малинник — но, увы, кто-то побывал в нем раньше нас…

На самой вершине стоит церквушка. Она не очень древней постройки, как говорят, лет ста, и еще довольно крепка, хотя и начинает разрушаться. Пробираемся внутрь. Предметы церковного убранства покрыты убогими полотнищами с вышитыми черными крестами — как видно, какая-то местная религиозная секта добивается покровительства от Казанской богородицы, хозяйки этого храма. Да, вот это настоящая глушь, в той мере, в какой она еще возможна в нашей стране.

Тишина кругом такая, что хочется говорить шепотом. С колокольни нам видны деревушки — Масельга, Гужово на ближнем мысу Масельгского озера, еще какие-то селения, чуть различимые в синеватой дали. Рыбацкая лодка медленно плывет к Гужову, оставляя позади себя веерообразный, остекленевший в кажущейся неподвижности узорчатый след.

Видны обещанные нам озера, перламутровыми ракушками сверкающие посреди золотисто-зеленых ворсистых холмов. Правда, ни двадцати семи, ни даже семнадцати мы не насчитали, но разве дело в числе? Да, за одним тем, чтобы полюбоваться видом с Хижгоры, уже стоило приехать из Москвы. В Морщихинском нередко останавливаются туристы из Ленинграда, московские рыболовы и охотники. Все они непременно приходят на Хижгору, а для карголольцев это излюбленное место массовых выездов.

Вернувшись в Морщихинскую, мы как-то само собой оказываемся гостями семьи учителей Поповых. Это целая учительская династия. Наш хозяин Кузьма Алексеевич, которому теперь под шестьдесят, еще до войны был директором школы, потом прорывал блокаду Ленинграда, потерял ногу. Вернулся из госпиталя, снова стал директором. Это невысокого роста, очень подвижный, несмотря на свой протез, худощавый человек с живым энергичным лицом, на котором почти незаметно примет старости. Глаза совсем молодые, в них светится постоянная готовность Кузьмы Алексеевича что-то предпринимать, затевать…

Учительницей работает и его жена Анна Яковлевна — тоже с молодым лицом, полная, добродушная, гостеприимная.

Их старший сын — директор средней школы в Каргополе, а дочь учительствует здесь, в Морщихинском, и заочно оканчивает пединститут.

Старшие Поповы не только учителя, но и — как большинство здешних озерных жителей — рыбаки. Во время войны Анна Яковлевна вместе с другой учительницей рыбачила на озере в колхозной бригаде, кормила семью. А Кузьма Алексеевич и сейчас рыбачит.

Нас угощают ухой из окуней собственного улова. Уху здесь готовят такой свежести, что когда кладут рыбу в котел, как уверяют нас хозяева, то закрывают его крышкой, чтобы она не выпрыгнула.

Съев по тарелке золотистого ароматного отвара и по паре здоровенных окуней, мы переходим к рыбнику. Это похоже на рыбный пирог, но рыба запечена в тесто целой, с костями. Окунь тот же, что в ухе, но вкус совершенно особый, впрочем, тоже преотличный. Едят рыбник, вынимая рыбу из пирога, а корочкой прикусывают… Потом пьем чай из самовара, пока еще повсеместно употребляемого на севере.

Отдохнув после угощения, идем с Кузьмой Алексеевичем на озеро, и он дает о нем подробную справку. Лекшмозеро имеет 12 километров в длину и 6 в ширину, волна тут бывает крупная, как на море, потому что озеро глубокое. Берега его редкостно живописны, вода прозрачная, мягкая, и рыбы в нем видимо-невидимо. Помимо окуней, щук и прочей заурядной рыбы, распространен сиг, ряпус (вероятно, близкий родственник ряпушки) и сорога, так же как и ряпус, похожая на сельдь. Ряпус бывает крупным, но это старые рыбины, они, так же как и крупный рыжик, «уже не то»; лучшими считаются экземпляры по 30—40 сантиметров длины.

Лекшмозеру приписывают одно любопытное свойство: говорят, что это «доброе» озеро — в нем на памяти жителей никто еще не утонул. Возможно, это объясняется дисциплинированностью северян, а также тем, что здесь из поколения в поколение передается наука, как плавать по Лекшмозеру в бурю. Когда ветер погонит большую волну, надо сесть лодкой на ее гребень и подгребать, чтобы удерживаться на нем.

— Волна тебя погонит-погонит, знай только держи поперек нее да подгребай, и вынесет на берег, — говорит Кузьма Алексеевич.

Прием этот применим при любом направлении ветра, потому что берег всюду недалеко.

Лекшмозеро со своим характерным грушевидным очертанием и с большой белой церковью на берегу служит ориентиром на воздушных трассах, ведущих на север от Москвы и Ленинграда. Над ним пролетали самолеты, участвовавшие в спасении челюскинцев в 1934 году, пролетал в 1937 году М. Громов, совершая первый беспосадочный перелет в Америку на советском воздушном корабле АНТ-25. Однажды Поповы получили открытку: «Пролетая над Лекшмозером, думаю о вас, мысленно шлю привет…» Это писал летчик, их бывший ученик. Письма от учеников, благодарных за науку и за уроки честной, благородной трудовой жизни, приходят из Москвы, из Арктики, с Дальнего Востока…

Так, достойно и скромно, не требуя много для себя, живут учителя Поповы, окруженные любовью и доверием своих односельчан. Вместе со всеми учителями Поповы активно участвуют в колхозных делах и общественной жизни села; Анну Яковлевну односельчане избрали своим депутатом в районный совет.

Мы дотемна задержались за беседой у этих сердечных гостеприимных людей. Говорили обо всем: о правильных мерах по перестройке школы, о подъеме в городах и на селе после XX партсъезда, о делах международных и о мире… И казалось, что сама огромная, негромкая, трудовая северная Русь молвит про свои думы, радости и надежды.

Новая улица в деревне Оксово.

Юные колхозницы — выпускницы средней школы.

«Зверя хватает всякого…».

Такие избы строили на севере в старину (деревня Фёдово).

Церковный ансамбль XVI—XVII века в деревне Покровское.

Каргопольские ребятишки охотно помогают нам мыть машину.

С вершины Хижгоры видно на десятки километров вокруг.

IV. ОТ ОНЕГИ ДО ВОЛГИ

«Ничейная земля»

Реки, текущие с запада в озеро Лача, похожи одна на другую — широкое мелкое ложе в известняках, обильно устланное валунами. Но это не настоящие валуны, принесенные ледником издалека, это известняковые глыбы, здесь, на месте, округленные и вылизанные водой, которая размыла и унесла примыкавшие к ним более податливые участки породы. Судя по сооружениям для пропуска сплава, весной эта реки высоко поднимаются, скрывая красоту своих берегов, но теперь она вся перед глазами. Особенно живописна река Ухта у села Песок. Поутру, когда небо голубо, когда солнышко косыми лучами лижет каменные лбы желтоватых валунов, толпящихся на зеленых берегах, словно стадо овец, когда оно золотят и без того золотистую прозрачную воду широкого мелкого потока, — можно часами любоваться этим зрелищем. Мы бы так и поступили, да у нас — план!

В южной части Каргопольского района деревни относительно редки, ответвлений дороги, или, как тут говорят, «поверток», мало: немногочисленное население сосредоточено по тракту. Пока еще здесь незаметно оживления, бросающегося в глаза в других частях района: в деревнях мало строят, чаще видишь старые, почерневшие от времени, покоробившиеся срубы, попадаются покинутые дома с заколоченными окнами.

На безлесных пространствах часто встречаются кустарники — признак запущенности земель. Это самый край; самый юго-западный угол Архангельской области: приблизившись как будто к центру страны, мы тем не менее забрались в самую «глубокую периферию».

Возле маленькой деревушки Лохово обнаруживаем у самой дороги великолепное карстовое озерко. Оно почти совершенно круглое и глубина его по всей окружности равномерно увеличивается к середине. На некотором удалении от берега растут водяные лилии, окружая кольцом середину озера, темнеющую таинственной глубиной. Лоховские ребятишки, охотно принимающие участие в купании, утверждают, что на середине глубина в два человеческих роста, но нырять на дно никто не решается: идет молва, что озеро «засасывает». Весной оно сильно поднимается, вода покрывает даже валуны — настоящие, гранитные, вросшие в землю у берега, а летом уровень постепенно понижается. Вода, как всюду в этих краях, очень чистая, прозрачная, с золотистым отливом и довольно жесткая.

За Кречетовым — большим, заметно обветшалым селом без единого забора, со множеством двухэтажных домов — по сторонам дороги снова потянулись сплошные леса. В глубокой и узкой, спрятанной в лесной заросли лощине течет «пограничная» речка Совза. Мы делаем последнюю в Архангельской области остановку в поселке лесхоза. Лесники считаются извечными антагонистами лесопромышленников — действительно, задачи по отношению к лесу у них противоположны. Но здесь, на севере, работники лесхозов не имеют причин особенно жаловаться на лесозаготовителей: никто не покушается на молодые леса, возобновляющиеся на огромных ранее вырубленных пространствах.

Поселок совершенно новый, дома еще желтеют свежей древесиной, смолистый запах стоит и снаружи и внутри. Один из рабочих приглашает нас к себе передохнуть. Со своей небольшой семьей он занимает отдельную квартиру из двух комнат и кухни.

— Живем — видите как, — он обводит рукой чистое просторное жилище. — За последнее время ладно пошли дела… — И он гладит по русой головке прильнувшего к нему мальчонку лет пяти.

Заходим в магазин запастись провизией на дорогу: «все есть», начиная от овощей и кончая сливочным маслом. Чудесен здешний белый хлеб — настоящий ситный, теплый, ароматный, с хрустящей корочкой.

Нагруженные провиантом и впечатлениями, въезжаем в пределы Вологодской области. Она встречает нас тихими безлюдными лесами и трудными дорогами. На первых километрах кажется, что это еще не новая область, а полоса «ничейной земли», до которой нет дела ни тем, ни другим. Сквозное сообщение по Ленинградскому тракту весьма невелико, а внутриобластные перевозки сюда если и дотягиваются, то самым тоненьким ручейком. Участок дороги северо-восточнее деревушки с выразительным названием Пустынька выглядит совершенно неезженным, полотно поросло травушкой-муравушкой, редеющей там, где остался чуть заметный след колен.

На этом тишайшем участке Ленинградского тракта — места редчайшей красоты. Слева от дороги лежит озерко. В его недвижном зеркале отражаются голубые небеса, барашки белых облаков и узорчатая зеленая ограда леса. А на самом берегу, в двух шагах от дороги, стоит старинная деревянная церквушка, такая прелестная и словно сама собой выросшая здесь, в этом тихом уголке.

Пока мы стояли, любуясь всем этим, наш газик облепили слепни невероятных, фантастических размеров — чуть не с большой палец. Не подлежит сомнению, что они расчитывали, прокусив шкуру, то есть тент газика, полакомиться его кровью. Убедившись в тщетности этих попыток, они с утроенной свирепостью набросились на нас, чем и напомнили о необходимости спешить на юг.

В нескольких километрах отсюда течет у дороги маленькая речка, плутающая в зарослях осоки и ивняка. Распластались на тихой воде искусно вырезанные, похожие на палитры листья кувшинок, и на дернистом берегу, в трех шагах от воды, стоит скамейка — шершавая доска на двух врытых в землю столбах. Кто поставил ее здесь, вдали от всякого жилья? Рыболов, закидывавший на заре свою удочку, крестьянин ли, встречавший здесь лодку с сеном, накошенным на лесном лугу, или, может быть, добрый молодец, поджидавший вечерком свою милую? Так ли, по иному ли, стоит на берегу ручья эта одинокая простая скамейка прекрасным символом любви русского человека к своей неяркой родной природе.

Но вот и первая большая деревня в Вологодской области. Она вся в один этаж, дома не только тянутся вдоль дороги, но и раскиданы здесь и там по увалистой долине реки. Радостно, как со старыми знакомыми, встречаемся с бригадой колхозных плотников — мы разговаривали с ними, когда ехали на север и останавливались здесь, чтобы расспросить о дороге.

— Ну как колхозный клуб, подвигается?

— Идет дело, уже к концу-дак!

Крепко сложенные ребята, среднего роста, широколицые, приветливые и очень скромные… Клуб строят, клуб!

Тихо в деревне, вечер прохладен, на улице нет детворы. На нездешнюю машину глазеют из окон, прижимая к стеклам носы.

Еще несколько десятков километров, и вот перед нами большое село Прокшино, узловой пункт на тракте Ленинград — Архангельск. Отсюда ответвляется дорога к Белому озеру.

Она идет по террасе левого берега Кемы. Эта довольно большая река вытекает из Кемозера — одного из множества маленьких озер, усеявших северо-западный закоулок Вологодской области, и впадает в озеро Белое. За узкой террасой круто встает известняковый борт долины. Растут невысокие ветвистые сосны с необычайно красивой червонного золота корой. Возле самой дороги белеет большой карьер: здесь совсем недавно начали добывать известняк для строительных нужд.

А вот интересный пример взаимосвязи между геологическим строением и растительностью. Плоская вершина холма покрыта лесом. Но его скат лишен древесной растительности: на наклонной поверхности твердого известняка не мог образоваться достаточно мощный почвенный слой. Однако в вертикальных трещинах пластов, дробящих массу известняка через равномерные промежутки, скопились смытые сверху почвенные частицы, и по этим трещинам тянутся узкие ряды сосенок, спускающиеся от верхового лесного массива, подобно бахроме или зубьям редкого гребня.

Кема — полноводная, прямая, без излучин, глубоко врезанная в четко оконтуренные рельефные берега, — напоминает нам Онегу. У деревеньки Шима в нее впадает речушка того же названия, через речушку переброшен совсем новый добротный мост. Вода в Шиме, как и повсюду в известняковых местностях, с золотистым отливом, все дно ручья выстлано обломками известняка. У самого моста — мельница. Она еще не «развалилась», но «веселый шум колес ее умолкнул». Это произошло, по-видимому, совсем недавно: колеса в нижней клети совсем еще крепкие, не сломана ни одна лопасть, исправны и огромные деревянные шестерни, насаженные на валы из толстых еловых бревен, только их вставные деревянные зубья местами подраскачались. Эти зубья, расположенные по торцу колеса, сочленяясь с барабаном из железных прутьев, приводили в движение вертикальный железный вал квадратного сечения, на котором вращался жернов.

Поэтична и прекрасна эта грубая, примитивная и вместе с тем остроумная техника, рожденная не изощренной мыслью образованного конструктора, а самородным разумом неграмотного мужика, устаревшая, но вечная по принципу, бесконечно повторяемому в тысячах новейших машин. Исправны еще бункера для засыпки зерна, чисто в пустом ларе для муки, в порядке разложен на полке набор заостренных молоточков для отбивки жерновов. Но плотина «нарушена» — так здесь говорят, вода проходит где-то низом, и деревянные сооружения, раньше находившиеся под водой, быстро разрушаются, оказавшись на воздухе.

Что сгубило эту мельницу, достоверно выяснить нам не удалось. Возможно, колхозники сочли более рациональным возить зерно на механическую мельницу в район, но скорее всего они не сладили со стихией: в известняках плотины ненадежны, вода может найти лазейку в трещиноватой растворимой породе, расширить ее и исчезнуть, оставив ни с чем своих укротителей.

За Шимой дорога уходит от реки. Преодолеваем невысокий холмистый водораздел, поросший молодым здоровым лесом, в котором преобладает красавица сосна. На прогалинах цветет розовато-фиолетовый вереск: не надо искать обнажений, чтобы угадать присутствие все тех же известняков.

Недолго приходится нам любоваться видами: разбрякшая после дождя дорога требует к себе неослабного внимания; кроме того, постепенно сгущается тьма.

Происшествие на Индоманке

Ночью на малознакомой лесной дороге каждая лужа таит в себе загадку, и вам поминутно кажется, что вы сбились с пути.

Мы долго ехали почти что наобум, как вдруг впереди показались разбросанные огоньки какой-то деревни, и мы постучались в первый попавшийся дом. Хозяин вышел на стук в одной рубашке, от него шел пар, густо клубившийся в свете зажженных фар.

— Устроим, заходите, — сказал он, не дослушав нас до конца.

В темных сенях мы на ощупь поднялись по лестнице в жилой этаж.

— А я вот после бани чаи гоняю, — сказал хозяин, молодой человек с армейской выправкой. — Мам, долей-ка самоварчик, мы вот с товарищами продолжим.

Маленькая согнутая старушка, быстро шаркая ногами в огромных домашних туфлях, зачерпнула воды из ведра, стоявшего на лавочке у входной двери. Полный ковш дрожал и ронял капли, когда она несла его к самовару в другую комнату. Темная, меняющая форму тень от керосиновой лампы скользнула по бревенчатой стене, растворилась в дальнем углу, резким контуром промелькнула по белой печи и скрылась вместе со старушкой.

Долив самовар, старуха вышла, оглядела нас, а потом спросила:

— А вы ции ж такие будете?

— Ладно, ладно, мать, это свои, добрые люди.

Старушка прошамкала что-то и снова скрылась за перегородкой. Мы поговорили некоторое время о том и сем. Выяснили, что хозяин наш тракторист, что в колхозе теперь «жить можно», однако большинство мужчин по-прежнему работает в соседнем леспромхозе шоферами, трактористами или лесорубами, ибо там заработок выше. На расспросы хозяин отвечал словно бы рассеянно, как будто думал о своем. И наконец он сказал, пропустив мимо ушей наш вопрос:

— А у нас тут случай один произошел…

— Да? Что ж такое?

— Человека убили…

…Вот уж который день у нас об этом только и разговору… На суд собирается ехать чуть ли не полдеревни. Бабы письмо написали — требуют высшей меры. Ну и правильно! Нашелся же такой выродок! Расстреляют, туда ему и дорога. У меня-то лично мысли не о нем, а о нас.

Ведь он здешний, из соседней деревни, рос среди нас. Вместе ходили в школу, работали вместе, виделись каждый день, разговаривали, а многие и выпивали с ним не раз. И вот спросите меня сейчас: мог ты от того человека ждать, что он совершит преступление? Знал ты, что он способен на всякую подлость? Я скажу: да, знал.

Судить будут его, не нас. А если по совести сказать, то это преступление — пятно на всю нашу местность. Потому что мы этого гада терпели, кормили и гладили по головке.

Еще со школы знали его первым разгильдяем. Ну, впрочем-то, мы тогда большинство отличались в такую же сторону.

Тихоням приходилось у нас туго, а если парень лихой, сорвиголова, то, значит, ему все ваше почтение. А попробуй скажи что напротив — не возрадуешься, маленьких он лупил беспощадно, а с большими, само собой, не связывался. Ладно, все, как полагается, считали — вырастет, наберется ума.

Вот вырос. В колхозе работать, само собой, не пожелал. Подался куда-то за длинным рублем, несколько лет не было от него ни слуху ни духу. Потом заявился в хромовых сапогах, с чубом кучерявым и с шоферскими правами. В леспромхоз работать не пошел, а поступил в райпотребсоюз. Сразу стал первый парень на деревне, всегда при деньгах, всегда на пара́х. Девкам пошел головы морочить в каждой деревне была у него хахальница, а то и не одна. Ладно, девки раскусили его вскорости, стали поосторожней. Да ему-то и горя мало: на мой век, говорит, дурех достанет.

Едет в район или, скажем, оттуда — если кого надо подбросить или что перевезти — пожалуйста, первым делом к нему, если может, не откажет, но уж и «калым» отдай, не греши, даром не повезет.

В райпотребсоюзе он, конечно, тащил. Кое-кто это знал. Знали. И как же мы на это смотрели? Кто из нас хоть раз сказал ему: гадина ты, паразит окаянный, пошел вон от нас, от рабочих людей, чужой ты нам человек! Сказали так? Ни даже ничего подобного. Чокались с ним — вот это было! «Н-ну, ты силен!» — так говорили.

Больше знали. Бывало, под пьяную руку сам хвалился, как подвозил одну да другую молодую девку, да как в лесу останавливал машину: так, мол, и так, если не хочешь, чтобы волкам тебя бросил, то не будь дурой, не ломайся… Сам рассказывал, скотина, а что же мы? Слушали, щерились, кто верил, кто нет, хи-хи, ха-ха. Да неужто? Ну ты силен! А чтобы по морде — такого не бывало…

Ну вот и дослушались. Ехал он из района, попросилась одна девушка подвезти. Пожалуйста, с нашим удовольствием. До деревни не доезжая, потащил он ее в рожь. Но вышла у него на этот раз осечка. Девчонка-то молодая была совсем, а упорная. Понял он, что не простит она ему этого зла, что отвечать придется, ну и задушил. И бросил в Индоманку.

Через три дня нашли — километров за сорок по течению…

Вот и думаю я себе: преступление — это дело случая. Оно произошло, а могло и не произойти. Так? Но вот спросили бы меня месяц назад, год: кто здесь кандидат на убийцу? Ни на кого бы не подумал, а про этого гада, если по совести, должен был бы сказать: этот может! Если его шкуры дело коснется, мать, отца родного не пощадит. И не я один знал… Вот этой самой рукой я пожимал ему руку, которой он задушил человека.

Ну и скажите, пожалуйста, мне, отчего мы такие добренькие, почему каждому мерзавцу так с нами хорошо, что он день ото дня больше гадит? Почему, вернее сказать, такие мы трусливые, что боимся обидеть отпетого сволоча? Хватимся только, когда он начнет убивать… Да ведь нам бы надо, если по чести говорить, его, паразита, до того довести, чтобы он на себя руки наложил, а не на людей руку поднимал… Нет, все на власть надеемся. А сами-то кто? Когда же привыкнем? Пора бы уж…

Да вы пейте чай-то, наливайте… Сахар берите…

Я тут вам наговорил, на сон грядущий. Вы не подумайте, народ у нас в общем-то смирный, путевый народ…

А что было, то было.

Липин Бор

На рассвете пожилой колхозник постучался к нам в окно.

— Вы не на Липин Бор поедете?

— Туда.

— Пассажира не возьмете?

— Можно будет.

— Вот спасибо, выручили. Тогда заезжайте вон в тот дом, чайку выпьете на дорожку.

Ладно, мы не возражаем и против чайку, своих хозяев нам не хочется тревожить в такую рань. Впрочем, они уже встают, старуха идет к корове, а тракторист плещется водой на дворе, до пояса голый.

— Учительницу, стало быть, повезете, — говорит он. — Дочка у него учительница, ей на совещание ехать в район.

В доме, где нас ждали, стоял переполох. Мать металась растерянно, украдкой бросала на нас беспокойный взгляд и снова бежала на кухню, и оттуда нам было слышно, как она причитала срывающимся голосом:

— Господи-господи, с чужими людьми, с совсем незнакомыми…

А рослый молодой человек, брат учительницы, в соседней комнате внушительно и деловито давал сестре какие-то инструкции — вероятно, о способах самозащиты. Сама же учительница, девчушка лет двадцати, смущенная и сбитая с толку, краснела, вздыхала и старалась на нас не смотреть. И только старик колхозник, который знал жизнь лучше, чем его домочадцы, степенно делил с нами компанию за самоваром, вел разговор о посторонних предметах, а мы добросовестно наливали на блюдечко, дули и прикусывали мелко наколотым сахаром, стараясь ничем не выдать, что понимаем суть.

Наконец сборы были закончены. Пока мы усаживались, вся семья настороженно следила за нами, стараясь по нашим лицам, движениям, по укладке багажа в машине, по каким-нибудь случайным признакам разгадать в последнюю минуту, что же мы за люди…

Солнышко уже взошло, и сразу повеселело все вокруг. Заиграли чистыми красками лесистые холмы, луга и нивы на их склонах, просветлели деревенские избы, широко раскиданные вдоль дороги, по долине ручья и по ту сторону небольшого синего озерка.

Сразу за деревней дорога пересекает Индоманку. Вода в ней прозрачная, но уже не золотистая, а чуть коричневатая, с торфяным оттенком. Густые водоросли колышутся течением. У моста устроен проход для сплава древесины: плавучие ожерелья сплоченных втрое бревен, постепенно сужаясь, ведут к высокому, в расчете на разный уровень воды, бревенчатому коридору, напоминающему шлюз, только без ворот.

Река описывает широкую излучину среди невысоких холмов, одетых елово-лиственным лесом. На нижних склонах золотится несжатая рожь, а еще ниже, у самой реки, ярко зеленеют луга. Уже пасется колхозное стадо. Бело-пестрые коровушки медлительно переступают, выбирая себе завтрак по вкусу, и какая-то из них, видимо, любительница самовольных отлучек, позвякивает хриплым четырехгранным колокольчиком.

За мостом вдоль дороги на несколько сот метров еще тянутся пастбища, постепенно переходящие в кустарник и затем в высокорослый лес. Пастбища обнесены прочными изгородями из наклонных жердей; такие изгороди мы встречали повсюду между Белым озером и Северной Двиной.

После недавних дождей дорога превратилась в сплошную цепь глубоких рытвин, заполненных водой. Наш газик, натужно ревя, пробирался в глубокой проделанной зилами колее. И вдруг перед нами возник целый бассейн, похожий на корыто, — с десяток метров длиной и шириной почти во все полотно. Во впадине стояла вода, тонким слоем покрывая серое илистое дно. Мы взяли небольшой разгончик и, включив демультипликатор, «с господцем», как говорил один военный, пошли на штурм.

Окунувшись по подножку в жидкую грязь, газик лихо пронесся через лужу. Но борта этого проклятого корыта были высоки и круты. Поднявшись на дыбы, машина почти что уже выбралась наверх передними колесами, еще бы вот чуть-чуть-чуть толкнуться задними, и мы бы были там… Но жидок предательский ил, газик фыркнул, задрожал и — остановился.

«Глушитель в воде!» — мелькнула тревожная мысль. Нет ничего страшнее, как заглушить мотор в таком положении — вода, а еще хуже жидкая грязь наберется в глушитель и тогда… чего будет стоить только завести мотор! Прибавляю оборотов — теперь не заглохнет. Пытаемся выехать назад — тоже застреваем на борту «корыта». Еще раз вперед — с таким же результатом. Грязь уже выше подножки…

Надеваем резиновые сапоги, подрываем лопатой крутизну, ломаем сучья в лесу, бросаем их под колеса. Еще одна попытка — опять безуспешно. Снова рубим сучья, набросали их уже столько, что кажется победа в кармане, снова пробуем — и снова не хватает зацепления для последнего рывка! Еще одна отчаянная попытка, почти уже без надежды на успех, — газик взревел, рванулся, и как ни в чем не бывало выехал на твердый грунт. Только теперь мы заметили, насколько грязны.

Вымыв в лужах сапоги и руки, в прекрасном настроении продолжаем путь к Липину Бору. Липин Бор, Липин Бор… Мы еще почти ничего не знали о нем, а он уже нравился нам одним своим названием, таким необычайным, загадочным и поэтичным, словно из старинной русской сказки. Оно наполняло нас каким-то радостным ожиданием, и мы, развеселившись, низали на него всплывающие невесть откуда бессмысленные, но смешные рифмы:

Старик Ипатыч с давних пор

Хотел поехать в Липин Бор…

Шофер, приехав в Липин Бор,

С разгону повалил забор…

Бывают же такие счастливые названия: вы только подумали, а вам уже весело!

Повеселела и наша спутница. От нее мы узнаем, что село Липин Бор за последние годы перетянуло к себе функции районного центра, ранее находившегося в соседнем селе Вашки. Район по-прежнему называется Вашкинским, но его центром официально признан Липин Бор.

Откуда же такое название? Оказывается, неподалеку от села есть обширные липовые рощи, где в старину добывали лыко и луб для лаптей и лукошек. Ныне лаптей не плетут, но промысел лубяной сохранился; им занимается лесохимическая артель, ведущая также добычу живицы и прочего лесного сырья и вырабатывающая деготь, скипидар, канифоль и дубители.

Село окружено — нет, буквально поглощено великолепным сосновым бором. Громадные стройные сосны, сверкая золотистой корой, выстроились на песчаном берегу бескрайнего Белого озера, словно могучее войско, стоящее на страже природной гармонии, красоты и здоровья. А озеро — огромное и выпуклое, как море, оно даже при небольшом западном ветерке плещется настоящим морским прибоем, издали слышен мерный шелест его волн. Не из этих ли вод, не на этот ли берег выходили, как жар горя, тридцать три богатыря? Не они ли остались на суше чудесным зеленокудрым войском в золотых кольчугах?

Широкая луговина у берега поделена изгородями на пастбищные участки. Чистый мелкозернистый песок прикрыт тонкой дерновиной. Волны подмывают берег, сносят песок в озеро, дерновина нависает козырьком, болтается буро-зелеными бородами. Метрах в десяти-пятнадцати от берега из воды поднимаются ивовые кусты: это при западном ветре, а когда ветер с востока, они, по-видимому, оказываются на суше.

Белое озеро очень мелко по отношению к своей немалой площади (1125 квадратных километров): его наибольшая глубина едва достигает 8 метров. Поэтому вода в нем очень теплая, несмотря на его сравнительно северное положение. Песчаное дно взъерошено рябью гребешков. Глубина по щиколотку, потом до колена, потом — у ивовых кустов, где проходит невысокий, сейчас скрытый под водою береговой вал, — опять чуть выше щиколотки, а дальше постепенно увеличивается, но очень медленно: идешь, идешь, и все ниже пояса, потом по грудь, потом опять по пояс, почти как на Рижском взморье…

Пробредя метров двести от берега, мы так и не добрались до настоящей глубины. Скучновато для хорошего пловца, зато какая благодать для ребятишек! Какие можно было бы здесь организовать пионерские лагеря! Чем не северный Артек! С каким интересом приезжали бы сюда ребята промышленных городов разных широт, а в особенности южане, не знакомые с прелестями северо- и среднерусской природы!

И снова не хочется уезжать… Но надо. Утешаю себя:

— На следующее лето отдыхать — только сюда.

Напарник мой смеется:

— А как же Каргополь? А Хижгора?

Да, действительно, такое обещание я давал уже раньше, и даже не однажды. А сколько раз еще предстоит мне дать его на нашем дальнем пути через богатую прекрасными ландшафтами Русскую равнину?

Да, есть где отдохнуть на Руси. Но и поработать есть где, ох как есть…

Дорога идет все время по песку. Деревни обнесены изгородями, просто так через них не проедешь, приходится останавливаться, открывать ворота и потом закрывать их за собой. Вскоре после большой деревни Ухтома мы далеко отрываемся от берега озера и попадаем в болото. Оно располагается слева от дороги, а справа, со стороны озера, все еще продолжается сосняк, местами довольно рослый. К сосне примешивается березка, осина, ива в низинах и у дороги. На болоте тоже кое-где растут деревца — все больше хилая сосенка. В моховых кочках много спелой ягоды — брусники, голубики, клюквы. По обочинам густо разросся и вовсю цветет вездесущий иван-чай.

Выезжаем на луговую равнину. Издали видна широкая серебристая лента реки. Вот она, полулегендарная Шексна, важное звено старинного российского водного пути из Балтики на Каспий. Красавица река наполовину уже поглощена искусственным Рыбинским морем. Скоро такая же участь постигнет и верхний ее отрезок, на котором по плану реконструкции Волго-Балтийского пути сооружается каскад шлюзов, плотин и водохранилищ. Так что «спешите видеть», говорим мы себе, может быть наше свидетельство о Шексне будет последним…

Мы у переправы. Здесь, почти у самого своего выхода из Белого озера, Шексна широка и полноводна. Чуть выше мы видим селение, навигационные знаки на высоких столбах и какие-то сооружения. Это пристань у деревни Крохино и ее шлюз, построенный в 1881 году для пропуска судов, идущих в Шексну не по каналу, а по озеру.

Въехали на паром, помогли паромщикам отчалить. Маленький моторный катерок с обитым автопокрышками носом зашел сзади, стал подталкивать нас к противоположному берегу. Все это — спокойно, без суеты. Здесь живут все те же северяне — степенный, рассудительный народ, скупой на слова и неторопливый, но основательный в деле. Однако антропологический облик по сравнению с архангельско-холмогорским районом уже значительно изменился, сошел на нет широколицый, среднего роста, крепко сколоченный поморский тип, стал чаще встречаться народ высокорослый, с продолговатым лицом, со светлорусыми и белесыми волосами…

Каких-нибудь 3—4 километра отъехав от Шексны, мы оказались перед новой водной преградой. Это обводный Белозерский канал, важнейшее звено Мариинской водной системы. Через канал переброшен узкий понтонный мост. Металлический понтон необычно высок, ибо уровень воды в канале метра на два ниже уровня дороги. Когда по каналу идут суда, понтон выводят из прохода. Неподалеку от моста — пристань с пассажирским павильоном и складами, небольшой поселок вокруг нее. Все это — и мост, и пристань со своими службами — очень опрятно и содержится в образцовой исправности. А между тем каналу осталось жить всего несколько лет.

По отлогому склону выбираемся из пришекснинской низины на высокий коренной берег и вскоре поворачиваем направо по шоссе, ведущему в Белозерск.

Свидание с древними

Мы уже приблизительно представляли себе экономическую роль современного Белозерска: это пристань на Волго-Балтийском водном пути и немаловажный центр пищевой промышленности с крупнейшим в Вологодской области рыбозаводом, механизированным маслозаводом и некоторыми другими предприятиями. Ведущие отрасли сельского хозяйства района — это мясо-молочное животноводство и льноводство. Из бесед в райкоме мы узнали, что за последнее время быстро прививается разведение водоплавающей птицы — ведь в районе много небольших озер.

Но по совести говоря, хозяйственный облик Белозерска не очень интересовал нас: на Руси много животноводческих районов, много центров пищевой промышленности. А вот чем Белозерск действительно славен и неповторим — это своей историей.

Первое летописное упоминание о городе Белоозеро относится к 862 году. Правда, в те времена город находился не там, где он стоит сейчас, а немного восточнее, на правом берегу реки Шексны, у ее выхода из озера. Это поселение, просуществовав несколько веков, было покинуто жителями в связи с жестоким «мором» — эпидемией чумы, опустошившей в середине XIV века многие европейские города. Уцелевшие белозерцы, в том числе купцы, которые во время эпидемии странствовали в заморских краях, убоялись селиться на старом месте. Они обосновались на южном берегу самого озера.

Историческими и археологическими изысканиями в районе занимаются несколько научных учреждений. В нынешнем сезоне раскопки Белозерского городища ведутся особенно интенсивно: территория будет затоплена в связи с сооружением Шекснинской плотины.

Едем в гости к древним белозерцам. Дорога хорошо знакома: городище находится почти у самой переправы через Шексну.

Зеленый луговой берег реки чуть бугрится рядами низеньких квадратных холмиков, заметных не столько своим возвышением, сколько более пышной травяной растительностью. Несведущий человек пройдет мимо таких холмиков, не обратив на них никакого внимания. Но археолог сразу определит: здесь некогда стояли жилища! Он уже видит перед собой низкие бревенчатые срубы, каменные очаги, представляет себе людей, которые жили здесь, знает, как они были одеты, какими ремеслами занимались, какую ели пищу и в чем ее варили…

Мы же видим пока только разбитый неподалеку от реки палаточный городок, грузовую автомашину второй половины XX века, походную кухню несколько более раннего периода. Мускулистые загорелые парни, голые до пояса, и стройные розовощекие девушки в спортивных брюках, майках и косыночках, вооруженные лопатами, очень осторожно копают грунт в неглубоких прямоугольных котлованах. Нам сразу становится ясно, что эта осторожность мешает им достигнуть высокой производительности труда. Однако руководительница, энергичная цветущая женщина средних лет, вместо того, чтобы воодушевить землекопов на трудовые подвиги, то и дело сдерживает их энтузиазм: там не заденьте, того не повредите… Так ли надо руководить раскопками?

Но энергичная женщина — как выясняется, это Л. А. Голубева, видный археолог — уверяет нас, что именно так и надо. Важно не только найти какой-то предмет, но и заметить, где и как он лежал. Важно не только откопать венец сруба древней избы, но и так очистить его от наносов, чтобы виден был характер обработки, способ сборки и всякие другие особенности, в которых раскрываются тайны быта людей далеких эпох.

— У нас здесь, как видите, два основных раскопа, — показывает Л. А. Голубева. — Вскрыты слои XIV и всех более ранних веков вплоть до конца IX — начала X столетия. Вот там уже дошли до «материка», то есть древнего природного слоя, лишенного следов человеческой деятельности — видите этот черный глинистый горизонт? На самом верху мы срыли слом XIX века — какой-то купец строил здесь заводик, да, видно, не пошло дело. А в промежутке между XIV и XIX веками на этом роковом месте, несмотря на все выгоды его положения, никто ничего не строил. Здесь также никогда не пахали, а только пасли скот, потому так хорошо и сохранились курганчики на месте бывших домов.

От строений всех веков остались, как правило, только нижние венцы, уходившие в землю. Размером избы были невелики, примерно шесть на шесть шагов. Уже в самых ранних постройках срубы собирались «в лапу», то есть тем же способом, который и ныне в ходу, тысячелетие спустя. Обнаружены остатки печей. Их клали из камня, скрепляли глиной. Найдено несколько строений меньшего размера с обширной печью, занимавшей половину всего помещения. Они располагались по соседству с жилыми домами — это бани.

Нынешний год принес много важных находок. Раскопана богатая, по-видимому, боярская усадьба: в большом доме был гладкий, чисто выструганный пол, а двор был мощен мелким бревном — накатником.

Мостовые у древних белозерцев тоже были бревенчатыми. Найдено много орудий труда: например, железные сошники, рыболовные принадлежности — крючки, грузила… Отрыта целая кузница с инвентарем и изделиями. Эта находка не была неожиданной, ибо Белозерский край с глубокой древности был известен своим железоделательным промыслом, основанным на плавлении болотных руд.

— Пойдемте, я покажу вам некоторые наши находки, — говорит начальник экспедиции.

Мы подходим к одной из палаток. Студентка, исполняющая в экспедиции должность коллектора, извлекает из ящиков и мешков драгоценные реликвии, аккуратно завернутые в бумагу, упакованные в коробки и пакетики. Вот черепки гончарной глиняной посуды, вот целая миска, из нее ела кашу семья белозерского жителя лет девятьсот тому назад… А вот образцы более древней лепной посуды из глины, изготовленной, когда на Руси еще не был известен гончарный круг. Вот греческие амфоры — белозерцы торговали и с греками. На одной из них славянскими буквами нацарапано: «масло». Ишь ты, какая культурная была хозяйка! А вот украшения: серьги, броши, крестики из желтого прозрачного стекла и из янтаря, самого популярного в северо-восточной Европе материала для украшений. Янтарные крестики, очень аккуратные и изящные, были найдены в нескольких совершенно одинаковых экземплярах: давненько же осознал выгоды поточного производства белозерский ювелир!

Найдено много образцов оружия — ножи, наконечники стрел. С особой осторожностью извлекается из самого «ответственного» ящика драгоценнейший и редчайший экземпляр — покрытый толстыми наростами ржавчины, искажающими его форму, короткий меч, обнаруженный в слое X века… Нам показывают еще куски кожи и даже один почти целый ботинок. Констатируем, что моды в те времена несколько отличались от нынешних, однако уже тогда носили острые носы.

Вся эта бесценная коллекция подвергнется тщательному и всестороннему изучению, в ходе которого выяснится еще очень много интересного и поучительного из жизни наших далеких предков.

«Петровский шлюз»

Петр I был человеком кипучей инициативы. Из своих многочисленных начинаний он далеко не все смог довести до конца, не одна разорительная затея была брошена после обескураживающих неудач, а кое-что оставалось в проекте вплоть до наших времен — например, Волго-Донской канал. Среди начинаний Петра была и волго-каспийская Мариинская водная система.

Стремясь приобщить свою новую столицу к волжскому торговому грузопотоку и сделать возможной переброску военного флота из Балтики на Каспий и обратно, Петр в 1710 году принял решение соединить каналом верховья рек Вытегры и Ковжи, а также построить обводные каналы у бурных озер и шлюзы на недостаточно глубоких реках. Работы были поручены местным властям, последние же не везде были одинаково усердны. Там, где воеводы, стремясь отличиться перед государем, нещадно гнали крестьян на казенные стройки, работы быстро продвигались, а в других местах отставали. Мариинский канал был закончен лишь через 100 лет после петровского распоряжения, обходный канал вокруг Онежского озера вступил в строй еще почти полвека спустя, но отдельные участки системы были готовы при жизни Петра.

Свернув перед понтонным мостом налево вдоль канала, мы едем к его конечному шлюзу, при помощи которого он сообщается с Шексной. Дорога идет по дамбе, насыпанной теми, кто рыл этот канал лопатами и вывозил землю на тачках и конных грабарках… Вспоминаются печальные строки: «А по бокам-то все косточки русские…»

Дамба узка, по ней только-только проехать одной машине, откос к каналу крут, дорога местами сильно покорежена — хорошо, что погода сухая, а иначе эта поездка была бы небезопасной. Геометрическая прямизна канала сначала приятна взору, она возбуждает гордость за всемогущего человека, переустраивающего лик земли по своему усмотрению. Но вскоре однообразие начинает утомлять. И вдруг канал делает чуть заметный поворот вправо. Этот излом не продиктован никакими условиями местности: она по-прежнему плоская, по берегам канала за узкой полосой отчуждения тянется невзрачный лесок. Озадаченные, мы не обращаем особого внимания на деревянный мостик, по которому пересекаем какой-то узкий ров…

Останавливаемся у шлюза. Старина-матушка! Деревянная камера длиной поменее ста и шириной поболее десяти метров, запирающаяся с двух концов деревянными же двустворчатыми воротами. Через них кое-где просачиваются тоненькие струйки, но в общем шлюз содержится исправно. Он даже недавно был несколько модернизирован: деревянный во́рот для открытия воро́т заменен электролебедкой. С нижних ворот шлюза открывается вид на Шексну и на нижний, шекснинский бьеф канала. Широкий, как сама река, он превращен в рейд, где сейчас скопилось несколько плотов и барж, по-видимому, ожидающих буксира.

Сверху приближался пароход. Оператор — под стать шлюзу, седоусый, но крепкий старик, — войдя в свою деревянную будку, открыл водовпускные отверстия, вода внизу забурлила, забурлила, стала быстро подниматься. Вот она уже сравнялась с уровнем верхнего бьефа, ворота медленно раскрылись, судно тихо вползает в камеру…

— Хватает воды для шлюзования? — спрашиваем начальника «Гидросооружения № 34», как официально именуется здешнее хозяйство.

Это худощавый рыжеволосый крепыш в форменном кителе, лет тридцати пяти. От его плотной жилистой фигуры, неторопливых расчетливых движений веет железной и сдержанной силой.

— Воды хватает даже с избытком, — отвечает начальник сооружения. — Ведь по каналу можно направить весь сток Ковжи.

— А что бывает, когда приток воды по каналу больше, чем вы пропускаете при шлюзовании?

— Излишек мы сливаем в Шексну по старому каналу, через Петровский шлюз.

— Как вы сказали, «Петровский шлюз»?

— Так его у нас называют.

Нижний участок Белозерского канала был прорыт еще при Петре. У соединения его с Шексной был построен шлюз — остатки его сохранились. Спешим туда — это совсем рядом. Узкий, глубоко врезанный в окружающую местность, тянется старый канал. За ним нет ухода, его берега заросли кустарником и сорными травами, поэтому он больше похож на овраг, чем на искусственное сооружение. Но вот узкие высокие берега расступаются, образуя широкую площадку, которая могла бы служить пристанью, и здесь канал становится у́же. Оказывается, это не просто сужение, а камера, забранная бревенчатым срубом, еще не полностью разрушившимся. Сохранились стойки и крючья для крепления шлюзовых ворот.

Это и есть «Петровский шлюз». Поднявшись на высокий участок берега, мы видим, что старый канал идет совершенно прямо и без всякого излома присоединяется к тому каналу, вдоль которого мы ехали — в той самой точке, где пересекли «ров».

Старый канал был рассчитан на кораблики петровских времен. В конце XIX века Мариинскую систему капитально реконструировали, чтобы пропускать суда шириной 9,6 метра, длиной 75 метров и с осадкой до 1,8 метра. Перестроить нижний шлюз Белозерского канала было бы гораздо сложнее и обошлось бы дороже, чем соорудить новый. Поэтому нижний участок канала попросту забросили, и под небольшим углом к нему в обход «Петровского шлюза» прорыли другой с заново построенным шлюзом. Этот новый шлюз получил название «Чайка». Возле него вырос поселок водников, располагающийся в остром углу между старым и новым каналами: несколько одноэтажных домиков, небольшие мастерские, склады, начальная школа… Поселок тоже называют Чайка. Но это все лирика, а официально существует «Гидросооружение № 34»: как это можно без номеров!

— Но почему шлюз называется «Петровским»? Что Петр-то, сам Петр — был он здесь или нет? — допытываемся мы.

— Вот этого я вам не скажу, — улыбается наш собеседник. — При мне не бывал.

Те сведения, которые у него есть о канале, донесла молва — «старики рассказывают»… Между тем канал обречен, Волго-Балтийский водный путь снова реконструируется, близится к завершению строительство основной плотины на Шексне. С пуском новой системы весь грузопоток направится через приподнятое Белое озеро, а по обводному каналу пойдет только лес да деревянные суда, чтобы доработать свой срок службы. Расходов на поддержание канала в технической исправности в дальнейшем не предусматривается.

Так доживают свой век старики, ветераны экономического становления России. А ведь у них была своя юность, свой расцвет… Неужели никто так и не напишет истории Мариинской системы?

Возвращаемся в Белозерск. По окраинам он мало отличается от массы провинциальных русских городов, но центральное ядро преподносит один за другим историко-архитектурные сюрпризы. Хорошо сохранились старинные церкви, в том числе ценимый знатоками Успенский собор постройки XVI века. Нас больше привлекают лабазы и гостиный двор. Ведь это вокруг них разворачивалась жизнь древнего города во всей своей материальной реальности, а в церквах только замаливались грехи, содеянные тут, в этих невзрачных толстых стенах, под этими низкими сводами… Но самое достопримечательное в Белозерске — это его крепостные сооружения. Как ни в одном российском граде, почти в полной неприкосновенности здесь сохранился оборонительный земляной вал. А ведь он сооружался в XIV веке!

Еще интереснее набережная. Канал идет у самого берега озера, отгороженный от него дамбой высотой метра два-три. Местами за дамбой выступают плоские полуостровки, но кое-где озеро плещется у самой дамбы, совсем рядом с каналом. В связи с сооружением Шекснинской плотины, которая поднимет уровень Белого озера, дамба будет надстроена.

Дно озера, как и у Липина Бора, очень отлогое, но не такое твердое, песчаное, а с наносом вязкого ила. Молодежь купается не в озере, а в канале: хотя вода в нем и грязнее, зато там глубже, можно поплавать и даже попрыгать головой вниз с самодельного трамплинчика…

Когда по каналу идет пароход, он занимает его в ширину почти весь. Часто проплывают пассажирские суда: как и в Архангельске, местное сообщение здесь осуществляется главным образом по воде. Прошел пароход, снова наводятся понтонные «лавы», и вы можете перейти через канал к озеру.

Выезжаем дальше на юг. Удивляемся, как это мы могли, живя в России, до сих пор не повидать Белозерска!

Череповецкая новь

Километрах в пятнадцати за Белозерском слева от дороги раскинулась, окруженная лесами и лугами, группа озер необыкновенной красоты с островками и мысочками причудливых очертаний, стадами, пасущимися на них, с «челнами рыбарей», от которых трудно оторвать взор, когда скользят они неслышно по зеркальной глади, оставляя позади себя переливчатый павлиний хвост…

— На будущий год сюда приедете отдыхать? — говорит мой напарник, сменивший меня за рулем.

Юный насмешник угодил в самую точку: я как раз подумал, что если мне теперь приезжать на отдых во все места, облюбованные за эту поездку, то пришлось бы отдыхать со страшной интенсивностью до конца моих дней. Но другим буду без устали советовать непременно побывать на Северной Двине, на Онеге, на Белом озере. Во всяком случае, южанам надо отдыхать только на севере!

Чудесен участок дороги за селом Бечевинка. С северного склона широкой котловины мы видим ее противоположный склон, прорезанный, как по линейке, тоненькой стрелкой дороги, и подъем отсюда кажется очень крутым, а между нами и той дорогой лежит огромная чаша, выстланная густым хвойным покровом, синеющим в начинающихся сумерках.

Заметно меняется облик деревень. Исчезает характерная для северо-запада Вологодской области рыхлость и разбросанность, застройка становится компактнее, улицы уже, и дома стоят теснее.

И архитектура приближается к типу, обычному для средней России: привычной пропорции срубы, многие дома обшиты тесом, а тесовая кровля попадается совсем уже редко. Появляются затейливые палисадники, украшенные зеленью. Перед домами высятся рослые деревья — тополь или береза. Давно уже не встречалось селений, сгруппированных под собирательным названием.

Череповец встречает заревом огней. Звенят трамваи. Мы не слышали их от самого Архангельска. Нас приветливо приняли в одной из гостиниц. Здесь уютно обставленные номера, горячий душ, и если вам надо постирать белье, вы оставляете его утром с запиской, а на другой день получаете готовым.

Перед минувшей войной в Череповце было 35 тысяч жителей, сейчас — около 100 тысяч. Город продолжает быстро расти, кварталы многоэтажных жилых домов буквально на глазах пристраиваются один к другому, как в мультипликационном фильме.

Разумеется, это неспроста, для такого роста нужны особые дрожжи. Читатель, конечно, уже догадывается, о чем разговор. Да, конечно: рассказ о современном Череповце надо начинать с Череповецкого металлургического завода. Ему-то в первую очередь и обязан город своим подъемом.

С утра едем на завод. Он расположен на некотором отдалении от города, к нему ведут трамвайные и автобусные маршруты. Первое, чем поражает этот гигантский индустриальный комплекс (только группа одних подсобных цехов стоит большого машиностроительного завода), — это даже не его величина, а превосходная рациональная планировка, гармоничная правильность контуров производственных сооружений, по-своему красивых, несмотря на всю свою громоздкость.

Небольшие здания цеховых контор с бытовыми помещениями, лабораторий, технических отделов изящны, как загородные особняки. На всей территории — асфальт, бетон, ровненькие бетонные бровки проезжих путей, девственно чистые газоны, нигде не помятые, несмотря на отсутствие заграждений и надписей, грозящих штрафом, молодые деревца с трепещущей нежной листвой, и цветники, чудесные, заботливо обработанные, как в образцовом городском сквере. Не верится, что это металлургический завод.

И действительно, Череповецкий завод во многом отличается от других предприятий черной металлургии. Прежде всего своей молодостью. Его первая доменная печь вступила в строй в августе 1955 года. Завод строился с учетом всех достижений современной техники. Во многом череповецкие металлурги и строители прокладывали новые пути. Сборка доменных печей крупными блоками еще и теперь считается передовым методом монтажа, а между тем она уже применялась на строительстве второй череповецкой домны в 1955 году.

Удивительная чистота на территории череповецкого металлургического гиганта в большой степени объясняется тем, что у его доменного цеха нет шихтного двора — одного из главных рассадников пыли и грязи на старых заводах. Руда приходит на завод в обогащенном состоянии, в виде концентрата с 60-процентным содержанием железа. Прежде чем загрузить в домну, его обрабатывают на агломерационной фабрике, превращая в офлюсованный агломерат. Охлажденный в огромном чашевом охладителе — это тоже новинка металлургической техники, — агломерат подается в доменную печь не в железных вагонах по громоздкой железнодорожной эстакаде, а при помощи обычных транспортеров. Все эти процессы максимально автоматизированы с применением дистанционного управления. Удивительно ли, что череповецкие домны выдают чугун исключительно высокого качества и работают на самом передовом технологическом режиме, имея самое высокое давление дутья, самые высокие температуры и самый низкий расход кокса.

На вершине современной техники находится и коксохимический цех. Уголь поступает сюда, пройдя через углеобогатительную фабрику, на которой всеми механизмами управляет один человек. Регулирование работы коксовых печей, их загрузка и разгрузка — все это происходит автоматически. Внедряется безводное охлаждение кокса, дающее большие выгоды по сравнению с обычным мокрым тушением.

В мартеновском цехе первая его печь дала 700 плавок без капитального ремонта и была остановлена только потому, что этого требовали интересы координации производства, а то могла бы и дальше плавить сталь. А вторая печь вплотную подошла к мировому рекорду продолжительности работы и имеет все данные, чтобы его перекрыть. Здесь в грозном грохочущем мире наполненных сталью ковшей, вагонов с шихтой, загрузочных механизмов, ярких отсветов пламени, рвущегося из громадных печей, все совершается в четком размеренном ритме, настолько наглядном, что в грохоте чудится музыка, управляющая движениями людей и машин.

В заключение нашей экскурсии по заводу мы беседуем с начальником технического отдела С. Н. Богопольским. Свой рассказ он начал так:

— Молодые инженеры, придя с вузовской скамьи на производство, нередко убеждаются в том, что в учебниках сказано одно, а на практике происходит совсем другое. Организуя работу нашего завода, мы стараемся не давать материала для подобных открытий: здесь все должно происходить именно так, как учит современная металлургическая наука. Мы не ограничиваемся задачей выдать как можно больше металла в короткий отрезок времени; мы заботимся и о том, чтобы печь дала максимальное количество металла за все время своей службы, в соответствии с точным технико-экономическим расчетом.

Он говорит о заводе, а перед нами постепенно раскрывается характер самого этого человека, немолодого, но без седины в чуть редеющих темных волосах, со спокойно-медлительными, будто бы усталыми манерами и бесстрастными интонациями, выражающими убежденность знатока: «нравится вам это или нет, но это так». Узнав, что мы не специалисты, беседу с нами он начал без воодушевления. Но предмет увлек его, и вот уже его отточенная речь засверкала блестками остроумия, усталые темно-карие глаза за роговыми очками заблестели. Мы просим рассказать, как оправдало себя сооружение крупного металлургического завода в этом районе страны.

— …Ведь вокруг избрания Череповца, как центра северо-западной металлургии, велось немало дискуссий в свое время…

— Дискуссии продолжались и не в свое время, — дополняет С. Н. Богопольский, — когда завод был уже построен и давал чугун. Но как можно говорить о родившемся ребенке, что, мол, не надо бы его? Скажу не для печати, у нас эти дискуссии кое-кому стоили инфаркта. Но разговоры об ошибочности сооружения завода, столь неприятные для нас, сыграли известную положительную роль. Мы все любим свой завод — и рабочие, и мастера, и инженеры. Упрек в нерентабельности поднял весь коллектив на горячую, можно сказать, ожесточенную борьбу за экономические показатели, за экономичность каждой операции. Себестоимость нашей продукции действительно пока еще высока. Коллеги с Юга и Урала упражняют на нас свое остроумие — говорят, что наш чугун ценится на вес золота… Это естественно: ведь из всего потребного нам сырья только известняк можно взять поблизости, а остальное возим издалека: руду с Кольского полуострова, уголь из Воркуты. Но что делать, при использовании печорских углей и кольских руд дальние перевозки неизбежны.

— А удачно ли выбран Череповец как место встречи этих перевозок?

— Неглупые люди с линейкой в руках считали, прикидывали и пришли к выводу, что возить сырье в Череповец не дороже, чем, скажем, под Ленинград. Конечно, если бы завод был построен под Ленинградом, то сократились бы перевозки металла, в котором нуждается его промышленность. Но дело не в одних перевозках. Ленинград и без того достаточно мощный и компактный промышленный узел. А огромный район северо-запада России так и не получил бы толчка к развитию своей промышленности.

В самом деле, промышленное развитие давно стало острой необходимостью во всей широкой полосе между Белым озером и озером Ильмень, где население довольно густо, а сельское хозяйство поставлено природой в определенные рамки.

— Но успокаиваться на том, что наш металл дорог, никто нам не позволит, и мы сами не хотим, — продолжает ученый-металлург. — Выход из положения совершенно ясен: главным должна быть не выплавка чугуна, а получение стали и проката. В этом единственная основа рентабельности для завода, удаленного от сырьевых баз. Эта задача отражена в новом пересмотренном проектном задании — завод ведь еще продолжает строиться. Расширяется мартеновский цех, строятся мощные прокатные станы, а потом, вероятно, мы обрастем целым комплексом взаимозависимых предприятий, потребляющих наш металл, обслуживающих наши потребности, нужды города и так далее. По семилетнему плану намечено строительство метизного завода. Говорят, что он будет крупнейшим в Союзе. Таково наше будущее. Вот пустим новые прокатные цехи… Вы их видели?

— Нет, мы были только в действующих цехах.

— Как? Значит, вы ничего не видели. Пойдемте!

Рабочий день был уже окончен, но какое это имело значение для человека, который влюблен в свой завод и хочет, чтобы люди знали о нем! Мы идем — нет, сначала едем, расстояния на заводе велики — в район прокатных цехов. Заходим взглянуть еще раз на недавно введенный в действие мощный обжимной стан — блюминг, один из крупнейших и наиболее совершенных в нашей стране, действующий автоматически на всем протяжении своего технологического потока. А вот огромный цех, где сейчас монтируется гигантский листопрокатный стан. В нем три пролета длиной по 600 метров: таким образом, общая длина листопрокатного потока, протянувшегося зигзагом на все три пролета, составит 1800 метров, почти два километра! А далее — цех сортового проката, он еще строится, вокруг него еще зияют котлованы, но для С. Н. Богопольского цех уже населен могучими агрегатами, и он указывает нам:

— Вон там, видите?..

Прежде чем в фундаменты Череповецкого металлургического завода был заложен первый камень, трест — осторожно, не сломайте язык! — «Череповецметаллургстрой» создал целый комбинат строительной промышленности, включающий наряду с кирпичным, деревообрабатывающим и бетонным заводами также завод железобетонных изделий.

Жители крупнейших городов Советского Союза еще только в газетах читали о применении сборного железобетона в жилищном строительстве, а череповчане уже въезжали в новые квартиры крупнопанельных пятиэтажных домов, смонтированных быстрее чем за месяц. Начиная с 1955 года сборный железобетон все шире и шире внедрялся в строительную практику города. Череповец занимает ведущее место в СССР по быстроте и дешевизне жилищного строительства.

Домостроительный цех завода железобетонных изделий в последние месяцы выпускал по два пятиэтажных 40-квартирных дома в месяц, а с переходом на непрерывный график при монтаже «с колес», то есть установке блоков сразу на место, как только они привезены с завода, цех дает по 60-квартирному дому каждые 22 дня. Скоро он перейдет на выпуск малогабаритных домов, что еще выше поднимет производительность.

Череповецкий завод сборного железобетона широко известен. За опытом сюда приезжали и из Харькова, и с Урала, и даже баловням судьбы москвичам приходилось наведываться в «Череповецметаллургстрой» за умом-разумом. Приезжали и зарубежные специалисты.

Четко, слаженно, в превосходном темпе делают свое дело рабочие. Их немного в обширном высоком цехе, труд здесь почти полностью механизирован, мускульная энергия затрачивается в основном лишь на то, чтобы подцепить к крану форму, или «кассету», да поправить, когда он ее опускает. И только зачистка и штукатурка готовых деталей пока еще производятся вручную.

Процесс довольно прост: кассета — большая прямоугольная форма для стеновой плиты — очищается, смазывается мыльным раствором (чтобы бетон не приставал к стенкам), в нее вставляется арматура, затем загружается бетон и на вибрационных столах уплотняется. Получается панель, кусок стены высотой в этаж. Но стена тонкая, лишь края у нее такой толщины, как требуется. Теперь в полое пространство заливается пенобетон, который гораздо легче обычного бетона, и в то же время лучше задерживает тепло. Затем стена проходит осадку и сушку и обрабатывается паром, отчего увеличивается ее прочность.

Автомобили-панелевозы берут по 5—6 таких плит и отвозят на монтажную площадку. Но монтажники не поспевают за цехом, и возле него образовался склад готовых деталей. На деревянных лежнях аккуратно составлены стены с окнами, перекрытия, карнизы, лестничные марши и другие детали, даже целые комнаты.

Такое производство наблюдаешь со светлым чувством: уж очень наглядна его надобность людям.

Рождение искусства

Череповецкий краеведческий музей славится не только рекордной посещаемостью, но и большой научной работой, которую ведут сотрудники и актив музея.

«Актив музея» — не правда ли, не совсем привычное выражение?

Между тем оно совершенно точно. В работе музея, и особенно в его научных начинаниях, широко участвуют студенты учебных заведений Череповца, преподаватели школ и, разумеется, пионеры.

Директора музея Корнелия Константиновича Морозова мы застаем в рабочей комнате за чтением журнала экспедиции, только вчера вернувшейся с островов Рыбинского моря. Экспедиция изучала памятники старинной металлургии — остатки знаменитых «кричных заводов», которыми славилось междуречье Шексны и Мологи еще в средние века. Музей продолжает исторические изыскания, начатые экспедицией под руководством К. К. Морозова в 1931—1933 годах. Их главная тема — расселение и быт угро-финского племени весь, впоследствии полностью ассимилированного славянами. Из 34 курганов, раскопанных совместно с экспедициями Института истории материальной культуры, рассказывает Корнелий Константинович, только два хранили предметы угро-финского быта, а остальные оказались славянскими…

Помимо историко-этнографических исследований, музей участвует в изучении естественных процессов, происходящих в искусственном море — Рыбинском водохранилище.

Есть у музея еще одна отрасль деятельности, к ней директор питает особую нежную привязанность. На небольшом ботаническом участке в результате многолетних трудов по селекции и акклиматизации выращено 22 тысячи новых сортов растений, ранее не прививавшихся в этих широтах. Растут и плодоносят лимон, мандарин — правда, как тепличные культуры; растет абрикосовое дерево, есть даже тропические растения. А в открытом грунте с первых дней весны до глубокой осени сменяют друг друга разнообразнейшие цветы — примулы, нарциссы, тюльпаны, пионы, люпины, гладиолусы, георгины, флоксы, астры и много сортов благоуханных роз. Среди множества ягодных культур примечателен церападус — гибрид черемухи и вишни, на котором гроздьями растут крупные красные ягоды.

Вечером мы направились в городской Дом культуры. Осмотрели залы и комнаты музыкальных, танцевальных и других кружков, обширный кабинет антирелигиозной пропаганды. Вдруг из дальнего конца коридора донеслось хоровое пение. Мы поспешили туда на репетицию самодеятельного Череповецкого академического хора, известного далеко за пределами района и даже Вологодской области.

Этим хором 20 лет бессменно руководит инженер треста «Череповецлес» Анатолий Алексеевич Разживин. Сейчас А. А. Разживину 67 лет, он уже на пенсии, но любимого искусства не оставил. Наоборот, теперь отдает он хору все свое время, работая на общественных началах, безвозмездно.

Директор Дома культуры проводит нас в большую комнату хора. Без него нам не попасть бы сюда: у двери стоит дежурный, не разрешающий не то что входить, а даже стучать. Во всю ширину комнаты, от стены до стены, амфитеатром выстроилось около шестидесяти хористов; мужчины стоят на стульях. Тесновато, и акустика не самая благоприятная, но ничего не поделаешь. Хор стоит спиной к двери, и руководителя нам не видно. Мы только слышим, как пение вдруг обрывается посреди такта, и некто нетерпеливо, придирчиво, почти со злостью произносит, обращаясь, как мы поняли, к мужским голосам:

— Вы куда пришли?! Это хор или ор?! Шкафы и те чувствительнее к музыке! — Кто-то фыркнул, подавился смешком, но большинство спин выражает трепет и раскаяние. — Хотите петь — пойте. А орать не дам! Сначала.

Опять звучит прелестная хорватская народная песня, мелодичная, скромно-шаловливая… Мощно гудят басы, чисто выводят мелодию сопрано… Нет, снова что-то не так. Мы не заметили никакой погрешности в стройном многоголосом пении, но чуткая музыкальная душа дирижера не выносит даже малейшей фальши. Теперь ошиблись женские голоса, и руководитель делает им надлежащее внушение — правда, не в такой решительной форме, как мужчинам. Следует деловое пояснение, и вот некто невидный нам тоненьким, под сопрано, голоском показывает, как надо. Его речь, его пение, несколько комичное в женской партии, даже его паузы полны такого темперамента, такой убежденности в правоте своего дела, что нам непременно хочется увидеть этого человека — немедленно, вот сейчас, увидеть в самый разгар его творческого труда.

Тихо ступая, мы заходим во фланг строя и, не показываясь, осторожно выглядываем из-за спин хористов. Перед хором стоит человек среднего роста, умеренно полный, лысый, в овальных очках, без пиджака, в серой бязевой сорочке с черной бабочкой. Когда он в минутном перерыве просто разговаривает, обсуждая, например, какую пьесу репетировать следующей, — это спокойный, не особенно подвижный человек, чем-то очень похожий на многоопытного главбуха — возможно, своей хладнокровной и достойной осанкой, как бы предупреждающей: «Меня не проведешь». Начав работу с хором, он становится совершенно другим человеком. Он весь в движении, все в нем кипит и брызжет темпераментом, он дирижирует с огромной выразительностью, помогая рукам и туловищу резкой и ясной, как надпись, мимикой, он подпевает в трудных местах то тем, то другим голосам, словно помогает тянуть воз, готовый застрять, он всех слышит, всех видит и всех держит в руках, и нельзя себе представить, чтобы чье-либо внимание отвлекалось, ибо на всем свете ничто не может сильней притягивать к себе взоры и души, чем этот живой магнит сконцентрированной творческой энергии. Он обрывает пение, возмущенный чьей-то ошибкой, ругает теноров, стыдит сопрано, рассказывает какие-то молниеносно краткие поучительные анекдоты, опять дирижирует, опять прерывает, корит одних, сдержанно хвалит других, и снова раздается пение, в котором наш слух не в силах уловить изъянов.

Сейчас мы услышим песню о Степане Разине. Вперед выходит высокий худощавый старик.

— Это Ковальский Антон Семенович, — шепчет нам директор. — Семьдесят два года, а вот послушайте, как поет.

Ковальский запевает: «Есть на Волге утес…» У него не очень сильный, но густой и прекрасно вышколенный бас. Его исполнение сразу берет за живое: вам кажется, что о народном герое рассказывает человек, который его близко знал и любил. Это ощущение духовного родства усиливается, когда вступает хор. Вы уже совершенно далеки от мысли, что перед вами рабочие и служащие сегодняшнего Череповца, вам слышится молодецкая удаль боевых соратников Разина и горестные сетования крестьян, которые верили в своего вождя и надеялись получить от него свободу и землю…

Репертуар разнообразен, поют произведения Мурадели, Шебалина, Рахманинова, Свешникова. Мы уже больше двух часов на репетиции, а уходить все еще не хочется. Присутствуя здесь, мы как будто приникли к самым истокам искусства и наблюдаем его рождение.

Есть в профессиональных хорах и лучшие голоса и более совершенная техника. По не везде услышишь такое искреннее, такое глубокое, такое осмысленное звучание песен.

Поют знакомые вещи, но впечатление совершенно новое. Гибнет «Варяг», и в могучем фортиссимо мужских голосов звучит сердечная боль и сочувствие этих рабочих парней, может быть, вчерашних солдат и матросов, тем другим, таким же молодым и полным сил, которые погибли, воодушевленные какими-то высокими, но обманчивыми идеалами. И в несмелых, то чайкой взлетающих ввысь, то трепетно замирающих жалобах сопрано звучит неподдельная скорбь по тем, что не вернулись к своим невестам… Сотни раз слышал я раньше эту песню и не подозревал, что она так прекрасна.

С череповецким хором мы снова встретились в Москве, когда он выступал на Выставке достижений народного хозяйства СССР. Я слушал его и гордился своим знакомством с этим коллективом. Но сказать откровенно, я не испытал такого наслаждения, как в той тесной комнате Череповецкого дома культуры, и Анатолий Алексеевич во фраке лишь отдаленно напоминал мне того неистового человека в серой сорочке, на которого я с восторгом смотрел из-за теноровых спин. Видно, для тех, кто пережил муки творчества и радости находок, выступление перед зрителями, обставленное со всем надлежащим парадом, так же отличается от репетиции, как аккуратно завернутая карамель от дикой ягоды, нарисованной на ее этикетке.

Пошехонская старина

У южной окраины Череповца — переправа через устье Шексны, а вернее через широкий залив искусственного моря. Раньше здесь было среднее течение реки. Теперь весь южный отрезок бывшего русла служит фарватером для судоходства по Рыбинскому водохранилищу.

Сначала дорога идет посреди полуострова, образовавшегося между «морем» и широким, подпруженным нижним плесом Шексны. Заметим, что острова, мысы и полуострова в искусственных морях долго остаются безымянными. Может быть, потому, что их не приходится открывать? За этим луговым полуостровом дорога приближается почти вплотную к берегу водохранилища. По ровному, полого поднимающемуся берегу расстилаются густоворсые ковры бронзово-желтоватого, высокого, прямого и ровного, как под гребенку, льна, готового к уборке. Вот девушки уже убирают его, теребят вручную, каждая в своей узкой полосе, и от их неравномерного продвижения край ковра как бы отделан неровной угловатой каймой. Теребильщицы составляют лен снопиками, чтобы через несколько дней обмолотить его, а затем разостлать под августовские росы.

Но сейчас мы обращаем мало внимания на лен — нас всецело поглотил вид грандиозного водоема, первого искусственного моря, созданного руками советского человека. Берег невысокий, как правило, плавно уходящий под воду. В самой северной части — великое множество островков. Из воды высовываются верхушки трав, кустов и деревьев. Местами целый ельничек поднимает над водой свои верхушки — тощие, жалкие, лишенные хвои. Прошло около двадцати лет со времени заполнения водохранилища, но ведь древесина долго сохраняется в воде. Кое-где подводные перелески еще живут, торчащие вершинки зеленеют новыми побегами… Все это, разумеется, остатки непромышленных древостоев (ценные леса были вырублены перед затоплением), и все же, глядя на них, ощущаешь невольную грусть, смутную жалость. Но мало ли случаев, когда человеческие чувства и разумные расчеты плохо согласуются между собой…

Признаки недавнего и внезапного образования озера очевидны на всем протяжении побережья. У самой границы между Вологодской и Ярославской областями возле деревни Гаютино большак пересечен грунтовой дорогой. Влево, на восток, эта дорога, полого взбираясь в гору, уходит за гребень высотки, а на запад идет под уклон.

Поворачиваем направо. Едем лугом. Сначала дорога порядочно наезжена — видно, колхозные грузовики вывозят по ней сено. Но вот мы достигаем прегражденного пряслом проезда в изгороди, отделяющей верхний сухой участок луга, используемый как пастбище, от нижнего, мокрого, примыкающего к озеру. Вынимаем жердину, едем дальше… Местность все ниже и ниже, дорога все мягче и травянистее, однако это все еще настоящая дорога с грейдированным полотном и кюветами. Но вот кюветы заполняются водой, а полотно едва приподнято, оно становится кочковатым, лужицы в остатках колеи. Наш верный газик отказывается везти нас дальше, ибо плаванию он не обучен. Дорога скрывается под водой, впереди необозримый простор Рыбинского моря. Если бы можно было продолжать путь по дну, то дорога вывела бы нас к деревне Большой Двор — на противоположной стороне водохранилища. В кюветах у береговой линии стоят моторные лодочки местных рыбаков.

Вот мы уже в пределах Ярославской области. Как обычно на стыках областей, дорога, мягко выражаясь, нетвердая. Лесок вторичный, нечистый, преобладает сосна, в стороне моря много бесполезнейшего ольховника. Но и здесь в каждой деревне новые срубы, в иных по целому десятку.

Районный городок Пошехонье-Володарск расположен на заливе Рыбинского моря, у слияния трех некогда маленьких, а ныне широко разлившихся речек. Он возник перед нами живописным амфитеатром. Белые здания старинных купеческих особняков, церкви с высокими шпилями звонниц. Когда-то город стоял на холме, довольно высоко над своими реками Согожей, Шелычей и Согой. Теперь же вода подступает к самым домам, и когда регулировщики на Рыбинской плотине допускают уровень выше критической отметки, пошехонцы бомбардируют их тревожными звонками: «Что делаете, ироды, утопите город!»

Город невелик, но и не так уж мал: нельзя сказать, чтобы он выглядел современным, но и далеко не производит того впечатления отсталости и запущенности, которое ассоциируется с его именем у всякого, кто читывал Салтыкова-Щедрина. Улицы широкие, аккуратно вымощенные булыжником, кое-где неплохо озелененные; дома в большинстве каменные, постройки, как видно, XVIII—XIX и, может быть, начала XX века, преобладают двухэтажные. В центре неизбежная рыночная площадь, с гостиным двором и лабазами, где теперь располагаются магазины и склады местного сельпо. На главной улице — районные учреждения, Дом культуры и ресторан. Вечером здесь людно до тесноты — молодежь собирается на танцы и в кино. Одеты по столичным образцам, слышна бойкая речь — порой слишком бойкая…

Мы давно слышали, что в Пошехонье существует одно редкое в наше время ремесло. Здесь делают сусальное золото, иными словами позолоту, которой раньше покрывали купола церквей. Знакомство с этим уникальным производством было одной из целей нашей остановки в городе.

Артель «Золотобой» занимает два деревянных двухэтажных дома на тихой улочке. Нас прежде всего ведут в контрольный цех. Это небольшая комната с окованной, всегда надежно запертой дверью и решетками на окнах. Оборудование состоит из столов, аптекарских весов под стеклянными колпаками и массивного стального сейфа. Нам показывают единицу готовой продукции. Это книжечка из папиросной бумаги, между страницами которой проложены 60 золотых листков форматом 7 на 12 сантиметров и общим весом 1,2 грамма. Таким образом, каждый листок весит 0,02 грамма. Зная площадь листка и удельный вес золота, любитель может рассчитать, какова его толщина.

Если посмотреть такой листик на свет, он кажется прозрачным, точнее, равномерно изрешеченным мельчайшими отверстиями, как невообразимо тонкое сито.

Трогать руками такой листик нельзя, он пристает к коже и разрушается. Для того чтобы проверить принятые от мастеров книжечки, девушки-контролеры берут каждый листочек специальным тупым ножом. Надо прижать листок этим ножом недалеко от края, потом подуть, кончик листка закинется на нож, и тогда, пожалуйста, поднимай и просматривай на свет, нет ли утолщений или, наоборот, разрывов. Сусальное серебро выпускается тоже книжечками по 60 листов, но размер серебряных листков 12 на 12 сантиметров и общий вес целых 3 грамма.

Теперь мы идем туда, откуда доносится мерный глуховатый стук. Производство внешне несложно. Квадратики золотой фольги закладываются в так называемую «снасть» — книжку, странички которой приготовлены из пленки коровьих внутренностей. В снасти 360 страниц, а золото закладывается по одной пластинке через два листка. По набранной таким образом пачке, положив ее на наковальню из полированного гранита, мастер стучит молотком особой формы, удлиненным наподобие тесла. При этом он непрерывно поворачивает снасть и отбивает ее последовательно от середины к краям то в одну, то в другую сторону. Так он стучит, стучит, стучит до тех нор, пока закладка, занимавшая вначале лишь середину снасти, не расплющится до полного ее формата 13 на 18 сантиметров. Когда этот результат достигнут, мастер вынимает уже более тонкие листочки, разрезает их и закладывает снова, и так до предельной тонкости.

Работа утомительная, но попытки механизировать ее пока не дали удовлетворительных результатов: никакой механический молоток не позволяет регулировать силу и направление удара с такой чуткостью, какая необходима, чтобы равномерно отковать тончайшие листки.

Сусальное золото Пошехонской артели «Золотобой» украшает статуи на Выставке достижений народного хозяйства СССР в Москве, рамы картин в московском Кремле, оно идет на золотое тиснение дорогих изданий и т. п.

Пошехонская мастерская существует давно, но с какого именно времени, никто достоверно не знает. После Октябрьской революции она еще некоторое время принадлежала частному владельцу, как будто бы немцу, а потом хозяин убрался восвояси, и организовалась артель. Поначалу, в 20-х годах, она действовала старыми методами частников, скупала где и как можно золотишко и сбывала свой продукт тоже каким придется способом. Но вскоре это дело было взято в руки Министерства финансов, через которое и по сию пору совершаются все операции с драгоценными металлами.

Артель переживает трудности со снастью. Секрет ее изготовления унесли с собой в могилу старики. Снасти из старого запаса но многу раз ремонтировались, из нескольких книжек исправные листки сводились в одну, и с каждым годом их становилось все меньше. Артельщики научились делать снасть для серебра. Пленка кишок, получаемая с бойни, натягивается на рамку, очищается от жировых пятен, просушивается, склеивается вдвое и затем грунтуется особым составом. Но золото до нужной тонкости на такой снасти отковать не удается.

Работа над раскрытием секрета выделки снасти продолжается. В то же время правление артели разыскивает старых мастеров, которые бросили свой промысел, а снасть сохранили на память. В районе Истры и Волоколамска удалось найти нескольких старых золотобоев и получить от них кое-что, но этого далеко не достаточно.

Пошехонские золотобои просили нас, если нам случайно придется встретить кого-нибудь, кто знает о местопребывании старых мастеров или о хранении снасти у их потомков, сообщить по адресу: Пошехонье-Володарск, артель «Золотобои». Мы передаем эту просьбу читателям.

Затонувшее Пошехонье

Вступая в семилетку, пошехонцы подвели итоги своего труда за предшествующий период и узнали, что:

в 1953 году денежные доходы всех колхозов района составляли 13 миллионов рублей, а в 1958 году — 70,6 миллиона рублей;

из этих доходов колхозникам было выдано в 1953 году 5 миллионов рублей, а в 1958 году — свыше 30 миллионов рублей;

неделимые фонды колхозов выросли за период с 1955 по 1958 год на 49,5 миллиона рублей, и это было на 9,7 миллиона рублей больше, чем за предшествовавшие четверть века — с 1930 по 1954 год;

за последние 4 года в колхозах района выстроено более 1000 новых домов.

В районе создана межколхозная строительная организация с объемом работ более 1 миллиона рублей в год; она возводит производственные и общественные сооружения. Колхозные строители нащупывают пути к индустриализации сельского строительства: уже налажена массовая заготовка некоторых типовых деталей.

Основа благосостояния колхозов — лен. Не только по урожайности, но также по качеству, а отсюда и по доходности пошехонские льноводы несколько лет подряд держат первенстве в Ярославской области.

Пошехонские колхозники дружно, всем районом, перешли на денежную систему оплаты труда. Заработки пока что невелики: они в общем приближаются к зарплате неквалифицированных рабочих в промышленности, но при наличии у колхозника кое-какого личного хозяйства они обеспечивают прожиточный минимум.

Переход на ежемесячную денежную оплату по-новому ставит вопрос о зимней занятости колхозников.

С давних пор на всем северо-западе России, в том числе и на Пошехонье, существовала традиция отхожих промыслов. Часть отходников, метавшихся между городом и деревней, в конце концов все же возвращалась в деревню, другая часть навсегда оседала в городе. Еще в первые два десятилетия советской власти отходничество играло немаловажную роль. На стройках первой, да и второй пятилетки трудилось немало «сезонников», как их называли тогда, — строительных рабочих, не потерявших связи с деревней и намеренных туда вернуться. В наши дни, когда, с одной стороны, прежде сезонные производства стали в большинстве круглогодовыми, а с другой стороны, резко возросли требования к специализации рабочих, временное отходничество потеряло свое значение. Но в сельском хозяйстве России сезонность не ликвидируешь. Хотя в колхозе есть и зимой немало дел, но все же зимнюю загруженность никак нельзя сравнить с летней.

Мы беседуем о зимних промыслах в колхозах с секретарем Пошехоно-Володарского райкома партии Г. Н. Езелевым. Человек широко образованный, превосходный экономист, Геннадий Николаевич, естественно, задумывался над этой проблемой. В какой-то степени она в районе уже решается. Если раньше весь лен сдавался трестой, то теперь колхозы строят свои небольшие льнозаводы. К зиме приурочивается также большая часть строительных работ. Зимой колхозники ведут лесозаготовки, используя для этого свои же трактора. Налаживается собственная переработка леса: установлены пилорамы, колхозы обеспечивают пиломатериалами самих себя и реализуют их, получая большую выгоду, чем от продажи круглого леса.

— А что если не ограничиваться только распиловкой леса, а наладить, скажем, мебельное производство?

— Развитие в колхозах трудоемких квалифицированных промыслов может выродиться в кустарщину, — возразил Геннадий Николаевич. — По своим экономическим показателям они неизбежно будут намного уступать крупной государственной промышленности.

Это резонно. Но, с другой стороны, сравнивать следует не только с крупной промышленностью, но и с тем производством, которым занимаются колхозы сейчас! Если мебельная мастерская в колхозе уступает по своим экономическим показателям государственной мебельной фабрике, то она все же превосходит по экономической эффективности колхозную лесопилку, а ведь речь идет об использовании возможностей колхоза. Кроме того, если эта мебельная мастерская удовлетворит спрос местного рынка, то отпадет надобность в каких-то перевозках. Чтобы все это взвесить и оценить, надо вооружиться логарифмической линейкой и считать.

Разумеется, мебельное производство взято мной только для примера, как возможный вариант. В принципе речь идет о трудоемком квалифицированном производстве на местном сырье с использованием традиционных навыков, начиная от художественной резьбы по дереву и кончая плетением корзин. Было бы опрометчиво пренебрегать всем, что не автоматизировано и не механизировано. Какая-то здоровая, физиологически необходимая доля ручного труда всегда сохранится даже в промышленности, а на селе и подавно. Надо подумать и о том, сколько самородных талантов не получит выхода, если не станет ручного мастерства.

Из беседы с Г. Н. Езелевым мы узнали еще много интересного.

— В нашей экономике с появлением Рыбинского моря возникла новая отрасль, — рассказывает он. — Раньше рыбку ловили только любители — на удочку или бреднем. Теперь «приморские» колхозы имеют специализированные рыболовецкие бригады. Главная порода — это судак, его улов составляет до 60 процентов к общему количеству, ну а, кроме того, лещ, щука, чехонь — замечательна в копченом виде, между прочим… Наша рыба идет в Ярославль, Рыбинск, Москву, Горький.

Покончив с экономическими вопросами, мы заговорили на литературные темы. Я слышал от местных работников, что Геннадий Николаевич по просьбе редакции «Большой Советской Энциклопедии» занимался историей Пошехонья и выяснял его место в творчестве величайшего русского сатирика М. Е. Салтыкова-Щедрина. Вот когда я наконец узнаю, насколько фактографичны «Пошехонские рассказы» и «Пошехонская старина»!

— «Пошехонье» с легкой руки гениального писателя стало символом всего самого отсталого, самого дикого в жизни старой России, — говорит Г. Н. Езелев. — Но Пошехонье было лишь литературным именем, которое дал писатель созданному им обобщенному образу, а вовсе не картиной с натуры. Салтыков-Щедрин никогда здесь даже не бывал. Имение, где он родился и провел детство, находилось в соседнем Калязинском уезде Тверской губернии. Мы не в претензии на великого земляка. В то время, которое он запечатлел, пошехонцы, возможно, и заслуживали самой злой сатиры. Но уж теперь-то мы в отсталые записать себя не позволим! У нас в районе более 80 школ, сельхозтехникум, два Дома культуры, 27 библиотек, в каждом колхозе свой клуб…

— А откуда взялось само название «Пошехонье», не в ироническом, а в географическом значении?

— Происхождение его, по-видимому, таково. Река Шексна в прошлые века называлась Шехоной или Шехонью, и местность по ней, естественно, получила название Пошехонья. Только и всего. Так что мы не считаем зазорным называться пошехонцами: теперь этим именем есть немало оснований гордиться. А старое Пошехонье — оно даже не травой поросло, а осталось под водою. Да, именно так. Ведь вот мы с вами находимся на самом берегу Рыбинского моря. Затопленная им территория — это в основном бывший Мормужинский сельсовет, село Мормужино и окружающие деревни. Все сколько-нибудь стоящие постройки были перенесены, крестьянам построили новые дома. Перед затоплением — это было незадолго до начала войны — я ходил в села агитировать за переселение, работал тогда директором школы. Вот, помню, пришел в одну деревню. Собрался народ в большой избе, стал я им рассказывать о плотине, об электростанции, о подъеме народного хозяйства… Слушали, кивали. Заканчиваю, призываю дружно переселяться. Тогда выходит из толпы один старик, бросил шапку оземь, ругнулся нехорошим словом и говорит: «Врет он все, молокосос. Не было тута воды и не будет». Повернулся и ушел. А ведь стариков слушали… Иные не трогались с места, пока не пошла вода. Вот как было…

Вскоре мы снова ехали дальше на юг берегом Рыбинского моря, и нам мерещились в его глубинах навсегда канувшие в прошлое образы угнетения, несправедливости, нищеты и бескультурья…

Километрах в пятнадцати-двадцати за Пошехоньем огибаем заливчик Рыбинского моря, искусственный эстуарий[10] реки Ухры. Вид этого волшебного уголка незабываем: лес не только обступает залив, но и торчит со дна чудесными, словно игрушечными, елочками, отражающимися в воде.

Дома в деревнях теперь нередко с мезонинами; еще от Белозерска начали встречаться резные наличники и карнизы, после Череповца их стало больше, а здесь они уже становятся правилом. В палисадниках все чаще попадается рябина, много старых ветвистых лип, не говоря уже о тополях; кое-где тополями обсажена дорога. Населенные пункты стоят гораздо ближе друг к другу.

Мы едем-едем вдоль берега водохранилища, оно у нас все время справа. И вдруг, едва оторвавшись от берега, проехав каким-то населенным пунктом и небольшим сосновым лесом, мы упираемся в новый водный рубеж. Перед нами река шириной в несколько сот метров с темной коричневой водой; один берег у нее пологий, песчаный, — тот, где находимся мы, а на другом, крутом, берегу — живописное нагромождение двух- и трехэтажных домов купеческой архитектуры.

Это Волга, за нею — Рыбинск.

Карстовое озерко у деревни Кречетово.

Деревня Зуево на рассвете.

В тихом уголке стоит старинная деревянная церквушка.

Водопой на Индоманке.

Добыча оказалась несъедобной…

Навстречу дождю.

Семь раз отмерь, один раз отрежь.

Самое трудное позади.

Белое озеро и обводный канал.

Так здесь возят сено с лесных покосов.

Раскопки древнего поселения Белоозеро.

Этой ложкой ели кашу тысячу лет назад.

Настала пора теребления льна.

V. ВОЛГА — РУССКАЯ РЕКА

Рыбинск в новом лице

Переехав на пароме — мост пока еще только строится — через Волгу у Рыбинска, мы простились с районами северо-запада Европейской части СССР и попали в пределы того знаменитого междуречья Волги и Оки, в котором сложились основы великого Русского государства. Однако знакомство с этим междуречьем мы начинаем с города, который ничем героическим не прославлен в древней истории. Летопись, составленная во второй половине XIII века, называет слободу Рыбную, или Рыбинскую, в числе поселений, подвластных угличскому князю Роману. Ее тогдашняя роль хорошо выражена в самом названии: здесь существовал «рыбный торг», пользовавшийся известностью во всей средневековой Руси.

Быстрое развитие Рыбинска как города было связано с открытием в середине прошлого века плавания по Мариинской водной системе, так как он стоял у впадения в Волгу реки Шексны. Рыбинск стал типичным купеческим городом с типичными приречными отраслями промышленности: лесопилением и мукомольем.

Сегодняшний Рыбинск выглядит совсем по-иному. Правда, старое городское ядро сохранило свой архитектурный облик, но вся система коммунального хозяйства перестроена. Западная часть города создана заново: выросли и продолжают расти кварталы многоэтажных просторно расположенных домов со скверами и парками. Здесь находится широко известный Дворец культуры, которому мог бы позавидовать любой район Москвы.

Еще более разительная перемена произошла в экономической структуре Рыбинска. Хотя старые отрасли промышленности не утратили своего значения, а в абсолютном выражении даже значительно выросли, по своему удельному весу они отступили на задний план, и ведущее место заняло производство средств производства. Во многих городах промышленного центра машиностроение ведущая отрасль. Однако машиностроение Рыбинска отличается некоторыми яркими особенностями: во-первых, оно очень рельефно выступает как основное занятие населения города; во-вторых, в его составе есть особые специализированные, даже, можно сказать, уникальные отрасли.

Преобладающая часть всей нашей полиграфической продукции — газеты, книги, плакаты, канцелярские бланки, набивные ткани, лотерейные билеты и даже деньги — отпечатаны на оборудовании, выпускаемом Рыбинским заводом полиграфических машин.

Зная об этом, мы направляемся на завод с торжественной приподнятостью паломников, явившихся на поклонение святыне. Нас встречает один из ветеранов завода А. А. Рыбаков. Он проработал здесь 30 лет, был одним из первых ударников, стал мастером и теперь избран заместителем секретаря парткома. Андрей Алексеевич рассказывает нам историю завода.

— В 1914 году один начинающий капиталист купил земельный участок за городом, на болоте, и построил завод для выпуска плугов, борон и прочего сельскохозяйственного инвентаря. После Октябрьской революции завод перешел в народное достояние и еще некоторое время выпускал старую продукцию. В 1928 году он был переключен на производство оборудования для спичечной промышленности. Освоив выпуск автоматов типа «Симплекс», рыбинские машиностроители помогли советской спичечной промышленности освободиться от иностранной зависимости.

В 1931 году заводу выпала на долю новая, еще более ответственная задача. Царская Россия с ее нищенской полиграфической базой все типографское оборудование привозила из «просвещенной Европы». Теперь речь шла о том, чтобы создать в Советском Союзе собственное полиграфическое машиностроение. И вот была собрана первая плоскопечатная машина «Пионер». По тем временам она была очень удачной: недаром ее массовый выпуск продолжался не один десяток лет, и на «Пионере» печатались тиражи чуть ли не всех небольших газет Советского Союза. Первенец с номером «01» на станине был направлен в типографию местной городской газеты, где и проработал бессменно 25 лет. В свой юбилей, получив замену, он «ушел на пенсию» и занял почетное место в Рыбинском краеведческом музее.

«Пионеры» еще служат во многих типографиях страны, и чтобы повысить их эффективность, завод выпускает к ним самонакладчики, освобождающие печатника от утомительного однообразного труда. А среди новых образцов продукции — ротационные агрегаты, где каждая секция даст 200 000 экземпляров четырехстраничной газеты в час. Выпускаются автоматы для отливки газетных стереотипов, осваиваются машины глубокой печати, позволяющие резко улучшить качество иллюстраций.

Наборных машин Рыбинский завод не выпускает, но для печатного производства он дает все необходимое оборудование. Завод снабжает не только все широко известные типографии Советского Союза. Рыбинские полиграфические машины идут и за границу: например, ими оснащен новый полиграфический комбинат в Бухаресте.

От цеха к цеху мы идем, любуясь зелеными газонами, молодыми посадками тополей и кленов, обещающими через несколько лет превратиться в тенистые парки. Не верится, что здесь было болото.

— В борьбе с ним, — рассказывает А. А. Рыбаков, — активное участие приняли все рабочие и служащие.

Еще один прекрасный образец народной самодеятельности — общественная оранжерея на заводском территории. Здесь работают после трудового дня любители-садоводы и огородники-селекционеры. Заведует ею единственный «штатный» работник — пенсионер, получающий небольшую плату, — он тоже трудится здесь не ради заработка, а из любви к делу. Летом в оранжерее выращивают южные фрукты и цветы, а зимой она превращается в теплицу и дает свежие овощи.

В заключение нашей экскурсии мы осматриваем цех ширпотреба, где изготавливаются электрические духовки. Все производство, начиная от штамповки корпусов из жести и кончая окраской и сушкой готовых духовок, сосредоточено в одном небольшом помещении. Цех ширпотреба — молодежный. Парни и девчата работают споро, попутно упражняясь в остроумии. От них-то мы и услышали историю о том, как испытывались первые образцы духовок.

Приемщики — торгующая организация — не поскупились на сдобное тесто и начинки. Над заводом стояли сказочные ароматы. Машиностроители самоотверженно дегустировали пирожки. Приемщики заявляли, что они уже всем довольны, но добросовестные изготовители считали необходимым еще и еще раз испытать и тот и другой вариант загрузки духовок при том и другом режиме…

Вовек не забыть полиграфо-машиностроителям этого неповторимого события в своей истории. Оно передается из уст в уста с различными изменениями и дополнениями. Новички, хотя они и не могли быть его свидетелями, не отстают в припоминании все новых и новых наидостовернейших подробностей. И если вы, дорогой читатель, приехав в Рыбинск через несколько лет, услышите, что при испытании электродуховок за горами пирожков с повидлом не видно было цехов, — не удивляйтесь, а добросовестно передайте услышанное вашим знакомым, по возможности без преуменьшений.

Рыбинскому заводу дорожных машин тоже долгое время принадлежала уникальная роль в экономике СССР. В каком бы районе страны, на какой бы дороге ни встретили вы механический каток, медленно движущийся по свеженасыпанному гравию и асфальту, еще недавно вы могли смело утверждать: он сделан в Рыбинске.

Площадка, где выставлены для обозрения образцы продукции, похожа на диаграмму «прежде и теперь»: очень уж отличаются по размеру поставленные рядом машины. Только значение этой диаграммы обратное: большая машина — это «прежде», а маленькая — «теперь».

Вот стоит широко известный каток Д-211А — громоздкая машина весом 10 тонн с двигателем мощностью 40 лошадиных сил. Рядом — вибрационный каток-малютка Д-484, который весит всего 1,2 тонны и имеет двигатель в 8 лошадиных сил. Благодаря своему вибрирующему вальцу малютка не только заменяет старый каток, но и превосходит его по производительности в 3—4 раза. А какова экономия металла, горючего, времени и труда на изготовление! Взамен 15-тонного катка Д-400А с двигателем в 55 сил выпускается трехвальцовый вибрационный каток Д-317Б весом 3,5 тонны с 18-сильным двигателем. И он тоже по производительности намного превосходит старую модель.

Новые вибрационные катки полностью оправдали себя. Однако выпуск старых, хотя и в меньшем количестве, продолжается: применение виброкатка не везде возможно — в частности, им нельзя работать на мостах.

Среди недавно освоенных заводом машин — шнековый снегоочиститель на базе автомашины ЗИЛ-150, предназначенный в основном для аэродромной службы. Он быстро движется вперед, отбрасывая на несколько метров мощную снежную струю. Однажды на заводе был получен благодарственный отзыв от неожиданного адресата. Труженики казахстанской целины сообщали, что снегоочиститель Д-470 помог им спасти тысячи тонн зерна, начавшего сыреть при хранении под открытым небом: перекидали зерно с места на место несколько раз, и оно просушилось!

По-коммунистически — значит сообща

Рыбинский кабельный завод — молодое предприятие: в семилетку он вступил в десятилетнем возрасте. Здесь все поставлено на современную ногу. Вопрос о том, кто проведет нас по цехам, не возникает, ибо для руководства экскурсиями выделен специальный инженер Бюро технической информации. А экскурсанты бывают почти каждый день: с родственных предприятий приезжают за опытом, учащаяся молодежь интересуется, наведываются друзья из-за границы. Часто гостят на заводе специалисты из научно-исследовательских учреждений.

Завод получает медную проволоку большого диаметра, так называемую «катанку» из Кольчугина (Владимирской области), где находится известный в СССР медеплавильный завод.

В волочильном цехе, проходя последовательно через все более сужающиеся «фильеры» — калиброванные отверстия волочильных машин, проволока становится все тоньше, а затем подвергается термической обработке, которая сообщает ей прочность и гибкость. На машинах тончайшего волочения выпускается проволока толщины женского волоса — 0,08 миллиметра, почти невидимая простым глазом: если собрать ее в пучок, получаются как бы локоны медноволосой красавицы.

Эмальцех — предмет особой гордости коллектива завода. Он крупнейший в Европе и оснащен самым совершенным отечественным оборудованием. Здесь идеальная чистота, лампы дневного света дают превосходное ровное освещение в любое время суток. Работницы в белых халатах. Под их наблюдением медная нить протаскивается через фетр, пропитанный лаком, потом проходит сушку в печах и наматывается на катушки. В эмальном производстве очень важна хорошая вентиляция, но здесь вы не увидите широких гудящих трубопроводов, обычно загромождающих верхние ярусы подобных цехов: мощная вентиляционная система убрана под землю.

Мы переходим в цех, где производятся кабели для радиотелевизионного оборудования, а также комплекты электропроводки для автомобилей, тракторов и подобных машин.

В цехе очень много молодежи, и почти все рабочие со средним образованием. Не удивительно, что именно в этом коллективе шире всего развернулось движение бригад коммунистического труда.

Первой на заводе получила это звание бригада обмотчиц под руководством Марии Шелгуновой. Мы беседовали с членами ее бригады и других бригад. Признаться, мы не все поняли в технических новшествах, которые применили обмотчицы, оплетчицы и тростильщицы. Но каковы бы ни были их методы в технических деталях, главным оставался дух коллективизма, живое выражение общности судьбы и жизненных целей всех членов рабочего коллектива.

Раньше в конце смены обмотчицы останавливали машину, чистили ее, снимали катушки, подсчитывали выработку. Следующая смена заправляла машину заново. Теперь смену сдают на ходу, а ухаживают за машиной в процессе работы. Выигрыш равен целому часу рабочего времени, производительность поднялась почти на 10 процентов — это в современном сугубо машинном производстве, где и так все уплотнено до секунд.

Но как же с подсчетом выработки? Ведь невозможно учесть, что сделала одна смена и что другая.

— Да, невозможно. Но кому это нужно? — говорят девушки. — Ведь мы — одна бригада, одна рабочая семья. Будем работать по общему наряду. Заработок? Раз выработка повышается, следовательно, и заработок возрастает, мы его поделим поровну на всех в соответствии с квалификационным разрядом.

Но ведь кое-кто, возможно, на этом прогадает: есть особо способные, умелые руки, которые, работая в одиночку, зарабатывали бы значительно больше других?..

— А мы за этим не гонимся! — запальчиво отвечает одна из работниц, участвующих в нашей беседе. Она несколько постарше других девушек, в ее движениях у машины видна высокая рабочая сноровка. — Вот я раньше больше всех получала, ну и что из этого? Теперь никому не обидно. Говорим: «Работать и жить по-коммунистически». А по-коммунистически — значит сообща!

Раньше каждый отвечал только за себя, поэтому некоторые и думали только о себе. Правила коммунистического труда затронули такую чувствительную струну, как рабочая совесть. «Не себя подведешь, всю бригаду». Эта короткая фраза действует теперь куда сильнее, чем былые многочасовые проработки на собраниях и назидательные беседы мастеров, начальников и комсоргов…

Руководит цехом комсомолец Яков Дарьер. Мы встречаемся с ним у оплеточных машин, на которых быстро крутятся веретена с нитями различного цвета. Непривычно видеть такого молодого человека в роли начальника крупного цеха. Как-то он справляется со своими сложными обязанностями?

— Знаете, когда приходится руководить таким замечательным народом, как наш молодежный коллектив, крылья вырастают. Да, впрочем, тут, если просто не мешать им работать так, как они хотят, и то дело пойдет на славу, — с улыбкой говорит молодой инженер. — Но, конечно, бывает иной раз трудно решать вопросы. Возьмите систему оплаты труда. Вот вы, москвичи, вращаетесь, может быть, в «сферах» — скажите, что вы думаете о работе по общему наряду? Дело в том, что некоторые товарищи смотрят искоса на наши коллективные наряды. Называли уж и отсебятиной и отсталыми настроениями. Им говорят, что это народная инициатива, а они — что мы у кого-то на поводу…

— Но ведь вы, применив эту систему, повысили производительность труда! Что же тут отсталого?

— Вот именно…

Чем могли мы помочь молодому начальнику цеха? Мы только посоветовали ему теснее держать контакт с партийной организацией и быть думами и стремлениями всегда единым с коллективом, который вырастил его и поставил собой руководить.

Долго еще не выходили у меня из головы эти беседы на Рыбинском кабельном заводе. Человек перестает думать о личной выгоде, а помышляет лишь о пользе коллектива — бригады, цеха, завода.

Не есть ли это шаг к тому недалекому будущему, когда мы, живя в обществе, достаточно богатом, чтобы дать каждому все, в чем он нуждается, все до единого поймем, что наше личное благополучие создается через благополучие всего общества и не может быть достигнуто никакими другими путями?

Эти молодые рабочие, парни и девушки — умелые, знающие, серьезные, полные веры в будущее, строят коммунизм для самих себя — «им жить», как говорили в старину. Разве не принадлежит им право самим выбирать пути в коммунистическое завтра? Они делают это не на ощупь, они не слепы, ленинская партия вооружила их знанием основ общественного развития. Они уже в сегодняшнем дне видят, как умножение именно общественного богатства повышает уверенность производителя в том, что общество выдаст ему его справедливую долю. Видят это в миллионах новых квартир, заселенных рабочими семьями, в растущем изобилии продуктов питания и одежды, в небывало широком доступе для трудовой молодежи к высотам образования и культуры, во множестве справедливых мер партии по ликвидации излишеств.

Прекрасен молодой завод, прекрасен его молодой коллектив. Он насыщает живой плотью затверженную фразу, часто повторяемую без проникновения в смысл: молодежь — наше будущее.

Давайте же больше ей доверять!

Геркулесовы столбы

Уже простившись с кабельным заводом, мы еще раз любуемся им издалека, с высоты огромных башен волжского шлюза, расположенного в нескольких километрах дальше на северо-запад. Новые заводы, такие, как Рыбинский кабельный или Череповецкий металлургический, по своему внешнему облику воспринимаются не просто как промышленные сооружения. Обозревая их стройные, выдержанные в строгих пропорциях корпуса, размещенные в рациональном, глубоко продуманном порядке, получаешь эстетическое наслаждение, как от произведений искусства.

Что же касается сооружений канала имени Москвы — а Рыбинский район гидросооружения входит административно в систему этого канала, — то их не раз называли как образец архитектурных излишеств. Спорить с этим не приходится. Но если говорить о башнях шлюза у села Переборы под Рыбинском, то они при всей своей величине не производят впечатления несоразмерности, ибо эти башни очень удачно, хочется даже сказать естественно вписаны в окружающую местность.

Видеть их начинаешь издалека. Еще неясные в контурах, еще окутанные туманной дымкой, они манят к себе могучим для человеческой души магнитом громадности и загадочности. Глядя на них, начинаешь понимать, чем привлекает пирамида Хеопса, сооружение рекордной бесполезности и тем не менее одно из популярнейших на земле. Ничто вокруг не притягивает взор с такой интенсивностью. Вы привыкаете к этим башням и, оказавшись перед ними, уже не спрашиваете, нужны ли они. Раз попавшись на глаза, они стали вам необходимы.

А для тех, кто приближается к башням Переборского шлюза по воде, они выглядят воистину, как геркулесовы столбы, воздвигнутые не мифическим, а реально существующим великаном — строящим советским человеком — в память о своем не сказочном, а действительном подвиге[11].

Шлюз у Переборов — это водная ступенька, помогающая судам шагнуть из Волги в Рыбинское море и обратно. Он уникален по своим габаритам. Разность уровней составляет 18 метров — это высота шестиэтажного дома. Емкость каждой из двух параллельных камер — 165 тысяч кубических метров. Несмотря на такие громадные размеры, заполнение камер продолжается всего 7 минут — на радость и удивление всем судоводителям. Капитаны говорят, что шлюзоваться в Переборах одно удовольствие. И дело не только в скорости, но и в том, что вода поступает в камеру очень равномерно, судно стоит спокойно, его не бросает и не бьет о бетонные стенки шлюза.

Эта плавность заполнения достигнута устройством шестнадцати водопусков, равномерно распределенных по всей площади камеры, а к ним вода подводится по двум параллельным подземным галереям.

На Рыбинском гидроузле, как обычно на внутренних водных путях, жизнь течет в спокойном, на взгляд горожанина, медлительном темпе. На самом деле труд работников гидросооружения полон высокого накала. Кроме пропуска судов, они заняты широким комплексом работ по «поддержанию обстановки». В это понятие входит и обслуживание судоходства, и обеспечение работы турбин гидроэлектростанции, и соблюдение безопасного уровня воды.

С балкона шлюзовой башни нам показывают, где проходило старое русло Волги до сооружения плотины. Вон там тянулось оно, где сейчас плещется широкий искусственный рукав водохранилища, и было в межень таким узким и мелким, что его можно было переехать на телеге.

Гидроузел сыграл огромную роль в развитии прилегающего района: весь Переборский промышленный комплекс возник благодаря гидроузлу. Нам виден поодаль красавец кабельный завод, вон на берегу Волги завод гидромеханизации… А там, у шекснинского устья, высится мощная Рыбинская гидроэлектростанция, питающая током не только рыбинский промышленный узел, но и Череповец и даже более дальние районы. Захудалое село Переборы превратилось в крупный пригород Рыбинска и скоро, вероятно, срастется о ним воедино.

Еще одним «геркулесовым» сооружением может похвастаться Рыбинск. Это крупнейший на Волге элеватор емкостью в 180 тыс. тонн с годовым оборотом около полумиллиона тонн зерна. До недавнего времени Рыбинский элеватор считался самым механизированным в Советском Союзе, но теперь эта честь перешла к новому Московскому элеватору. Однако рыбинский богатырь не смирился: уже утвержден проект его полной автоматизации.

Хозяйство гигантского зернохранилища многообразно и довольно сложно. В небольшой искусственной гавани устроен причал для самоходных барж и других судов-зерновозов. Из трюмов зерно пневматически по трубам поднимается в разгрузочную башню. Сюда же поступает зерно, прибывшее по железной дороге: вагоны загоняются в крытую галерею, зерно сбрасывается в приемный ларь, а из него попадает на транспортер.

У мест разгрузки, у вагонов, ждущих своей очереди, на разгрузочной башне, на крышах транспортерных галерей — всюду мы видим несметные голубиные стаи. Голуби расхищают и загрязняют зерно. Ущерб от них не меньший, чем от крыс. Между тем, если для борьбы с крысами разработаны эффективные методы, то о борьбе с голубями как-то не принято даже и говорить. Понятия из поэтической символики мы с языческой непосредственностью переносим в мир реальных вещей, и голубь становится чем-то вроде священного животного…

Однако не станем делать поспешных выводов. Пусть специалисты выяснят поточнее, какую роль играет эта птица в совокупности различных природных явлений и человеческой деятельности.

Из разгрузочной башни зерно транспортером подается в рабочую или распределительную башню элеватора и по ковшевым вертикальным транспортерам «нориям» переносится наверх, отсюда его направляют на сортировку и в сушильное отделение, если оно нуждается в подсушке. Очищенное и доведенное до кондиционной влажности, зерно попадает на длинный транспортер, движущийся в верхней галерее силосного корпуса, и там ссыпается в силосы, которых более трехсот.

Автоматически действующие приборы позволяют непрерывно контролировать режим в каждом силосе. Показания приборов отражаются на большом центральном пульте в диспетчерской, и здесь мы можем убедиться, что во всех силосах температура держится на уровне 21—22 градусов, в полном соответствии с технической нормой.

С 60-метровой высоты распределительной башни виден как на ладони весь город. Отсюда он тянется много километров на северо-запад вдоль берега Волги; вдалеке виднеются Переборы, сооружения гидроузла, Рыбинское море. А внизу под нами — узор железнодорожных путей, корпуса заводов и фабрик, блестящие ленты асфальтовых дорог и стройки, стройки, стройки…

Проверьте ваши часы

Едем по хорошей, мощенной булыжником дороге. Справа временами видим Волгу. Она здесь нисколько не величественна — средняя деловито текущая река, вода коричневатая, попадаются небольшие островки, берега то травянистые, то песчаные, местами обрывистые, по берегам сосновые боры.

Приближаемся к Угличу.

Воображение уже рисует мрачные обомшелые стены средневековых крепостей, решетчатые окна боярских теремов, мерещатся глухие закоулки княжеского двора и «мальчики кровавые в глазах»… Вдруг вместо всего этого на самой окраине Углича видим высокие производственные здания из серого кирпича. Мощный динамик с железного, покрытого алюминиевой краской столба громогласно и со всей серьезностью советует нам: «Товарищи, проверьте ваши часы». Действительно, 12 часов сегодняшнего дня!

На воротах ажурная проволочная арка и надпись на ней: «Угличский часовой завод».

Он был построен в середине тридцатых годов как завод часовых и технических камней, но после войны расширился, начал собирать часы, потом полностью их изготовлять, и теперь часовое производство стало основным. Однако свою старую специализацию завод не забросил. Кроме того, здесь выпускают оборудование для часовой промышленности, в том числе станки для производства камней.

Еще сравнительно недавно наша страна была бедна часами. Теперь часы обычно из первой же получки покупает себе каждый, начинающий трудиться. Я надеюсь, что многочисленные владельцы часов не будут возражать против того, чтобы получить некоторые сведения об изготовлении этого необходимейшего бытового прибора.

Благородный камень рубин, применяющийся для подшипников часовых осей, как и другие разновидности корунда, ныне получают искусственным способом. Рубиновые слитки, поступающие на завод, имеют вид огромных, не умещающихся на ладони капель темно-бордового или более светлых оттенков. Первым долгом капли надо распилить на пластины. Служащий для этой цели станочек совсем маленький, он установлен на столе и состоит из двух плоскостей — горизонтальной и вертикальной. Прижимая к плоскостям заготовку, закрепленную техническим клеем на специальном приспособлении, рабочий рукой подает ее навстречу вращению дисковой фрезы. Полученные таким путем пластины тут же распиливаются на полоски, а последние — на квадратики со стороной 2—3 миллиметра.

При помощи клея квадратики скрепляются и образуют длинный стерженек. На станке, напоминающем обычный круглошлифовальный станок, только миниатюрных размеров, стержни проходят обкатку, камешкам придается грубо-цилиндрическая форма и дальше они поступают на сверлильные станки. До последнего времени сверление производилось на швейцарских станках с ременной передачей, мало производительных и очень шумных.

Камешки наклеиваются по одному на конец стерженька-оправки, и каждая оправка закрепляется против одного из двадцати быстро вращающихся сверлышек. Точнее, это даже не сверла, а стальные проволочки диаметром менее 0,1 миллиметра, кончики которых покрыты алмазной пылью. Теперь на Угличском заводе внедряется новый, гораздо более совершенный, более производительный и почти бесшумный станок для сверления камней. Его создал здешний изобретатель слесарь-механик Н. Ф. Кузнецов. Этот станок, получивший марку К-103 (по имени автора и числу его изобретений), покоряет простотой и остроумием конструкции.

В швейцарском станке 20 шпинделей расположены по двум горизонталям. А тут 60 шпинделей, размещенных по кругу, в круглой литой станине. Внутри этого круга диаметром более полуметра вращается диск, снабженный резиновым ободом. Он-то и приводит в движение все 60 шпинделей. Благодаря огромной разнице между длиной окружности ведущего диска и ведомых шеек шпинделей достигается разительное повышение числа оборотов по сравнению со старыми станками. А обороты — это производительность, быстрота сверления.

Просверленные камушки идут в отдел технического контроля. На проекторных станках, дающих стократное увеличение, контролеры совмещают теневое изображение камня с вычерченным шаблоном.

После этого камни, нанизанные на стальную нить, окончательно шлифуются снаружи (алмазной пылью), потом обрабатывается отверстие. Наконец, у кромок снимается фаска, и камень готов.

В корпусе камней, который подразделен на несколько цехов, производятся также корундовые иглы для патефонных пластинок. После шлифовки игла запрессовывается в металлическую оправку и одна-одинешенька упаковывается в пакетик с надписью: «Корундовая игла».

Случалось ли вам покупать такие иглы? Читаете ли вы этикетки товаров, которые вы покупаете? Не будьте безразличны к географии изделий, в ней раскроются перед вами многие интересные взаимосвязи.

Пойдем теперь в сборочный цех, посмотрим, как собирают новые дамские ручные часы «Волга», выпуск которых начат в первом году семилетки.

Длинный светлый зал. Сборщицы и сборщики в белых халатах, девушки с одинаковыми марлевыми повязками на головах. Ничего похожего на завод, вид как в хирургической клинике, и без малого такая же чистота. «Медицинское» впечатление усугубляется тем, что все вооружены пинцетами.

Девушки в большинстве. Все сидят рядышком за длинными столами, и перед каждым прозрачный пластмассовый ящичек, разделенный на клеточки. В них разложены по порядку детали, которые данный сборщик должен поставить на место. Представление о конвейере, как механизме, за которым надо поспевать, плохо вяжется с тем, что мы видим. Лента в середине стола движется медленно-медленно, почти незаметно для глаза. На ней через равные промежутки лежат будущие часы, накрытые прозрачным колпаком…

За отдельным столом сидят совсем юные девушки, выпускницы средних школ, только нынешним летом пришедшие на завод. То к одной, то к другой из них подходит инструктор. Но не пугайтесь, читатель, к тому времени, когда вы будете читать это сочинение, они наверняка станут отличными мастерами сборки и вы сможете смело покупать угличские часы.

Преданья старины глубокой

«…На месте, приуготовленном самим промыслом божиим, на правой стороне Волги, создася град велий и лепотою изрядный, и не премени рекомого издревле имени углян и нарекоша Углич». Так гласит летопись о событии, относимом к середине X века, когда некий князь из рода правителей Киевской Руси превратил «издревле» существовавшее и «велее» поселение в город, то есть укрепленный пункт с торговыми и административными функциями.

Сначала Углич зависел от Киева, затем перешел к Ростову, потом стал самостоятельным в результате раздела Владимирского великого княжества, попал вместе с большинством русских земель под татаро-монгольское иго, уже при татарах перешел под власть Москвы и наконец был поглощен Московским государством. В кровопролитных усобицах князей он обычно играл роль чьей-нибудь пристяжной и поэтому никогда ничего не выгадывал, но во всех случаях нес жестокую кару. Не имея собственной династии, Углич назначался в удел родственникам великого князя и служил разменной монетой в интригах московского двора. Он терпел грабеж, пожар и истребление жителей от татарской орды, а польско-литовские разбойные отряды, ожесточенные долгим сопротивлением мужественных угличан, подвергли его неслыханному разорению.

Но, пожалуй, более всего известен Углич событием, которое отбросило свою тень на целую эпоху «смуты» и «лихолетья», эпоху, по времени не столь продолжительную, но по драматизму, пожалуй, самую накаленную во всей дореволюционной русской истории.

Виновность Бориса Годунова в убийстве царевича Дмитрия никем не была доказана за отсутствием прямых улик. Однако народная молва единодушно нарекла его убийцей. Годунов заслужил этот приговор бесчеловечной расправой над угличанами, восставшими против московских дьяков и бояр. Едва ли народный самосуд над Битяговскими, Качаловым, Волоховым и другими был местью за гибель царственного отрока: угличскому простонародью не с чего было питать к нему особо нежные чувства. Но при уровне сознания того времени, когда здравые понятия переплетались со вздорными богобоязненными предрассудками, весть об убиении помазанника божия рукою ненавистных народу угнетателей, естественно, придала зреющему бунту окраску праведного неистовства.

А Борис? Приняв нелепейшую и полную противоречий версию следственной комиссии Василия Шуйского о том, что Дмитрий якобы в припадке падучей сам зарезал себя ножом, он приказал казнить 200 угличан, а 5 тысяч сослал в Пелым, захудалый городок Северного Зауралья, который к тому же был накануне уничтожен пожаром. Так самодержавие положило начало широкому использованию Сибири, только-только завоеванной для России войсками Ивана Грозного, как места ссылки.

И вот мы на том самом волжском берегу, где 370 лет назад вдова Ивана Грозного Мария Нагая держала на руках окровавленное тело своего восьмилетнего сына. В 1606 году, после того, как тот же Василий Шуйский, защищая свое право на престол от самозванца, объявил прах царевича Дмитрия «нетленными и чудотворными мощами» и привез его в Москву, здесь была сооружена небольшая деревянная церковь «На крови св. царевича Дмитрия». Она была затем разрушена поляками, заменена новой, тоже деревянной, а строительство ныне существующего здания было закончено в 1692 году.

Эта церковь не зачислена в архитектурные шедевры, она далека от идеала гармонии, ее стены, по мнению ценителей, перегружены декоративными элементами, а колокольня груба или, точнее говоря, низковата, и вообще своим силуэтом здание напоминает паровоз. Но мы не знатоки архитектуры и не ею интересуемся в данном случае.

Входим под тяжелые молчаливые своды. Роспись стен переднего нефа изображает отдельные эпизоды из легенды о сотворении мира. Эти фрески поражают неожиданной натуралистичностью стиля, не свойственной русским церквам: уж не находились ли художники-реставраторы под влиянием новейшей версии Жана Эффеля?

Роспись сводов главного нефа воспроизводит народное предание об убиении царевича Дмитрия. Вот изменница нянька, боярыня Волохова, ведет своего подопечного с крыльца княжеского дворца. За ними наблюдают притаившиеся злодеи боярин Битяговский и дьяк Качалов. Вот нянькин сын Осип Волохов просит царевича показать ожерелье, а сам вонзает ему в горло нож, и подоспевшие сообщники довершают черное дело; вот пономарь Федор Огурец, запершись на колокольне, звонит в набат, и ужаснувшиеся угличане чинят расправу над злодеями…

В этой росписи, при всей архаичности изобразительных средств, нет по сути дела ничего церковного, она проникнута светски-реалистическим восприятием действительности. В средневековой Руси религиозная форма была единственной общедоступной формой общественного сознания, духовенство и монастыри монопольно владели идеологией, и любое событие общественного значения неизбежно окрашивалось в религиозные тона. Однако это событие, будучи истолковано в религиозном духе, не переставало волновать своей реальностью. И когда художник, близкий к народу, среди множества религиозных мифов вдруг нападал на сюжет, полный реального содержания, он искал для этого сюжета реалистический способ воплощения, нимало не смущаясь тем, что событие записано в Четьи-Минеи.

Церковь «На крови» — интереснейший из отделов Угличского музея. Здесь хранится много подлинных реликвий, в том числе знаменитый Ссыльный колокол — тот самый, по зову которого угличане восстали против московских бояр. По приказу Бориса Годунова колоколу отсекли одно ухо и сослали в Тобольск. Там он содержался в приказной избе со всей строгостью как «первоссыльный неодушевленный с Углича». В 1892 году в связи с трехсотлетием угличской драмы колокол был реабилитирован и торжественно возвращен в Углич.

Главный и наиболее обширный отдел музея расположен в княжеском Дворце, древнейшем здании Углича. Он был построен из кирпича новгородскими мастерами на месте прежних деревянных дворцов при Андрее Большом, княжившем в Угличе с 1461 по 1493 год. Дворец подвергался разрушению и перестройке; то, что уцелело от него до настоящего времени, представляет собой, вероятно, лишь часть княжеских хором, однако часть центральную. Исследование кладки наружных стен позволило установить, что верхняя часть была восстановлена в более позднее время, а нижняя сохраняется со времени первоначальной постройки. Большой ущерб подлинности здания нанесла небрежная реставрация произведенная к трехсотлетию угличских событий.

Первый этаж дворца сохранил ту планировку, которая существовала при последнем угличском князе — царевиче Дмитрии. Мы видим эти сравнительно небольшие палаты и комнатки, их сводчатые дверные проемы и окна. Сохранилась от тех времен кованая косоугольная оконная решетка со слюдой. Во втором этаже от старой планировки не осталось и следа, но уцелела изразцовая печь, у которой, как полагают, грелся еще сам царевич.

Бродишь по Угличу, и в каждой пяди земли слышится гул истории Руси.

Почему бы таким городам, как Углич, имеющим богатейшие культурно-исторические традиции, расположенным в прекрасной местности, лишенным столичной сутолоки и соблазнов, не сделаться университетскими? Может быть, при этом нашлось бы какое-нибудь разумное использование и для многочисленных монастырских сооружений.

Переехав через ров, опоясывающий территорию бывшего кремля, мы снова в сегодняшнем дне. Город примечателен шириной своих улиц. На площади стоят колхозные грузовики. День клонится к вечеру, к автомашинам стекаются люди — кто с покупками из магазинов, кто с портфелями из районных учреждений. Вот мы сейчас и расспросим с дороге в Дубну, следующий пункт нашего маршрута.

Дубна, как и Углич, стоит на правом берегу Волги, но наша карта дороги по правому берегу не показывает. Да, действительно, узнаем мы, дорога вдоль Волги была, но после подъема воды плотиной стала непроезжей. Однако тут же слышатся возражения: как так непроезжая? Можно ехать, тем более на такой машине!

Русский человек любит поговорить на досуге, а порассуждать у карты тем более. Вскоре вокруг нас собралась изрядная толпа, карта пошла по рукам. О нас забыли, спорили теперь между собой, мы уже окончательно потерялись среди самых разноречивых суждений, как вдруг один молодой шофер говорит деловито:

— Хотите ехать, давайте за мной, покажу вам дорогу на Кашин, а там через Горицы на Кимры и в Дубну…

Мы не без труда выручили свою карту, завели мотор и тронулись вслед за колхозной машиной.

По плотине Угличского гидроузла переезжаем снова на левый берег Волги, бросаем прощальный взгляд на панораму города с его монастырями и храмами и вслед за колхозным грузовиком тряской дорогой мчимся на запад. Вскоре булыжная мостовая кончается, пробираемся проселками через поля и перелески, заботясь об одном — как бы не отстать от колхозной машины. Наш проводник, зная дорогу, лихо преодолевает лужи и колдобины, с ходу выбирает колею среди множества разъезженных лесных развилок, то скрывается за кустами, то вновь появляется и манит за собой красным огоньком фонаря: уже сгущаются сумерки. Наконец, когда совсем стемнело, он остановился в небольшой, но разбросанной деревне.

— Я приехал. А вам теперь все время прямо, никуда не сворачивайте. За полем начинается Калининская область, там калининцы дорогу новую строят, так по ней и езжайте.

Действительно, вскоре по бокам выровненного грейдером полотна потянулись глубокие вырытые канавокопателем кюветы. В темных уснувших деревнях прямо у дороги лежат груды льняных снопов, приготовленных к вывозу на стлища. Дорога стала скользкой после дождя, машину бросает от одного кювета к другому, на колесах налипают огромные глинистые обода. Ехали мы долго и уже начали было сомневаться, не подвел ли нас деловой колхозный шофер, но тут впереди показались огни — много, много огней.

Кашин — скромный районный городок на востоке Калининской области — тоже имеет свою историю и свои достопримечательности. Летопись XIII века говорит о нем уже как о городе, а в XIII—XIV веках в течение столетия существовало даже Кашинское княжество. Но затем, оказавшись в провинциальной глуши Московского государства, Кашин превратился в типичное «расейское» захолустье. Сомнительного свойства оживление внесли в его жизнь предприимчивые купцы: в середине XIX века Кашин прогремел как центр фабрикации поддельных вин. Масштабы этой деятельности были таковы, что на нее не раз откликался великий сатирик Салтыков-Щедрин, и именно ей обязано своей славой превосходное вино «Мадера», о котором еще и теперь всерьез говорят: «Там намешано черт знает что».

Ныне Кашин, разумеется, совсем не тот. В его развитии большую роль сыграла постройка крупного завода электроматериалов, а также высокий подъем воды в реке Кашинке благодаря Угличской плотине. Но самым важным объектом города остается его знаменитый водолечебный курорт. Целебные свойства кашинских вод были известны на Руси еще в древности. «Калики убогие» стекались сюда отовсюду, и чудесные исцеления помогали поповско-монашеской братии наживать капитал в прямом и переносном смысле. Стационарный курорт впервые был создан здесь в 80-х годах прошлого века, но только при советской власти он превратился в крупное научно организованное лечебное учреждение.

Кашинский курорт пропускает ежегодно тысячи больных, страдающих неврическими, ревматическими, желудочно-кишечными и другими заболеваниями, и дает прекрасные лечебные результаты. Этот курорт особенно дорог тем, что расположен не на жарком юге, а в полосе мягкого умеренного климата, благоприятного для здоровья людей, нуждающихся в лечении минеральными водами. Однако возможности курорта еще далеко не исчерпаны. Давно существуют планы его расширения и дальнейшего благоустройства, а также организации вывоза целебных вод, которые пока что тысячами кубометров сливаются в Кашинку…

Да, стоило бы задержаться в Кашине, побывать на курорте, разузнать, как двигается дело… Да и сам городок даже в темноте привлекает своим холмистым рельефом, отблесками заводских огней в разлившейся, как озеро, реке, звонкими голосами молодежи, гуляющей по булыжной мостовой… Но Кашина нет в нашем плане. А раз нет в плане — не о чем говорить. План утвержден. И если бы сейчас перед нами возник сам невидимый град Китеж, мы со спокойной совестью объехали бы его стороной…

Решаем заночевать в Кашине, а поутру продолжить наш путь к Дубне.

Образец купеческой архитектуры старого Рыбинска.

Шлюзование у Перебор.

Угличский часовой завод. Новый станок для сверления камней во много раз производительнее швейцарских станков.

В эмальном цехе Рыбинского кабельного завода.

Дворец угличских князей, в котором жил царевич Дмитрий.

«Церковь на крови св. царевича Дмитрия» была воздвигнута на месте убиения царственного отрока.

VI. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В МОСКВУ

Что такое город-спутник

По зеркально гладкому асфальту приближаемся к Иваньковской волжской плотине. Справа плещется Московское море, гуляет свежий ветер на нем, гонит высокую волну с белыми гребешками. Накрапывает дождь. Покачиваясь на волнах, спешит к берегу лодка с промокшими рыбаками.

Многие жители Дубны и Иванькова имеют моторные лодки, а по воскресеньям на водохранилище съезжается множество рыбаков из Москвы. Особенно популярно оно зимой — вдоль всего шоссе близ водохранилища гуськом выстраиваются автомобили, и весь лед в щербинках прорубей, и даже тесно терпеливым ловцам, сидящим перед ними в тулупах и резиновых сапогах на пуховой подкладке… Предполагается, что в дальнейшем район Иваньковского водохранилища станет популярнейшим местом отдыха москвичей. Здесь будут построены дома отдыха, гостиницы и пансионы, прокатные пункты гребных и моторных лодок и рыболовных принадлежностей, водные станции и прочие заманчивые сооружения.

Минуем могучие затворы Иваньковской водосливной плотины и судоходный шлюз, левее возвышаются громады головных сооружений канала имени Москвы. Шоссе, сделав крутой поворот, идет под уклон, и вот мы уже едем под каналом, по длинному, освещенному электрическими плафонами тоннелю. Дальше дорога по восточному берегу канала ведет прямо к Москве, а мы у первой же развилки сворачиваем налево, в город Дубну.

Здесь расположен всемирно-известный и единственный в своем роде Объединенный институт ядерных исследований, международное научное учреждение, где представители двенадцати дружественных стран изучают проблемы мирной использования энергии атома.

Ученые каждой из стран-участниц имеют свои лаборатории, в которых они занимаются исследованиями в соответствии с национальной программой и своим личным научным интересом. Для проведения опытов, требующих основного оборудования, гигантский синхрофазотрон поочередно поступает в распоряжение каждой национальной или межнациональной группы исследователей, так же как и другие виды уникального оборудования. При помощи мощных ускорителей, дающих пучки заряженных частиц с энергией в миллионы и миллиарды электроновольт, физики все глубже проникают в тайны внутриядерных сил, раскрывают строение протонов, нейтронов и других частиц атомного ядра, еще недавно неведомых человеку.

В Институте мы с интересом узнали, что помимо чисто научных проблем и здесь есть свои трудности технического и организационного порядка, и здесь идет борьба за технический прогресс, который важен не только в производстве станков или часов, но и в проведении атомных экспериментов.

Мы узнали, например, что ядерные реакции, протекающие под воздействием ускоренных частиц, можно наблюдать при помощи особых камер, заполняемых водородом или гелием. Проходя через такие камеры, частицы оставляют след, и его можно зафиксировать на фотопленке. Естественно, что скорость фотографирования должна быть колоссальной. Существуют камеры, позволяющие за неделю получить такое количество фотографий, что для их обработки обычными средствами понадобится целый год. Ученые и конструкторы Института продумывают автоматизацию обработки и просмотра фотопленок. Решение этой технической проблемы ускорит темп такого рода исследований в 100 раз.

Институт еще продолжает строиться. Сооружаются новые лабораторные здания, поступает новое оборудование. Одновременно растет и город.

Дубна очаровывает с первого взгляда. Вы едете по обыкновенному асфальтированному шоссе мимо каких-то складов, железнодорожных путей и вдруг въезжаете в сосновый лесок. Шоссе начинает круто вилять. Справа вырастают домики, хотя лес продолжается. Это двухэтажные или одноэтажные особняки, стоящие прямо среди сосен. Проезжая часть улиц неширока, только-только разъехаться машинам. Но она окаймлена газонами, потом идет тротуар, вдоль него легкая ограда, а дома — в глубине. Одни улицы прямы, другие дугообразны. Это и красиво, и разумно — здесь, в тихих жилых кварталах, незачем создавать условия для быстрой езды. Радует отсутствие шаблона. Площади тоже самой разнообразной формы. Пожалуй, единственный неизменный повсюду элемент — это газоны и цветники вдоль тротуаров.

Планировка этой части города подчинялась «диктату местности» и была связана с задачей сохранить естественные лесонасаждения. Гигиенический эффект очевиден, не говоря уже об эстетическом.

Приблизительно через центр проходит резкая разграничительная линия. За ней в новой части города застройка ведется уже обычным методом. Прямоугольная планировка кварталов, расчистка под бульдозер — от леса не остается и следа. Когда приходишь сюда из «старого города» (он выстроен двумя-тремя годами раньше), испытываешь невольное разочарование. Но что делать, примененный вначале тип застройки при всей его привлекательности оказался, как говорят, расточительным в смысле средств и времени.

На окраине города сооружается внушительный ансамбль образцовой экспериментальной школы-одиннадцатилетки. Пока же ребятишки Дубны учатся в обычных школах, с тем отличием, что здесь за партами сидят рядом русские и китайцы, поляки и корейцы, немцы и вьетнамцы…

Здание дирекции Объединенного института ядерных не следований имеет внушительные размеры, но, отнесенное в глубину небольшого парка, оно хорошо гармонирует с окружающей малоэтажной застройкой. Пройдя от него через небольшой городской сад, вы выходите к скромному одноэтажному дому. К чести Дубны, в этом маленьком доме умещаются все руководящие городские учреждения: и горком партии и горисполком; здесь и редакция городской газеты. Мы заходим сюда, чтобы побеседовать о проблемах молодого города и о городах-спутниках вообще.

— Вы говорите о Дубне, как о городе-спутнике? В первый раз слышим! — удивились наши собеседники, начиная от главного архитектора и кончая редактором. — Во всяком случае, мы этого никак не чувствуем. Для нас съездить в Москву целое событие — нет даже прямых поездов…[12]

Я настаивал, дубнинцы пожимали плечами, и мне не удалось их убедить. Моя неудача заставила меня впоследствии с большим вниманием вникнуть в проблему городов-спутников.

Как это часто бывает с новыми, а тем паче модными понятиями и вещами, мы охотно поминаем их в разговоре, порой не представляя себе толком, что это такое. Многие считают, что первый город-спутник у Москвы только появится вскоре: его начали строить у станции Крюково. А в действительности их уже немало, и существуют они давно, хотя и не носили раньше такого названия.

В самом деле, что такое город-спутник, например, у Москвы? Разве это только ближние пригороды вроде разросшихся дачных поселков, откуда люди ежедневно приезжают на работу? Нет, такие города относят к особой категории спутников, для них придумано название «дортуаров» или «городов-спален». Действительно, спутники, как правило, связаны удобным сообщением с городом, к которому они тяготеют, но это скорее существующий признак, чем требование. Речь идет не о том, чтобы усилить пассажирский поток между городами-спутниками и главным городом, а о том, чтобы сократить его. Гораздо важнее, чтобы в городах-спутниках была своя промышленность, дающая занятие населению. Считается необходимым переводить в них промышленные предприятия из больших городов. В спутниках должна быть сеть торговых и культурно-бытовых учреждений: все потребности жителей должны удовлетворяться на месте, во избежание слишком частых «бытовых» поездок в столицу.

Каковы же основные признаки городов-спутников? Читатель, возможно, помнит наш разговор о зоне притяжения больших городов, который мы вели по поводу Архангельска. Те признаки, которыми мы определяли зону притяжения, в основном распространимы и на понятие городов-спутников. Ведь спутник — это тело, находящееся в зоне притяжения другого, более крупного тела. И следовательно, спутники — это не только образцовые города, которые мы еще построим, но и те, которые уже давно и более или менее стихийно стали спутниками. Не все они связаны с центром притяжения одинаково крепкими узами, обычно чем дальше город от столицы, тем слабее эти узы. Но задача состоит не в том, чтобы эти узы непременно усиливать, а в том, чтобы главный город и его спутники разумно взаимодействовали друг с другом, чтобы спутники вбирали в себя тот излишек промышленности и населения, который стихийно сложился в большом городе.

Если вернуться к разговору о Дубне, то ее следует считать спутником хотя бы уже потому, что она успешно выполняет важную функцию по разгрузке столицы. Принадлежность Института ядерных исследований к научному комплексу столицы не подлежит сомнению. Поместившись в Дубне, этим самым Институт сделал ее спутником Москвы, не говоря уже о том, что все экономические и культурно-бытовые связи Дубны обращены к Москве и ни к какому другому крупному городу.

Все сказанное выше основывается на мнениях авторитетных ученых, высказанных на научной конференции, посвященной городам-спутникам в Московском филиале Географического общества СССР. Так что спешу заверить моих дубненских друзей, что они с полным правом могут зачислить свой город в спутники, хотя это и не дает им никаких особых преимуществ.

Канал имени Москвы

Впереди Москва! Остался еще один перегон, меньше чем полтораста километров. По отличной дороге — это каких-нибудь два с половиной часа езды. Лично нам Москва давно знакома и привычна. Мы выехали из нее всего лишь полтора месяца назад. Но странное дело, мы испытываем какое-то особое волнение, с примесью робости, какого не было и в помине, когда мы приближались к совершенно новым для нас местам. Ибо Москва так огромна, так многолика, так активна, что даже тем, кто не отлучается из нее ни на час, она ежедневно преподносит массу головокружительных сюрпризов.

Она огромна не столько своими физическими размерами, сколько той небывало, невообразимо великой ролью, которую она играет для судеб всей Земли. Да что говорить, теперь и не только Земли…

В эпоху, когда древний Рим был важнейшим и влиятельнейшим центром европейской цивилизации, родилась поговорка «все дороги ведут в Рим». Теперь мы можем без тени хвастовства применить ее к Москве. Сюда, в столицу первого в мире социалистического государства, со всех континентов едут посланцы народов за наукой общественного переустройства и материального созидания, едут государственные и общественные деятели, обеспокоенные судьбами мира, ибо Москва стала общепризнанным центром борьбы за мир на земле, едут знаменосцы культуры, чтобы продемонстрировать здесь высшие достижения передового искусства разных стран. А о значении Москвы для нашей собственной страны боюсь даже и начинать разговор: если характеризовать его общими словами, то не хватит слов, а если вникать в существо, то не хватит знаний. Да простит мне читатель, я не стану рассказывать о том, чем богата и знаменита наша столица.

Но пока еще мы в ста с лишним километрах от нее, едем вдоль канала, обозначенного на карте как «Канал имени Москвы».

Этот огромный гидротехнический комплекс, построенный во второй пятилетке (с 1932 по 1937 год), дал Москве короткий и глубоководный путь сообщения с Волгой, улучшил энергетический баланс столицы, решил проблему водоснабжения города, повысил уровень Москвы-реки и привел к образованию нескольких искусственных озер. Среди них популярнейшее Химкинское водохранилище, без которого сегодняшние москвичи не мыслят дня прожить, хотя еще 25 лет назад оно существовало только на бумаге.

Общая длина судового хода по каналу и его водохранилищам составляет 128 километров. И хотя уровень Москвы-реки у места ее слияния с каналом на несколько метров ниже уровня Волги, подпертой плотиной у Иванькова, пустить волжскую воду самотеком не удалось, ибо на пути встала Клинско-Дмитровская моренная гряда. Для ее преодоления пришлось соорудить десяток шлюзов. С их помощью суда на участке между Дмитровом и селом Щукино (ныне в черте Москвы) сначала поднимаются на сорок метров, а затем вновь опускаются.

Течение воды из Волги в Москву происходит при помощи мощных насосных станций, расположенных у пяти шлюзов северного склона гряды. Через гряду канал идет, как правило, в глубоких выемках, но по выходе из нее, на крутом перепаде между Химками и Щукином, для него пришлось построить громадные земляные насыпи. Возле Тушина образовался своеобразный узел скрещивания разнородных путей: в огромной насыпи проходит канал с его шлюзами, над каналом — железная дорога, а под ним, в длинном тоннеле, — шоссе.

Сооружения канала, говорят, могли бы быть скромнее. Возможно. Но на них нет еще того нагромождения чисто декоративных и безвкусных «украшательских» элементов, которое эпидемически распространилось в нашей архитектуре в более позднее время, поэтому они покоряют и очаровывают. Особенно привлекательны архитектурные комплексы яхромских и икшинских шлюзов: стоя на каком-нибудь из окрестных холмов или хотя бы на железнодорожном виадуке станции Икша, можно залюбоваться массивными серыми башнями, широкими лоханями бассейнов и белыми корпусами маневрирующих в них кораблей.

Канал служит подлинным украшением местности на всем нашем пути от Дубны. У Яхромы дорога переходит на западный берег канала, а вскоре за Икшей отрывается от него. Все чаще селения, большие и людные… Вот уже определенные приметы Москвы: шоссе становится шире, появляются бетонные бортики. И наконец первый светофор, а возле него сине-голубой мотоцикл с коляской. Теперь, шофер, держи ухо востро!

Автомобили для всех

Первым долгом по прибытии в Москву нам нужно было доставить наш газик на автобазу. Мы ухаживали за ним по всем правилам, и он ни разу не подвел нас в пути. Но все же не мешало, чтобы его основательно обслужили перед второй половиной путешествия.

Автобаза № 12 «Главмосавтотранса» первой в Советском Союзе начала выдавать легковые автомобили в прокат. Каждый москвич, имеющий право вождения, может получить автомобиль в личное пользование на срок от нескольких часов до одного месяца, а в случае особой надобности и больше. Удобства этой системы очевидны. Чтобы в погожий денек выехать с женой, детишками (или в ином составе), куда душе угодно, не надо быть владельцем «Москвича» или «Волги», достаточно выкроить в месячном бюджете малую толику, и она позволит вам выходной день посвятить автомобильной прогулке.

Некоторые знакомые поучали меня:

— Охота вам связываться с этим прокатом… Купили бы себе «Волгу», была бы своя собственная.

Я отвечал им популярными аргументами. Предположим, говорил я, вы купили «Волгу» и ездите на ней, а не только любуетесь. Езжу и я, пользуясь прокатом. Чтобы «прокатать» стоимость «Волги», я должен ездить в свое удовольствие, включая прогулки почти каждый летний выходной день и ежегодную месячную поездку на курорт, в течение 10 лет. Все эти годы я буду иметь технически исправную машину, не буду заботиться ни о гараже, ни о ремонте, ни о резине. И по прошествии этого срока приду опять на автобазу и сяду за руль новенькой машины, а ваша «Волга» будет тогда старой колымагой.

— Н-да, — чесали в затылке мои собеседники, — в этом есть резон… Но нет, брат, — добавляли они, повеселев, — тут все же — собственная!

Как во всяком новом деле, у прокатной автобазы есть трудности. В горячие деньки летних отпусков у окошка диспетчерской и в гаражах порой разыгрываются баталии. Молодые люди с крепкими локтями теснят малодушных, рвутся к заветной цели, не считаясь ни с чем, кроме своего желания. Летом машин не хватает, а осенью и зимой большая часть парка простаивает, и хозяйство терпит убыток. Не все ладно и в организации обслуживания, на выдачу и прием машины затрачивается слишком много времени, не сразу нащупывается простая и удобная организационная схема.

Дополнительная трудность, создаваемая самими «прокатчиками», — это высокая аварийность. Вот мы видим на дворе автобазы «Волгу», похожую на яйцо вкрутую, которое перед обдиркой скорлупы хорошенько поколотили об стол. Как это случилось? Почти в ста процентах случаев аварии прокатных машин объясняются легкомыслием водителей.

Мне вспомнилась встреча на Дмитровском шоссе, по пути из Дубны. Шел дождь, асфальт был мокрый. Где-то около сотого километра нас остановил высокий и плотный мужчина в выходном костюме. Его «Победа» была под откосом. Возле машины — вывалившиеся из окон во время «сальто-мортале» колбасы, огурцы и булки. Бледные пассажиры бродят вокруг, ищут какие-то растерянные драгоценности.

Высокий мужчина оживлен и словоохотлив, он весь во власти радостного возбуждения, какое охватывает человека в момент редкой удачи: он только что понял, что авария могла стоить ему жизни или увечья, но все обошлось благополучно, и вот он счастлив, что уцелел. Машина — черт с ней, а впрочем, он уже прикинул в уме, что ремонт обойдется не так уж дорого… Охотно рассказывает, как это произошло. Он даже, собственно, и не понял, как: ехал прямо, не поворачивал и не тормозил, а просто вдруг кинуло, перевернуло, и вот…

— Ехал, правда, не стану говорить, что тихо…

— Ну, сколько?

— Да так, за восемьдесят…

Значит, под девяносто, это по мокрому зеркально-гладкому асфальту. Почему он ехал с такой скоростью? Куда он спешил? Да никуда. Просто так…

Сколько таких аварийщиков-любителей, гробящих машины и убивающих людей «просто так», потому что лень было подумать, как можно ехать при данных дорожных условиях и как нельзя, потому что было детское увлечение гонкой, потому что рядом сидела Дульцинея, а на заднем сиденье приятели, которые поддерживали атмосферу глупого и бесшабашного веселья. Они не хотели никого убивать, но и остерегаться не хотели. Они развлекались, и это было для них важнее всего. Может быть, по-вашему, они лихие парни. А по-моему, мерзавцы.

Сто коров и одна девушка

В эти дни в Москве гостил знакомый нам Череповецкий самодеятельный хор. Мы пошли послушать его на Выставке достижений народного хозяйства СССР. После концерта, вспомнив рассказы о каких-то новшествах в доении коров, мы направились в павильон животноводства.

Видим: бетонная площадка, на ней какие-то загородки из металлических труб, у входа толпятся коровы. Открывается калитка, коровы одна за другой входят на площадку. Никто их не гонит, они сами спешат туда, сами открывают рогами дверцы кабин, на которые разделена железная загородка, и становятся так, чтобы женщине в белом халате, которая хлопочет в центре площадки, было удобно надеть им на вымя доильный аппарат. Одна отдоилась, уходит, на смену ей так же самостоятельно приходит другая. Что за представление, какие-то дрессированные коровы?

Начинаем читать пояснительные таблички, расспрашиваем. Это механизированная доильная площадка, применяемая при беспривязном содержании скота. На обычной традиционной молочной ферме одна доярка обслуживает 10—12, от силы 14 коров. Здесь две доярки легко обслуживают 100 коров. Мы разговорились с одной из доярок, когда дойка была окончена.

— Послушайте, полсотни коров, да как же вы с ними управляетесь?

— Это пустяки, — улыбается молодая женщина. — Это уж мы тут, для показа, чтобы не произошло никакого затора, чтобы все, как по нотам… А в колхозе одна доярка сто коров обслуживает.

— Сто коров? Не может быть.

— А вы съездите, посмотрите.

— Куда? Где он, ваш колхоз?

— Тут недалеко, под Звенигородом, колхоз имени XX партсъезда…

Собирались отдохнуть денек-другой… Да не тут-то было! Надо ехать в колхоз, нельзя не увидеть такое.

Колхоз имени XX партсъезда относительно невелик и пока не богат. Однако в последние годы он стал широко известен во всей стране и даже в дружественных зарубежных странах.

Как представлялась нам идеальная молочно-товарная ферма до последнего времени? Удобные индивидуальные стойла-кабины для каждой коровы, индивидуальная кормушка, индивидуальная автопоилка, и целый отряд неутомимых тружениц-доярок, по одной на каждый десяток коров, день-деньской занятых обслуживанием своих подопечных. Хорошо еще, если на иных фермах была механизирована доставка кормов, а то и на себе приходилось подносить каждой коровушке огромные охапки сена, соломенной подстилки… Большие затраты труда — высокая себестоимость молока.

Колхозники артели имени XX партсъезда посмели опрокинуть каноны, освященные многолетней практикой и разработками научно-руководящих инстанций. Они выкинули индивидуальные автопоилки — государство получило десятки пудов металлолома. Они разломали стойла, коровник превратился в простой сарай с пристройками — его сооружение стало обходиться на тысячи рублей дешевле. Они отпустили доярок на другие работы, одна доярка стала обслуживать 60, потом 80, потом 100 коров.

Как это возможно? Очень просто, она теперь не прислуживает коровам в качестве горничной и официантки, она только доит их.

А как же коровы питаются? На дворе в определенном порядке расставлены стога сена и силосные бурты, раскрываемые ежедневно с расчетом на дневной рацион по количеству «столующихся». Расход кормов не увеличился — ведь коров и раньше кормили досыта. Пьют коровы из большого железного корыта, автоматически наполняемого по мере расхода воды при помощи поплавкового механизма. Летом стадо, как обычно, выходит на подножный корм, а ко времени дойки возвращается на скотный двор — выгоны расположены поблизости от фермы. Зимой коровы хотят гуляют во дворе, хотят идут «домой»; на ночлег все собираются в хлев, и каждая занимает свое привычное место.

Практика поставила под сомнение и многие другие приемы ведения животноводческого хозяйства. Повсюду на скотных дворах с великим рвением строились подвесные дороги для вывозки навоза. «Как, у вас еще возят на лошади? Отсталость!» Затрачивались тысячи тонн железа, а сколько труда на сооружение, и ради чего? Чтобы раз в год по обещанию вывезти несколько тележек навоза на расстояние нескольких десятков метров, причем толкали тележку люди своими руками, а потом дорога снова надолго оставалась без употребления. В колхозе имени XX партсъезда обходятся лошадкой…

Считалось необходимым молочных телят выпаивать из сосочки. Надо было подоить корову, разлить молоко по сосудам и подать сосунку. Колхозники посмотрели, посчитали и выяснили, что одна корова в среднем способна выпоить своим молоком четырех телят. К коровам-кормилицам прикрепили телят, они себе сосут, никого не затрудняя, им хорошо, корове веселей и телятницам свободней.

Мы приходим на скотный двор вместе с дояркой Любой Сысоевой, которая доит 100 коров. Ей 21 год, она три года назад окончила десятилетку и с тех пор работает на ферме. Это миловидная девушка, высокая, стройная, не бог знает какого крепкого сложения. Нельзя сказать, чтобы у нее был цветущий вид. Вероятно, она все же изрядно устает. Но отступиться от своего обязательства Люба ни за что не желает: сказала смогу, и докажу! А что трудновато бывает — так это не оттого, что непосильно, а просто новое дело, не до конца еще освоенное.

Несколько коров расхаживают по двору, но основная масса уже в хлеву, у заветной двери, ведущей на доильную площадку.

— Видите, в очереди стоят, — смеясь говорит Люба.

Нам показалось, что она шутит. Но, приглядевшись, мы заметили, что коровы действительно выстроились одна за другой.

— Заметьте, никогда не нарушают порядка, как встали так и идут друг за дружкой, — продолжает Люба. — Не то что некоторые москвичи у автобуса, — добавляет она. — Первыми занимают очередь всегда одни и те же — мой «актив»…

— Неужели вы их всех знаете?

— А как же.

— Все сто?

— Всех до единой. И характер каждой знаю, и сколько дает молока.

Она говорит это с гордостью и нежностью в голосе. Пока мы удивляемся, как это можно знать и любить не 10 или 15, а 100 коров, Люба проводит нас в пристройку, где помещается доильная площадка. В два ряда одна за другой размещены 6 кабин, каждая из них оборудована небольшой кормушкой, шлангом, подводящим теплую воду для того, чтобы обмывать вымя, и доильным аппаратом, от которого молоко по трубам направляется в коллектор. Между кабинами посередине проходит траншея такой глубины, чтобы доярке было удобно работать, не нагибаясь. У каждой пары кормушек стоит ящик с кормом и совок.

— Это концентрат, который коровы очень любят, — поясняет Люба Сысоева. — Они знают, что во время дойки получат лакомство, потому и стоят в очереди…

Проверив исправность механизмов, шлангов и труб, она включает мотор вакуум-компрессора, от которого действуют доильные аппараты, и открывает дверь. Энергично, расторопно входят коровы из «актива». Вертушка у входа предотвращает толкотню и направляет входящих то к одному, то другому ряду кабин. Люба ловко моет вымя, надевает стаканы на соски, и в стеклянной трубке шланга показывается белая струйка молока.

Ни спешки, ни суеты в движениях доярки. Она успевает и подсыпать концентрата тем коровам, которые подолгу доятся — дают много молока, и поговорить со своими любимицами: «Ракета, Ракета, ах ты баловница, и куда ты все торопишься… Иди, иди, Принцесса, ничего больше не получишь, лентяйка, сеанс окончен, приходи вечером…» Самое трудное — добиться того, чтобы все коровы без промедления уходили, отдоившись.

Скоро эта доильная площадка будет заменена новой, более совершенной, на 10 коров с автоматическими дозирующими кормушками, и Люба берется доить тогда уже не 100, а 150 коров.

— Не надорветесь, Люба? Силенок-то хватит?

— Справлюсь!

— А институт?

— Само собой.

Мы пожелали успехов Любе Сысоевой и простились. Вечером мы еще раз встретились с ней в клубе. Только что закончилось колхозное собрание, молодежь готовилась к танцам. Люба стояла со своими подругами, возле них толпились парни из тракторной бригады. Шутки, смех, беззаботное веселье. Но вот Люба смотрит на часы и говорит спокойно: «Ну я пошла». Ей вслед раздалось «да постой», «да побудь», «да не помрут твои буренки», «подумаешь, потерпят полчаса»… Она ушла без тени колебания или сожаления, и кто-то из парней, быть может, неспроста, бросил недобро, досадливо: «Как часовой механизм!» Люба не оглянулась, не замедлила шаг, только будто бы чуточку дрогнули плечи…

Метод беспривязного содержания скота в принципе не нов, он стихийно сложился в практике южных народов и был с большим или меньшим успехом применен в некоторых экономически развитых странах. В колхозе имени XX парт-съезда его творчески переосмыслили, усовершенствовали и достигли неслыханных результатов производительности труда животноводов. Однако этот передовой метод внедрялся не без трения.

Несмотря на то, что в мировой практике были уже доказательства эффективности этого метода, у него нашлось немало противников. Председателя колхоза не раз вызывали в разные инстанции, «прорабатывали» и вынуждали отступиться.

Но председатель, поддержанный колхозным коллективом, стоял на своем. Ученые мужи, возмущенные тем, что кто-то действует, не спросясь у них, подняли неблаговидную возню вокруг «сомнительного эксперимента». Однажды в колхоз приехал академик от сельскохозяйственных наук. Походил, посмотрел и остался недоволен.

— Послушайте, — сказал он председателю, — у вас сто коров пьют из одного корыта. Это же антисанитария!

— Скажу вам больше, — ответил председатель. — Они у нас не моют руки перед едой.

— Что-с?! — сказал академик…

Повернулся и уехал.

Он десятилетия своей научной деятельности посвятил проблемам улучшения бытового обслуживания коров, и ни разу не подумал об облегчении труда людей, которые за ними ухаживают.

Крепость на Оке

Москва осталась позади — держим путь в Коломну. По Рязанскому шоссе движение очень интенсивное, некогда смотреть по сторонам. Впрочем, этот подмосковный ландшафт нам знаком: сначала сплошные поселения городского или пригородного типа, перемежающиеся с уцелевшими кое-где деревнями, потом поля с перелесками, невысокие покатые холмы…

Возле Бронниц дорога на протяжении нескольких километров идет долиной Москвы-реки и по ее правому коренному берегу. Долина очень широка, левобережные леса виднеются вдали синим облаком, которое сливается с матовым небосклоном.

Но вот и Коломна. В городскую черту включены теперь сросшиеся с городом окрестные села. Долго едем по магистральной улице, пока наконец добираемся до моста через Коломенку и видим слева за рекой массивную тридцатиметровую Коломенскую башню. Издалека она кажется круглой, а в действительности многогранна. К ней примыкает остаток древней кремлевской стены. Это одна из четырех уцелевших башен (некогда их было 16) Коломенского каменного кремля, сооруженного в 1525—1531 годах.

Сворачиваем с главной улицы влево, проезжаем под башней и замшелой крепостной стеной, сложенной из «белокаменных» (известняковых) плит, и вскоре узкий проезд выводит нас к небольшой площади, на которой привлекают внимание скромные ворота. За ними чудесная лужайка на высоком обрывистом берегу речной долины. Это излюбленное место гуляний коломенцев, сквер «Блюдечко», откуда видно место впадения Коломенки в Москву-реку. Здесь были найдены остатки славянского городища VII—X веков, от которого и пошло начало города Коломны.

Неподалеку возвышается колокольня старинной архитектуры. Это Успенский собор, воздвигнутый в 1379—1382 годах по повелению Дмитрия Донского, но затем подвергшийся разрушению и вновь выстроенный в 1672—1682 годах. Мы спешим туда, чтобы взобраться на колокольню и с ее высоты лучше рассмотреть место слияния Коломенки с Москвой-рекой. Оказывается, в соборе ведутся реставрационные работы — он ценен как историко-архитектурный памятник. Доступ в здание закрыт, на двери висит массивный замок, но нам удается получить разрешение, и мы по витой каменной лестнице в кромешной тьме карабкаемся наверх.

И вот награда за труды — мы на открытой площадке колокольни, в нашем распоряжении этот великолепный наблюдательный пункт, доступный нам одним. Однако позвольте — что это там за шум? Над нами есть еще верхняя площадка, и оттуда доносятся голоса — но какие! Тоненькие, звонкие, ребячьи!

Черт возьми, это плохие игрушки! Ветхое временное перекрытие, кое-как сварганенное реставраторами, еле дышит, для сообщения с верхней площадкой служит примитивная стремянка, неустойчиво прислоненная к наружной стене. Надо бы прикрикнуть сейчас построже на этих коломенских сорванцов, но как бы они с испугу не заспешили наутек, не утратили бы осторожность…

— Эй вы там, — говорю я не особенно громко и как можно менее грозно, — ну-ка, давайте-ка сюда.

На стремянке появляется резиновая тапочка неопределенного цвета, потом длинная нога в черной сатиновой штанине с резинкой у щиколотки, затем другая такая же нога, потом коричневая вельветовая курточка на молнии — все это, разумеется, до неузнаваемости вывоженное в известке и кирпиче. И наконец мы видим худое длинное лицо мальчишки лет тринадцати, увенчанное прыгающими кудрями. За ним спускается белобрысый толстенький мальчик, одетый в серую школьную форму. Последним, деловито сопя, показывается совсем еще карапуз, в черной косоворотке поверх серых, до бахромы оттоптанных штанов, из-под которых торчат добела сбитые носы кожаных ботинок.

— Вы что здесь делаете? — спрашиваю.

— Голубей гоняем, — охотно удовлетворяет нашу любознательность карапуз.

— Да как же вы сюда попадаете? Ведь нельзя же!

— А мы вот тут, — показывает малыш на остатки старых разобранных лесов у задней стены здания.

— Стой, стой! — кричу я, видя, что он направляется к нам напрямик через шаткое перекрытие…

— Да мы знаем, — успокоительно произносит он и проходит по одной дощечке.

— Мы уж тут все излазили, — добавляет школьник, повеселев.

Старший мальчик угрюмо молчит, он, видно, чувствует свою ответственность.

— Ну вот что, — говорю я внушительно, — спускайтесь и чтобы больше этого не было. Вот здесь спускайтесь, по лестнице.

— Не-е, мы лучше своим путем! — весело заявляет карапуз, и не успели мы что-либо возразить, как он уже с ловкостью кошки перелез через ограду площадки, спустился по тонкой еловой стойке на горизонтальную прибитую ребром тесину, прошмыгнул по ней, держась за стену, к другой, случайно оставленной стойке, с нее на доску и в несколько секунд был уже на земле. Школьник и рослый мальчик в вельветке последовали за ним. Старший, неловко улыбнувшись, сказал на прощание:

— Ды вы не это, не беспокойтесь, тут ничего такого…

Спустившись, они убежали, а мы влезли по их следам на самый верх и приступили к осмотру.

Москва-река течет в широченной, совершенно плоской пойме, врезаясь довольно глубоко в свои глинисто-песчанистые берега. Она извивается большими излучинами, приближаясь то к правому, то к левому коренному берегу долины. Там, где впадает Коломенка, излучина Москвы-реки особенно интересна: описывая греческую «омегу», она почти замыкает кольцо. Реке осталось размыть лишь узенький перешеек, чтобы срезать эту излучину, превратив ее в старицу. Она, вероятно, давно сделала бы это, если бы не впадающая с запада Коломенка, которая присоединяется к южной ножке «омеги»: она изменяет в этом критическом месте режим течения, препятствуя загромождению изгиба наносами. Узкий острый мыс, образовавшийся при слиянии двух рек, так и просится на страницы школьных учебников географии. А вот излучины просятся на столы руководителей речного судоходства: сколько тут теряется времени и горючего!..

Мы проезжаем через весь город, растянувшийся на добрый десяток километров, и спешим к другому месту слияния рек, еще более важному, — ко впадению Москвы-реки в Оку. У юго-восточной окраины Коломны сворачиваем с магистрали налево, проезжаем у стен Старо-Голутвина монастыря, пересекаем Москву-реку по разводному понтонному мосту и едем вдоль ее берега по полевой дороге дальше на юго-восток.

Ехать остается недолго, всего с полкилометра. Вот берег образует плавное, геометрически правильное закругление. Остановившись в воображаемом центре этой окружности, мы оказываемся, если можно так выразиться, на берегу обеих рек.

Ока, текущая перпендикулярно Москве, ширится могучим, более чем полукилометровым потоком. Она, кажется, никак не реагирует на то, что к ней присоединяется здесь еще какая-то речка. Противоположный, правый, берег Оки высок. Под зеленой кручей, увенчанной белыми кубиками домов, виднеется пристань и прильнувшие к ней, еле показывающиеся над водой корпуса плоскодонных барж. А наш левый берег — низменный, плоский, он покато сходит к воде обеих рек; другой берег Москвы-реки тоже низок, и река эта выглядит здесь совсем небольшой. В Москве, поднятая шлюзами и заключенная в гранит, она куда внушительнее.

Само слияние происходит в это время года очень буднично и просто, воды той и другой реки особенно не отличаются ни по цвету, ни по нраву. Разумеется, весной, в паводок, все это выглядит совсем иначе.

Невдалеке от устья Москвы-реки стоит Старо-Голутвин монастырь, основанный в конце XIV века все тем же деятельным и особо расположенным к Коломне князем Дмитрием Донским. Благодаря своим высоким и узким остроконечным башням он выглядит отсюда несказанно прекрасным, загадочным волшебным городом, особенно на закате, когда его силуэты темнеют в розово-золотистых встречных лучах. Эти башни вместе с каменной монастырской стеной были построены в конце XVIII века по проекту великого русского архитектора М. Ф. Казакова в характерном для позднего периода его творчества стиле. Это не единственный в Коломне образчик казаковской «русской псевдоготики»: такие же башни можно увидеть на стенах Бобренева и Брусеницкого монастырей, в этом же стиле учениками Казакова было перестроено в начале XIX века Архиерейское подворье.

Но Старо-Голутвин монастырь привлекает нас не только как архитектурный памятник. Мы знаем, что в девяностые годы у стен этого монастыря под видом субботней гулянки собирались революционные рабочие, члены коломенской организации РСДРП.

В 1863 году в связи с прокладкой железной дороги Москва — Саратов в селе Боброво под Коломной был основан механический завод. К 900-м годам он стал крупнейшим паровозостроительным предприятием России. Ныне Боброво, основательно изменившее свой облик, входит в городскую черту.

Завод с 1956 года перестал строить паровозы и называется теперь Коломенский тепловозостроительный завод имени В. В. Куйбышева.

По асфальтированной дорожке среди газонов и цветников мы идем в механический и сборочный цехи. По пути нам указывают на один из больших корпусов: когда выпускались паровозы, здесь клепали котлы. Грохот вокруг стоял такой, что голоса не слышно, а уж в цех без привычки и войти было страшно. Глухота была широко распространенным профессиональным заболеванием котельщиков. Переход на более совершенный вид локомотивов оказался выгодным не только в экономическом смысле — намного улучшились условия труда. Раньше в цехе сборки паровозов было темно от дыма и гари, теперь во всех цехах светло и чисто. Украсилась и территория завода.

В громадном механическом цехе без провожатого можно заблудиться. Начинаем осмотр с того участка, где идет обработка блоков цилиндров дизельных двигателей мощностью по 2 тысячи лошадиных сил. Эта громадная сварная коробка из стали обрабатывается на уникальных станках, специально заказываемых заводом. Они гораздо дороже серийных универсальных станков, зато настолько упрощают обработку, сокращая время на установку деталей и передачу их со станка на станок, что в итоге получается большая экономическая выгода.

На заводе широко применяются станки с полуавтоматическим режимом, поточные линии и другие технологические новшества. Но теперь все это уже не устраивает коллектив. Технологи и конструкторы работают над проектами нового капитального переоборудования цехов, стремясь к максимальной автоматизации и полному устранению ручного труда.

В сборочном цехе возле газотурбовоза мощностью в 6 тысяч лошадиных сил, — нового, более экономичного локомотива, — сборка которого близится к завершению, мы застаем группу инженеров. Среди них скромно одетый худощавый пожилой человек с серьезным озабоченным лицом. Это Л. С. Лебедянский, один из крупнейших конструкторов советского транспортного машиностроения, автор многих лучших конструкций паровозов и тепловозов. Его же детище и этот первенец отечественного газотурбовозостроения. Однако рождается он в муках, и мы уж не вмешиваемся в тот серьезный и сугубо технический разговор, который происходит сейчас у его колыбели.

А вот обычный поток сборки. На рельсах стоят почти готовые тепловозы, на них монтируют электросистему. Скоро они выйдут на железнодорожные магистрали. Эти тепловозы — наглядное пособие по кооперированию производства. Их «экипаж», то есть корпус с тележкой, поставляет коломенцам Луганский тепловозостроительный завод, а он в свою очередь получает из Коломны двигатель. Сборку ведут оба завода и таким путем выпускают одинаковой марки локомотивы.

Коломенский ЗТС — Завод тяжелых станков, расположенный у самого берега Оки, совсем молодое предприятие. Он был по существу заново построен в послевоенные годы на месте старого Бочмановского машиностроительного завода.

Ходить по его территории приятно, и не только потому, что она отлично благоустроена — теперь трудно найти завод, особенно среди новых, где не было бы асфальтовых дорожек, деревьев и цветников, — а потому, что здесь все проникнуто каким-то своеобразным уютом, если это слово применимо к километровым пространствам и гигантским производственным корпусам. Ни одной грубой надписи — ничто вам не воспрещается, никто не грозится штрафом. Вы прочтете дружелюбные надписи-призывы, надписи-увещевания, порой умилительно скромные и вкрадчивые: «Чем больше зелени, тем чище воздух», «Дерево тебе друг. А ты ему?» Есть даже надпись, приглашающая людей после работы отдохнуть на набережной Оки.

Завод выпускает различные станки и гидравлические прессы высокой мощности. Но главный козырь завода — это крупногабаритные станки, в первую очередь фрезерно-расточные и токарно-карусельные. Незадолго до нашего приезда был отгружен заказчику карусельный станок для обработки деталей диаметром до 20 метров, высотой до 6,3 метра и весом до 400 тонн. Вес самого станка — 1400 тонн, его длина — 26,3, ширина — 21,3 метра, а высота, не считая подпольной части, — 15,4 метра.

В сборочных цехах по торцовому полу из конца в конец проложены стальные рейки с пазом для крепления станин. Здесь собранные станки устанавливаются на болтах, проверяются на ходу и проходят обкатку.

Вот испытываются с нагрузкой, то есть путем обработки какой-то детали (разумеется, не первой попавшейся, а нужной для производства) готовые карусельные станки. Станки большие, все тут громадно и внушительно, неторопливы движения рабочих, и темп работы кажется медленным, но это обманчивое впечатление. Производительность труда здесь намного выше нормы.

За десятилетие своего существования Коломенский завод тяжелых станков приобрел широкую известность во всем мире, его станки охотно покупает множество стран, и сюда перенимать опыт приезжают наши зарубежные друзья.

На следующее утро мы выезжаем в Рязань. За длинным, высоким и широким мостом через Оку — Щуровский цементный завод, один из старейших в России. Не так давно он освоил производство важного вида продукции — белого цемента, идущего на отделочные работы. Слева — Щурово, недавно еще деревня, а теперь немалый промышленный городок[13].

Дорога пряма, как стрела. Чудесные сосновые боры на песках — песок мелкий, чистый, желто-золотистый, а в карьерах на глубине — белый как снег. Селения куда реже, чем под Москвой. Сосняк кончился, попадаются саженые дубравы. Приближаемся к концу зоны лесов. Впрочем, на практике леса, как мы видели, и во многих более северных районах в большой мере уступили место возделанным землям. Видим чисто обработанные поля, добротные сельскохозяйственные постройки.

Километрах в пятидесяти за Коломной мы «покинули пределы» столичной области.

Москва-река у впадения в нее Коломенки.

На колхозной птицеферме.

Старо-Голутвинскнй монастырь у места слияния Москвы-реки с Окой.

Лесные места под Рязанью.

VII. ЛЕСОСТЕПНАЯ ПОЛОСА

Коренной переворот

В 1937 году Леонид Леонов писал о Рязани как о городе, которому «менее других повезло в отношении новостроек». Сказано не в бровь, а в глаз. Никаких серьезных соображений против промышленного развития Рязани не было и быть не могло. Ход мысли был очаровательно прост: зачем строить заводы в Рязани, когда их можно построить в Москве? Это не единственный, но весьма типичный пример недальновидного решения вопросов о географическом размещении новостроек.

За три с лишним десятилетия ни в городе, ни в области не было построено ни одного крупного промышленного предприятия. Но за последние 6 лет созданы и строятся такие гиганты индустрии, как станкостроительный завод, заводы тяжелого кузнечно-прессового оборудования, искусственного волокна, нефтеперерабатывающий и другие.

К началу 1949 года в Рязанской области было 150 тысяч квадратных метров производственных площадей, а за последующие годы построено и сдано в эксплуатацию 400 тысяч квадратных метров; в 1948 году на заводах Рязани было 24 тысячи рабочих и служащих, а в 1959 году — 70 тысяч.

И если мы тем не менее в 50 томе первого издания «Большой Советской Энциклопедии», вышедшем в 1944 году, читали, что «Рязань при советской власти стала крупным промышленным центром», то это лишь показывает, насколько растяжимы некоторые привычные понятия. На первом месте среди рязанских промышленных предприятий стоял тогда завод сельскохозяйственного машиностроения, основанный в 1904 году, реконструированный, но не имеющий дальнейших перспектив для расширения хотя бы уже потому, что расположен посреди жилых кварталов и расти ему попросту некуда.

Семилетка преобразует Рязань. Станкостроительный завод работает уже несколько лет и успел зарекомендовать себя превосходным качеством своих станков; однако он еще продолжает строиться, и в семилетке его мощность возрастет вдвое. Пущена первая очередь завода тяжелого кузнечно-прессового оборудования. Начали давать продукцию, но в основном еще представляют собой строительные площадки два предприятия, от которых многое зависит в области технического прогресса в различных отраслях промышленности: завод счетно-аналитических машин и завод тепловых приборов. Близится к завершению строительство одного из крупнейших в стране заводов искусственного волокна. Рязанский нефтеперерабатывающий завод будет крупнейшим поставщиком светлых нефтепродуктов для промышленного центра страны.

В Кораблинском районе начато строительство крупного комбината штапельных тканей. Районный городок Михайлов превращается в центр промышленности строительных материалов. Всего в Рязани и области строится около ста промышленных предприятий.

Советские архитекторы и экономисты, работающие над проблемами градостроительства, считают наиболее рациональным тип города с населением в 200 тысяч человек. Рязань уже теперь перешагнула за этот предел, а в семилетке, несомненно, оставит его очень далеко позади. А какой из районных центров Рязанской области имеет реальные шансы достичь хотя бы 50-тысячной численности населения и таким образом приобрести качества крупного города, оправдывающие реконструкцию коммунального хозяйства на современных началах?

Но как бы то ни было, очевиден громадный шаг вперед, в корне меняющий облик Рязани, которая действительно становится одним из крупнейших индустриальных очагов страны.

Глубокие перемены произошли и в сельском хозяйстве Рязанской области.

Сельское хозяйство Рязанщины никогда не было особенно крепким. До Октябрьской революции губерния страдала от малоземелья, которое гнало крестьян в отход. Приокские уезды Мурома (Нижегородской губернии) и Касимова издавна славились своими ремесленниками-кустарями и бродячими мастерами на все руки.

Новые перспективы, открытые коллективизацией, использованы были слабо. Война причинила тяжелый ущерб: шесть западных районов попали в руки врага и были страшно разорены, остальные жестоко пострадали от безлюдья и истощения ресурсов. Послевоенные годы были отмечены усилившимся оттоком сельского населения в промышленность, но не своей области, а главным образом ближнего Подмосковья. Было несколько крепких колхозов, державшихся «на воде» в силу тех или иных благоприятных условий, но в целом к исходу 1952 года рязанская деревня оказалась в бедственном положении.

Пленум ЦК партии, состоявшийся в сентябре 1953 года, был поворотной вехой для всего сельского хозяйства страны. Последовавшие меры партии — большие материальные льготы, предоставление самостоятельности в планировании отраслей колхозного производства, передача техники колхозам, помощь кадрами — указали путь крутого подъема.

Недальновидная и шаблонная сельскохозяйственная политика, проводившаяся до 1953 года, принесла большой вред районам лесной зоны и особенно пригородным районам. По своим природным данным и по экономическим условиям они должны были специализироваться на производстве мяса, молока, овощей, а от них требовали максимального вклада в решение зерновой проблемы. Ныне в Рязанской области зерновые занимают 55 процентов, а в ее южных лесостепных районах с черноземными почвами — до 65 процентов посевных площадей. Остальное — это картофель и овощи, а главным образом кормовые культуры.

Кукуруза сыграла огромную роль в подъеме рязанского животноводства. В 1954 году колхозы и совхозы области «со скрипом» засеяли 12 тысяч гектаров этой новой для здешних мест культурой. Значительная часть посевов из-за плохого ухода погибла. Противники кукурузы — а их было много — еще больше укрепились в своем мнении: сроду ее у нас не сеяли и не будет она тут расти!

Между тем в немногих передовых хозяйствах уже в первый год был получен урожай кукурузы по 400—500 центнеров зеленой массы с гектара и за счет этого повышены удои молока. Эту весть распространили по всем колхозам. В деревню поехали пропагандисты — агрономы, преподаватели сельскохозяйственного института, учителя-биологи и председатели тех колхозов, в которых кукуруза удалась. Были организованы экскурсии на образцовые кукурузные плантации. За опытом уборки и силосования кукурузы рязанские колхозники съездили на Украину.

В 1957 году кукуруза выращивалась уже на площади 160 тысяч гектаров. Полученный урожай позволил вдвое увеличить заготовку силоса по сравнению с предыдущим годом. В 1957 году Рязанская область вышла на первое место в стране по удою молока от фуражной коровы.

Рязанские животноводы имеют в своем распоряжении и другие превосходные корма, которыми особенно богата Окская пойма. Естественные заливные луга приносят урожай трав до 60—64 центнеров с гектара! И что это за травы! Ароматные, разнообразнейшие по видовому составу, ценнейшие по питательным свойствам. Окская пойма распростерлась в Рязанской области на 160 тысяч гектаров, а всего луговые угодья занимают около 300 тысяч гектаров.

Быстро оживает после длительного запустения садоводство. Созданы питомники плодовых растений, выведены замечательные местные сорта яблок и ягод. Рязанские яблоки достигают столицы в тот день, когда они сорваны — насколько они желаннее для москвичей, чем недельной давности яблоко с юга…

За последние годы в области построено 60 тысяч крестьянских домов. Некоторые деревни полностью перестроились. При этом наметилась тенденция сселения жителей из мелких разбросанных деревень в большие, общеколхозные поселки.

Почти как в городе

Мы говорили как-то с моим хорошим знакомым, председателем одного из подмосковных колхозов: в чем дело, почему не держится молодежь на селе? Кажется, заработки теперь в колхозе не хуже, чем в городе, а по многим специальностям даже лучше, в магазине сельпо «все есть», электричество позволяет иметь телевизор, и все же молодые люди ищут счастья в городе. Почему?

Да очень просто. Потому что город есть город, потому что городская культура выше деревенской, и от этого никуда не денешься. Чтобы сделать село не менее привлекательным для нашей молодежи, образованной и знающей цену культуре, надо его приблизить к городу, то есть ликвидировать различия между городом и деревней.

Многие помнят, что еще в 1950—1951 годах на Украине возникла идея создания «агрогородов» взамен старых неблагоустроенных сел. Многие помнят также, что автором этой идеи был Никита Сергеевич Хрущев. Тогда эта инициатива не получила официального одобрения и более того, была подвергнута резкой критике. Но с тех пор для многих внимательных людей с именем Хрущева стали ассоциироваться надежды на более здравый и более чуткий подход к нуждам колхозного села. Во всяком случае, теперь вопрос о преобразовании советской деревни встает с новой силой. «Агрогорода» или не «агрогорода» — дело не в названии. Суть в том, что труженики земли хотят и имеют право жить в больших поселениях современного типа, пользоваться благами коммунальных услуг и всего культурно-бытового разнообразия, создаваемого многотысячным коллективом жителей.

Мысли эти возникли вот по какому поводу: готовясь к рязанскому этапу нашего путешествия, мы вычитали из одной брошюры, что в колхозе «Россия» Рыбновского района за последние три года построено 225 жилых домов. В быт вошли не только электричество, радио и телевидение, но также и водопровод. Недавно выстроен колхозный Дом культуры.

Путь от Коломны до Рязани, какая-нибудь сотня километров по отличному шоссе, проскакиваешь в один дух. Нам остается всего лишь километров пятнадцать до цели, когда мы вспоминаем: ведь Рыбновский то район где-то здесь, на север от областного центра. Справляемся по карте и поворачиваем назад.

Проселок ведет нас через убранные поля, по темной и жирной растрескавшейся земле, уже весьма напоминающей чернозем, прямо к речке Меча, в долине которой лежат земли колхоза «Россия».

Здесь и там виднеются участки поля уже вспаханные под зябь. Обработка всюду очень чистая, нигде не видно ни огрехов, ни зарослей сорняков.

Полевые дороги прямые, проложены экономично, нигде не виляют и не расползаются вширь.

У самой реки — обширная плантация капусты. Женщины с корзинами собирают картофель из-под плуга; видно, рязанские картофелекопалки все еще не достигли нужного совершенства.

У края села вблизи молочной фермы силосорезка. Непрерывно подъезжают автомашины с зеленой массой кукурузы, уже порубленной комбайном, и подводы с только что накошенной травой. Работают здесь молодые крепкие мужчины — в «России» не жалуются на их отсутствие.

За рекой центральное колхозное село Батурино. Оно не очень велико, но плотно застроено, с прямыми не слишком широкими улицами и небольшими приусадебными участками. Действительно, новых домов очень много. И дома не кое-какие, а сплошь и рядом с мезонинами, с зачатками новой рациональной архитектуры.

Хотя лес еще под боком, кирпичная застройка преобладает. Аккуратные палисадники и декоративные кустарники перед домами делают эту деревню похожей если не на город, то по крайней мере на дачный поселок. Однако не будем увлекаться, это еще далеко не образцовое поселение: улицы немощеные, дренаж примитивный, канализация отсутствует, в планировке еще много стихийного.

Двойственное впечатление производит дом правления колхоза. Это солидное каменное здание административного типа, с кабинетами и залом заседаний. Сначала недоумеваешь: зачем колхозу такая роскошь? Нет ли тут бюрократической тенденции? Но эти соображения стушевываются, когда побываешь внутри. В кабинете агронома — огромные до потолка стебли кукурузы, пробы зерна, красавицы картошины, морковки и капустные кочаны с колхозных плантаций, диаграммы и планы севооборотов; у зоотехника — плакаты, посвященные передовым методам животноводства. В самом сходстве с заводской конторой тоже как будто заложен какой-то смысл: угадывается стремление покончить с кустарщиной, внести в колхозную организацию четкость и дисциплину промышленного предприятия.

А вот и колхозный Дом культуры. Он выстроен на окраине, с таким расчетом, чтобы недалеко было ходить из соседних деревень. Это массивное двухэтажное здание, отрадно скромное по наружной отделке и хорошо распланированное внутри. Небольшой вестибюль и вместительный гардероб, зрительный зал на 350 мест, есть опасения, что скоро он станет тесен. В фойе, как обычно, выставка достижений колхоза. Они прекрасны, но я не стану пересказывать их: пока выйдет книга, колхозники, несомненно, оставят их далеко позади. Приведу лишь сведения о размерах хозяйства: «Россия» объединяет 9 деревень, владеет 2,5 тысячи гектаров пахотной земли, имеет 10 тракторов и 20 автомашин, более 200 лошадей, крупного рогатого скота около 1000 голов, в том числе 400 молочных коров.

Даже сама колхозная выставка не поспевает за успехами хозяйства. В ней отражены задачи на первый год семилетки, а между тем по некоторым статьям они уже превзойдены. Собран превосходный урожай кормовых культур, в достатке заготовлено сено. Кукуруза дала на одном из участков урожай по 700 центнеров зеленой массы с гектара, высота ее стеблей 2,8 метра. Колхозники уже давно достигли производства 50 тонн молока и 5 тонн мяса на 100 гектаров пашни, а теперь строят еще более смелые планы. Однако основная статья дохода колхоза даже не животноводство, а овощи — огурцы, помидоры, капуста, морковь и прочие.

Здесь умеют обращаться с овощами. Многоярусные стеллажи для капусты позволяют сохранять свежие кочаны до весны, к большому удобству торгующих организаций и к большой выгоде для колхоза.

Особенно славен колхоз своим искусством засола и хранения огурцов. Прочные центнеровые бочки, начиненные отборными огурчиками, засоленными по лучшим рецептам, с осени погружаются несколькими ярусами в специально созданный водоем глубиной более 5 метров и прижимаются грузом. Зимой этот водоем-склад покрывается льдом, и под ним при постоянной температуре превосходно сохраняется весь огромный запас. Всю зиму можно, прорубив лед, доставать сколько нужно бочек, которые всплывают вертикально по направляющим жердинам, забитым в дно водоема, как патроны подаются по обойме. До самого лета огурцы остаются крепкими и хрустящими.

— Удивляются некоторые, — говорит председатель колхоза Герой Социалистического Труда И. П. Нестеров, — почему у нас такой большой доход. В нынешнем году чистой прибыли получим 2,5 миллиона. А потому, что не ленивы.

Поднимаемся на второй этаж Дома культуры. Самое большое из его помещений занимает библиотека на 7 тысяч томов. Цифры вне сравнения всегда ставят в тупик: много это или мало? Для колхозной библиотеки как будто бы много, ибо всего вчетверо больше, например, в Истринской районной библиотеке Московской области. Однако все дело в том, что это за книги. Многие из них имеются в нескольких экземплярах и до сих пор «не утратили своей свежести», другие за несколько месяцев утратили даже обложку…

Русский размах

Радушный хозяин встречает гостя на полпути. Силуэты городских зданий еще только завиднелись вдали, а у обочины шоссе уже красуется: «Рязань». И хотя отсюда начинается троллейбусная линия, справа от дороги еще на несколько километров тянется пустырь, а слева одиноко высятся корпуса новых гигантов, завода кузнечно-прессового оборудования и станкостроительного. Этот размашистый вынос городской черты отвечает генеральному плану.

Теперь город простирается с северо-запада на юго-восток на 30 километров. Не все новые дома служат украшением города, однако некоторыми из них рязанцы законно гордятся. Особенно знаменит учебный корпус Радиотехнического института, одного из трех новых вузов, открытых в Рязани после войны. Это здание рязанцы сравнивают с новым Московским университетом. Сходство нельзя признать совершенным, но пусть рязанцы этим не огорчаются: не всякий пример требует подражания.

Въезжаем в город по широкой улице, сплошь застроенной новыми многоэтажными домами. Наблюдаем своеобразную архитектурную инверсию, которая встречается в наши дни во многих растущих городах: по мере приближения к центру, дома становятся ниже и невзрачнее…

С площади Ленина попадаем на улицу Подбельского. Это рязанский вариант Столешникова переулка: здесь лучшие магазины, кафе, гостиница и настолько оживленное пешеходное движение, что автомашинам сквозной проезд воспрещен. Утром, когда пешеходов еще мало, на мостовой хозяйничают голуби.

Чуть дальше на северо-восток за современным деловым центром расположен исторический центр с кремлем и древними соборами. Он тщательно оберегается. Глядя на исторические памятники Рязани, Коломны, Углича и других древних городов, нельзя не вздохнуть об историко-архитектурных сокровищах Москвы: немало древних и прекрасных сооружений — храмов, башен, стен и ворот — было неосмотрительно и в ряде случаев без особой необходимости снесено.

На северо-восточной окраине города расположен бывший выставочный городок. Теперь здесь торгуют — бывшие павильоны превратились в магазины. В большом книжном магазине, поместившемся в длинной и светлой дугообразной галерее, торгуют без продавцов: вы можете набрать с прилавков и полок целую охапку книг, только не забудьте при выходе предъявить их кассиру. Летом здесь бывает много покупателей: мимо городка проходит дорога, ведущая в дачный поселок Солотча, где отдыхают многие рязанцы. Зимой же торговля замерзает.

Напротив торгового городка — детская опытная станция, хозяйство юных мичуринцев. Высятся стебли кукурузы с толстыми золотистыми свечками початков. Здесь в любое время дня застанешь оживленные группы детворы, увлеченной прекрасным занятием — разгадкой чудесных тайн взаимодействия земли, воды, растений и человеческих рук.

Едем дальше, в Солотчу. Она знаменита сосновым бором, санаториями. Это аванпост Мещеры, широкой лесистой низины между реками Окой и Клязьмой, которая славится красотой своих боров на песках и лесных озер, богатством пойменных лугов и торфяными болотами. На выезде из города перед самой Окой стоит огромный щит с картой Мещеры и приглашением посетить ее достопримечательные места. Подобных плакатов, приглашающих трудящихся в здоровые живописные уголки на отдых, на рыбную ловлю, мы видели немало по пути в Солотчу, и нам было радостно оттого, что люди здесь знают толк не только в производстве станков, волокна, молока и мяса, но и в отдыхе и забавах.

За Окой видим мощенную булыжником дорогу, ответвляющуюся влево. Она ведет к одинокому зданию, издали напоминающему средневековый замок. Едем туда — любопытно!

На фасаде деревянного охрой окрашенного здания — скромная черным по белому вывеска «Рязань-Пристань». Тут рядом пристань на Оке, а это станция железной дороги.

Но какой! На путях стоят поезда, один товарный, другой пассажирский. И каждый вагончик — с обычный автобус, если не меньше! Со всех ног бросаемся к пассажирскому поезду, хотя мы оба (я-то в особенности) давно уж вышли из детского возраста.

Все как полагается — и тамбуры, и ступеньки, и буксы, и рессоры, и темно-зеленая окраска, и широкие окна, и пассажирские скамьи — все как в настоящих поездах. А между тем — крошки! Такие увидишь теперь разве что на детских железных дорогах в парках больших городов.

Однако эта узкоколейная дорога — дело вовсе не шуточное. Она связывает Рязань кратчайшим путем с Владимиром, Муромом, Ковровом и Горьким. В вокзале тоже все как полагается — касса, зал ожидания, буфет и прочее. Расписание гласит, что в сутки обращается одна пара пассажирских поездов до Тумской и обратно. Но билеты продаются до самого Горького. Пути в отличном состоянии, непрерывно ведутся ремонтные работы.

На комфортабельных цельнометаллических вагонах, которыми мы любовались, обозначено время и место их изготовления: Вроцлав, Польша, 1959 год.

Что за редкостное удовольствие прокатиться в таком вот сказочном поезде по Мещере, особенно для ребят-школьников. Пионерские дяди и тети, перетряхните-ка еще раз планы своих мероприятий!

Теперь мы едем самой что ни на есть Окской поймой. Действительно роскошные луга! Ширины невероятной и ровные, как стол, почти не засоренные кустарником. Бесконечными рядами стоят стога. По свежему короткому срезу травы видно, что это второй укос, а может быть, и третий: ведь по 60—65 центнеров сена здесь собирают с гектара!

Едем по гладкому асфальту. Местами дорога узкая, ведутся работы по ее расширению. Это один из участков замечательной рязанской стройки — Большого шоссейного кольца. Оно свяжет между собой все периферийные районные центры и сделает возможным проезд по асфальту в любой более или менее крупный пункт области. В этой народной стройке принимают участие колхозы. Уже проложено около 300 километров асфальта, на большинстве участков работы близятся к концу. Рязанщина станет областью сплошь асфальтированных дорог. Рязанцы не любят размениваться на мелочи: делать так делать, строить так строить! Недаром Рязань принадлежит к тому историческому ядру, где складывался русский характер.

Минуем несколько крупных сел. Дорога приводит нас в высокий сосновый бор. Местами к соснам примешивается дуб, и создается впечатление, что у бора дубовый подлесок.

Деревня Солотча, жители которой издавна «пускали дачников», нынче окончательно превратилась в дачный поселок. Предполагается соответственно его реконструировать. Уже выстроен летний ресторан возле самой станции узкоколейной железной дороги.

Река Солотча имеет общую с Окой пойму, сплошь испещренную старицами. Ее высокий обрывистый восточный берег очаровывает необычайным богатством красок: золотистые сосны с темно-зелеными кронами, желтый песчаный косогор, голубые старицы в бледной зелени осок, а теперь еще цвета́ увядания на листве подлеска…

Да, сентябрь на дворе. Бор, ресторан, река с ее превосходными песчаными пляжами — все опустело и затихло: школьники вернулись к своим занятиям, а взрослые, как журавли, потянулись за теплом на юг…

Киты рязанской индустрии

Чтобы получить более конкретное представление о рязанской индустрии, возникшей в последние годы, мы решили побывать на двух важнейших предприятиях — Станкостроительном заводе и Заводе искусственного волокна. Станкозавод — это первая крупная новостройка, Завод искусственного волокна — одна из последних.

Далеко за границами старого городского массива, посреди пока еще почти пустынной местности, мы видим большой городок из двухэтажных и многоэтажных домов. Его окраины в окаймлении башенных кранов.

Станкостроительный завод отделен от своего жилого поселка пустырем полукилометровой ширины. Но он не будет застроен. Здесь уже создается зеленый массив маленьких садово-огородных участков.

А сам завод — это опять целый город в городе, и он тоже еще продолжает расти. Здание заводоуправления выглядит скромно на фоне массивных, впрочем, не очень высоких корпусов. Теперь проектировщики не увлекаются размерами, высота должна быть не больше, чем того требуют задачи производства: научились экономить.

В обширном многопролетном корпусе сборочных цехов мы спешим посмотреть на сборку автоматической линии для автотракторной промышленности. Она состоит из 26 станков и имеет длину 60 метров. На ней можно обрабатывать 4 вида деталей.

По направляющим 60-метровой станины при помощи цепной передачи движется так называемый «спутник» — суппорт, на котором установлена обрабатываемая деталь. Перед каждым станком — они расположены по обе стороны станины — «спутник» останавливается, автоматически закрепляется гидравлическими зажимами и поворачивает деталь нужной стороной к инструменту. Станки с разным числом шпинделей и разными углами наклона их осей. Это позволяет сверлить, растачивать и фрезеровать отверстия и поверхности обрабатываемой детали в любой плоскости.

Таких линий здесь собирают по две в год. Но это лишь незначительная часть производственной программы завода. Один из основных видов продукции — универсальные токарно-винторезные станки. Хотя в современной технике металлообработки все шире применяются специальные станки и автоматы, тем не менее и такие высокопроизводительные станки старых типов еще долго будут нужны народному хозяйству.

Завод искусственного волокна строится к югу от города у Ряжского шоссе. Это как раз нам по дороге.

Где кончается город, понять невозможно. Вот как будто бы уже окраина, но за ней снова тянется вереница строек — производственные корпуса, жилые кварталы, опять промышленные здания. На большой территории раскинулись цехи завода строительных деталей. Один за другим мчатся грузовики с панелями, балками, самосвалы с камнем, бетонным раствором, песком…

Выезжаем на широкое Куйбышевское шоссе, потом остроугольная развилка выводит нас на Ряжское. Отсюда уже видна огромная строительная площадка Завода искусственного волокна. Это один из пяти подобных гигантов, строящихся в нашей стране по семилетнему плану. Рязанский завод будет давать вискозное волокно для штапельных тканей. В числе предприятий, которые будут снабжать его сырьем, — наш хороший знакомый Архангельский целлюлозно-бумажный комбинат, или «Архбум».

Увидеть производство волокна пока еще нельзя — в цехах только монтируется оборудование, поэтому нам объясняют процесс с помощью схемы. Целлюлозу химическим путем растворяют, очищают и доводят до максимального содержания альфа-целлюлозы, или чистой вискозы. Последнюю под давлением (по принципу шприца) пропускают через фильеры. Они подобны дырчатой стенке мясорубки, только с множеством мельчайших отверстий — в одном фильере 4 тысячи, а бывает и до 8 тысяч отверстий диаметром по 7 микрон. Продавленные в такой фильер первичные волоконца образуют пучок, пучки скручиваются в нить, а она режется на волоконца или штапели[14], длина которых может быть различной в зависимости от того, предназначаются ли они для смеси с шерстью или хлопком. Если же волокно предназначается для искусственного шелка, то оно не режется на штапели, а сматывается сплошной нитью.

На словах просто, но чтобы все это осуществить в крупных масштабах, нужна такая вот громадина из множества производственных корпусов со сложным дорогостоящим оборудованием.

Пока проектировщики создавали завод в чертежах, появились новые, более совершенные виды оборудования и технические схемы.

Завод еще не пущен, а уже вынашиваются планы его частичной реконструкции, замены кое-какого оборудования более производительным. Установка для очистки дыма будет абсорбировать и возвращать в производство 95 процентов сернистых газов.

На всей территории стройки кипит напряженный труд. Предприятие должно вступить в строй в 1960 году. Сероуглеродный цех уже готов к пуску, в реторном цехе заканчивается монтаж оборудования, однако некоторые корпуса пока еще пусты. Газеты и плакаты призывают пустить первую очередь завода искусственного волокна в декабре 1959 года[15]. Спрашиваем сопровождавшую нас молодую женщину-инженера, реально ли это.

— Ну что вы, — отвечает она без колебания. — Невозможно. Еще и оборудование не поступило.

— Так зачем же к этому призывать?

— Не знаю… Как-то уж заведено… Говорят, дух поднимает.

— Как же оно может поднимать, когда все знают, что это пустые слова. Знают ведь?

— Все до единого.

— Кому же это надо?!

Мы верим в силу встречного обязательства, добровольна принятого коллективом, который осознал, что его возможности недооценены. Но ставить заведомо невыполнимые задачи, никакой насущной необходимостью не диктуемые, никакого стимула не дающие, а только вносящие излишнюю нервозность и суету, а в конечном счете подрывающие веру в серьезность наших лозунгов — в самом деле, нужно ли это кому-нибудь? А если никому, то почему же все-таки случаются в различных формах рецидивы пустозвонства?

Память Мичурина

Еще не доезжая до Рязани, мы замечали на полях узенькие полоски растительности. Это был не дикий кустарник, а специальные посадки, первые ласточки тех знаменитых лесополос, на которые возложена защита полей степной и лесостепной зон от суховея. За Рязанью лесополосы попадаются все чаще и чаще, в большинстве они уже довольно рослые к густые. Мы окончательно оставили позади широченную лесную зону России и вступили в лесостепь.

Лесостепь — это не только тип растительного сообщества, это целая совокупность новых ландшафтных признаков.

Мы видим легковолнистую местность с редкими дубравами — дуб становится преобладающей лиственной породой. Степень распашки огромна, решительно преобладают хорошо возделанные поля. Почвы тут уже определенно черноземные. Вот шоссе пересекает маленькая речка. Где-нибудь в лесном Заволжье кто обратил бы на нее внимание? Здесь не то. Речка преграждена земляной плотинкой, образовался небольшой пруд, по которому плавают утки и гуси. Заметно, что влага становится дефицитным предметом и ее умеют ценить. Деревни чаще всего располагаются у таких запруженных ручейков, при их пересечении с дорогой, не говоря уже о более крупных реках, которые во всей Руси всегда привлекали к себе население. Деревни, как правило, сильно вытянуты вдоль дорог. Дома в них обычно низкие, без цоколя, много кирпичных, и чем дальше на юг, тем больше кирпич вытесняет древесину. Возле Ряжска некоторые деревни сплошь построены из кирпича, хотя южнее вновь встречаются очаги деревянного строительства, а с чем это связано, мы узнаем потом. Поначалу забавное впечатление производят соломенные крыши на кирпичных домах, но постепенно к этому привыкаешь, и уже как исключение отмечаешь дома, крытые железом, черепицей или шифером.

Хотя мы едва вступили в лесостепную зону, ландшафт уже выглядит чисто степным. Даже овраги, которых здесь, вдали от крупных, глубоко врезанных речных долин, встречается мало, сильно выположены и переходят в балки, как в украинских степях. Однако если нам с дороги не видны леса и рощи, то это не значит, что их здесь нет вообще.

В селах, порою огромных (тоже как в степной полосе), начинают попадаться мазанки украинского типа. В селениях, расположенных у железнодорожных станций, немало деревянных домов. Создается впечатление, что деревянное строительство было здесь традиционным, и там, где можно получить лес, оно продолжается.

Поужинав в Ряжске, мы решаем, несмотря на позднее время, сегодня же добраться до Мичуринска. В свете полной луны грунтовый «грейдер», проложенный по чернозему, серебрится полосками до блеска укатанной колеи. Можно ехать без освещения; выключаю фары. Так виднее местность по сторонам дороги, но очертания предметов причудливы и смутны: то ли куст, то ли дом, то ли стог маячит там впереди?

Справа засветились огни Мичуринска. Долго едем все дальше на юг вдоль железной дороги, город где-то совсем близко, но не попадается ни одного ответвления дороги, ведущего к нему. Наконец находим переезд и въезжаем в город с юга-востока.

Ночной Мичуринск решительно рушит представление о себе, как о небольшом провинциальном городке. На главной улице и на бульваре, который служит ее продолжением, — шарообразные фонари, а над ними еще и трубки дневного света: светящийся шар, чуть желтоватый, и три светящиеся полоски, чуть синеватые…

Ровно в полночь добрались до гостиницы. Улица была пустынна в этот час, и мы подъехали к тротуару по левую сторону: от усталости нам было не до правил уличного движения. Откуда ни возьмись появился старший сержант милиции, чтобы напомнить о них в довольно вежливых, но решительных выражениях. Мичуринск с первой встречи внушал к себе уважение.

Поутру мы первым долгом отправляемся пешком по городу. В юго-западной его части в районе вокзала кварталы новых многоэтажных домов — таких, как всюду, удобных и по нашему времени достаточно рациональных, но архитектурно безликих и, следовательно, обезличивающих город, в котором они построены. Однако в Мичуринске нового строительства относительно немного: за 20 лет, прошедших между первой и второй всесоюзными переписями населения, он вырос всего лишь с 72 до 80 тысяч жителей. Главная улица, тянущаяся с юга на север, хранит почти в полной неприкосновенности старую стихийную застройку, где каждый дом несет на себе печать состоятельности, вкусов и кругозора его созидателей.

Поток пешеходов заносит нас на большой благоустроенный колхозный рынок с обширным крытым павильоном, светлым и чистым. Изобилие веселит душу. Не говоря уже о мясе всех сортов, всевозможных молочных продуктах, тут и битая птица, и мед, и, разумеется, масса плодов, в первую очередь яблок великолепного качества и поразительной для москвича дешевизны. На городском почтамте в это время года длинные очереди в посылочное отделение, окутанное яблочным ароматом.

Если пройти дальше по бульвару, попадаешь в часть города, более всего связанную с памятью Мичурина. Вот простое, но внушительное, с широкими окнами здание типа старинных гимназий. Это Плодоовощной институт. Напротив него в окружении цветников и небольшого садика могила великого ученого: гранитная плита и надгробный памятник в виде большого камня с рельефным бронзовым портретом. На скамьях отдыхают горожане. Школьники, спешащие домой, проходя мимо священной могилы, замедляют шаг.

Популярность И. В. Мичурина в этом городе, где он трудился более шестидесяти лет, городе, переименованном в честь своего великого гражданина еще при его жизни, — была поистине огромной. Старожилы рассказывают, что на похороны ученого в июне 1935 года собралось все население города и большинство жителей близлежащих сел. Траурное шествие двигалось по нескольким параллельным улицам, и в домах оставались только малые дети под присмотром одной старушки на несколько квартир. Мичурин был родным человеком каждому своему земляку. За свою долгую жизнь он тысячам из них чем-нибудь да помог, и не было никого в округе, кто не приходил бы в его сады посмотреть на чудеса и на их творца.

По другую сторону широкого бульвара — большой бронзовый памятник И. В. Мичурину на постаменте из полированного гранита. На камне высечено изречение, в которое великий человек вложил самую суть своей науки: «Мы не можем ждать милостей от природы; взять их у нее — наша задача». И лозунг, которому он следовал всегда: «Наука должна служить народу».

Город стоит на крутом холме над долиной рек Вишневка и Лесной Воронеж. В километре от города на островке между этими реками и их протоками расположена та самая усадьба размером около 10 гектаров, которую Мичурин, собрав по крохам необходимые средства, в 1900 году купил у городских властей. Покупка была дешевой. Земля считалась никудышной — ее использовали под городскую свалку.

Сколько труда вложил в нее великий естествоиспытатель и его помощники, самоотверженно работавшие за скромную плату, потому что верили Мичурину и сочувствовали ему! Теперь этот участок выглядит роскошным ботаническим садом. Помимо плодовых плантаций, здесь много декоративных растений. Мы видим несколько скромных беседок и ряды скамей под открытым небом. Это места для отдыха экскурсантов и для бесед. Каждое лето сюда приезжают многие тысячи людей со всех концов Советского Союза и из других стран.

А вот и домик, скромный полутораэтажный, кирпичный с деревянным крыльцом. Здесь жил Мичурин. Теперь тут мемориальный музей. Оставлен в неприкосновенности не только кабинет ученого, сохранилась и его часовая мастерская, в которой он ремонтировал часы горожан — в дореволюционную эпоху, чтобы заработать на продолжение опытов, а в советское время из любви к привычному ремеслу, кормившему его столько трудных лет… Неподалеку от дома — шеренга высоченных тополей, посаженных 60 лет назад Иваном Владимировичем на границе приобретенного участка.

Добрый волшебник

В Центральную генетическую лабораторию имени Мичурина ведет асфальтированная дорога в чудесной аллее из тополей, сомкнувшихся кронами. Тополиная аллея переходит в другую, из кленов и ясеней. За этой живой изгородью уже видны небольшие экспериментальные участки. Вот обширный прямоугольник однолетних саженцев, тоненьких хлыстиков, равномерно покрытых листочками и растущих так тесно, что возникает впечатление колосистой нивы. Вот ягодные кустарники, вот вишни-гибриды с плодами различного цвета or ярко-красного до оранжевого, то с блестящей, то с матовой кожицей…

Наконец мы попадаем на небольшую асфальтированную площадку, окаймленную цветниками, и перед нами вырастает трехэтажный дворец с колоннами. Это новое здание ЦГЛ, сданное в эксплуатацию в первом году семилетки. В этом храме мичуринской науки трудятся ученики и ближайшие сотрудники Мичурина — нынешний директор ЦГЛ Иосиф Степанович Горшков, работавший с Иваном Владимировичем с 1918 года, и Семен Федорович Черненко.

Едва мы входим в здание, голова идет кругом от поразительного аромата. По простоте душевной мы решили, что этот аромат присущ лаборатории как ее неотъемлемый производственный признак. Однако нас разочаровали: просто в нынешнем году был большой урожай, плодохранилища переполнены, вот и пришлось занять пока подвалы главного здания. Уродилось в среднем по 130 килограммов с дерева, а с некоторых деревьев собрали по 350 килограммов. Что же касается запахов, то, пройдя впоследствии по лабораториям, мы убедились, что в них пахнет, увы, реактивами…

Датой основания Центральной генетической лаборатории считается 1918 год, когда советское правительство, не взирая на трудности, переживаемые страной, немедленно откликнулось на просьбу И. В. Мичурина и предоставило ему землю для расширения экспериментальных работ. Земля эта отличного качества некогда принадлежала князю Дмитрию Пожарскому, а потом перешла во владение Троицкого монастыря.

Сначала площадь была небольшая, но постепенно прирезывались все новые и новые участки, и ныне в распоряжении ЦГЛ находится 120 гектаров. Наряду с этим массивом продолжает действовать опытный участок мичуринской усадьбы. Хотя он гораздо меньше и существует на правах филиала, его и сейчас называют «главным» в память о том, что там работал сам Мичурин.

Побывав в лабораториях и музее, едем осматривать сад. Здесь собраны яблоки и груши лучших промышленных сортов. Это объекты научного наблюдения, и мы приготовились соответственно к ним относиться.

Однако наш экскурсовод, молодой сотрудник ЦГЛ по имени Наташа, срывает с ветки несколько плодов пепина шафранного и предлагает нам убедиться, что они действительно хороши на вкус.

Хороши?.. Бесподобны! Но не успеваем мы насладиться пепином, как Наташа, подведя нас к большому дереву, подает свежесорванные крупные плоды нежно-румяной с фиолетовым оттенком бельфлер-китайки. Что это за яблоко! Вы кусаете нежную благоуханную мякоть и не верите, что это наяву…

А Наташа предлагает на пробу все новые и новые сорта. Им как будто нет конца. Вот яблоня, скрещенная с грушей, плод совсем, как яблоко, но у черенка характерный прилив. Вот зимостойкая груша. Экскурсовод говорит, что свои вкусовые качества она приобретает только после лежки, но нам она и сейчас кажется куда вкусней, чем любые груши, которые в Москве пользовались самой восторженной рекомендацией.

Под некоторыми яблонями земля усыпана опавшими плодами. Мы с тревогой спрашиваем, будут ли они подобраны и реализованы. Наташа отвечает:

— Да, их подберут, наверное. («Наверное», вы слышите!) — А впрочем, — продолжает она, — какие же это яблоки, кто их купит… Вот вам, например, если предложить, вы возьмете? Вот видите, — по-своему истолковывает она наше изумление, — ясно, что не взяли бы…

Нагруженные трофеями, мы возвращаемся к главному зданию. Можно было бы теперь и ехать восвояси, но где же Семен Федорович Черненко? Мы искали его сразу же по приезде, искали во время осмотра лабораторий, искали перед выездом в сад и всегда его «только что видели» — где-то на его участках, в плодохранилищах, в лаборатории… Рабочий день уже закончен, где ж теперь его разыскивать? Хоть и неловко, а все же решаемся зайти к нему домой — небольшой поселок сотрудников расположен тут же, на главной усадьбе. Нам отвечают, что еще не приходил. Опять идем к плодохранилищу. И вдруг замечаем худощавого с прямой осанкой старика в плаще и светло-коричневой шляпе, под которой снежной белизной сверкает ободок седых волос. Спрашиваем, не это ли Семен Федорович; нам отвечают, да это он.

Подходим. Внимательно выслушал, кто мы и что нам надо. Понял с первых слов и, не слушая наших извинений, пошел искать свою ассистентку, у которой ключи от «святая святых», небольшого отделения в плодохранилище, где собраны образцы плодов от выведенных им растений.

Несмотря на свои 82 года, Семен Федорович ходит быстрой, энергичной походкой, почти не опираясь на палку, которую, однако, носит с собой. Его молодые помощницы даже жалуются, что не могут за ним угнаться. Он чуть выше среднего роста, но издалека кажется высоким благодаря завидной стройности фигуры. У него некрупное загорелое лицо с украинскими чертами — карие глаза, густые брови, прямой короткий нос, подстриженные седые усы…

Семен Федорович Черненко — ученый с мировой известностью. Его капитальный труд по селекции плодовых растений[16] служит ценнейшим руководством для научных работников и садоводов-практиков, его сорта яблонь и груш широко внедрены в промышленное садоводство СССР. Но ни единым знаком Семен Федорович не дает окружающим почувствовать свое превосходство, с кем бы он ни общался, с ученым ли коллегой, или с рядовым рабочим.

На нем обыкновенный прорезиненный коричневый плащ, обыкновенные черные брюки и обыкновенные черные ботинки. И палка самая обыкновенная, из тех, что продаются в каждой аптеке. Необыкновенна только рубашка — тонкого, ослепительно белого полотна, с воротником, по-украински вышитым черным шелком…

Семен Федорович хранит привязанность к родной Украине, с которой И. В. Мичурин вызвал его к себе в 1926 году. В его речи заметен легкий украинский акцент, и свои любимые сорта он назвал украинскими именами: «украинка», «память Шевченко»…

За 33 года работы в ЦГЛ профессор Черненко вывел более 100 сортов яблок и груш.

— Иван Владимирович, — вспоминает он, — поручил мне выведение раннелетних и позднезимних сортов. Для чего? Чтобы раздвинуть сроки, когда трудовой человек мог бы пользоваться фруктами. Не откуда-то привезенными — они ведь не каждому по карману, — а местными, дешевыми! Вот эта забота о нуждах трудового человека была, на мой взгляд, главной отличительной чертой деятельности Мичурина…

Сто сортов профессора Черненко, ранних, поздних, самых зимостойких и выдерживающих наиболее длительное хранение, позволили создать «календарь яблок», то есть такую систему садоводства, которая дает возможность в Средней России, а в недалеком будущем, вероятно, и в более суровых районах, снабжать население свежими фруктами в течение круглого года.

Пока мы беседуем на эти темы, приносят ключ, и мы спускаемся в подземное хранилище. Семен Федорович собственноручно отпирает большой висячий замок, щелкает выключателем… На простеньких дощатых стеллажах десятки аккуратных пирамидок, сложенных из отборных, невиданной красоты плодов. Какое разнообразие красок, размеров и форм! В этом небольшом подземелье, напоминающем пещеру, они похожи на фантастические кристаллы, волшебные создания природы, соединившие в себе идеал приглядности, сладости и аромата. Вот они, знаменитые и удивительные сорта — «боровинка ананасная», «диана», «душистый леденец», «превосходное розовое», «победа»… Плоды хранятся здесь для лабораторных нужд, но Семен Федорович дарит нам на прощание несколько штук из тех, которые есть в избытке.

Мы долго хранили эти дары, не смея посягнуть на их классическое совершенство, но в конце концов съели — с великим наслаждением и с мысленной благодарностью доброму волшебнику, сотворившему их.

Лес и степь

Мы снова в пути. Ландшафт по-прежнему похож на степной, полезащитные лесополосы стали уже неотъемлемым и привычным для глаза элементом. Но справа временами виднеется какой-то крупный лесной массив. Он то удаляется от дороги, то приближается к ней вплотную. Лес этот смешанный. В нем попадается не только сосна (дерево поистине вездесущее), но и ель. Это кажется странным, ибо к ели мы привыкли относиться как к дереву таежному, на равнине не заходящему на юг за пределы преобладания смешанных лесов. Однако образование лесостепи в здешних краях — дело совсем недавнего времени, причем его связь с деятельностью человека выступает здесь особенно наглядно.

Лесной массив начинается где-то севернее Мичуринска и тянется к Липецку, а затем далее на юг узкой полосой, местами расширяющейся до 20—30 километров. Он представляет собой остатки бескрайних и богатых всякими промышленными породами лесов, существовавших в огромном радиусе вокруг Липецка и еще далеко южнее по реке Воронеж вплоть до XVIII века. Их истребление связано с созданием в Липецке крупной металлургической промышленности, работавшей на древесном угле, а также со строительством в Воронеже петровского флота и другими беспорядочными порубками ради промышленных, строительных и отопительных нужд.

Итак, видим лес. То-то рубленые избы снова замелькали в деревнях между Мичуринском и Липецком! Правда, этот чудом уцелевший лес теперь тщательно охраняется и восстанавливается. Тем не менее лесхозы в случае большой необходимости выделяют участки для выборочной рубки.

В одной из деревень на широкой песчаной улице мы заметили автомобиль ГАЗ-69. Родной брат нашего газика стоял у колодца с поднятым капотом. Молодой шофер ходил вокруг него с понурой головой. Завидев нас, он бросился наперерез, мы затормозили.

— Слушай, браток, прокладку пробило.

Вопрос ясен, придется парня буксировать. Но смириться с этой необходимостью, когда горючего осталось только-только добраться до Липецка, нелегко.

— Да что ты, может так только, парит немного?..

— Какой парит, не заводится уж! Вся вода в цилиндрах.

— Вода в цилиндрах… Что ж ты, брат ты мой, доездился до чего.

Парень молчит, потупив взор.

— Слушай, возьми на буксир, мне тут недалеко уж осталось, — говорит он наконец.

— Ну сколько, недалеко?

— Километров десять.

Убавил по крайней мере вдвое, это уж как пить дать.

— Да ты бы грузовую какую попросил. Как же я тебя потащу по песку.

— Нету никаких машин… Не ходят сейчас, все на свеклу отправлены.

Чем же еще его донять?

— А трос-то есть?

Парень отвечает убито:

— Нету троса.

Теперь он готов. Надежда в нем угасла, он стал трижды несчастнее, чем был до нашего появления. Можно переходить к делу.

— Ездите вот так вот… Ездоки! — ворчу я как бы с досады, а на самом деле потому, что так полагается. — Вам на корове ездить.

Но парень уже не придает ни малейшего значения этим обидным словам, относящим его к какому-то безликому множеству «ездоков», которым ездить на корове, он все понял, он видит, что я посматриваю, как удобнее подъехать к его машине, он ожил, он улыбается, он гораздо счастливее, чем если бы я сразу сказал ему: ну что ж, пожалуйста…

Подъезжаю, достаю из багажника отличный буксирный трос, выданный мне на автобазе, и мы едем. До села Кривец, куда нужно добраться парню, оказывается ровно 20 километров. Пока он сцеживает мне свой бензин (ему он все равно ни к чему), мы ведем разговор о шоферской жизни. Парень работает в Липецком механизированном лесхозе. Лесхоз занимается восстановлением лесов, а также ведет лесопосадки в оврагах.

Техникой хозяйство оснащено в достатке — трактора, бульдозеры, плуги и все прочее…

— Ну и как, будет лес?

— Должен быть, — серьезно отвечает парень. — Да ведь у нас как, — добавляет он, подумав, — все норовим поскорее, нам чтоб сразу… Считаем, что посадили, а что выросло — это когда еще там будет, не наше дело…

— А бывает, что и пропадают посадки?

— Пропадать не пропадают, а надо бы лучше. Как для себя.

— Так оно ведь и есть для себя.

— То-то и оно-то, да плохо еще мы это понимаем. Но в общем-то лес будет. Как говорят, что раньше здесь сплошь были леса, то неужто мы не в силах? Сколько надо, столько и будет!

Хороший парень. И бензину дал. Теперь спокойно доедем до Липецка.

Дорога — профилированный «грейдер» — идет по чернозему. И вокруг чернозем. Он тут еще не особенно тучный, но чем дальше на юг, тем гуще чернеют и ярче блестят пласты, перевернутые зяблевой вспашкой. Местами у речных долин мы пересекаем полосы песка — белого, чистого. Ясно, что этот песок ложился позже и поверх лёссовых наносов, давших чернозем. Такие песчаные полосы нередко встречаются в местах, где поблизости уже не видно реки. Но она была, она вынесла этот песок и умерла в степи… А на песках почти всегда сосновые боры, иногда высокие, взрослые, а иногда совсем еще молоденькие.

В большинстве селений преобладают все же кирпичные постройки. Наиболее распространенный тип крестьянского жилого дома — это невысокое кирпичное строение без цоколя под соломенной шалашевидной крышей. Новые крыши, как правило, аккуратно подобраны, соломинка к соломинке, словно причесаны, и края их приятно закруглены. Однако и железные или шиферные крыши далеко не редкость.

У окраины одной деревни, расположенной там, где дорога вплотную прижимается к лесу, большая усадьба со старинным барским особняком в окружении фруктового сада: отделение лесхоза, занимающееся посадками и охраной леса. Такие отделения называются здесь «кордонами».

Деревня обозначена на карте как Капитанщино, однако жители называют ее Капитановка. Случай не редкий. Какое название более правильно — то, которое закреплено на бумаге, или то, которое живет в народной речи? Что проще и что целесообразнее, исправить надпись на карте или переучить тысячи людей? Или не делать ни того ни другого, а оставить все как есть, поскольку от этой маленькой неразберихи никто особенно не страдает?

Юноша в новом костюме просит подвезти его до Липецка. Он приезжал погостить в родную деревню, а теперь спешит к вечеру добраться в город, чтобы завтра с утра не опоздать на работу. Он работает на строительстве Новолипецкого металлургического завода. Город близко, и поэтому много молодежи уходит в промышленность и на стройки. Рассказывает о деревне. Нам она показалась большой, но по здешним меркам Капитановка вовсе не велика: всего-то 120 дворов. Ее даже селом не величают. А села есть по тысяче и даже по три тысячи домов… Да, совсем уже степные масштабы!

В Капитановке есть свои достопримечательности. Об одной из них наш попутный пассажир рассказал нам следующее.

На берегу протекающей здесь речки — это один из небольших притоков Воронежа — незадолго до революции какой-то местный богатей поставил заводик для переработки сельскохозяйственного сырья. Заводик стоял себе и работал потихоньку и вдруг исчез. Как исчез, куда исчез? Провалился сквозь землю. Случилось это происшествие не то в 1918, не то в 1919 году. Попы и консервативные старики говорили, что это бог наказал большевиков, которые конфисковали заводик у хозяина.

Мы как раз подъезжали к роковому месту у юго-западной окраины деревни.

— Вот здесь, — говорит парнишка.

Останавливаемся, выходим из машины.

Высокий песчаный берег, под обрывом круглый омут реки, которая течет узеньким ручейком и только здесь расширяется метров до двадцати. Хотим уточнить, где стоял заводик, но парень сам точно не знает. По всем признакам, того участка берега, на котором он стоял, теперь не существует, ибо иначе здание должно бы располагаться чуть ли не на дороге.

— А давно ли существует омут? — спрашиваем парня.

Вот как раз с тех пор, как провалился завод. Глубина тут, говорят, очень большая. Здесь никто не купается — хотя мальчишки, как известно, любят большую глубину, — потому что вода в омуте страшно холодная. Несколько лет назад один приезжий морячок, подвыпив, не послушал предостережений, полез купаться и даже похвастал, что достанет дна. Раз нырнул, не достал, другой раз нырнул, тоже не достал, третий раз нырнул, да так и не вынырнул.

Жаль, что не удалось выяснить, насколько катастрофичным было обрушение берега. Возможно, что оно совершалось постепенно и лишь народное воображение, подогретое революционными событиями, придало этому явлению внезапный и драматический характер. Но так или иначе, все это — и провалившийся завод, и необычайно глубокий омут с очень холодной водой, поглотивший неосторожного ныряльщика, — наводило на мысль о карстовых процессах, о рухнувшей подземной полости, образовавшейся в растворимых породах.

Впоследствии, проверив наши предположения по литологической карте, мы убедились, что в этой местности под небольшой толщей позднейших наносов действительно залегают известняки.

Липецкая металлургия

Темнеет, когда прибываем в Липецк. Над домнами завода «Свободный Сокол» розовеет высокое зарево. Долго едем по прямой асфальтированной улице, застроенной красивыми особняками. В прошлом она называлась Дворянской, здесь жила городская знать, крупные чины и богатеи. Улица приводит нас к зданию собора, ныне перестроенному и отведенному под музей. За ним расстилается просторная площадь с памятником В. И. Ленину посередине. На площадь выходит своим парадным фасадом огромный новый дом обкома и облисполкома. Это красивое здание в стиле модернизированного классицизма, однако в сравнении со старыми малоэтажными кварталами города оно производит впечатление нарочитой и подавляющей внушительности.

Эта часть города расположена на высоком холме. Центральная площадь необычна: она представляет собой террасу и застроена только с трех сторон, а на юге, окаймленная длинной балюстрадой, обрывается к широкой низине, в которой расположен парк и большинство учреждений Липецкого курорта. А дальше, за парком, — широкое водное зеркало «Петровского пруда». Вечерами в нем отражаются яркие фонари, которые тянутся двумя огненными струйками вдоль полуторакилометрового моста, ведущего в новую часть города, построенную за годы пятилеток рядом с металлургическим гигантом — Новолипецким заводом. Он тоже посылает в небо темно-алое зарево.

Едва умывшись с дороги, мы спешим в парк. Он великолепен. Здесь растут гигантские тополи высотой не менее 40 метров и толщиной в два и в три обхвата. Парк огромен и не слишком перегружен всякими художествами. В его густой тени должно быть особенно хорошо в жаркий летний полдень…

Но сейчас липецкий Нижний парк — это веселое мерцание огней, бойкий сумбур воскресного вечера… Играет оркестр, с ним соперничает радиола, радио тоже не отстает, на двух танцевальных площадках толкутся, вращаются кавалеры и девицы, одетые в пальто по случаю прохладной погоды.

Аллеи гудят народом. Как обычно, в местах, где старое, сжившееся население в меньшинстве, а большинство составляет недавно съехавшаяся на стройки молодежь, гуляют преимущественно не парни с девушками, а те и другие отдельно. Это благоприятствует возникновению столь милой русскому сердцу атмосферы бесшабашной удали, но границ приличия она не переходит. В Липецке сильны дружины комсомольцев, взявших на себя наблюдение за общественным порядком. Крепкие парни с круглыми красными значками, спокойные, серьезные и бдительные, ходят по аллеям, останавливаются у особо людных мест, приглядываются, прислушиваются к громким голосам, готовые в любую минуту пресечь безобразие и посрамить нарушителя превосходством мускулов и ума.

С утра начинаем знакомиться с промышленностью индустриального Липецка. В Липецкой округе кустарно плавили железо спокон веков: руда валялась под ногами. Крупная металлургическая промышленность впервые была заведена при Петре I. Многоотраслевая «Липская мануфактура» снабжала российскую армию и флот пушками, якорями, стрелковым оружием и обмундированием.

После смерти государственных вождей, далеко опередивших мыслью свою эпоху, идут прахом многие их заведения. Великая авантюристка Екатерина II, вступившая на российский престол через 37 лет после кончины Петра, отдала государственные Липские заводы прохвосту откупщику. Тот подобрал управляющих по образу и подобию своему, на заводах воцарился режим грубого произвола. В 60-х годах XVIII века липецкие рабочие под руководством первого на Руси выдающегося рабочего организатора Григория Куприянова вели длительную и упорную борьбу со своими эксплуататорами. Здесь был создан своего рода стачечный комитет, первый в истории русского рабочего движения, носивший название «Станичной избы» и располагавший даже небольшой кассой для помощи забастовщикам. Впоследствии заводы были возвращены в казну, однако работа на них так и не пошла на лад. К тому же истощились запасы древесного топлива, и, просуществовав около 100 лет, Липская мануфактура закрылась.

Попытка возобновить выплавку чугуна в Липецке с использованием местных руд и привозного каменноугольного кокса была предпринята лишь целое столетие спустя. Смешанное русско-бельгийское общество построило в селе Сокольском две домны. Работали они плохо. Но на их базе, уже после Октябрьской революции, был создан металлургический завод «Свободный Сокол» — ныне, разумеется, полностью реконструированный. Один из главных видов продукции «Свободного Сокола» в наши дни — чугунные водопроводные трубы, которые здесь отливаются наиболее прогрессивным центробежным способом.

Новолипецкий металлургический завод был одной из крупных строек первой пятилетки. Он начал выплавлять чугун в 1934 году. Однако война оставила от него одни развалины. Восстановление велось по новому проекту. Завод продолжает строиться. В семилетке предусмотрено значительное его расширение. Липецкие патриоты с гордостью называют его своей «Магниткой».

Новолипецкий завод сродни Череповецкому: и по своему техническому уровню, и потому, что оба наполовину представляют собой еще строительную площадку. Мы видели Новолипецкий завод только снаружи, но и этого было достаточно, чтобы проникнуться восхищением перед этим металлургическим гигантом. На несколько километров тянется заводская ограда, а за ней — необозримая и по-своему прекрасная панорама высоких корпусов, башен и труб… А по другую сторону ограды — нетронутый сосновый бор, вплотную подступающий к заводской территории.

Героические профессии

До последнего времени главным поставщиком сырья для липецкой металлургии была местная железорудная промышленность. Для знакомства с нею едем на шахту № 14 Липецкого рудоуправления.

Это совсем недалеко от города. Вскоре же за окраиной начинают попадаться на глаза отвалы отработанных шахт, осевшие участки поверхности — следы обрушения. Но вот и наша шахта — террикон с высоким, похожим на египетскую пирамиду отвалом пустой породы, светло-бурого древнего песка с известняком.

Глубина шахты 50 метров: не успели глазом моргнуть — уже внизу. Сухой и чистый рудный двор, то есть площадка для вагонеток перед стволом, где ходит клеть. Такой же сухой и чистый откаточный штрек с троллейной линией. Навстречу маленький, словно игрушечный, электровозик тащит состав с породой или рудой. Вообще в шахте поражает опрятность и чистота. Правда, сухость — это подарок природы, но порядок — дело рук работающих здесь людей. Нигде не валяется ни доски, ни щепки, ни обрывка провода. Отличная вентиляция — дышится здесь, совсем как на свежем воздухе.

Пройдя километра полтора, мы попадаем в одну из подготовительных выработок. Идет нарезка откаточного штрека. Здесь работает ветеран Липецкого рудоуправления проходчик С. Н. Ситников. Ему уже за пятьдесят, по закону, как горняк, он мог бы пойти на пенсию, но «совесть не позволяет», как говорит этот неутомимый труженик-коммунист. Еще много дела на шахте, много молодежи, которой надо передать опыт, традиции горняцкого товарищества и производственной дисциплины, особенно важной под землей.

Забой довольно широк, работают одновременно два проходчика, действуя отбойными молотками. Здесь обходятся без взрывных работ: рудный пласт состоит из рассыпчатых комков руды, а сверху песок, уже слежавшийся под тяжестью верхних пластов, но еще не уплотнившийся в камень. И только подстилающая порода — твердый известняк, но ту вынимать не приходится, наоборот, она представляет большое удобство для подборки руды. Проходить легко, глыбы так и отваливаются из-под молотка, рассыпаясь на мелкие комки. Зато крепить надо быстро и неотступно — кровля очень ненадежная.

Уборка породы ведется при помощи погрузочной механической лопаты. Она ходит по рельсам. Подойдет к самому забою, за нею следом подкатываются вагонетки. Механизм действует сжатым воздухом. Рабочий, стоя на подножке, нажимает рычаг — машина движется вперед, нажимает другой — ковш емкостью 0,25 кубометра наклоняется, еще нажим — машина вперед, ковш наполняется. Теперь машинист нажимом рычага приподнимает ковш, отъезжает назад, подавая тележку своей ПМЛ вплотную к вагонетке, и тогда ковш переворачивается, описывая дугу над тележкой, и опрокидывается в стоящую сзади вагонетку.

Направляемся в один из нарезных штреков. Эта узкая и низкая выработка тянется перпендикулярно откаточному штреку. Она служит для того, чтобы углубиться в сторону до контура, то есть проектной границы рудного пласта, и затем вести выемку руды, отступая назад и обрушивая за собой кровлю.

Наконец мы попадаем в очистной забой, одну из тех основных выработок, ради которых, собственно, и велись все подготовительные работы.

Перед нами широкая низкая камера, густо уставленная крепежными стойками. Кровля забрана досками. Слева пласт руды уже выбран и кровля обрушена. В забое видим метровый пласт руды, над ним слой песка с вклинениями жирной глины — отложений озерного ила; слева же, где кровля посажена, — сплошной песок.

Побывав здесь, начинаешь понимать, что труд горняка — героический труд. Всегда под землей, лицом к лицу с грозной стихией. Как только свернули из откаточного штрека, передвигаться нужно согнувшись в три погибели. Шахтеры к этому привычны, а у нас болит спина и подкашиваются ноги. Вместе с забойщиками садимся «перекурить» на выпуклости неровного известняка, подстилающего рудный пласт. Ведем разговор о делах на шахте.

С 1957 года липецкие шахтеры работают по 6 часов в день. Сменная выработка на одного рабочего с тех пор непрерывно увеличивалась… И снова тарахтит отбойным молотком забойщик, а его помощник грузит руду на транспортер, протянутый вплоть до откаточного штрека, где под бункер подъезжают вагончики. Вслед за рудой мы направляемся к стволу.

Наверху слепит глаза яркий солнечный свет. Сооружения деревянные — для неглубоких и относительно недолговечных шахт считалось нецелесообразным применять дорогостоящие конструкции. В капитальном здании шахтного подъемника у рычагов мощной лебедки сидит внимательная, сосредоточенная женщина. Сверху ей подают звуковые сигналы. Они означают: клеть вверх, клеть вниз, с рудой, с людьми… Соответственно она дает разную скорость подъема и спуска, а сама не сводит бдительных глаз со стрелочек на станине лебедки, отражающих в уменьшенном масштабе движение клети по стволу.

Может быть, все это — не последнее слово техники. Что делать — шахта небольшая, да и весь бассейн, эксплуатируемый с петровских времен, по-видимому, не имеет новых перспектив. Курская магнитная аномалия с ее многометровыми пластами и высоким качеством руды оставит Липецкому месторождению в лучшем случае, лишь подсобную, резервную роль.

Но есть одна отрасль техники, в которой горняки не терпят ни малейшего отставания от современного уровня — это техника безопасности. Шахтный подъемник оборудован автоматическим тормозом совершенной конструкции: как только трос, на котором висит клеть, перестает ее удерживать, в то же мгновение лапы тормозного устройства разжимаются и намертво хватают направляющие брусья.

Отступление от правил техники безопасности в шахтах влечет за собой для виновных суровое наказание. Прошлой зимой комиссия рудничного комитета профсоюза обнаружила на шахте № 14 недостатки в креплении кровли и некоторые другие нарушения. Комиссия признала виновным в этих нарушениях технорука шахты. Рудничный комитет выразил ему свое недоверие (именно так и было записано в решении: «выражает недоверие») и потребовал от администрации отстранения его от занимаемой должности. Технорук был уволен.

Отсюда едем в Студеновский карьер — место добычи известняка для липецкой металлургии. Карьер расположен еще ближе к городу, чем рудники, почти на самой его окраине, за глубокой впадиной Студеного лога. Мощность известнякового пласта здесь достигает 60 метров, а «торфов» над ним, то есть поверхностного слоя пустой породы — от 9 до 24 метров. Прежде чем вынимать известняк, этот слой удаляют экскаватором — по технической терминологии это называется «вскрывать торфа», хотя вскрывают, разумеется, не торфа, а полезный пласт.

Стоя на берегу Студеного лога, мы видим внизу огромное прямоугольное желтовато-белое днище котлована, откуда известняк уже вынут, хотя и не на всю его мощность. Камень берут в два уступа, высотой по 16 метров каждый. Над ними еще третий уступ выбранных «торфов». Они состоят из лёсса и песков, но эти пески не такие, как мы привыкли видеть в речных долинах, они серо-желтые, древние, осаждавшиеся в прибрежных зонах моря или озера в давно прошедшие геологические эпохи. Сам известняк весьма древнего образования — он принадлежит к Елецкому ярусу девонской системы.

На Студеновском карьере применяются мощные механизмы. Однако технология добычи остается в основе своей неизменной на протяжении многих десятилетий. Она основана на применении взрывных работ. Самоходные станки ударно-канатного бурения пробивают вертикальные шпуры — отверстия для закладки взрывчатого вещества. Глубина шпуров соответствует высоте разрабатываемого уступа, то есть равна 16 метрам, а их диаметр — 20 сантиметрам. Таким путем подготавливается массовый взрыв — основная продуктивная операция. В зависимости от величины подготовленного забоя массовый взрыв может быть большего или меньшего масштаба, но общий вес заложенной взрывчатки не должен превышать 10 тонн, так как при слишком высокой силе взрыва сотрясение вредно отражается на зданиях прилегающего горняцкого поселка.

Взрыв производится после тщательной подготовки и оповещения. Он откалывает сразу огромные массы породы, которые затем разрабатываются в течение нескольких дней и даже недель. Задача состоит в том, чтобы не только оторвать их, но и по возможности раздробить — с таким расчетом и располагаются шпуры. Однако это не всегда одинаково удается, и оставшиеся после массового взрыва крупные глыбы снова забуриваются, теперь уже при помощи бурильных молотков, бурами диаметром 2—3 сантиметра. В эти маленькие шпуры или бурки снова закладывается взрывчатка. Так камень дробится до такого состояния, когда его можно подбирать трехкубовым экскаватором и грузить в железные высокобортные платформы-думпкары.

Мы на один день опоздали к массовому взрыву — это было большим разочарованием для моего спутника, вооруженного всяческой съемочной аппаратурой. Однако мы попали на карьер как раз в то время, когда было закончено обуривание глыб и взрывники готовили малый взрыв на рыхление.

Ловкие и быстрые, как горные козы, они лазают по крутой осыпи известняковых глыб, специальной ложечкой засыпают в бурки аммонит, розовый, как клюквенный кисель в порошковом полуфабрикате, вставляют шнур с детонатором… Раздается холостой предупредительный взрыв, похожий на выстрел из ружья. Расходятся в стороны рабочие, прокладывающие колею железной дороги — она наращивается готовыми звеньями при помощи передвигающегося по рельсам крана. Ушла в безопасную зону команда работающего поблизости экскаватора. От нас требуют подальше отвести машину — мы на своем газике подъехали по бугристому днищу карьера к самому забою. Непрерывно звонят в рельсу, предупреждая о взрыве всех, кто мог бы сейчас подходить сюда извне.

Вот все разошлись. Теперь взрывники разбегаются каждый к своим буркам. У каждого в руках подожженный контрольный шнур. Его длина рассчитана таким образом, что, когда он кончится, до взрыва первых подожженных бурок останется одна минута — надо бежать в укрытие. С камня на камень, от шнура к шнуру, быстро, расчетливо, не тратя времени на разгибание, вертко и бесшумно, как ящерицы, снуют по нагромождению белых глыб эти черные фигурки с горящим шнуром в руке, поджигают шнуры, торчащие из бурок. Смотреть на них весело и тревожно: ведь малейший просчет… Что это? Раздается взрыв, а они еще на камнях! Чего же они медлят?!

Но нет, это опять еще только предупредительный взрыв — теперь специально для них, сигнал о том, что пора бежать, на тот случай, если вдруг что-то не поладится с контрольным шнуром. Наконец они бегут. Не идут вразвалку, демонстрируя свою лихость, а действительно бегут со всех ног — тут шутки плохи! И прячутся в маленьком железном блиндаже метрах в тридцати от забоя.

Вот все они укрылись, проходит еще несколько секунд, и начинаются взрывы. Одни громкие, резкие — видно как от них далеко разлетаются небольшие осколки; другие глухие — кажется будто бы даже какие-то замедленные, но после них так и разваливается огромная глыба. Осколки свистят, как на войне, и я, находясь на вполне благоразумном отдалении, инстинктивно поглядываю вокруг, ища укрытия. Мой спутник, пристроившись за большим обломком в зоне, куда достигают осколки, самоотверженно «ведет огонь» своим телеобъективом.

Уже множество глыб рассыпалось, а взрывы еще все продолжаются — поразительно, как эти четверо фигурок успели за такое короткое время поджечь столько шнуров. Наконец все затихло. Взрывники приступают к отпалке новой партии заряженных шнуров. Мы же, простившись с этими представителями одной из самых героических профессий, спешим по своим делам — нас ждут на тракторном заводе.

Новинки тракторостроения

Главный инженер тракторного завода, очень занятый и очень усталый человек средних лет, скрепя сердце ведет с нами беседу о заводе. Я отлично понимаю его и стараюсь не задерживать дольше необходимого.

Липецкий тракторный завод начали строить в 1943 году, вскоре после того, как район перестал быть прифронтовой полосой. Первые тракторы с бензиновым мотором были выпущены уже в 1944 году. В 1947 году начался серийный выпуск гусеничного трактора средней мощности КД-35. Непрерывно модернизируя его, заводские конструкторы создали модель Т-38. Этот универсально пропашной гусеничный трактор мощностью в 40 лошадиных сил приспособлен для пахоты, боронования, посева, междурядной обработки и уборки пропашных культур.

Расположенный по соседству с Новолипецким металлургическим заводом, ЛТЗ получает от него металл и в своих горячих цехах, кузнечном и литейном, превращает его в заготовки деталей тракторов. Цеха расположены вдоль озелененной главной магистрали завода, тянущейся на добрый километр. Из высокого корпуса доносятся мерные удары тяжелых молотов. Идем туда.

Вот штамповочные молоты. Управление ими за послевоенное время усовершенствовалось. Если раньше у одно-двухтонного молота работала целая бригада — кузнец командовал, подручный подавал заготовки, машинист нажимал на рычаг, то теперь все делает один человек. Небольшие автоматизированные печи для нагрева заготовок расположены близко, заготовки подаются автоматически, кузнец только поправляет их клещами и сам при помощи ножного рычага производит удар. Однако суть технологии не изменилась.

Мы бываем разочарованы, когда в какой-то отрасли производства не находим коренных новшеств, отметающих старые приемы. В этом выражается наша страстная приверженность к прогрессу, радостный признак расцвета наших творческих сил, молодости нашего общества. Но не следует думать, что все старые способы плохи. И не нужно забывать, что хотя мы пашем тракторами и сеем многорядными сеялками, мы так же бросаем в землю зерно, как делали люди за многие тысячелетия до нас.

В сталелитейном цехе, как и в кузнечном, преобладают темно-серые тона. Это цвет окалины металла, цвет формовочной земли, цвет стен, на которых оседает гарь, неизбежная в горячем производстве. Но ни грязи, ни хлама нигде не увидишь, дышать легко — непрерывно гудят мощные вентиляторы. Здесь мы долго любуемся работой литейного конвейера.

По железной бесконечной ленте движутся опоки — чугунные формовочные ящики из двух половин, верхней и нижней, — со вложенными в них моделями. При помощи крана рабочий по отдельности снимает их с ленты, ставит на формовочную машину. В ящик сыплется нужное количество земли, землю трамбуют, встряхивая опоку на пневматическом устройстве. Готовую к заливке опоку опять ставят на движущуюся ленту, и она отправляется в литейное отделение.

А там в пятитонных электропечах, огромных металлических, выложенных огнеупором чашах с погруженными в них графитовыми электродами, плавится сталь. С интервалами в час или два то одна, то другая печь накреняется, и по желобу, похожему на хобот, сталь стекает в большой ковш, подвешенный на мостовом кране. Из большого ковша сталь переливают в маленький, разливочный. Вот из него-то литейщики, прямо на движущемся конвейере, заполняют жидким металлом формы. Сверкнула над опокой огненная струйка, сталь заполнила форму, литейщики закрывают на мгновение отверстие ковша, чтобы снова открыть его над следующей подоспевшей опокой.

А заполненные металлом опоки движутся дальше, остывают по пути, и когда они доходят до следующей операции, металл уже достаточно остыл для выемки отлитой детали. Делает это машина, находящаяся в особом помещении, отделенном от остального цеха капитальной стеной, потому что операция сопровождается сильным грохотом. Машина сталкивает опоки с ленты, ставит на вибратор, тот безжалостно встряхивает все сооружение, и от этой бешеной встряски земля осыпается сквозь решетку. Опорожненная опока возвращается на ленту и остается деталь, еще красноватая, пышущая жаром. Но вот и она проваливается в предназначенное для нее отверстие и теперь по подземной галерее направится в обрубочный цех, где с нее удалят все лишнее. А земля по другой ленте движется в то отделение, где приготовляется формовочная смесь.

Во всем этом потоке руки человека прикасаются только к рычагам машин.

В сборочном цехе у большого конвейера просторно и малолюдно. Сюда поступают готовые узлы для окончательной сборки. Слесари укрепляют мотор на шасси, присоединяют маслопроводы, электропроводку, ставят кабину и в заключение «обувают» трактор, то есть надевают гусеницы. Трактор, медленно передвигаясь на конвейере, проходит сквозь крытые галереи, в которых автоматически происходит окраска и сушка. В конце конвейера в бак заливается горючее, и машина готова. Остается только испытать новорожденный трактор под нагрузкой.

Они выходят на обширную площадку за цехом и здесь, прежде чем отправиться к потребителю, проходят обкатку. Сначала работает вхолостую один мотор, а затем трактор въезжает на специальный стенд. Своими гусеницами он становится на другие гусеницы, которые помешены в специальном углублении. Они движутся в сцеплении с гусеницами трактора, проходящего испытания, оказывая определенное сопротивление. Трактор, неподвижно закрепленный на стенде, работает, как взаправду, отчаянно крутит гусеницами, и вертятся гусеницы в яме, и становится жалко обманутый трактор, который едет изо всех сил, а сам ни с места, и приходят на ум всякие сравнения — про сизифов труд, про черпание воды решетом… Обкатка есть обкатка, а все-таки обидно за трактор-работягу, ему, наверное, хочется уже на поля, работать с пользой для людей…

Семилетка ставит новые требования, и заводское конструкторское бюро работает сейчас особенно продуктивно. За последние полтора года создано семь новых моделей. Нас ведут в экспериментальный цех, и мы видим новые тракторы и самоходные шасси. Они уже изготовлены в нескольких экземплярах и сейчас на опытных полях проходят рабочие испытания. А здесь продолжается совершенствование отдельных узлов. Заместитель главного конструктора завода знакомит нас с преимуществами новых машин. Вот гусеничный пропашник Т-40Б, высокий, с узким капотом, с удобной обтекаемой кабиной. У него широкий диапазон скоростей, он снабжен увеличителем крутящего момента, который позволяет на ходу и без переключения передач на 30 процентов повысить тяговое усилие за счет снижения скорости. Небольшой собственный вес даже при узких гусеницах обеспечивает малое давление на почву и сводит к минимуму потерю мощности на самопередвижение.

У колесного трактора Т-42 ширина колеи задних колес может регулироваться от 1,2 до 1,8 метра, причем перестановка производится очень легко с использованием мощности двигателя. Это большое удобство при обработке пропашных культур с различной шириной рядов. Высокий дорожный просвет позволяет обрабатывать высокостеблевые пропашные культуры, например кукурузу. Трактор развивает скорость свыше 30 километров в час, что делает его превосходным транспортным тягачом.

Что же касается трактора Т-40А для садов и виноградников, то это просто красавчик. Низенький, без кабины, обтекаемый (это важно при работе среди кустарников и под кронами деревьев), он похож на спортивный легковой автомобиль. Так и хочется о шиком прокатиться на нем…

И, наконец, самоходное шасси, которого так ждут на полях. Оно сконструировано в двух вариантах — с однобрусной и двубрусной рамой. Ему придается целый парк навесных орудий, начиная от простой транспортной платформы и кончая уборочным агрегатом.

— Выпуск самоходного шасси, — говорит конструктор, — может быть налажен в недалеком будущем. Т-40А мы предполагаем поставить на конвейер в 1961 году, а Т-40Б — в 1962 году, примерно тогда же запустим, вероятно, и Т-42. Все три трактора из одного семейства мотор и рама у них общие. Заменяться будут только ходовая часть, кабина и специальные устройства. Но это пока еще ориентировочные сроки… В общем надейтесь, что на полях увидите наши новые машины годика через два-три.

Так мы заглянули в будущее.

Покидаем Липецк. С площади Ленина, где находится гостиница, мы съезжаем вниз по Петровскому спуску. Слева Нижний парк и лечебницы, справа санаторные здания. Ежегодно Липецкий курорт посещают около пяти тысяч больных. Его грязи и воды обладают чудодейственными целебными свойствами. Случаи, когда больных приносят на носилках, а потом они пляшут на прощальном вечере, происходят каждый год. Однако внимание к курорту со стороны руководящих инстанций оставляет желать лучшего. Мощность грязе- и водоисточников позволяет пропускать намного больше больных, но не хватает помещений. Применяются так называемые курсовки с жильем у частных лиц. Давно назрела коренная реконструкция курорта, проект направлен на утверждение, а каков будет результат и когда — никто не знает.

Проезжаем мимо старинных тенистых скверов, по горбатому мосту пересекаем канал, укрытый зеленой галереей, едем по широкому проспекту. Любопытства ради сворачиваем в сторону. За 2—3 квартала от центральной магистрали улички приобретают мирно провинциальный облик: одноэтажные домики, заборчики, травка по обочинам… В целом город очень разнообразен: от украинских мазанок с садочком на восточной окраине до сугубо современных кварталов только что выстроенного и еще строящегося поселка тракторостроителей.

Дорога за городом радует глаз. Слегка волнистая местность, правильные прямоугольники полей — то густо черные, где вспахана зябь, то покрытые нежной зеленью озимых всходов. Невозделанных пространств нет. Почти все время где-нибудь поодаль видна небольшая рощица или целый лесной массив, не говоря уже о повсеместных лесополосах. Деревни утопают в зелени садов. Огромный плодовый сад расположен по обе стороны шоссе при самом выезде из Липецка.

Слева на некотором отдалении от шоссе долина Воронежа. Собственно, дорога проходит местами непосредственно по правому берегу долины, однако это понимаешь не сразу, ибо долина очень широка. Только в лёссе относительно небольшая река могла «разворотить» такую огромную долину. Впрочем, раньше река была куда значительнее, ведь Петр I на ней строил морские суда. С тех пор, в прямой связи с вырубкой лесов, она сильно обмелела и сузилась, ее русло бессильно петляет в массах рыхлых наносов. Мы видим вдалеке обширные пятна белого песка, чередующиеся с густой зеленью древесной растительности, уцелевшей на восточной стороне долины.

У села Хлевного — перекресток дорог. Нам надо сворачивать налево, на шоссе Тула — Елец — Воронеж, но мы сначала проезжаем прямо, чтобы попасть к Дону у деревни Дмитерки. Через реку — разводной понтонный мост, и катерок с канатом дежурит у отмели, чтобы его тянуть. Дон здесь неширок, у моста он сужается метров до пятидесяти и течет в этом узкоречье с большой скоростью, а выше и ниже становится шире и спокойней. Противоположный берег высок, ниже по течению видны песчаные кручи. Здесь, на верхнем Дону, еще не чувствуешь его мощи, шири, но вода уже явно донская — прозрачная с зеленоватым оттенком.

В шестидесяти пяти километрах за Липецком, уже после поворота на Тульско-Воронежское шоссе, наше внимание привлекает стоящий у самой дороги старинный обелиск. На обелиске — железный шар, из него торчит стерженек и на этом стержне железная фигурка коня о трех ногах, четвертая сломана. Раньше этот конь, как видно, крутился флюгером, а теперь заржавел. На четырехгранном каменном обелиске — он сложен из камня и побелен известью — старославянским шрифтом высечено: «От Москвы 432» (версты). А вокруг большое село, и на шоссе у самого обелиска наш знакомый трехвальцовый каток Рыбинского завода уминает свеженасыпанный асфальт.

По преданию, когда Петр I объезжал здешние места в связи со своими азовскими планами и с постройкой дороги Москва — Воронеж, ему захотелось посмотреть берег Дона, который тут совсем рядом. На грех, его любимый конь оступился в колодец и сломал себе ногу. В ознаменование этого события и был воздвигнут обелиск, одновременно служивший верстовым столбом. Село называется Конь-Колодезь.

В семи километрах отсюда начинается Воронежская область…

Здесь бушевала война

С июля 1942 по январь 1943 года через Воронеж проходила линия фронта. Основная, правобережная часть города находилась в руках гитлеровских войск. В самом городе и вокруг него велись ожесточенные бои. Перед отступлением гитлеровцы взорвали все сколько-нибудь значительные уцелевшие здания.

Каков-то город сейчас? С этой мыслью мы приближались к нему по отличному шоссе, сверкающему чернотой свежего асфальта. Воронежские спортсмены-велосипедисты знают цену хорошей дороге: уже не одна группа юношей и девушек, отчаянно вращающих педали, попадается нам на пути. А вот энтузиаст другого вида спорта — скороход, весь в поту, несмотря на прохладный вечер, отмеряющий километр за километром в гордом одиночестве.

Все ближе к дороге подступают дубравы. Мы от самого Конь-Колодезя едем по невысокому водораздельному гребню между Воронежем и Доном, длинному полуострову не более чем 15-километровой ширины. Вот большая дубрава, тянущаяся слева, подходит вплотную к дороге и перебирается через нее. Мы едем в сплошном лесу — давненько не приходилось! Лес поразительно чистый, без существенного подлеска, деревья стоят просторно — почти исключительно дубы, лишь изредка попадается липа. А за дубравой на песках ширится поросль молодых сосенок.

Широкая магистральная улица, по которой мы въехали в город, неподалеку от центра оказалась перекрытой — идет реконструкция проезжей части. Поворачиваем на боковые улички. Здесь можно увидеть старые одноэтажные домики, оставшиеся в память от довоенного Воронежа. Вместе с нами узким извилистым объездным маршрутом осторожно пробираются могучие панелевозы, груженные деталями домов. Несмотря на вечернее время, работа на стройках продолжается.

Весь следующий день мы бродили по городу. Говоря откровенно, мы были несколько разочарованы. Воронеж не производил впечатления заново выстроенного города. С тех пор, как были восстановлены или построены первые дома, прошло более 15 лет, и они уже не выглядят новыми. Но дело не в этом. Застройка велась в основном в старых контурах планировки. Пригодные к реставрации дома были восстановлены в старой архитектуре, в том числе огромное количество малоэтажных зданий на второстепенных улицах. Не следует кого-то в этом упрекать: требовалось как можно быстрее дать жилье людям, вернувшимся на родное пепелище, и тут было не до затей.

Хуже то, что архитектурные судьбы новых зданий, построенных несколькими годами позже, оказались в руках людей, видящих свою задачу не в том, чтобы служить нуждам народа, а в том, чтобы «увековечивать». Народу нужны были жилища, помещения для работы и для удовлетворения насущных бытовых потребностей, а у тех на уме были памятники и гробницы. (Нетрудно заметить, что башенки, которыми увенчивались здания в период излишеств, не имея никакого полезного значения, по своему архитектурному облику представляют собой часовни или могильные склепы.)

Полет украшательской фантазии вступал в конфликт с практическими возможностями: тут махнуть бы вавилонскую башню, чтобы не видно было в облаках, да финансы не пускают. А кроме того, не положено областному центру забираться слишком высоко в небо. И вот рождались компромиссы: с одной стороны, вроде бы и башня, а с другой стороны, вроде бы и нет. Башенные уродцы, хотя их и немного, сильно портят архитектурный облик Воронежа. Вредят ему также некоторые воротные арки огромной высоты, единственное оправдание которым можно было бы найти разве только в том, что некуда было девать кирпич. Все эти архитектурные излишества, которые претят всякому здравомыслящему человеку своей вопиющей бесполезностью, в Воронеже производят тем более тягостное впечатление, что восстановление его до сих пор не завершено.

Дому Советов, самому большому и ответственному зданию нового Воронежа, сильно повезло. По первоначальному проекту ему предназначалось быть как две капли воды похожим на высотное здание у Красных ворот в Москве, склонявшееся во всех падежах в связи с помпезно-украшательским архитектурным стилем. Но, на счастье, проект был пересмотрен, и на свет появилось здание вполне благоразумных очертаний, без особых излишеств в наружной отделке и скромное внутри.

Площадь XX-летия Октября, где стоит Дом Советов, украсится еще зданием Оперного театра, постройка которого заканчивается. Заново создан ансамбль полукруглой площади у вокзала с примыкающей к ней улицей Мира. Эта новая улица, не существовавшая в довоенном Воронеже, застроена многоэтажными жилыми домами, которые отделаны шероховатым бетоном и окрашены в приятный розовато-светло-коричневый цвет. Радостное впечатление производят великолепные цветники, тянущиеся по обе стороны улицы между мостовой и тротуаром сплошным густым покровом.

Что же касается самого вокзала, то он ничем особенно не радует. Он не столько низок, сколько приземлен, почти без цоколя, его пол чуть ли не заодно с поверхностью тротуара, и когда идет сильный дождь, потоки воды грозят ворваться в здание. Зато наверху стоят громадные каменные фигуры: колхозница, летчик, танкист, рабочий, ученый, кто-то там еще. Несмотря на парадные позы, они настолько жизнеподобны в своем ползучем натурализме, настолько лишены образного значения, что воспринимаются как заблудившиеся пассажиры, и хочется крикнуть: «Эй, чего туда забрались? Упадете еще…»

Заново отстроена вся левобережная часть города, где до войны, если не считать заводов, существовали лишь убогие строения деревенского или временного типа. Теперь левый берег — это крупный и благоустроенный район.

Война разрушила не только здания. Погибли парки и скверы, которыми издавна славился Воронеж. Теперь все они восстановлены. В городском Парке культуры и отдыха комсомольцы построили своими руками прекрасный Зеленый театр. Чудесен пионерский парк, где все, от подстриженных кустарников до витрин, отражающих производственную деятельность народа, проникнуто любовью к порядку, красоте и труду.

А неподалеку отсюда в конце главной улицы Воронежа — проспекта Революции — расположен небольшой сквер, носящий название Петровского. Отсюда ведет спуск в низину, в пойму реки, туда, где в конце XVII и начале XVIII века работала созданная по воле Петра I военная судостроительная верфь. Она была расположена на острове между двумя рукавами реки, а напротив нее на берегу стоял дворец государя.

По свидетельству историков, Петр приезжал в Воронеж не менее 13 раз, задерживался здесь подолгу, руководил работами в мастерских и нередко сам брал топор в руки. Это был человек великой энергии и неукротимого темперамента. Об огромной широте его государственных замыслов, о смелости и самостоятельности его ума, требовавшего личного знакомства с действительностью, говорит его подвижность, его постоянные и дальние разъезды за границей и по своей стране. Сколько зла причинило России самодержавие: ведь при нем только раз за несколько столетий к управлению государством смог прийти человек, наделенный для этого нужными качествами!

Проспект Революции восстановлен приблизительно в его прежнем виде. Он снова украшен густой зеленью деревьев, нарядными витринами магазинов. Теплыми вечерами проспект запружен толпами гуляющих — здесь уже начинает внедряться южный обычай прогулок по главной улице.

Приметы юга появляются и на окраинных улицах, сохранивших свой традиционный облик: их одноэтажные кирпичные домики с небольшими усадьбами не стоят в глубине палисадников, как на севере, а выходят фасадами на улицу, и заборы соединяют углы домов.

Таким предстал перед нами Воронеж. Надеюсь, воронежцы не обидятся на некоторые критические замечания об их городе, тем более, что ведь не от них исходили архитектурные увлечения недавнего прошлого. А в том, что зависело от самих горожан, они проявили себя героически.

Когда весной 1943 года они вернулись на родное пепелище, все лежало в развалинах. Электростанции не было, водопровода не было, топлива не было. Ничего не было. Из всего жилого фонда уцелело приблизительно пять процентов. Ютились в подвалах, в сараях, строили хибарки из всего, что попадало под руку. Еще и сейчас жилищная проблема решена далеко не полностью, но за последние годы строительство движется очень быстро. В 1956 году было построено 67 тысяч квадратных метров жилой площади, а в 1959 году 200 тысяч. Всего за семилетку будет построено 1,3 миллиона квадратных метров жилья, то есть столько же, сколько составлял весь жилой фонд довоенного Воронежа, если не больше.

Если же говорить о промышленности, то после войны не только восстановлены все старые производства, но и созданы некоторые новые.

Как делаются шины

Заводы синтетического каучука и шинный расположены за рекой Воронеж. Сама река невелика, но пойма ее занимает в ширину ровно полтора километра. Вынашивается проект ее затопления. Если он осуществится, здесь образуется большое озеро. На нем воронежцы смогут заниматься всеми видами водного спорта, включая парусный и рыбную ловлю. Вокруг озера расположится зеленая зона отдыха. Домики, которые мы видим там, в низине, очевидно, придется перенести повыше.

Дорогу на шинный завод найти легко: навстречу то и дело едут грузовики, с верхом набитые новенькими черными автопокрышками. После необходимых формальностей отправляемся по цехам. Производство начинается с получения резиновой массы: разогретый каучук смешивается с мелом и сажей. Одновременно добавляется сера, пока что в виде механической примеси. Только впоследствии, когда дойдет дело до вулканизации, эта сера свяжется с коллоидным каучуком и превратит сырую, пластичную резину в резину эластичную.

В машине, напоминающей ротационную печатную машину, на широкую ленту кордной ткани[17] наносится резиновый слой. Из валков выходит корд. Он сматывается в рулоны с матерчатой прокладкой, чтобы не слипался. Остывший корд, движущийся наподобие транспортерной ленты, режут наискось и получают косые полосы. Если теперь эти полосы наложить друг на друга, они склеиваются, и нити основы пересекаются. Один слой корда нетрудно разорвать руками вдоль основы, но склеенный корд образует двойную ткань огромной прочности.

Из полученных таким образом кордных лент, склеенных втрое, делаются браслеты нужного диаметра, которые направляются в сборочный цех. Туда же поступают ленты протектора, то есть наружной оболочки шины. Их получают продавливанием резиновой массы через отверстие определенного профиля. Протекторную ленту режут на куски, соответствующие длине окружности шины, опять-таки не прямо, а наискось — здесь почти все режут наискось для удобства и прочности склеивания. Сюда же, в сборочный цех, приходит изготовленная аналогичным образом резиновая лента амортизирующего слоя, или брейкера, который прокладывают между протектором и кордом.

Но этих трех частей — протектора, брейкера и корда — недостаточно, чтобы сделать покрышку. Необходимы еще два «крыла», благодаря которым шина удерживается на ободе колеса. На специальных станках изготовляются кольца в несколько витков стальной проволоки, скрученной из нескольких нитей. Кольца обертываются кордом таким образом, чтобы крыло можно было склеить с остальными частями покрышки.

Все эти заготовки поступают к монтажному станку. Основная его часть — гладкий барабан, который вращается, когда рабочий нажмет ногой на педаль. На этот вращающийся барабан рабочий надевает кордный браслет, вправляет в него крылья, накладывает брейкер и наконец протектор. Но на протекторе еще нет характерного рисунка, который мы видим на готовых покрышках; это пока гладкая резиновая полоса, только с утолщением посередине.

С монтажных станков сходят широкие черные муфты почти цилиндрической формы, похожие на низкие бочонки. Но вот они поступают на прессы, в них вкладывается варочная камера. Это такая же резиновая камера, как у обычной шины, только более толстая и прочная, изготовленная из натурального каучука. В камеру подается нагретый сжатый воздух, а тем временем пресс обжимает покрышку с боков. После этой операции покрышка уже близка к своей окончательной форме, и только узора на протекторе все еще нет.

Свой окончательный вид покрышка приобретает в процессе вулканизации. Она закладывается в специальные стальные формы с выфрезерованным узором и погружается на несколько часов в глубокие цилиндрические камеры, куда нагнетается пар при температуре 160—180 градусов. Вот здесь-то резина и приобретает необходимую жесткость и упругость, а протектор становится узорчатым, что нужно не для красоты, а для гибкости и лучшего сцепления с дорогой. Процесс изготовления камер куда проще. Резиновая масса выдавливается из машины через кольцеобразное отверстие и, таким образом, сразу приобретает форму трубы. Она движется по конвейеру, вдоль которого установлены автоматы, пробивающие отверстия для вентилей. Далее работница у конвейера обмазывает отверстие клеем, а другая вслед за ней вклеивает заготовленный вентиль. Эти ручные операции вскоре будут автоматизированы. Механический нож режет трубу на куски, которые сращиваются, в заключение готовая камера проходит вулканизацию.

Воронежский шинный завод выпускает комплекты резины для «Победы», грузовых автомашин разных марок, тракторных колес большого диаметра. Он же — единственный изготовитель шин для мотороллеров и инвалидных колясок. Завод делает также шины для автобусов и троллейбусов; их пассажирам, возможно, будет небезынтересно узнать, что эти шины изготовляются только из натурального каучука.

Продукция воронежских заводов необычайно разнообразна — от телевизоров до экскаваторов.

Завод радиоаппаратуры «Электросигнал» был создан во второй пятилетке, но после войны, как все в этом городе, по существу построен заново. Он выпускает телевизионные приемники «Рекорд» и «Воронеж».

В цех, где собирают телевизоры, мы попали к 11 часам. Едва вошли в этот длинный зал, заставленный длинными столами с конвейерной лентой посередине, как раздался сигнал, все поднялись со своих мест и начали по команде диктора проделывать гимнастические упражнения. Работа на конвейере однообразна, поэтому здесь перерывы для физкультуры особенно необходимы. Девушки-работницы понимают это очень хорошо: они добросовестно выполняли все, что требовал от них радиоинструктор. Что же касается парней, то я со стыдом за наш зазнавшийся пол наблюдал, как некоторые из них маскировались за грудами коробок и готовых аппаратов или норовили ускользнуть в коридор, чтобы покурить.

По всему цеху тянутся огромные, более чем полуметрового диаметра трубы вентиляции и через каждые 8—10 метров зияют зарешеченные вытяжные патрубки: вентиляция здесь очень важна, ибо при сборке радиоаппаратуры применяется пайка, связанная с выделением вредных газов. Впрочем, пайка все более вытесняется готовыми панелями проводящей сети (метод печатного монтажа) и контактной сваркой. Девушка берет маленькими щипцами концы проводников, подносит миниатюрные электроды, мгновенная вспышка вольтовой дуги, и соединение готово — прочное, аккуратное и без затраты олова.

Существует представление, что работа на конвейере не требует высокой квалификации, поскольку там все время делают одно и то же. В действительности это далеко не так. Хотя девушки — они здесь в большинстве — действительно на протяжении смены делают одни и те же операции (обычно 2 или 3), каждая работница должна ясно представлять себе, для какой цели она соединяет между собой проводники, сопротивления и так далее. Иными словами, сборщица должна знать схему аппарата и физические законы, на которых она основана. Не даром в этом цехе все имеют среднее образование, а многие среднее техническое.

На регулировке собранных аппаратов работают самые высококвалифицированные люди, как правило, окончившие техникум. Одни отлаживают телевизор по световому изображению, которое постоянно посылает своя цеховая установка, другие настраивают звуковую аппаратуру, тоже по собственному вещательному устройству. Оно посылает музыку, переписанную на магнитофон с пластинок, выбор которых предоставлен самим рабочим. При нас передавались русские песни в исполнении Воронежского хора…

На стенде теплового испытания готовые телевизоры проходят последнюю проверку. Включенный аппарат медленно-медленно движется по бесконечной ленте, которая совершает свой полный оборот за 3 часа. Прошел круг телевизор, его снимают, и если он не перегорел, значит, все в порядке.

Секретарь парткома экскаваторного завода имени Коминтерна Василий Иванович Овсянников отравляется в обход цехов. Сегодня он несколько запоздал — это мы его задержали, а обычно он выходит в половине девятого утра и возвращается в партком часам к одиннадцати. В цехах уже знают его маршрут, и все, кому он нужен, — секретари цеховых парторганизаций, начальники цехов и смен, мастера, рядовые коммунисты, с которыми назначена встреча, и всякий, у кого завелось дело к секретарю парткома, — выходят к проходу его встречать. Здесь накоротке решаются самые спешные вопросы, а если дело требует подробного разговора, Овсянников назначает, когда зайти в партком, или обещает сам подойти попозже к рабочему месту…

Мы идем вместе с секретарем, и он, когда не занят своими делами, дает нам пояснения о производстве. В одном из сборочных цехов стоит несколько машин в различной степени готовности. Это дизельные экскаваторы с ковшом емкостью 1,25 кубометра — универсальная машина, которая может применяться не только как землекопатель, но и как погрузчик сыпучих тел, и как кран. В другом сборочном цехе собирают машину с двухкубометровым ковшом. Выпускают два варианта — обычный и так называемый скальный экскаватор, предназначенный для работы в каменных карьерах, подобных тому, который мы видели под Липецком.

Ценнейшая новинка завода имени Коминтерна — землеройно-фрезерная машина. Она непрерывно вынимает грунт, тогда как у экскаватора большая часть времени затрачивается на заброс и перенос ковша. Землеройно-фрезерная машина отправлена для испытаний на стройки Каховки. Заводские конструкторы тоже выезжали на «поле боя». Внесен ряд исправлений, скоро машина будет пущена в серийное производство. Ее с нетерпением ждут на стройках, особенно строители каналов: там, где не требуется дальней переноски грунта, она может быть применена с наибольшей эффективностью.

— По экскаваторной технике мы идем теперь во главе других технически развитых стран, — говорит В. И. Овсянников. — Этим летом к нам на завод приехали представители французской фирмы и заказали две машины с полным комплектом стрел и ковшей. Наверное, хотят «перенять опыт». Это нас не волнует: пока они у себя повторят то, что делаем мы сейчас, мы уйдем вперед. Заграничных заказов у нас очень много. Не говоря уже о социалистических странах, немало машин покупает Индия — там ведь идет большая стройка гидроузлов.

Когда экскаватор готов, он проходит испытания на заводском полигоне, а потом возвращается в цех, его разбирают и пакуют отдельными узлами для отправки. Мы видим большие ящики с надписью: «ОАР, Египет, Асуанская плотина»… Вот где будут работать воронежские экскаваторы!

Рамонь и Усманский бор

О Рамони, районном поселке, расположенном километрах в тридцати к северу от Воронежа, мы услышали в совнархозе: там находится один из старейших в России сахарных заводов. Кроме того, через Рамонь лежит путь в Усманский бор, где расположен Воронежский государственный заповедник.

Сначала мы едем на север той самой дорогой, по которой приехали, потом поворачиваем на восток по тряскому булыжному шоссе. Обгоняем машины с сахарной свеклой. Справа видим обширную усадьбу, обнесенную каменным забором, двухэтажный дом в окружении декоративных растений. На воротах вывеска: «Центральный научно-исследовательский институт свекловодства РСФСР». Это новость — до недавнего времени здесь существовала только селекционная станция, созданная в 1922 году на базе свекловичных плантаций Рамонского сахарного завода. На этой станции было выведено большинство лучших отечественных сортов сахарной свеклы. Ее организатор и первый руководитель И. В. Якушкин, в то время профессор Воронежского сельскохозяйственного института, а ныне действительный член Всесоюзной Академии сельскохозяйственных наук, и по сей день принимает самое живое участие в работах института и частенько наведывается в Рамонь.

Следуя за свекловозами, мы попадаем на склад свеклы. На ровной площадке величиной с полгектара громоздятся длинные высокие бурты, а грузовики все подвозят и подвозят…

Складская площадка обрывается к низине. С обрыва открывается вид на широчайшую долину реки. Ее противоположный плоский берег до самого горизонта одет густым лесом, где матовая хвоя сосен и зелень лиственных крон, чуть пестреющая уже осенним разноцветьем, сливаются вдали в сплошное синевато-линялое покрывало.

А по нашу сторону под самой кручей примостился завод. Он в общем-то не так уж мал, но отсюда, с высоты, выглядит игрушечным. Перед главным корпусом груды свеклы и известняка, которые с нашего наблюдательного пункта кажутся кучками камушков и песка, насыпанными рукою ребенка. Откуда-то из-за реки, описывая широкую петлю, к заводу ведет узкоколейка, по ней бегут крошечные поезда, паровозик пускает белый пар. В воздухе растворен сладковатый запах.

Поселок вытянулся от завода на север вдоль высокого обрывистого берега долины, спускаясь книзу вдоль дороги, ведущей за реку. А над самым заводом на краю обрыва стоит необычайное, неожиданное и неуместное в русском ландшафте здание с плосковерхой зубчатой башней в стиле западноевропейских средневековых замков. Однако сложено оно не из камня, а из красного кирпича. Интересно: что за диковинка? Рядовые российские помещики и купцы так не строили.

Но пока что нам не до замка, прежде надо побывать на заводе.

Главного инженера Г. И. Стасеева мы нашли в его кабинете по соседству с лабораторией.

— Давайте посмотрим, а по пути поговорим, — ответил он, когда мы попросили его рассказать о заводе. — Так вам будет понятней…

Для подачи свеклы от места хранения или разгрузки служит мощная водяная струя. По наклонным бетонированным желобам она несет корни в моечное отделение. Насос вместе с водой поднимает их в громадные грохочущие баки. Претерпев там страшные мытарства от механических мешалок, встряхивающих сит и водяных напорных струй, свекла уже чистенькой поступает в резальную машину, которая с огромной скоростью изрубает ее на тонкие палочки.

Эту свекловичную стружку, похожую на редьку, нарезанную к столу, транспортер загружает в диффузоры — котлы, последовательно соединенные в единую батарею. Извлекается сахаристый сок, остается высоложенная свекловичная стружка, или жом, который идет на корм скоту.

Резальная машина пронзительно жужжит, аппараты гудят — в цеху шумно и жарко, рабочие одеты предельно легко. От сладкого свекольного запаха с непривычки несколько мутит.

На всем своем долгом пути через различные машины и аппараты свекла, а затем ее сок движутся вертикальными зигзагами: вверх — вниз, вверх — вниз… Наконец, очищенный при помощи пара, извести, сернистого и углекислого газов, сахарный сироп попадает в высокие вакуум-аппараты, где происходит кристаллизация сахара.

Эта ответственная операция требует от мастера большой сноровки, ибо теоретически тут «все ясно», но на практике никто не может толком объяснить, при каких условиях быстрее всего образуются кристаллики сахара, и только опытный аппаратчик способен добиться максимальной производительности агрегата.

Знакомя нас с одним из старейших мастеров Рамонского завода И. В. Париновым, главный инженер говорит:

— Я, конечно, знаю, как работает аппарат, и могу сварить сахар часа за четыре с половиной. А вот Иван Варфоломеевич варит за полтора часа. Иван Варфоломеевич, ну как ты это делаешь?

— А вот посмотри, Георгий Иваныч, — с веселым прищуром отвечает мастер и подводит инженера к смотровому стеклышку в стенке котла. — Видишь, забегало? Значит, скоро будет сахар. Понял?

— Ничего не понял, — чистосердечно признается Стасеев.

Масса кристалликов, еще плавающих в сиропе, отправляется на центрифуги. Они отбирают сахар, а патока возвращается на переделку до тех пор, пока не остается черная патока, или меласса, идущая на спиртозаводы. Из-под центрифуг сахар-песок поступает в сушильное отделение. Внутри огромного вращающегося барабана, осыпаясь с его лопастей, он теряет влагу и, дойдя до края, ссыпается в бункер, а оттуда в мешки.

Теперь мы возвращаемся с главным инженером в его кабинет, и наша беседа с техники переключается на экономику.

Рамонский завод среднего калибра, тем не менее он перерабатывает огромное количество свеклы. Железнодорожная станция Рамонь, конечный пункт ветки, еще до Октябрьской революции сооруженной для нужд завода, по грузообороту стоит на втором месте в области после станции Воронеж II. Завод обслуживает свеклосеющую зону радиусом около 100 километров.

Как это ни парадоксально, при определении планово-экономических показателей для сахарных заводов и оценке их работы до последнего времени брали за основу не выработку сахара, а переработку свеклы. Правда, выход сахара величина более или менее постоянная и зависит не столько от завода, сколько от качества свеклы. Иными словами, завод не может повысить извлечение больше того, что может дать свекла. Однако понизить его он может очень легко, ускорив переработку ценою отправки в отходы недоиспользованного сырья. Именно на это как будто бы и ориентировала прежняя система. К чести сахарников надо сказать, что они никогда не прибегали к таким методам перевыполнения плана. Лишь в тех случаях, когда в урожайные годы непредвиденно большой приток сырья требовал от них невозможного, они несколько ускоряли процесс, идя на небольшое увеличение потерь.

В Воронежской области девять сахарных заводов, и они дают весьма большую долю продукции совнархоза в ценностном выражении. Поэтому совнархоз, который на первых порах своего существования смотрел на сахарников с некоторым пренебрежением (подумаешь, сахар варят! то ли дело железо), теперь, что называется, повернулся к сахарной промышленности лицом. Создано особое отраслевое управление, и все заказы сахарников машиностроительным заводам на ремонт оборудования выполняются вне очереди.

Это не особая привилегия, а дань необходимости. Дело в том, что сахарное производство непрерывно, и все его звенья связаны воедино. Стоит выйти из строя какому-то одному вентилю, как возникает угроза остановки всего завода, и в таком случае может выручить если не моментальная замена, то только резервный аппарат. По этой же причине так важен для сахарного завода ремонтный период.

Сахарники работают до весны, а потом заводы останавливаются на ремонт. Кадровые рабочие имеют, как правило, несколько специальностей, и аппаратчики становятся ремонтниками. Разборке подвергается все оборудование, все проверяется и собирается заново, чтобы каждый агрегат выдержал полный период работы без остановки.

Рамонский завод существует больше века — еще перед Великой Отечественной войной праздновался его столетний юбилей. Тем не менее оснащение его самое современное. Собственно говоря, от старого завода не осталось ничего, не только оборудования, но даже и здания. Частичная замена стареющего оборудования происходит при каждом ремонте, а недавно была осуществлена капитальная реконструкция. Коллектив Рамонского завода тесно связан с сахарниками дружественных стран и особенно с чехами, большими специалистами сахароварения.

В заключение мы попросили Г. И. Стасеева рассказать об истории завода и задали вопрос, что это за необычное здание над кручей. Инженер виновато улыбнулся:

— Историей мы действительно богаты, да только беда, что я не знаток. Знаю, что строил завод какой-то купец, а потом владела им герцогиня Ольденбургская — или принцесса, кто их там разберет. Вам лучше поговорить с нашим рамонским историком Н. В. Ильинским.

Николай Владимирович Ильинский, ветеран Отечественной войны, завуч Рамонской средней школы, по своей педагогической специальности оказался не историком, а химиком. Историко-краеведческими изысканиями он занимается в порядке научной самодеятельности; это его давнее и серьезное увлечение. Он проштудировал огромное количество литературы, имеющей какое-то отношение к Рамони, перерыл вороха материалов в областном, районном и заводском архивах, охотился за старинными реликвиями и нашел их немало. В довоенные годы много беседовал со стариками, свидетелями событий, происходивших еще в прошлом веке, и до настоящего времени поддерживает связи с участниками революционного движения и гражданской войны.

Николай Владимирович охотно делится своими знаниями о Рамони.

Село Рамонь известно с XVII века, когда оно было одним из звеньев оборонительного пояса, созданного для защиты Руси от кочевников «Дикого поля». В 1840 году здесь был построен кустарный сахарный заводик. В 1868 году царь Александр II изъял рамонское имение у прежнего владельца и дал его в приданое своей племяннице Евгении, выданной замуж за принца Ольденбургского.

Ольденбургские знали толк в экономике, а поэтому занялись всерьез сахарным заводом. Он был реконструирован, появились рафинадный цех и конфетная фабрика. Продукция росла. Однако впоследствии принц и принцесса, охладев к делам, доверились немцу-управляющему, который и не замедлил разорить их Рамонское имение. Завод перешел во владение губернского ведомства..

Рабочие рамонского сахарного завода еще в революционный 1905 год создали свою большевистскую организацию. В 1919 году на заводе возникла ячейка комсомола. Коммунисты и комсомольцы Рамони героически боролись за власть Советов с бандами Мамонтова и Шкуро. Еще бушевали бои гражданской войны, когда на завод приехал М. И. Калинин. Он поддержал почин трудящихся Рамони, начавших восстановление родного завода, перешедшего наконец в руки своих полноправных хозяев…

Если эту скупую канву заполнить рисунком живых исторических фактов, людских судеб — ведь это роман!

За рекой Воронеж начинается лесное царство. Дубняк с примесью клена и ясеня сменяется сосновым бором, много осинника и ольхи. По нелегким лесным дорогам, путаным и разбрякшим после дождя, пробираемся к станции Графской. Встретившийся на пути лесной поселок в окружении высоких сосен живо напоминает нам о северной тайге. Вот наконец и Графская, узел на железной дороге Воронеж — Грязи, откуда идут ветки к Рамони и к Анне. До управления заповедника остается километров пять.

Лес все гуще, но и дорога несколько улучшилась. Проезжаем хуторок у запруды на небольшой речке, и перед нами из гущи леса возникает несколько белых каменных зданий с большой обезглавленной церковью в центре. Оказывается, поселок заповедника воспользовался наследством монастыря.

День выдался дождливый. Мы заехали на несколько километров вглубь по одной из дорог, пересекающих под прямым углом массив заповедных земель (более 30 тысяч гектаров), и побродили с часок в чаще, но никакого зверя не встретили, а только промокли. Пришлось нам у довольствоваться рассказами сотрудников заповедника и тем, что мы увидели в его музее и на усадьбе.

В заповеднике живут лиса, барсук, куница, белка, заяц и другие звери, издавна во множестве водившиеся на Руси. Все они находятся под защитой, и только волк, этот особо вредный хищник, подлежит беспощадному истреблению. Благородный олень давно уже исчез в дикой природе равнинной России, но здесь он прижился и чувствует себя как дома. Суровыми зимами многие работники заповедника держали маленьких оленят у себя на квартире. Теперь оленье стадо достигает численности около тысячи голов. С 1952 года ведется расселение оленей по лесам страны.

В тридцатых годах в заповедник завезли енотовидную собаку. Этот зверь благодаря своей теплой шкуре служит объектом пушного промысла. Он прижился в Усманском бору, размножился и распространился по всей Воронежской области, а кое-где даже за ее пределами. Ежегодно заготавливаются сотни шкурок енотовидной собаки.

Но основная специализация заповедника — это охрана и разведение речных бобров, изучение их биологии и разработка научных методов ведения бобрового хозяйства.

Некогда весьма распространенный в России речной бобер в XIX веке был почти полностью истреблен. А между тем это очень ценное животное: у него красивый и прочный мех, пух бобра служит для выделки высококачественного фетра, а бобровая струя — незаменимое сырье для изготовления стойких духов.

Вблизи мужского монастыря на речке Усманке издавна существовала одна из немногих уцелевших колоний бобров. Они преграждали речку плотинами, строили здесь свои хатки. Монахи ловили и ели их в пост, втирая очки господу богу: они утверждали, что бобер есть рыба в силу своего плоского чешуйчатого хвоста.

В 1922 году Совнарком РСФСР издал декрет о повсеместном и полном запрещении охоты на бобров, а в 1927 году был создан заповедник. За несколько лет численность бобров увеличилась в десяток раз и достигла нескольких сотен.

В Воронежском заповеднике впервые в истории звероводства осуществлено разведение бобров в неволе. Его научно-экспериментальная бобровая ферма привлекает к себе внимание специалистов многих стран.

У большого пруда устроены бетонированные хатки, в принципе сходные с теми, которые строят себе сами бобры, то есть сообщающиеся с водой через подземные ходы. Крышка над этими хатками поднимается и в них можно заглянуть, чтобы понаблюдать за жизнью бобриной семьи. Если сделать это без достаточной осторожности, бобры сейчас же скроются в воде, но тут же покажутся в примыкающем к хатке небольшом бассейне, огороженном проволочной сеткой.

Это очень симпатичные и довольно крупные зверьки (величиной с порядочную таксу) каштаново-бурого цвета. Спина у них выгнутая, шея короткая, мордочка тупая, забавно приплюснутая, с белыми усами, а хвост горизонтально плоский, напоминает большой нож для разрезания бумаги. Неуклюжие, неповоротливые на суше, в воде они сущие акробаты: ныряют и кувыркаются, как видно, получая от этого большое удовольствие.

Образ жизни у бобров удивительно похож на людской. Они живут парными семьями, каждая в своей «квартире», и растят по 3—5 детенышей. Когда дети вырастают, они отделяются от родителей. Но самое большое сходство заключено в любви бобров к труду. Они неутомимо что-нибудь строят: воздвигают плотины, совершенствуют свои убежища…

В сущности нелепо, что в наших аллегориях для олицетворения благородства все еще служат хищники — лев и орел. Если бы я умел сочинять детские сказки, то населил бы их бобрами.

Уже много лет ведется переселение воронежских бобров на новые места по всему Советскому Союзу и в некоторые дружественные страны, например в Польшу и ГДР.

Заповедник ведет научные наблюдения и экспериментальную работу по многим отраслям естественных наук, разрабатывает методы борьбы с вредителями лесов. В его дубравах ежегодно заготавливают сотни тонн желудей для посадки дуба в степных районах. Тысячи тонн семян древесных пород и миллионы сеянцев дал заповедник для полезащитного лесоразведения.

На обратном пути мы внимательно присматриваемся к лесу по сторонам дороги: нам сказали, что неподалеку от мостика через Усманку расположена одна из колоний бобров, живущих на свободе. Едем медленно, всматриваемся — ничего не замечаем. Однако вот что-то похожее на пруд — дай-ка вылезем, разглядим…

Мелкий лесной ручеек остановлен плотинкой из бревнышек и земли. Она невысока, не более метра, но длиной метров до десяти, правильной формы, почти прямая, чуть-чуть выгнута по течению. По плотине ходили люди, вот следы сапог на ее гребне.

Вокруг множество осиновых пеньков высотой около полуметра с конусообразным срезом в бороздках от бобриных резцов и шершавым пятнышком излома на самой верхушке Вот осинки с прогрызенным венчиком вокруг ствола — не успел бобер закончить работу до конца смены! А вот знаменитые бобровые скульптуры, шары на пеньках, похожие на голову с шеей. Это один бобер был пониже ростом, грыз-грыз недогрыз, плюнул и ушел, пришел другой, повыше, стал грызть, где ему удобнее, и свалил дерево, вот и получилась голова…

Самих бобров мы видеть сейчас не могли: они работают по ночам. Если бы дождаться сумерек, то можно бы, пожалуй, их подкараулить. Но нам надо было до вечера вернуться в Воронеж, чтобы хорошо выспаться перед тем, как продолжить путь на юг.

Речная пойма у поселка Солотча.

Эта аллея ведет к Центральной генетической лаборатории имени Мичурина.

Г. Ф. Черненко много лет работал вместе с И. В. Мичуриным.

Вплотную к ограде Липецкого металлургического комбината подступает сосновый бор.

Здесь добывают известняк для липецкой металлургии.

Центр Липецка после дождя.

Старая улица в Воронеже.

Эту юную обитательницу Усманского заповедника зовут Наташка.

Это не очередной шедевр ультрамодернистского искусства. Авторы этой скульптуры — бобры.

Монтируется шина.

На строительстве атомной электростанции под Воронежем.

VIII. СТЕПЬ ШИРОКАЯ

Завтрак в Гремячьем

Вступаем в область Донской степи. Хотя полоса вплоть до широтного отрезка Дона у Лисок еще причисляется к лесостепи, практически древесная растительность встречается здесь лишь в виде полезащитных полос. Правда, долина самого Дона более или менее лесиста еще далеко на юг, однако это не в счет: у водных источников деревья растут и в пустыне. По долинам второстепенных речек тоже местами тянутся рощицы — «гаи». Это украинское слово уже приобретает права гражданства: чем дальше на юг, тем заметнее речевое влияние Украины.

Километрах в пятнадцати за южной окраиной Воронежа пересекаем Дон. Двумя километрами ниже в него впадает река Воронеж. Дорога — булыжное шоссе — пока что удовлетворительна. Напрасно нас пугали.

Часам к восьми добираемся до огромного села Гремячье. Оно раскинулось в широкой долине Дона, который здесь петляет излучинами, и вдоль маленькой речки, впадающей в него. Кругом сады. Подобранный нами тракторист, грустивший у неисправного трактора, угощает нас огромными яблоками, которыми он набил карманы, уходя на работу… Нам эти яблоки напомнили о том, что из Воронежа мы выехали без завтрака.

Столовая в Гремячьем расположилась, как везде, у дороги. Сколько уже таких придорожных харчевен пришлось нам посетить на нашем пути! Обычно они не баловали уютом, кушанья, что и говорить, не отличались изысканностью. На стенах красовались перовские охотники и шишкинские мишки, которые, помнится, так раздражали кого-то из коллег-литераторов… Но мы приходили сюда не за эстетическими наслаждениями, а для утоления голода.

Одна из главных категорий едоков, посещающих харчевни на больших дорогах, — это шоферы. Народ деловой и знающий цену времени, они тем не менее сидят обыкновенно подолгу, потому что помногу едят и заодно отдыхают.

Мы подъехали к дверям гремяченской столовой за несколько минут до открытия. Здесь уже стояли три машины ЗИЛ-150, нагруженные какими-то трубами и ящиками. Мы вошли первыми, а минуту спустя явились шоферы с грузовиков. Шофера узнать нетрудно по тяжеловатой «морской» походке, плохо отмывающимся рукам и смятой в гармошку спине пиджака.

Это были небритые озабоченные люди приблизительно одного возраста, что-нибудь немного за тридцать. Двое были похожи друг на друга: оба выше среднего, роста, оба в сапогах, оба узколицые с правильными, пожалуй, даже красивыми чертами, теперь, однако, стушеванными глубокой тенью усталости. Третий — в черном засаленном комбинезоне, коренастый, с широким приплюснутым носом и губастым улыбчивым ртом. Он был разговорчив и инициативен, выбирал блюда, громко зачитывая меню, а два брата — я условно принял их за братьев — только кивали и тихо сидели за столом, пока коренастый «пробивал талоны». Складывалось впечатление, что они плохо спали прошедшую ночь и что за рулем уже не первые сутки.

Наши столики были рядом. Я ел, кося одним глазом в газету, но аппетит был слишком велик, чтобы совмещать эти два занятия, и я оставил чтение. Тогда один из шоферов обратился ко мне:

— Разреши посмотреть…

Я протянул ему газету.

Это была купленная накануне в Воронеже «Правда» за 29 сентября с сообщением о митинге в Москве по прибытии Н. С. Хрущева из Америки.

Он сложил газету поудобнее и начал читать вслух:

— «Дорогие товарищи! Мы только что с самолета, который завершил беспосадочный перелет Вашингтон — Москва…» Вон как, прямо с самолета!

Он отчаянно орудовал ложкой, а сам бегал глазами по газете, отыскивая такие места, которые, по его убеждению, в первую очередь надо бы знать ему и его товарищам, чтоб веселее стало на душе, чтобы лучше ехалось, чтобы рука крепче держала баранку…

— Во, слушай, братцы: «Двадцатый век — это век величайшего расцвета разума, таланта человека. В наши дни люди своими руками осуществляют то, о чем веками мечтало человечество, выражая эти мечты в виде сказок, казавшихся несбыточной фантазией. Так неужели в это время расцвета человеческого гения, познающего тайны природы и овладевающего ее могучими силами, можно мириться с сохранением первобытных отношений между людьми?..» Понял? Первобытных: это когда чуть чего — кидаются друг на дружку и за горло! Вот теперь слушайте дальше чего: «…При разумном подходе представители различных политических взглядов, государств с различным социальным устройством смогут найти общий язык для того, чтобы правильно решить волнующие все человечество вопросы современности в интересах упрочения мира. В наш век величайшего развития техники, в условиях, когда существуют государства с различным социальным строем, нельзя успешно решать международные проблемы иначе, как на основе принципов мирного сосуществования. Другого выхода нет». Вот это верно, — сделал вывод веселый шофер.

— Порядок, — прокомментировал один из братьев.

— Он им там здорово все разъяснил, в Америке, — добавил другой брат.

Коренастый продолжал между тем бегать глазами по газетным столбцам.

— Это все как он ездил. — отчитывался он перед друзьями, — как его встречали… Во, слушай: «Они кричали, аплодировали»… студенты где-то там «бурно выражали свои чувства. Слышны были возгласы: «Товарищ Хрущев, Никита…» Гляди-ка, американцы? Ведь это мы его между собой так называем. Откуда только узнали…

— Сообража-ают, — пробасил один из братьев, а другой взял газету («Дай-ка сюда»), смотрел, улыбался и качал головой.

— А что ты думаешь, — сказал потом серьезно, — есть у народа такое, что ли, чутье…

— Это чепуха — чутье! — возразил коренастым. — Просто видать человека, чем дышит.

— Свой парень, — добавил немногословный брат.

Мы оставили газету ребятам и тронулись в дальнейшим путь. Наш газик, вздрагивая на ухабах, медленно брал некрутой, но затяжной подъем, и я с растущей высоты поглядывал налево вниз, в долину Дона, где прятались под вербами белые мазанки. А в мыслях все звучал гортанный басок коренастого и виднелись озаренные улыбками усталые лица братьев.

«Свой парень»… Кому из исторических лиц достается эта бесценная награда — доброе слово рядового труженика, произнесенное в будничной беседе, в кругу товарищей по труду, перед которыми душа нараспашку? Не тому ли, кто, поднявшись на вершину, с которой виден весь мир, не потерял из виду ни этих белых мазанок, ни ухабы дорог, ни теней усталости и ни улыбок на человеческих лицах?

Украинские ландшафты

Дорога идет по холмам — это восточные отроги Средне-Русской возвышенности. Но коренные породы редко выходят на поверхность, повсюду мы видим все тот же лёсс, все тот же чернозем. Километров двадцать не доезжая Острогожска, пересекаем речку с забавным названием Потудонь. Правым берег ее долины образован уступом меловых холмов. Мы вступаем в широкую полосу меловых залежей, которая тянется на огромном протяжении, ту самую, к котором принадлежат и широко известные меловые горы Белгорода.

В Острогожске строили мало. Едва ли его облик очень сильно изменился с тех пор, как юный Кондратий Рылеев, поручик квартировавшего здесь полка, слагал свои воспламеняющие стихи. Вдоль магистральной улицы, прорезающей город с севера на юг, тянется полуразрушенная кирпичная ограда бывшего монастыря. Поближе к центру у скрещения главных улиц и над рыночной площадью стоят дома в два этажа, а в общем одноэтажная застройка полусельского типа определенно преобладает.

Если не считать некоторых сооружений на трассе газопровода Ставрополь — Москва, в Острогожске не было крупного современного промышленного строительства. Даже механический завод, который в советские годы, разумеется, расширялся и обновлялся, имел дореволюционного предшественника в лице довольно крупного по тем временам чугунолитейного заводика.

Тем не менее число жителей Острогожска за время между первой и второй всесоюзными переписями населения более чем удвоилось и достигает теперь 28,5 тысячи человек. За счет чего же растет население города?

Две категории лиц составляют заметную долю в стихийном приросте населения города Острогожска. Одна из них — это пенсионеры, поселившиеся здесь вблизи садочков и рыбалки коротать свою старость. Пожелаем им многих счастливых дней. В каких-то (вероятно, небольших) размерах к ним присоединились молодые члены семей. Другая категория — это жители окрестных деревень, потянувшиеся к городу в былые годы. Переселившись, они приносили с собой сельскохозяйственные навыки. Одним из подсобных источников их существования становилось маленькое собственное хозяйство: скотина, огород, сад.

И наконец — естественный прирост населения. Все это, вместе взятое, создает резервы рабочей силы, которые не находят достаточно продуктивного применения на месте. Я рискую говорить об этих вещах, не опираясь на цифровой материал, потому что подобная обстановка знакома мне по множеству других малых городов. Если такие города расположены в зоне притяжения крупных промышленных центров, обычным следствием становятся дальние поездки на работу, связанные с огромными потерями времени, перегрузкой транспорта и повышенной нервной нагрузкой на людей, включенных в этот оборот.

Некогда предприимчивые купцы строили фабричонки и заводики в перенаселенной сельской местности, ибо там они могли платить рабочему половину того, что надо было бы заплатить ему в большом городе. В нашей социалистической стране фактор дешевизны рабочей силы выпал из экономических расчетов: где бы ни работал советский человек, он за свой труд получит справедливое вознаграждение. Но если исчезли соображения дешевизны рабочей силы, то остается фактическое размещение ее резервов.

Думая о размещении промышленных новостроек, мы исходим из близости сырья, близости мест потребления продукции, транспортных удобств, условии водоснабжения и т. п. Для большинства отраслей тяжелой промышленности эти факторы и являются решающими. И если новостройки Сибири привлекают к себе людские резервы из перенаселенных центральных областей, то, следовательно, мы одновременно убиваем несколько зайцев, да что там зайцев — медведей.

Но все же кому-то (вероятно, местным плановым органам и совнархозам) следовало бы почаще вспоминать о неиспользованных возможностях малых городов. Даже если оперировать одними экономическими категориями, было бы неразумно полностью игнорировать сложившуюся схему расселения. Дальние переселения людских масс со всех точек зрения оправданы, когда речь идет о создании промышленного комплекса Братской ГЭС или об освоении Казахстанских степей, но едва ли был бы оправдан, например, отъезд молодежи из Острогожска с тем, чтобы работать на обувной фабрике в Воронеже.

Пока что Острогожск по своей экономической роли — это, как и пятьдесят лет назад, в первую очередь центр переработки сельскохозяйственного сырья. При этом возможности развития его пищевой промышленности далеко еще не исчерпаны и будут расти по мере дальнейшего развития сельского хозяйства прилегающего района. Все это не ново и показательно вовсе не для одного Острогожска.

Однако среди его пищевых предприятий есть одно, заслуживающее специального интереса, если не экономиста, то географа. Это винный завод, вырабатывающий плодово-ягодные вина и соки. Интересен он не масштабами производства и не высокой техникой, а тем, что наряду с урожаем многочисленных в округе садов он широко использует дикорастущие плоды.

Здесь, на западе центральной части Воронежской области, по правому берегу Дона и левому берегу его притока Тихой Сосны сохранились еще кое-где естественные плодовые леса. На наше несчастье, погода не благоприятствовала езде и по главным дорогам, так что от поездки в такой лес нам пришлось отказаться. Впрочем, сейчас он, вероятно, и не произвел бы особого впечатления. Но в конце лета, когда созревают плоды, а особенно весной, в период цветения, они должны быть прекрасны, эти леса, где яблони и груши растут вперемежку с дубами и другими лиственными деревьями на огромных площадях. В распоряжении острогожского плодово-ягодного комбината находится 5 тысяч гектаров такого леса. Именно об этих лесах писал И. В. Мичурин: «…Эти заросли не только прекрасная база для массового выращивания очень ценных дичков, …но и прекрасная база для нашей кондитерской, консервной и винодельческой промышленности».

После недолгой остановки в Острогожске мы продолжаем движение на юг. У стоянки такси на центральной площади расспрашиваем шоферов о дороге на Россошь.

— На вашем «газоне», пожалуй, проедете…

Уклон улицы становится круче, и вот мы уже в широкой пойме Тихой Сосны. Так вот она, знаменитая река, некогда труднопреодолимая преграда на пути воинственных татар, нападавших на Русь! Это по ней, по ее крутому левому берегу тянулась созданная в XVII веке «Белгородская черта», укрепленная пограничная линия для защиты от вторжений кочевников «Дикого поля».

По Белгородской черте селились украинские казаки. В 1652 году к месту впадения в Тихую Сосну речки Острогощи пришел полк казаков под командованием полковника Дзиньковского, человека бурной и трагической судьбы. Дзиньковский был одним из боевых сподвижников Богдана Хмельницкого. Порядки на царской службе пришлись ему не по душе, и он перешел в 1670 году на сторону вождя крестьянской вольницы Степана Разина, чьи войска подступали к Острогожску. Однако белгородский воевода князь Ромодановский, сумев быстро перебросить свои силы, захватил мятежную крепость. Полковник Дзиньковский был четвертован на городской площади.

Город, который вырос рядом с Острогожской крепостью, назывался «Рыбным», потому что в Тихой Сосне ловилось множество рыбы, и не какой-нибудь, а громадных белуг и осетров. Рыбой была богата и речка Острогоща, а в особенности озеро, расположенное от города в семи верстах. В память о нем осталась слобода Рыбная, существующая поныне.

Но где само озеро? Где речка Острогоща? Ничего этого не сохранилось. А какая рыба водится теперь в Тихой Сосне, об этом спросите-ка у острогожских любителей-рыболовов.

Когда мы говорим о преобразовании природы человеком, то имеем в виду положительный смысл: мы, советские люди, стремимся улучшить природу и действительно достигаем в этом поразительных результатов. Но веками воздействие на природу со стороны человека шло только в разрушительном направлении. Мы уже говорили о вырубке лесов по Воронежу и Дону в петровскую эпоху и последующие десятилетия. Второй удар по здешним лесным богатствам был нанесен в послереформенное наступление российского капитализма. Как указывает в своих трудах по экономической географии Воронежской области профессор Г. Т. Гришин, за полстолетия здесь было вырублено более одной трети площади лесов.

«Крайне экстенсивные формы ведения сельского хозяйства, — пишет Г. Т. Гришин, — при недопустимо высокой распаханности территории привели к катастрофическому развитию эрозионных процессов».

Так было при капиталистическом хищничестве. Нам досталось тяжелое наследство. Однако давайте признаем, что когда мы, хозяйствуя, забываем о законах природной среды, мы можем и усугубить вредные последствия былого хищничества и некомпетентности.

Итак, спускаемся к Тихой Сосне. Она течет в широкой долине и разделяется здесь, у Острогожска, на несколько рукавов. Мы проехали по четырем мостам, соединенным между собою дамбой. Пойма реки заросла тростниками, камышами, осокой, которые сильно способствуют дальнейшему накоплению наносов. Если не вмешаться, дело кончится полным отмиранием реки. Сколько уже сухих логов в степи напоминают о водотоках, существовавших сравнительно недавно… Или эти реки нам вовсе уж не нужны?

За рекой крутой въезд на коренной берег долины, а там долгий трудный путь, все время немного на подъем среди бескрайней степи. Степь изрезана балками и пересечена зелеными валиками лесополос. Они уже вышли из младенческого возраста, окрепли, стали самостоятельными. Войдешь в такую многорядную полосу из кленов, дубков и акаций с густым травяным покровом и чувствуешь себя, как в настоящем лесу… В долинах, непропорционально глубоких и широких по сравнению с протекающими по ним ручейками, белеют обнажения мела.

Местность приобретает совсем уже украинский облик. Села располагаются не вдоль большой дороги, а в «ярах», дороги же идут главным образом по водоразделам, через холмы. Белые мазанки с соломенной крышей безраздельно преобладают как тип жилых строений, и вся планировка — разбросанная, с садочками — живо напоминает о Полтавщине. Только плетни в большинстве пока еще не украинские, а российские — три горизонтальные жерди, вертикально переплетенные хворостом. Но уже около Россоши появляется типичный украинский «тын» — вертикальные столбики и горизонтальная оплетка ивовыми ветвями. Все это не случайные признаки. Здесь по соседству с Украинской республикой в пределах РСФСР живет немало украинцев, нередки чисто украинские села вперемежку со смешанными или чисто русскими. Точно так же в восточных областях Украины немало русского населения.

От самого Острогожска мы снова поем «Эх, дороги…» Прошли дожди, черноземно-лёссовый грейдер развезло. Езда по нему — это сплошные зигзаги. Ехать можно только на низшей передаче, и то непрерывно заносит и стаскивает в кювет. Хорошо еще, что кюветы здесь мелкие, и наш могучий ГАЗ-69 при помощи демультипликатора выбирается из них собственными силами. Придорожная полоса специально оставлена широкой, метров по 10 с обеих сторон, чтобы можно было ехать рядом с дорогой: машины с одной ведущей осью по скользкой профилированной дороге двигаться не могут. В распутицу здесь даже запрещают ездить по грейдеру, чтобы его не разрушать.

Помню, в степях Ростовской области, где мне случалось ездить лет семь тому назад, поля засевали до самой дороги и объезды шли по посевам. Здесь догадались оставлять незасеянные полосы. Но хорошую дорогу и здесь не сделали! Бензина уходит вдвое, а ведь это только самое начало осени, еще не выбита колея, а вот когда она врежется и машины будут зарываться в грязь, то и трактора не будут поспевать их вытаскивать… Ах, да что говорить! Дорогу построить нам слишком дорого. А кто подсчитал, какие убытки мы терпим от бездорожья?..

О том, что степь, о том, что юг, говорит и характер полей. Вот в огромную ширь, наверное на многие десятки гектаров, тянется кукурузное поле. Это не силосная кукуруза: она вся покрыта золотистыми свечками спелых початков, уже листья пожухли — пора, пора убирать, товарищи колхозники! Вот поле подсолнечника — северный житель не может себе даже представить, чтобы на таком огромном просторе один к одному многомиллионной массой высились эти чудесные солнечные цветы. Сейчас они уже не вертят головой вслед за солнцем, они поникли, их шляпки заполнены черными сотами семечек. Но подсолнух в этом году уродился плохо — в критическое время было слишком сухо.

У большого села Подгорное, лежащего в широком логу маленькой речушки, опять высятся меловые кручи. На краю села — цементный завод, и все вокруг покрыто тонкой меловой пылью. Наш большак пошел теперь параллельно железной дороге. По ней то и дело проносятся длинные тяжелые поезда: движение здесь оживленное. Это одна из магистралей, связывающих Донбасс с Промышленным Центром.

Смеркается. Дорога нас измучила. Огромный перерасход бензина. В каком-то пристанционном поселке приходится занимать горючее у местных шоферов. Селения здесь — вблизи одновременно и шоссе и железной дороги — тянутся почти непрерывной чередой… Не замечаем, как оказываемся на хорошей булыжной мостовой. По сторонам вырастают двухэтажные здания. Мы видим широкие освещенные окна, а за ними квадратные столики и «Охотников на привале». Только теперь мы соображаем, что мы в Россоши и перед нами столовая.

Вихрем ворвались в нее. Что было дальше, не поддается никакому описанию.

Новые проблемы

Россошь богата фруктами. Ее имя прославлено яблочным сортом «россошанское полосатое», который вывел местный селекционер-мичуринец М. М. Ульянищев. Направляясь утром в райком партии, мы проходим через базар и набиваем карманы яблоками. Они не из этого несравненного сорта, зато дешевые.

Еще в Воронеже мы узнали о своеобразной форме шефства городских рабочих коллективов над колхозами области: заводы строят колхозам механические ремонтные мастерские и оснащают их оборудованием. В райкоме мы попросили порекомендовать нам недальний колхоз, получивший такую помощь. Нам назвали колхоз имени Ленина, над которым шефствует знакомый нам экскаваторный завод.

Колхозное село Александровка километрах в тридцати от районного центра расположено в крутом яру между высокими меловыми холмами. Впрочем, мел виден лишь редкими белыми пятнышками на склонах наибольшей крутизны. Село протянулось по яру на несколько километров, однако оно по здешним понятиям не большое, а только среднее — 500 дворов.

Прежде всего знакомимся с машинным парком колхоза и с мастерской. Заведующий мастерской, смуглокожий от летнего загара, толково рассказывает нам о своем хозяйстве. Из-за трудностей со строительными материалами мастерская построена с некоторым отступлением от типового проекта. Но все же здание достаточно просторно — в него могут въезжать трактора и даже комбайн. Завод прислал станки с моторами, слесарные верстаки, газосварочный аппарат, кузнечный горн. Шефы взяли на себя и монтаж оборудования, и всю электропроводку делают из своего материала.

Машинный парк колхоза состоит из 19 тракторов (10 гусеничных и 9 колесных) с прицепными и навесными орудиями, 7 зерновых, 2 свеклоуборочных комбайнов и 12 грузовых автомашин. Техника отработала уже два сезона, и результаты несравненно лучше, чем во времена МТС. Сам себе хозяин — что может быть рациональнее?

Так мы беседуем, укрывшись в мастерской под высокой шиферной крышей, а на дворе не переставая поливает мелкий осенний дождь — сегодня 1 октября!

В колхозах в эту пору наступает эдакая оторопь и вялость. Закончилась уборочная пора и вдруг сразу как будто нечего делать, люди стали подолгу спать, и те, кого месяц назад надо было днями искать по полям, теперь часами сидят в правлении без особой нужды, толкуют о пролетевшем лете, о делах у соседей, о том, чего не доделали и кто в этом виноват…

Прошлепав по грязи в деревянный дом, где одно крыло занимает колхозный клуб, а другое — правление колхоза, мы застали там человек пятнадцать — бригадиров, трактористов, полеводов…

Посреди большой комнаты, загроможденной разнокалиберными конторскими столами, стоял человек очень высокого роста с прямой, достойной осанкой, высоко поднятой головой — о таких людях говорят: «Из себя видный»… Лицо загорелое, с правильными чертами, внимательные карие глаза смотрят пристально и проницательно. Он еще не сказал ни слова, а вы уже чувствуете к нему невольное почтение, угадываете, что это человек бывалый, знающий, вареный во всех котлах и видавший всякие виды. Я сначала принял его за приезжего, но оказалось, что это и есть председатель колхоза Виктор Иванович Кириченко.

Он встретил нас несколько недоверчиво:

— Литераторы, из Москвы?

Такого даже старожилы не припомнят… А он тем более, как сравнительно новый человек — 3 года назад прибыл по партийной путевке. Раньше был учителем.

Постепенно недоверчивость растворяется, беседа приобретает деловой и откровенный характер.

В колхозе 735 трудоспособных и свыше 7 тысяч гектаров земли, то есть на каждого трудоспособного приходится около 10 гектаров. Эта масса земли может быть рационально использована только при хорошей механизации. За последние годы поголовье крупного рогатого скота выросло более чем в три раза, свиней и того больше, в нынешнем году сдано государству по 46 центнеров мяса на 100 гектаров пашни, а произведено намного больше. Несколько лет назад доля полеводства в валовом доходе колхоза была преобладающей, теперь ведущая роль решительно перешла к животноводству.

— А какой главный вид кормов в кормовом балансе?

— Кукуруза, — без малейшего раздумья отвечает Кириченко.

— Но у вас ее, наверное, спокон веков сеяли, а не только в последние годы?

— Бывало, что сеяли… гектаров по 20—30. На початки, ребятишкам побаловаться. А теперь у нас под кукурузой за тысячу га. Убираем силосным комбайном и сразу в ямы. Урожаи зеленой массы замечательные. Этим и подняли животноводство, а вы думали чем?

Помимо животноводства, сильно выросли такие интенсивные отрасли хозяйства, как плодоводство и овощеводство. В нынешнем году собрали богатый урожай овощей и фруктов. Итак, производство выросло, и что же?

В рассказе председателя происходит заминка. Как преподнести нам колхозные проблемы, чтобы мы яснее ощутили их остроту?

— Почем вы в Москве покупаете яблоки? — спрашивает он вдруг. — Наверное, рублей по пяти?

Пожалуй, он назвал самую невероятную, по его мнению, цену, — так это звучало. Я ответил, что зимой платим по десяти рублей, к весне, бывает, и по двенадцати. Среди колхозников, присутствовавших в правлении, произошло не очень веселое оживление. Раздались голоса:

— Возьмите у нас по рублю! Сами нагрузим!

— В самом деле, — подтвердил Кириченко. — Мы бы в ножки поклонились тому, кто взял бы у нас яблоки по 80 копеек за килограмм. Нет желающих.

— Ну и что же будет с вашим урожаем? — спросил я.

Кириченко пожал плечами. Кто-то бросил с недоброй многозначительностью:

— Свиноферма большая…

Такова судьба урожая яблок. Некрупные кочаны капусты валяются на огородах — они никому не нужны. Заготовительные органы не забирают не только сверхплановую продукцию, не берут даже часть того, что было утверждено государственным планом.

Мясо, особенно говядину, сдать легче, благо его везти не надо, идет своим ходом, а вот уток… Колхоз развел их тысячи, а никто не закупает.

— Что же вы предполагаете делать?

Виктор Иванович уклоняется от прямого ответа.

— А что делают обычно, когда продукция не находит сбыта?

— Свертывают производство? Неужели до этого дойдет?

— А что нам прикажете делать?

— А что говорят в районе?

— Говорят: «Выполняйте план…»

Кириченко этим и закончил фразу, но в интонации слышалось ее продолжение: «…а остальное не ваше дело». Однако теперь колхозники не приемлют такого образа мыслей. Они ищут выхода.

Многое зависит от дорог. Грейдер хорош летом, но он выходит из строя как раз тогда, когда надо вывозить урожай. Заботу о дорогах возложили на сами колхозы — хорошо; но ведь тут речь может идти только о поддержании существующих дорог, а обстановка настоятельно требует коренной реконструкции дорожной сети, для чего у колхозников нет ни средств, ни тем более техники и материалов. Если плохие дороги и раньше наносили огромный ущерб, то теперь они непосредственно тормозят дальнейшее развитие сельского хозяйства.

Если бы дело было только в этом… Колхозное производство вступает в пору новых крупных преобразований. В полеводстве основные работы механизированы неплохо, однако и там техника непрерывно совершенствуется. Куда более остра проблема механизации животноводства. Она особенно важна потому, что продукция животноводства еще сравнительно дорога.

— Иной раз становится тревожно, — говорит председатель колхоза. — Куда денем рабочие руки? Вот из соседнего колхоза — там народу много по отношению к земельной площади — частенько приходит бригада наниматься: свою работу кончили и хоть иди гуляй…

— Да, у нас так, — поддерживают колхозники. — А вот вы в других местах бывали, как там?

Мы рассказали в двух словах о том, что видели повсеместно. Но на севере и вблизи промышленных центров есть емкие резервуары и для сельскохозяйственной продукции и для рабочей силы… Начали все сообща рассуждать об этих серьезных вещах.

Как это — свободные руки? Да сколько еще дел в колхозе, стоит только по-новому взглянуть. Ведь до сих пор занимались почти исключительно основным производством: мясо, молоко, зерно. А культурно-бытовое строительство? А жилищное? А благоустройство?

Виктор Иванович снова забирает инициативу:

— Люди у нас — слов не найти какие. Хотя и без звезд, но скажу ответственно — герои. Когда страда — ни дней, ни ночей не знают и ничего для себя не требуют. Вот трактористы, мастера техники — вы спросите у них, кто когда бывал в театре? А тяга к культуре большая. Недавно к нам артисты приезжали, вы бы посмотрели, что делалось в клубе.

— У нас клуб на 300 мест, — дополняет кто-то из присутствующих. — билетов продали четыреста, а вошло столько, что стояли руки по швам…

— Вот так и живем, — заключает В. И. Кириченко. И на прощание, улыбаясь, говорит: — Ну, езжайте, напишите о нас: «На самом краю Воронежской области в живописной местности раскинулось село Александровка…» Это один корреспондент так сочинил. Давненько уж было дело. А чего он нашел живописного? Бугры да яры…

Мы пообещали, что не будем описывать красот ландшафта, а постараемся правдиво рассказать о заботах и нуждах рядового колхозного села, удаленного от крупных городов.

Как это обычно бывает, уже потом, размышляя на досуге, я придумывал все новые и новые возможности, которые могли бы использовать россошанские колхозники. Вот не сумели реализовать урожаи яблок — а почему не организовать бы их сушку? Ведь это даже не требовало никакого специального оборудования. Первичная обработка овощей — дело тоже не особенно сложное…

Можно пойти гораздо дальше по этому пути: почему колхозы должны оставаться только производителями сельскохозяйственного сырья? Почему бы им постепенно не превращаться в комбинаты с первичной обработкой этого сырья и выпуском некоторых видов готовой пищевой продукции? Такой поворот дела позволил бы решить некоторые примыкающие проблемы: в какой-то степени разгрузить транспорт, а главное, обеспечить занятость колхозников в осенне-зимний период, повысить их производственно-техническую квалификацию, а следовательно, и общую культуру производства и культуру быта… Вопросы проектирования, строительства, изыскания строительных материалов и оборудования можно было бы решать во взаимодействии с теми же заводскими шефами, с вузовскими коллективами при широком использовании студенческой практики и научно-технической самодеятельности.

А около трех месяцев спустя, читая материалы декабрьского Пленума ЦК партии, я узнал, что проблемы, возникшие перед колхозом имени Ленина, уже находятся в поле зрения партии и уже продумывается широкая система мероприятий, направленных на их решение. Эти проблемы стали актуальными для множества районов. Так что россошанские колхозники могут с уверенностью смотреть в будущее: если сами не придумают, как быть, им подскажет мобилизованный партией опыт всей страны.

По долинам и по взгорьям

Ехать на Каменск прямым путем через Кантемировку — Чертково — Миллерово нам отсоветовали. Километров на 150 к югу пойдет грейдер, а что такое грейдер после дождей, нам уже известно. Итак, мы решаем, совершив непредусмотренное отклонение, проехать в Каменск по территории Украинской ССР через Ровеньки — Старобельск — Луганск.

До Ровенек дорога трудная. Колонна новых автомашин-самосвалов пробирается в один из совхозов. Шоферы рассказывают: машины получали в Одессе, оттуда до Старобельска 1000 километров ехали двое суток, а тут вот 100 километров тоже вторые сутки… Машины буксуют в черноземе, по грейдеру никто не едет. Да и на обочине то одна, то другая машина, нарушив непрочную дерновину, застревает в грязи. Тогда и другие останавливаются, начинают вытаскивать. Образуется целый лагерь. Шоферы не возмущаются: привыкли, здесь каждую осень так. С собою бочки бензина, иначе нельзя. Одиночных машин сейчас встретишь мало: даже если выезжают из разных мест по отдельности, стараются объединиться в колонны.

Здесь существует автобусное сообщение, но сейчас автобус не ходит.

А рельеф все время холмистый, была бы сухая дорога, как ловко было бы катиться с горки на горку…

У Ровенек въезжаем в долину Айдара. Теперь нам ехать вдоль этой реки почти до самого Луганска. Но не везде дорога идет по долине, местами она отклоняется, взбирается на высокие взгорья, потом снова спускается к реке, пересекает ее неоднократно и опять идет долиной, срезая речные излучины…

Вскоре после Ровенек, огромного, широко распространившегося села, дорога пересекает границу. Стоят рядом два столба: к тем, кто едет с севера, обращена надпись на двух языках: «Украинская ССР. Луганская область», а для тех, кто с юга, «РСФСР. Белгородская область». Вот мы и за границей!

Пересеченность рельефа все больше, зато грунт становится тверже, лёсс по крутым откосам холмов сходит на нет, дорога идет то по песчанистой поверхности, то по глинистой, то по каменистой. Обнажения в выемках похожи на южный желтозем с мелкими известняковыми крупицами. Какие виды здесь, в верховьях Айдара! С высоких круч правобережья долины как на ладони широкая пойма реки с извилистой серебристой лентой посредине, россыпи белоснежных кубиков-мазанок среди зеленых рощиц и садов…

А снизу, из долины, мы любуемся ее высоким бортом. Он не везде образован из рыхлого мела; местами известняк, сцементированный примесями, становится более жестким. Конфигурация меловых круч мягче и однообразнее, а чем жестче известняк, тем более затейливые формы вытесывают в нем солнце, воздух и вода. Вот высокий склон равномерно изрыт прямыми параллельными оврагами, словно бороздами от гигантского плуга; а там виднеются вдали голова и плечи великана, закопанного по грудь в землю…

На более пологих склонах растет негусто травка, съедобная для овец. Вот с горы с самой вершины спускается отара. День уже клонится к вечеру, солнышко мягко светит наискось из-за горы, оно озаряет оливковую зелень склона, белую со ржавыми пятнышками осыпь известняка, и крошечные издалека светло-серые овечки на зелени склона кажутся нам живыми камушками, и удивительно, что они не скатываются по крутизне, а медленно сползают сплоченной роящейся массой.

Пока мы ужинали в Старобельске, вознаграждая себя за дневное воздержание, стемнело, и весь дальнейший путь до Каменска мы проделали в темноте.

— Ах, вот почему в ваших путевых заметках ничего не говорится о Луганске! Вы его просто не заметили впотьмах, — слышу ироническое замечание.

Ну что ж, придется откровенно объяснить, в чем дело.

Каждый, кто отправляется в путешествие с каким-то серьезным намерением, заранее изучает свой маршрут, чтобы не открывать Америк и не проглядеть существенных вещей. Наш объезд по Украине, как уже сказано выше, не был предусмотрен планом. Конечно, мы не могли не знать, например, что Луганск с его знаменитым Локомотивостроительным заводом — крупный промышленный центр, что ему принадлежит видное место в истории революционного движения; знали мы кое-что и о некоторых других местах на этом отрезке пути. Но мы не считали себя достаточно вооруженными для того, чтобы суметь разобраться в увиденном в этих краях.

Куда мы попали?

На нашей туристской карте дорога от Краснодона до границы УССР изображена в виде тоненькой ниточки. В действительности она оказалась таким же превосходным асфальтовым шоссе, каким пользовались мы почти везде на территории Украинской республики. Но стоило нам миновать столб с надписью «РСФСР», как, несмотря на жирную красную линию на карте, мы попали на тряскую, разбитую дорогу, впрочем, пока еще с твердым покрытием. До самого Донецка (быв. Гундоровская) тянулась эта «каменка», как здесь называют дорогу, мощенную булыжником (это слово мы впервые услышали в Россоши). Но за Донецком пошел захудалый грейдер, местами разбитый и разъезженный до последней степени. Хотя карта и уверяла нас в обратном, это нам не помогало: все время казалось, что мы сбились с пути.

В Каменск приехали поздно ночью.

— Ну, здесь-то мы как дома, — уверяю я своего спутника, ведь в Каменске мне приходилось бывать довольно часто. Здесь мы не собьемся… Однако что такое? Не пойму, куда мы попали. Кварталы пятиэтажных домов, асфальтированная улица с аккуратными бортиками, широкие тротуары и газоны, цветники… Где мы? Ничего этого не было в 1952 году…

Так в хорошо знакомом городе нам пришлось спрашивать дорогу! Но вот наконец мы выбрались на главную городскую магистраль — проспект Карла Маркса. Здесь раньше был бульвар, он цел, но как все преобразилось вокруг! По сторонам выросли многоэтажные дома, вместо «каменки» асфальт, отличное освещение…

Наутро, переночевав в гостинице (вот она действительно осталась прежней), я продолжал дивиться переменам. Широкий спуск к Донцу, когда-то крутой и булыжный, теперь подсыпан на несколько метров, заасфальтирован, украшен цветниками, и дома, которые раньше стояли на буграх над улицей, теперь оказались на ее уровне. Работы по благоустройству продолжаются.

За последние годы промышленность Каменска значительно выросла, но основным предприятием по-прежнему остается завод искусственного волокна. Теперь он стал по существу комбинатом, при нем вырос новый сероуглеродный завод. Другое важнейшее предприятие Каменска — это созданный в пятидесятые годы машиностроительный завод, производящий шахтное оборудование. Сейчас он, кооперируясь с другими предприятиями Ростовского совнархоза, осваивает производство механической крепи для угольных шахт.

Но нам Каменск-Шахтинский был интересен в первую очередь как конечный пункт регулярного судоходства вверх по Донцу. Чудесный очерк об этом судоходном участке реки написал Л. Лиходеев, путешествовавший здесь годом раньше; очерк поэтичный и остроумный и в то же время проникнутый вниманием к тем серьезным проблемам, которые связаны с этой рекой.

Трудно найти другую реку длиной всего в 1000 километров, которая привлекала бы к себе столько внимания, как Донец. Гидрологи, гидротехники, экономисты, хозяйственники, журналисты, писатели, рядовые граждане, живущие на берегах этой реки, писали и продолжают писать о Донце сочинения от научных трактатов до тревожных писем в редакции газет. Этот интерес к реке, столь непропорциональный ее размеру, показывает, насколько в ней здесь нуждаются.

В самом деле, это единственная водная артерия, предоставленная природой Донбассу. Каменный уголь, лес, пока еще основной крепежный материал в шахтах, продукция содовых и других химических заводов, наконец зерно прилегающих районов — все это громоздкие грузы, для которых водные перевозки особенно желательны. Масса этих грузов в сумме такова, что тут и Енисея было бы не слишком много.

Некогда Донец был судоходен для стругов вплоть до верховьев. В песках находили древние якоря. Село, отстоящее всего на 80 километров от истока реки, носило название Маслова Пристань.

Как указывает Ю. И. Морозов, автор «Гидрографического очерка Северного Донца», изданного в 1874 году Харьковским университетом, по берегам Донца, начиная от Белгорода, росли сплошные дубовые леса. Деревья, подмытые водою, обрушивались в реку, задерживали переносимый ею материал и образовывались запруды. Река прокладывала себе новое русло в обход загромождений, удлиняя свой путь и снижая скорость течения.

Другой важной причиной обмеления реки были оползни с крутого правого берега, подмываемого течением.

При столкновении вод Донца с подами притоков течение, как это бывает повсюду, затормаживалось, а следовательно, усиливалось осаждение несомых песчинок: недаром же в местах слияния мы видим песчаные косы и мели. Обмелению Донца способствовало и малое его падение. Его исток приподнят над уровнем Азовского моря всего лишь на какую-то сотню метров. Если ко всему этому добавить рыхлость пород, в которых течет река на большей части своего протяжения, то станет ясно, что в силу одних уже природных условий она была осуждена на одряхление. Деятельность человека усугубила неблагоприятную обстановку: устройство мельничных плотин, сведение лесов и распашка, разрушительный выпас скота по берегам и т. п.

Тем не менее еще в прошлом веке в многоводные весны по Донцу пароходы доходили до Изюма и даже выше. Не только в весеннее половодье, бывало что и осенью складывались благоприятные для судоходства условия. Но уже в 1900-е годы судоходным считалось только нижнее течение Донца. Навигация продолжалась не более двух, а в иные годы всего-то один весенний месяц.

В течение всего XIX века в промышленных и научных кругах велись дебаты об улучшении судоходных качеств Донца, проводились изыскания, составлялись, рассматривались, отвергались проекты, составлялись новые, их постигала та же участь. Наконец уже в 1903 году был составлен первый технически обоснованный проект превращения нижнего участка Донца до станицы Гундоровской (ныне город Донецк, 20 километров выше Каменска) в судоходный путь при помощи семи водоподъемных плотин со шлюзами для пропуска судов. В своем окончательном виде проект был утвержден в 1910 году. В 1911—1913 годах этот проект был частично осуществлен. Впоследствии в советское время система шлюзов на Донце была реконструирована.

Создание судоходного пути до Каменска не решило проблемы дешевой перевозки грузов Донбасса. Проводились новые изыскания, составлялись новые проекты с тем, чтобы грузопоток по Донцу довести до Изюма. Однако тут возникла более острая проблема, которая отодвинула проблему судоходства по Донцу на второй план.

Росла промышленность Донбасса, росло его население — особенно бурно в годы довоенных пятилеток и в послевоенное время. Все больше воды требовалось для промышленных и бытовых нужд. Между тем водные ресурсы Донецкого кряжа весьма скудны. Пришлось задуматься над тем, чтобы реквизировать воды среднего и верхнего Донца в пользу Донбасса. Ибо если судоходство — это проблема экономической выгоды, то водоснабжение — вопрос жизни и смерти.

Канал Донец — Донбасс уже построен. Он забирает воду на участке между Змиевом и Изюмом и разносит ее по различным пунктам Донбасса. Однако это только временный выход; уже запроектирован канал Днепр — Донец, которым обратит на питание Донбасса часть вод Днепра.

Но и этим проблема Донца не исчерпывается. Промышленность пользуется реками не только для забора воды, но и для сброса отработанных вод. Особенно крупный потребитель воды — химические предприятия. В Донбассе химическая промышленность — одна из ведущих отраслей. Славянск, Рубежное, Константиновка, Изюм, Лисичанск и многие другие пункты, расположенные на берегах Донца или на его притоках, — все это крупные центры большой химии.

При том техническом уровне, на котором до сих пор велась очистка вод, сбрасываемых в реку, некоторые притоки Донца, как, например, Уды, Казенный Торец, по сути дела превратились постепенно в сточные канавы, несущие грязь и ядовитые отходы химических производств. Недопустимо загрязненным оказался и весь Донец, начиная от границы Белгородской области, где расположены сахарные заводы, до Каменска с его заводом искусственного волокна и ниже. Только на участке между Змиевом и Изюмом, где и расположен водозабор канала, вода в реке становится чище.

Долгое время борьба против загрязнения рек велась вхолостую. Нерадивые хозяйственники охотно платили из государственного кармана штрафы, наложенные санитарной инспекцией, и продолжали преспокойно творить свое вот уж воистину грязное дело. В последнее время положение изменилось к лучшему. Грозным орудием борьбы против отравления водоемов становится принятый недавно закон об охране природы. Кроме того, совершенствуется техника улавливания отходов и доизвлечения из них ценных химических продуктов. Существует практическая возможность в ближайшие 2—3 года не только восстановить прозрачность донецкой воды, но и вернуть к жизни погибшие и гибнущие притоки. Однако это не произойдет само по себе. Каждый друг природы должен бороться за то, чтобы эти возможности были воплощены в действительность.

Таковы непростые проблемы этой коричневой реки, которую мы видели с недостроенной еще тогда набережной Каменска-Шахтинского. Остается добавить, что Донец не одинок в своей печальной судьбе. Его уральскую сестру Чусовую, некогда славную своей исключительной по чистоте и прозрачности водой, постигла разве что чуть-чуть менее жестокая судьба. За последние годы жалко стало смотреть на многие подмосковные реки, например Клязьму.

С проблемами нашего водного хозяйства должен быть знаком каждый сознательный гражданин нашей Родины. Страна наша богата водными ресурсами. Однако они не безграничны. Председатель совета по проблемам водного хозяйства Академии наук СССР В. Звонков в своем обращении к читателям «Комсомольской правды» указывал, что уже в 1980 году для удовлетворения потребностей нашей промышленности, сельского хозяйства и бытовых нужд населения потребуется 700 кубических километров воды. Это ни много ни мало 17 процентов годового стока всех рек СССР. А используются ведь далеко не все реки и не на всех участках своего течения. Между тем реки наиболее обжитых и хозяйственно освоенных районов как раз и несут сейчас примерно 17 процентов гидроресурсов страны.

Все это очень серьезно. Что будет дальше? Не станут ли в недалеком будущем новые районы нашей страны страдать от безводья, как теперь уже страдает Донбасс?

Конечно, техника шагает вперед. Осуществляются проекты отвода рек и даже поворота их течения, вскрываются мощные запасы подземных вод, все это так. Тем не менее водой надо дорожить. Все водные ресурсы должны быть взяты на учет. Кто подсчитал, например, сколько воды и сколько электроэнергии, необходимой для ее подачи, перерасходуем мы, умываясь под непрерывной струей водопроводного крана?

Донецкий уголь

Хотя Донецкий кряж с приуроченным к нему угольным бассейном расположен в основном в пределах Украины, своей восточной оконечностью он заходит в Ростовскую область РСФСР. Здесь, между Донецком и Каменском на севере и Новошахтинском и Шахтами на юге, находится угленосный район, которым ведает комбинат «Ростовуголь». В городе Донецке, одном из самых молодых городов нашей страны, образованном из группы шахтерских селений, находится управление треста «Донецкуголь», входящего в этот комбинат.

Мы возвращаемся в Донецк, который проехали ночью. Это город довольно крупный как по численности населения, так и особенно по территории: к его основному ядру, застроенному двухэтажными домами, примыкает множество гнезд одноэтажной застройки, старых горняцких поселков, разделенных пустырями. Со временем, вероятно, все это сольется в единый городской массив.

Месторождение, находящееся в ведении треста «Донецкуголь», разведали и начали разрабатывать недавно, после войны. Нам рекомендуют побывать на шахте «Юго-западная № 3» — самой крупной, полностью механизированной и наиболее перспективной в тресте. Она уже сейчас дает 1,8 тысячи тонн угля в сутки, а к 1963 году будет давать 3 тысячи тонн, то есть порядка 1 миллиона тонн в год. Такова поправка горняков к семилетнему плану, которым на 1965 год предусматривалась суточная добыча в 2,5 тысячи тонн.

Шахту мы нашли без труда — ее здесь знает каждый. Здание, к которому привела нас асфальтированная дорога, с фасада ничем не отличалось от обычных заводоуправленческих построек — строгое, солидное, трехэтажное, без излишеств. Мы решили, что его нужно называть «шахтоуправление», но оказывается, сделали большую ошибку; однако об этом позднее.

— Уголек мы добываем коксующийся, превосходного качества, — рассказывает секретарь парткома инженер Юрий Кулягин, молодой, чернявый, быстрый в словах и движениях, непоседа.

Потом мы увидели этот уголь — антрацитового блеска, слоистый, но не каменно-крепкий, как антрацит, а рыхлый, разламывающийся в руках. По транспортеру он идет не глыбами, а сыпучей массой, и его смачивают, чтобы было меньше пыли.

Особенность шахты — высокая взрывоопасность. Под землей специальные приборы проверяют содержание метана в воздухе, и если его оказывается больше нормы, работа прекращается, и людей выводят наверх. Но главная опасность в том, что прорыв метана может быть внезапным: где-то подойдет выработка близко к его логову, и хлынет газовая струя, так называемый суффляр, выбрасывая угольную мелочь. Чтобы такой суффляр не привел к взрыву, приняты меры предосторожности. Все оборудование снабжено специальными устройствами, исключающими возможность искрения. Батареи электрических шахтерских ламп опломбированы, и вскрытие пломбы влечет за собой уголовную ответственность. За пронос в шахту курительных принадлежностей — под суд.

При всей этой технике и предосторожностях становится ли труд шахтера полностью безопасным? Увы, нет. Однако нынешние условия труда не идут ни в какое сравнение с теми, что были раньше, да и теперь еще существуют в угольной промышленности капиталистических стран. Несчастные случаи стали большой редкостью, и если они все же происходят, то виноваты бывают сами люди; строгое, без всяких отступлений соблюдение правил техники безопасности сводит вероятность катастроф к ничтожным величинам.

А если авария все же произойдет? При шахте всегда в готовности горноспасательная команда. Это сильные телом и духом, отважные люди, натренированные в самых тяжелых и угрожающих условиях работы. Они спустятся в шахту тогда, когда всех остальных будет приказано оттуда поднять. Спасатели снабжены новейшим оборудованием, самыми совершенными кислородными приборами…

Приходит начальник одного из участков, который поведет нас в шахту. Это здоровяк среднего роста и такого могучего сложения, что кажется хлопнет тебя по плечу — присядешь.

Переговорив между собой, он и Кулягин решают, что для начала следует показать нам комбинат. «Что еще за комбинат? — думаю я, прислушиваясь к разговору. — Зачем он нам? Ну, я понимаю, показали бы наземные бытовые постройки…» Однако возражать я остерегся и правильно сделал, ибо выяснилось, что «комбинатом» как раз и называют на шахтах комплекс бытовых помещений.

Итак, мы осматриваем комбинат, то есть то здание, в котором находимся. Здесь бани с хранилищами для спецодежды, прачечная, где шахтерам стирают спецовки и белье, нарядные, или конторы участков, где перед сменой шахтеры получают инструктаж-задание, а также управление шахты (оно занимает лишь небольшую часть одного из этажей). Просто удивительно, какая здесь всюду чистота — ни бумажки, ни окурка, ни пылинки, а ведь все производство — это сплошная чернота…

Прежде чем спуститься в шахту, мы проходим все стадии обслуживания в комбинате, таким же образом, как любой шахтер. Мы переодеваемся в спецодежду, включая нижнее белье, ибо угольная пыль обладает отменной проникающей способностью. Нам выдают черные шахтерские каски с креплением для фонаря. Если на войне в окопах солдаты порой пренебрегали каской, то здесь даже самый лихой не мог бы себе этого позволить — немедленно голову расшибешь о низкую кровлю. Нам выдают также лампочки с опломбированной батареей и опломбированный кислородный аппарат: если нас завалит, то с его помощью мы сможем дышать еще целых 45 минут.

Мы выходим из комбината, пересекаем небольшой двор и входим в надшахтное здание. Перед спуском табельщица, выдающая штатным работникам номерки, нас записывает в книгу: на учете каждый, кто находится под землей!

Просторная стальная клеть похожа на кабину лифта. Спускаемся. По бетонированному стволу хлещет вода. Прохладно. Вдруг останавливаемся. Что такое? Ничего, как говорится, слезай, приехали. Как, уже? Какая же глубина шахты? Триста двадцать метров. Мы спускались со скоростью около тридцати километров в час. Не так уж много, но скорость движения по вертикали воспринимается иначе, чем по горизонтали. Мы привыкли к большим скоростям поездов, автомобилей, даже самолетов, но мерилом скорости перемещения по вертикали для нас остается в первую очередь лестница.

Внизу у ствола на бетонированном шахтном дворе работают стволовые. В своих широкополых шлемах и неуклюжих спецовках из толстой прорезиненной ткани, под которыми теплая одежда, они похожи на водолазов в скафандрах или на толстых морских чудовищ, вроде моржей. Они подают груженые вагонетки и выкатывают из клети прибывшие с крепежным лесом. При каждом перерыве в работе, когда клеть в движении, они немедленно укрываются в боковой галерее, где тепло и сухо. Ибо вниз по стволу и далее по коренному, или главному, штреку движется струя свежего воздуха со скоростью 8 метров в секунду, то есть — сильного ветра: когда идешь в глубь шахты, эта воздушная струя мощно подталкивает в спину.

Электровозы — разумеется, не контактные, а батарейные, с укрытым механизмом — везут вагончики емкостью в 1,7 тонны. Штрек длинный-длинный — таким по крайней мере он кажется нам, хотя участок, на который мы идем, самый ближний. Штрек заключен в бетонную трубу, примерно такую, как в метро, только меньшего диаметра. Пока идем во весь рост, без малейшего неудобства, тем более что и освещение здесь вполне достаточное. Но вот нам пора сворачивать в так называемый «людской ходок», ведущий к лаве. Здесь уже мы сами освещаем себе путь укрепленными на лбу фонарями.

Продвигаться по людскому ходку дело без привычки нелегкое, ибо он прокладывается экономно: каска тут необходима более всего. Но идти нам пришлось недолго. Вскоре послышался шум работающего угольного комбайна.

Это замечательная машина, мощная, безотказная, остроумная и в то же время простая по конструкции. Впереди ставится прочная стальная стойка, которая упирается наподобие распорки и в кровлю и в постель. К стойке крепится стальной трос 20-миллиметрового сечения. За этот трос комбайн и тянет сам себя (он снабжен электромотором), передвигаясь на первой передаче со скоростью 27 сантиметров в минуту, а на второй вдвое быстрее.

Каким же образом комбайн добывает уголь? На стальной продолговатой раме, образующей его рабочую плоскость, смонтирована бесконечная цепь с режущими зубцами. Вращаясь, цепь режет угольный пласт одновременно по подножию и под кровлю. Несколько зубчатых дисков дробят надрезанный пласт. Так комбайн вгрызается в уголь, а его транспортировочное устройство подбирает разрыхленную массу и выносит на установленный в лаве скребковый транспортер. Последний доставляет уголь к длинному ленточному транспортеру, протянутому в откаточном штреке, тот к главному штреку, а там — в вагончики и наверх…

Больше всего физического труда остается сейчас у слесарей-механиков, занятых перемонтажом оборудования вслед за отработкой лав и штреков, да еще у крепильщиков, чей труд только еще начинают механизировать путем внедрения новых видов крепи.

Крепильщики неотступно следуют за комбайном и сразу же ставят деревянные стойки там, где он прошел. Сбоку комбайна, параллельно фронту лавы, остается выбранное ранее пустое пространство, где еще не посажена кровля. Оно крепится особенно тщательно. Кроме деревянных стоек, по всей длине лавы тянутся два ряда часто поставленной железной крепи — между этими двумя рядами как раз и протянут скребковый транспортер, — а еще чуть дальше в сторону стоит могучая «обрезная» крепь — толстые железные тумбы.

Когда полоса будет отработана и настанет черед сажать кровлю, сюда придут посадчики — особые люди, к бригаде не принадлежащие. Они перенесут железную крепь правее, туда, где прошел комбайн и где теперь будет проложен транспортер; обрезную крепь перенесут на место нынешней железной; а деревянным стойкам осторожно подрубят вершинки, потом выдернут их, и кровля рухнет… Профессия посадчиков считается самой опасной, и заработок у посадчиков выше, чем у всех других шахтеров.

В темном переулке

Поднявшись, мы продолжаем практическое ознакомление с комбинатом, а именно с его отличной душевой. Как известно, душ смывает не только грязь, но и усталость. Мы развеселились, разговорились… Да, ведь я не сказал, что с нами был еще третий экскурсант.

Он присоединился к нам перед спуском в шахту. Это был худощавый блондин, немного выше среднего роста. Ему было, как я после узнал, 30 лет, но выглядел он старше. В шахте, одетый в спецовку с чужого плеча, он казался таким же неуклюжим, как мы грешные. Теперь же я любовался его превосходно развитой фигурой, не то чтобы атлетической, но пружинистой и гибкой, юношески стройной. Подобных ловкачей каждый из нас знал в детстве: вроде бы и мускулатуры особой нет, и ростом не больно заметен, а как бросит камень — дальше всех, как станет бороться — самого здоровенного увальня если и не повалит, то измучает… Черты лица у него были правильные, настолько правильные, что делали это лицо неприметным, делали его похожим на портрет типичного североевропейца из этнографического альбома. Наш новый знакомый стал звать нас к себе скоротать вечерок.

Сев втроем в нашу машину, мы представились друг другу. Он назвался Владимиром.

В октябре темнеет рано. Было не более половины восьмого, а уже сгустились сумерки. Я вел машину по неведомым окраинным улицам Донецка, повинуясь указаниям Владимира. Мы повернули в безлюдный темный переулок, немощеный, ухабистый…

— Вот здесь остановитесь, — говорит Владимир.

Палисадничек, простенький домик, окна не освещены.

— Минуточку, — говорит Владимир и оставляет нас одних.

Слышим стук в окно. Вспыхивает свет.

— Идите теперь, — приглашает хозяин.

Мы входим во двор. За углом залаяла собака и кинулась к хозяину, до звона натягивая цепь. Владимир треплет ее за шею, собака, счастливо повизгивая, извивается, трется о его ноги.

Молодая женщина стоит на пороге.

— Извините за мой вид, я прилегла немного… Дети в постель, ну и я пользуюсь случаем.

Проходим в большую комнату.

— Зинуша, ты схлопочи нам чего-нибудь там, — бросает мимоходом Владимир, и женщина скрывается на кухне.

— Устает, — говорит хозяин. — Как-никак двое ребят. Да и со мной мороки немало, вернее — беспокоится. Ведь я как уйду часов в 11 вечера, так бывает что и до утра…

Мы ни о чем не спрашиваем.

— Работа у меня знаете какая?

— Немного догадываемся, — отвечаю я.

— Да, работаю в уголовном розыске. Откровенно говоря, устал. Для меня, как и для любого здешнего жителя, знакомство с новыми людьми приятно.

Сначала мы говорим «о жизни», рассматриваем фотографии, перебираем места, где кто бывал, выясняем, нет ли у нас общих знакомых. Зина приносит жареную картошку и соления разных сортов. Все собственного производства: к этому казенному домику, обычному жилищу шахтерской семьи, полагается клочок землицы, там у наших хозяев садик и огород. Владимир большой любитель огородничества, семена для своих помидоров он выписывает из Болгарии. А жена — высокий специалист по части солений и маринадов…

Постепенно беседа сама собой выруливает к темам, которые больше всего волнуют нашего хозяина. Теперь говорит главным образом он сам, говорит о своей трудной работе. Она необычайна, эта работа, в ней есть таинственность, воспетая Конан-Дойлем и всей бесчисленной толпой его подражателей; но суть ее у нас не в том, чем спекулируют сочинители детективных романов. Надо обладать большим равнодушием к людям, чтобы бесстрастно запутывать и распутывать клубки вокруг человеческих судеб. Владимир таким равнодушием не обладает. Полтора года работы в уголовном розыске стоили ему немало…

В давние времена у шахтера была одна отрада: выпить с получки, одурманить себя алкоголем и заявить, что ты кум королю. А где пьянство, там и драки, и поножовщина, и забвение всех моральных принципов. Нужда подбивала к воровству, водка придавала решимости…

Условия жизни в нашем социалистическом государстве меняются с неслыханной в истории быстротой. Привычки, традиции изменяются медленнее, чем материальные условия, шахтер живет теперь хорошо, у него высокий заработок, хорошее жилье, рабочие клубы, кружки самодеятельности, безграничные возможности для самообразования. И все же пьянство еще не изжито. А подавляющее большинство преступлений связано с пристрастием к алкоголю.

Почти все преступления совершаются молодыми людьми, взрослый преступник — большая редкость. Казалось бы, это плохо согласуется с тем, что преступность, как и пьянство, — наследие прошлого. Объяснить это кажущееся противоречие нетрудно. Молодежь восприимчива к влияниям, она не обременена ответственностью за семью, ей свойственна жажда риска.

Исчезла нищета, былой побудитель к воровству, но пренебрежение к труду, сочетающееся с тягой к увеселениям и роскоши, — не менее опасный, чем пьянство, фактор, ведущий к преступлению.

В Донбассе не нужно далеко ходить за примерами «шикарной» жизни. Многие высококвалифицированные шахтеры имеют собственные автомобили, их дома обставлены со всем доступным комфортом, немалые суммы они оставляют при случае в ресторанах. У иного желторотого птенца, наслушавшегося с детского сада, что ему доступно все на свете, на уме только пользование дарами, а чем они добываются, дело не его.

Итак, основной контингент, с которым приходится иметь дело работнику уголовного розыска, это молодежь. Это грустно, но в то же время это облегчает борьбу. Нет закоренелых преступников. Легко поддавшись соблазнам, эта молодежь откликнется и на доброе влияние.

Случалось, что парням, скомпрометировавшим себя уголовным прошлым, отказывали в доверии там, куда они приходили на работу. Это толкало их обратно…

При действенной помощи городской партийной организации Владимир отстоял в управлении треста идею молодежной бригады из числа бывших правонарушителей и тех, кто был вырван из среды, оказывавшей дурное влияние. И что же? Парни работают на совесть и уже почувствовали вкус трудового соревнования.

Не все идет гладко. Случаются рецидивы. Досадно бывает выслушивать: «Вот видите, что получается с вашими затеями». Но еще больнее внутреннее чувство обманутого доверия. Однако разочарования редки. Вот как раз сегодня он спускался в шахту, чтобы разобраться с последним происшествием. Пропал большой моток кабеля. Подозревали, конечно, бывших воров. Владимир принял меры. Сегодня он узнал, что кабель нашелся.

Нет, работать можно! Все же больше, несравненно больше светлого в человеке, только умей докопаться до него. И оно победит.

Владимир учится заочно на историческом факультете Ростовского университета. Мы проходим в его крошечный кабинет, оборудованный там, где следовало бы находиться ванной. Самодельный стол весь завален книгами, тетрадь раскрыта на недописанной странице.

— Когда же вы занимаетесь?

— Ох, по-всякому, — вздыхает Владимир. — Вот сейчас, наверное, занимался бы, если бы не затащил вас к себе…

— По ночам зубрит, — говорит Зина с жалобой в голосе.

— Тоже бывает, — сознается муж.

Он надевает пальто, сует пистолет в боковой карман и вместе с нами выходит из дому.

Мы довезли Владимира до перекрестка, он попрощался и канул в ночь. Где-то кто-то, возможно, его ожидает, а может быть, он и сам не знает еще, с кем повстречается во тьме, о какую споткнется черную нить…

И если, как это часто случается, бесплодным окажется ночной поиск, он будет счастлив своей неудачей.

На подступах к Ростову

Переночевали в Каменске и едем в Ростов через сухую и почти голую каменистую степь. Глинистый сланец, очень древний и очень твердый, тот самый, который громоздится в шахтных отвалах, поднятый с сотнеметровой глубины, здесь то и дело выходит на поверхность. Довольно часто его пласты, поставленные под крутым углом, образуют низкие гребни, скорее даже жесткие ребра, едва возвышающиеся над общим уровнем местности. Порой они совсем не видны в рельефе, и только когда едешь по грунтовой дороге, вдруг замечаешь, что попал будто бы на мостовую. Впрочем, нам мало остается иметь дела с грунтовыми дорогами: шоссе, которое тянут из Ростова в Воронеж, приближается к Каменску.

Скудная эта степь; на пути от Лихой нам долго не попадается никаких населенных пунктов. Но вот, приближаясь к городскому конгломерату Шахты — Артем, мы снова встречаемся с типичным донбасским ландшафтом. Громадные терриконы (земляные конусы), отвалы пустой породы, видны за много километров. Они правильной конической формы и очень напоминают вулканы, особенно когда в летнюю жару на вершине или где-то на склоне курится дымок от самовозгоревшихся вкраплений угля.

Маячат вдали эти терриконы, подобно цепи сопок, одни повыше, другие пониже, и вы привыкаете к их порядку. Но вы приближаетесь, следуя изгибам дороги, и они перестраиваются, заслоняют друг друга, а потом вы замечаете под ними зеленые кудри садочков и белые кубики — жилища горняков. Есть что-то японское в этом ландшафте — вулканические конусы и у их подножий домики в зелени садов.

Город Шахты сильно преобразился за последние годы: заасфальтированы улицы, разбиты новые скверы, заложены парки, не говоря уже о выстроенных домах. Со стороны нового стадиона доносится звон тугого мяча: шахтинцы большие любители футбола. Магистральная улица перекрыта по случаю какого-то ремонта, и мы проезжаем булыжными тенистыми переулками, мимо незатейливых, но аккуратных и по-своему изящных одноэтажных кирпичных домов, какие строили лет 70 назад для шахтного начальства.

За Шахтами наша дорога соединяется с магистралью Харьков — Ростов. Это первоклассное, зеркальной ровности шоссе было построено недавно. Его отличительная черта — строгая прямизна. Посмотрите на карту, и вы убедитесь сами: линия прочерчена по линейке.

Между тем местность, по которой пролегла дорога, отнюдь не проста. Помню, летом 1951 года, когда на ровных участках полотно было готово и по нему разрешали ездить, через каждый десяток километров приходилось сворачивать в сторону и описывать многокилометровые крюки вокруг глубоких балок, преграждавших трассу. Во всех этих балках устроены многометровые насыпи с трубой для пропуска вешних вод, и дорога стала прямая, как стрела, на радость всем, кто пользуется ею.

Стоящий на высоком холме над степью город Новочеркасск виден издалека. Промышленность этого города за последние годы росла головокружительными темпами: валовая продукция новочеркасских заводов увеличилась по сравнению с 1940 годом более чем в 20 раз! А ведь он и перед войной был немалым промышленным центром, его только что достроенный тогда локомотивостроительный завод был рассчитан на выпуск 720 паровозов в год. Ныне локомотивостроительный завод перешел на новую продукцию. Новочеркасский электровоз Н-60 переменного тока мощностью в 5,3 тысячи лошадиных сил — это один из крупнейших за последние годы вкладов в технический прогресс на железных дорогах страны.

Промышленность Новочеркасска сосредоточена главным образом в низкой северной части города, отделенной от старого города небольшой маловодной речкой Тузлов. Заводские корпуса и трубы тянутся вдоль шоссе уже на несколько километров за былую городскую черту. Но вот мы проехали новый мост через Тузлов и по крутому подъему взбираемся в гору. Старинная триумфальная арка, воздвигнутая градоправителями былой столицы Войска Донского, стоит буквально на дороге. Нам, положим, она почти не мешает, а вот потоку грузовых машин даже очень, особенно в сырую погоду и при зимних наледях.

Поворачиваем к центру города. На обширной круглой площади стоит пятиглавый собор с гигантскими луковицами куполов и изящным орнаментом. Напротив собора высится памятник прославленному сыну казачьего войска, землепроходцу и покорителю Сибири Ермаку. Площадь, вероятно, весьма оживленная в те времена, когда божий храм был средоточием духовной жизни, ныне стала тихой и почти безлюдной.

Несравненно больше движения на скромной боковой улице, затененной густыми кронами кленов и акаций, которая носит название улицы Просвещения. Здесь мы видим внушительное здание с колоннами, окруженное другими большими и малыми домами, как линейный корабль судами своей эскадры. Это широко известный Новочеркасский политехнический институт, кузница инженерных кадров по многим важным промышленным специальностям. Кроме этого института, в городе еще три вуза и более десятка техникумов. Новочеркасск — город студентов, они составляют примерно четверть его населения.

Нетерпение гонит нас дальше. Всего в сорока километрах Ростов, огромный город, яркий и разнообразный, к нему поневоле спешишь.

Ворота на юг

Мы подъезжаем к Ростову с северо-востока. Слева промелькнуло нарядное здание аэровокзала. Спускаемся в глубокую балку, пересекаем по новому виадуку железнодорожные пути, и мы в городской черте. Справа несколько многоэтажных домов, а потом длинная зеленая улица, застроенная простенькими опрятными одноэтажными домиками, то побеленными, то просто из кирпича. Таких улиц, характерных для всех южнорусских городов от Воронежа до Краснодара, в Ростове очень много; они преобладают во всей северной удаленной от Дона половине города, и только на самой ее окраине, застроенной в последние годы, снова высятся многоквартирные дома.

Прямая и длинная улица приводит нас на просторную площадь. Над нею довлеет громадное конструктивистско-новаторское здание театра, силуэтом напоминающее трактор. Его начали строить по проекту архитектора А. В. Щусева в тридцатые годы, когда Ростов стал крупнейшим в СССР центром сельскохозяйственного машиностроения: здание должно было символизировать трудовое лицо города. Вокруг этого сооружения велись споры, его эстетический принцип встретил много противников, и после войны недостроенное и частично разрушенное здание еще долго стояло в ожидании своей дальнейшей судьбы. Наконец решили его восстанавливать. Каковы бы ни были мнения относительно его художественно-архитектурных качеств, дорого то, что 600-тысячный город получит наконец большое и современно оборудованное театральное здание.

Едем дальше по главной улице Ростова, носящей имя Фридриха Энгельса. Сколько же это парков и скверов минуем мы по пути? Театр с трех сторон окружен целым зеленым массивом, проехали несколько кварталов — большой сквер на площади, чуть дальше — еще садик напротив университета, потом опять большой сквер на центральной площади Революции…

Средний отрезок улицы Энгельса — это украшение и гордость Ростова-на-Дону. После войны здесь оставались одни обгорелые полуразрушенные коробки. Теперь улица снова приобрела свое традиционное лицо — не просто благоустроенный вид, а ту веселую, смелую яркость, которая так свойственна югу.

Трудно найти другой город, где жители так горячо любили бы свою главную улицу, как в Ростове. Летними вечерами тут буквально не протолкнуться: нарядные толпы, запрудив широкие тротуары, постепенно завладевают мостовой, и милиция, не в силах больше защитить автомобильное движение от пешеходов, переключается на защиту пешеходов от движения, а то и вовсе перекрывает улицу для всех видов транспорта.

Здесь на улице Энгельса, рядом с приветливым, лишенным сухой официальности зданием обкома и облисполкома, расположен главный вход в воспетый поэтами ростовский городской сад. Если не ошибаюсь, он носит стандартное название парка культуры, но ростовчане продолжают называть его по-своему: наверно, народное ухо, чуткое к едва заметным речевым оттенкам, улавливает в старом названии что-то необъяснимо уместное, подходящее и выражающее суть.

Городской сад невелик и уютен. Посередине пролегает пологая балка, и поэтому сад как бы состоит из двух этажей. Под негустой, прозрачной кроной акаций в тихий полдень приятно посидеть с книжкой. А вечерами в аллеях волнуются людские потоки. Центральная аллея ярко освещена, наиболее дальние, напротив, темны, и гуляющие пользуются тем или иным преимуществом по своему усмотрению. Нет возможности описать неповторимую романтическую атмосферу этого сада, свободную и настороженную, мирную и тревожную в одно и то же время… Если бы существовала статистика романов, завязавшихся в наших парках, то ростовский городской сад, наверное, занял бы первое место.

А дальше улица Энгельса ведет к вокзалу. Вокзальная площадь отрезана от остального города железнодорожными путями, и когда здесь маневрируют составы, переезд бывает подолгу закрыт. Пассажиры вылезают из трамваев, троллейбусов и такси и волокут свои чемоданы по лестницам через пешеходный виадук. А ведь разговоры о реконструкции я слышал, еще будучи ростовским жителем в первые послевоенные годы.

Ростов — это ворота на Кавказ и на весь причерноморский юг. Условия рельефа неблагоприятны для крупного железнодорожного узла, однако вместе с Батайском, своим пригородом, Ростов представляет собой один из ярчайших образцов транспортно-распределительного центра, «перевалочной базы» на скрещении железнодорожных, шоссейных и водных путей.

Значение Ростова как порта у входа в Азовское море сильно возросло с открытием канала между Волгой и Доном. Однако ростовский порт, одновременно речной и морской, тоже поставлен в трудные условия неблагоприятным рельефом. Справа к самому берегу Дона подступают крутые откосы холмов, а слева простирается широкая, очень низкая равнина с неустойчивым намывным грунтом, испещренная старицами и болотами. По-видимому, вопрос о коренной реконструкции или о создании порта на новом месте, давно уже занимающий водников, получит в недалеком будущем какое-то решение.

Есть у Ростова крупный недостаток и как у шоссейного узла. Единственный мост через Дон не соответствует возросшим требованиям автомобильного движения. Сам факт, что это сооружение служит до сих пор, нельзя рассматривать иначе как недоразумение.

Смешно было бы говорить об отсутствии средств для сооружения моста, в то время как затрачивались деньги на постройку, например, шикарного цирка и громадного памятника на набережной.

Но продолжим нашу экскурсию по городу. За железной дорогой на горе разросся район, заложенный еще в дни первой послереволюционной молодости нашей страны как новый социалистический городок. Он называется «Красный город-сад». Тогда представления о будущем были еще туманны, во многом наивны, и мы найдем на этих тихих улочках с одноэтажными домиками в окружении небольших садиков не так уж много черт социалистического города, каким мы его представляем сейчас.

Но сама попытка не может не тронуть своей прекрасной целеустремленностью.

И если уж говорить о Ростове-городе, то нельзя умолчать о его великолепной набережной, впервые благоустроенной в послевоенные годы, одетой в бетон и украшенной яркими цветниками.

А по другую сторону Дона, перед негустой, просвечивающей тополиной рощей, раскинулся километровый пляж из мелкого чистого песка. Летними воскресными днями здесь яблоку негде упасть, а теперь, в начале октября, особо прохладного в этом году, лишь ветерок гуляет и гонит на песок зеленоватую волну…

Ростсельмаш

Ростов отличается от многих других центров административно-экономических районов тем, что он не группирует промышленность своего района вокруг себя самого. В Ростовской области, кроме самого Ростова, есть еще 6 крупных промышленных городов: Таганрог и Шахты с населением порядка 200 тысяч жителей, Новошахтинск и Новочеркасск — порядка 100 тысяч, Каменск и Батайск более 50 тысяч каждый. Что же касается самого Ростова, то хотя в нем немало крупных предприятий, его промышленное лицо определяет Ростсельмаш, крупнейший в стране завод сельскохозяйственного машиностроения.

Кто ие слышал о Ростсельмаше! Слава его гремела еще в первую пятилетку, его строили с таким же энтузиазмом, как Магнитку и Днепрогэс. Теперь завод уже в «летах», ему скоро стукнет 30. Он пережил войну и оккупацию, был разрушен и восстанавливался, расширялся и неоднократно модернизировался. Его основной специальностью всегда оставались зерноуборочные машины. Завод выпускал комбайны разных марок и, наконец, СК-3, которые делает и сейчас. Эта машина отлично зарекомендовала себя на колхозных и совхозных полях своей высокой производительностью и выносливостью. Именно благодаря ей оказалась возможной быстрая уборка целинных хлебов на огромных площадях.

Обойти все цеха Ростсельмаша было бы нам не под силу, мы побывали только в некоторых главных. Это завод с высокой культурой производства, применяющий многие новинки современной техники. Мы видели полуторатонный пресс горячей штамповки, который заменил молоты. Он не только более производителен и более удобен тем, что работает без грохота, но еще и дает детали самого высокого качества, ибо действует на разогретый металл не ударом, а равномерным давлением.

Еще интересней станок для гнутья коленчатых валов. Внутрь особого зажимного устройства закладывается прямой стальной вал — кусок проката диаметром 24 миллиметра. Места изгиба разогреваются электрическим током — только места изгиба! Это гораздо экономичнее, чем нагрев всего вала. При определенной температуре автоматически включается механизм пресса, происходит взаимное смещение тисков, удерживающих шейки, — вал изгибается в несколько колен. Короткое остывание, и работница вынимает готовый коленчатый вал для комбайна. Раньше для его изготовления требовался тяжелый штамповочный молот, два громоздких штампа, обрезной пресс, длительная последующая обработка…

На большом конвейере медленно движутся «степные корабли», мощные уборщики хлебов на просторах Дона, Кубани и казахстанской целины…

Да, заслуженно славится Ростсельмаш — завод-гигант, хороши его машины. Но комбайностроители недовольны собой. Накануне приезда в Ростов мы прочли опубликованную в «Правде»[18] статью директора Ростсельмаша В. А. Иванова «Хлеб и машины».

Самоходный комбайн — дорогая штука. У него дизельный двигатель и ходовая часть трактора или автомобиля. Действует же он только во время уборки, сроки которой следует всемерно, сокращать.

Уже не первый год работники сельского хозяйства слышат о весьма рациональной универсальной комбинированной сельскохозяйственной машине — самоходном шасси, которое может работать с навесными орудиями самого различного назначения. Один из вариантов такого шасси мы видели на Липецком тракторном заводе. Ростсельмаш тоже создал свое самоходное шасси, мощнее липецкого, с двигателем в 65—70 лошадиных сил, а следовательно, еще более универсальное.

Выгоды перехода от самоходного комбайна на самоходное шасси с навесным комбайном обещают быть огромными. В. А. Иванов в своей статье указывает, что если бы удалось на всех 120 миллионах гектаров хлебов, которые ежегодно убираются в нашей стране, применить такие новые машины, то уборка обошлась бы на 1,5—2 миллиарда рублей дешевле, чем с применением самоходных комбайнов.

Так и хочется спросить: за чем же дело стало? Давайте же их сюда, эти самые самоходные шасси, или универсальные тягачи. Однако это не так просто.

Заводы-гиганты в некоторых отраслях, например в металлургии, действительно вполне рациональны. Для перехода на новую марку стали достаточно несколько изменить режим печей и рецептуру добавок. Когда же речь идет о перестройке машиностроительного производств с массовым изготовлением деталей, для которых выгоднее всего заказывать станки, специально приспособленные к выпуску данной детали, тут дело обстоит иначе.

Оно еще больше осложняется в тех случаях, когда завод выпускает свою продукцию не в одиночку, а в кооперировании с другими заводами. Ростсельмаш для комбайна СК-3 получает двигатели от харьковского завода «Серп и молот» и некоторые узлы с других заводов своего и не своего совнархоза.

В 1959 году Ростсельмаш построил 25 опытных экземпляров своего универсального тягача УТ-70 и послал их на испытания. Завод не доволен постановкой дела на зональных машиноиспытательных станциях. Поднимается вопрос о передаче в компетенцию заводов решения о запуске новых машин в серийное производство. С другой стороны, раздаются голоса за более тщательное испытание новых конструкций. Вероятно, и в том и в этом есть свой резон.

Д. С. Полянский, ныне председатель Совета Министров РСФСР, будучи еще секретарем Краснодарского крайкома КПСС, приводил в своей книге «Жемчужина России»[19] следующий поучительный случай с комбайном РСМ-8, выпускавшимся Ростсельмашем перед СК-3. «Эта машина, — писал Д. С. Полянский, — не успев родиться, устарела и была снята с производства за ненадобностью. Перестройка завода на выпуск новых комбайнов потребовала реорганизации всех смежных производств, в частности специализированных заводов, изготавливавших детали и узлы для комбайнов». Автор делает из этого важный вывод: заводы сельскохозяйственного машиностроения должны быть тесно связаны с теми, для кого они выпускают машины, внимательно изучать нужды сельского хозяйства и быстро реагировать на них.

Руководителей заводов приснопамятные министерства долго приучали делать то, что скажут. Жизнь требует нового подхода. Завод сельскохозяйственного машиностроения должен знать раньше, чем кто бы то ни было, какие машины нужны на полях сегодня и какие потребуются завтра.

Есть и еще одна сторона дела — я говорю о ней отнюдь не в адрес Ростсельмаша и вовсе не утверждаю, что этот вопрос относится к нему больше, чем к другим. Заводу «выгоднее» гнать одну и ту же налаженную серию, ибо для его работников высокие показатели выполнения плана связаны с определенными поощрениями. А если кратчайший путь к достижению этих показателей и интересы народного хозяйства в какой-то момент перестанут согласовываться между собой, что тогда? Конфликт личного с общественным? Не следует ли подумать о том, как устранить почву для таких конфликтов?

На новых путях

Ростовская школа-интернат № 10 одна из крупнейших в своем роде: в ней более 900 учеников.

— Дети проводят в школе-интернате всю неделю и только с субботнего вечера их отпускают домой, — рассказывает директор школы Алексей Андреевич Покалев. — Но те, кто живет далеко от города, остаются и на воскресенье.

К каждому классу прикреплен воспитатель. Все воспитатели с высшим педагогическим образованием. Время классных занятий проходит, как о обычной школе, а во второй половине дня ученики готовят уроки под надзором своего воспитателя. Впрочем, он выступает скорее в роли консультанта — разумеется, не такого либерального, как папеньки и маменьки.

За три года существования школы строгий режим дня вошел воспитанникам в плоть и кровь. Все, от карапуза до десятиклассника, встают в 7.00, делают гимнастику, убирают спальню, умываются. Все это без чьего бы то ни было понукания.

Четверг — день полной самостоятельности; у воспитателя выходной. В этот день возрастает роль старших воспитанников. Такое почетное и ко многому обязывающее звание дается отличившимся ученикам и ученицам старших классов. Присваивает звание педагогический совет, но право представлять кандидатуры принадлежит комитету ВЛКСМ. Комсомольская организация — это двигатель всей общественной жизни школы-интерната. А учебой и бытом, соблюдением порядка ведает орган ученического самоуправления — совет воспитанников.

Когда мы вошли в здание, нас удивили иностранные надписи на дверях кабинетов: что такое, может быть, мы не туда попали? Оказалось, надписи на английском и немецком языках сделаны для практики и для поминутного напоминания о том, как важно в наши дни для советской молодежи знать языки других народов. Во внеурочное время воспитатели, владеющие иностранными языками, говорят на них со своими воспитанниками. И уж конечно организуются немецкие и английские вечера, на которых ведется разговор о зарубежной литературе, о борьбе молодежи всех стран за мир, за дружбу и социальный прогресс.

Существуют кружки по разным отраслям знания, в том числе географический (о чем я узнал с особым удовольствием) и, разумеется, физический — трудно найти теперь уголок, где молодежь не увлекалась бы атомной энергетикой, ракетами и космосом.

Старшеклассники один день в неделю работают на заводе Ростсельмаш, где за ними закреплены станки. В течение учебного года они приобретают квалификацию и оканчивают школу токарями, слесарями, фрезеровщиками. Школа имеет и собственную производственную базу. В ее механической мастерской, оборудованной при помощи промышленных предприятий города, более десятка станков. Мастерская обслуживает потребности интернатского хозяйства.

Вот парнишка лет четырнадцати стоит за токарным станком, сосредоточенно вытачивает какую-то втулку. Другой вертится около, заглядывает и с той и с этой стороны, дает советы:

— Эх, ну что ты волынишь, взял бы побольше стружку!

Пожилой мастер-инструктор поглядывает издалека, видно, решил пока что не вмешиваться..

— Это выполняется заказ для ремонта насоса нашего отопления, — говорит директор школы. — Работает наш лучший токарь…

Парнишка за станком спокоен, он только улыбается на нетерпеливые замечания своего приятеля. Ему не впервой серьезная работа: мастерская выполняет заказы предприятий города.

Теперь при школе-интернате создается целый производственный комбинат, который будет давать продукции на 1 миллион рублей в год. Кроме существующих механического и деревообделочного, появятся новые цеха, в том числе пошивочный: надо, чтобы производство было разнообразным, чтобы самые различные склонности и задатки учеников и учениц находили применение и получали развитие. Есть и свой гараж, при нем работает кружок автодела, в котором уже многие школьники обучились профессии шофера. И, разумеется, есть сельскохозяйственные участки различной специализации.

Побывав в мастерских, заходим в столовую — просторную, светлую и отлично прибранную. Дежурные мальчики и девочки в фартуках готовят зал к обеду. Потом мы проходим в клубные помещения. Зал вмещает 600 зрителей. Тут дают концерты участники школьной самодеятельности, деятели искусств Ростова и других городов, нередко перед юной аудиторией выступают ученые, ветераны труда, участники революционных событий и Великой Отечественной войны.

Идем по школьному коридору. Двери классов стеклянные, можно без помехи наблюдать, что там происходит. С открытыми ртами, подавшись вперед, сидят шестиклассники и смотрят на доску, где преподавательница вычерчивает какие-то векторы, — чем уж сумела так их увлечь молодая «физичка»? Степенно, в свободной манере, сидят на уроке литературы десятиклассники, слушая немного рассеянно ответ своего товарища и сверяя его с раскрытым учебником. Щурятся критически — интересно, по поводу ответа или по поводу учебника? Но самая прелестная картина — вот она: пыхтят-сопят малыши на низеньких партах, выводя свои первые в жизни писаные слова…

Отрадна в этой школе вежливость и уважение к старшим. Когда мы только сошли и осматривались нерешительно в школьном вестибюле, к нам подошла девушка лет пятнадцати-шестнадцати, поздоровалась и спросила, кого нам нужно. Мы сказали, что директора, и она отвела нас к его кабинету. Выяснилось, что директора нет, девушка пошла узнать, где он, и через некоторое время вернулась с ответом. Все это по собственной инициативе, без малейшего намека с нашей стороны.

И вся чуть не тысячная масса детей удивляла своей какой-то внутренней собранностью (заметной даже тогда, когда они шалили), безошибочным пониманием того, что хорошо и что плохо, что можно и чего нельзя.

Мы присматривались к взрослым, встречавшимся нам в этой школе, преподавателям и воспитателям. Когда они говорили, ребятам приходилось напрягать слух, и шум смолкал. И мы поневоле оглядывались на Алексея Андреевича, директора: ведь это его манера говорить очень негромко, неторопливо и внятно, так, чтобы каждый понял, но только в том случае, если будет внимателен.

Директор школы! Это человек, под чьим влиянием находятся сотни развивающихся умов, характеров и судеб. Какая ответственность может быть выше, чем его? Алексей Андреевич Покалев был весь проникнут сознанием этой великой ответственности. Это было видно во всем, начиная от отлично выглаженного костюма и кончая той уравновешенной доброй строгостью, с которой он разговаривал с детьми. Удивительно ли, что и у детей, даже когда они только здоровались с ним, в голосе звучало не только уважение, но и ласка.

Эта школа — отличная наглядная агитация за то новое, коммунистическое в системе народного просвещения, на что ориентирует нас в последние годы Центральный Комитет партии.

Черноземная почва в сухое время года.

Меловые склоны долины Айдара.

«Ростсельмаш». Целое комбайновое море…

У города Шахты.

IX. СЕГОДНЯ И ЗАВТРА КУБАНИ

Зеленый город

Впереди простиралась приазовско-кубанская степь, разлинованная зелеными нитями полезащитных лесополос, вся в старческих морщинах балок. Это не для красного словца. Балка действительно образуется в старческой стадии развития рельефа. Когда-то текли веселые ручейки и речки, пилили-точили свои берега. Постепенно их крутые долины заполнялись продуктами размыва, склоны становились пологими, округлялись, из оврагов получались балки. Ручейки пропали, а речки теперь мелкие, немощные, пересыхающие; некоторые превратились в пунктир продолговатых водоемов, где недавние мели стали просто сушей. Только раз в году, повинуясь всеобщему закону весны, они оживают ненадолго, несутся взапуски, бурлят рыжими водоворотами, чтоб через несколько дней вновь смириться и сникнуть.

На водоемах огромное количество гусей и уток. Минуем километровые поля кукурузы. Не удивляемся, ибо читали, что Кубань стала за последние годы крупнейшим производителем кукурузы на зерно и важнейшим районом кукурузного семеноводства. А виноградников-то сколько! Они порой виднелись вдали, еще когда мы ехали по Ростовской области. По мере приближения к Краснодару эти квадраты негусто поставленных зеленых тычков одинаковой высоты начинают уже приедаться: красоты в них, собственно, никакой нет, сплошное однообразие.

Чем дальше на юг, тем чаще попадаются курганы. Здесь, в скифосарматской степи, великое множество этих земляных могильников конической формы, а под ними прах тех, кто жил здесь три-четыре тысячи лет до нас. Собственно, чтобы теперь признать их коническими, нужно обладать кое-каким воображением. Некоторые из курганов уже распаханы заодно с полем и едва возвышаются над общим уровнем, другие еще не по зубам трактору.

Нынешняя форма курганов не та, что была первоначально: время, вооруженное ветрами и дождями, приплюснуло их. А когда их насыпали, крутизна их определялась тем же законом, как и у всех сыпучих тел. Вероятно, они были похожи на шахтные терриконы.

Сколько тайн далекой древности открыли уже ученым эти курганы и сколько тайн они еще хранят! В принципе курган — признак кочевого образа жизни племени, схоронившего под ним своего вождя: тем, кто жил на одном месте, незачем было бы насыпать высокий холм, по которому можно отыскать в степи место захоронения. Однако обычай, раз возникнув, затем сохраняется уже и при изменившихся условиях. Кубанско-приазовские племена, перейдя к оседлости, продолжали насыпать высокие курганы вблизи своих городищ над гробницами знатных покойников. Форма остается, но значение меняется: могильный холм служит уже не для отыскания, а для увековечения. И как тут не вспомнить о других сооружениях с такой же ролью, подобных по форме и близких по эпохе, — пирамидах египетских фараонов. Поистине, идеи времени носятся в воздухе — когда еще носились!

Обычное устройство курганных могильников хорошо изучено учеными. Под земляной насыпью (так же, как и внутри африканских пирамид) обнаруживается гробница из бревен или из каменных плит. Это помещение может оказаться довольно обширным, иногда даже не в одну комнату — в зависимости от знатности и состоятельности покойника. В гробнице к «услугам» усопшего находились предметы его обихода — оружие, драгоценности и запасы еды и питья в соответствующих сосудах. Ну разве не поразительно это сходство с гробницами фараонов?

Покойник ни в чем не должен был терпеть недостатка в загробном мире. Поскольку он при жизни имел привычку пользоваться услугами рабов, то неподалеку от высокопоставленного скелета обнаруживаются и их недостойные останки. А чтобы не скучал покойник без жены, ее тоже тихо-мирно убивали и клали ему под бочок…

Обычай насильственного умерщвления близких родственников усопшего вождя существовал у многих народов. Но вот что странно: если существовал такой обычай, имевший, по-видимому, силу закона, то почему же не во всех гробницах определенной эпохи обнаруживается одинаковый состав группы «сопровождающих лиц»? Почему в одних могилах находят несколько богато одетых покойников из родни, в других одну только жену, в третьих и жены не оказывается?

Премудрый пройдоха Талейран говаривал, когда его агенты становились в тупик перед какой-то дипломатической неожиданностью: «Ищите женщину». Еще универсальнее другой совет: «Ищите выгоду».

В историях древних обществ нередко можно встретиться с обычаями и законами, которые кажутся нам нелепыми даже с точки зрения интересов тех, кто стоял тогда у власти. В самом деле, если мы знаем, что обожествление царей при жизни служило укреплению их неограниченной власти, а обычай умерщвления братьев царствующей особы у некоторых народов был мерой предупреждения возможных претензий на престол, то зачем нужно было убивать жен и прочую родню умершего вождя?

Но когда мы не знаем, кому и зачем было нужно соблюдение закона, мы должны подумать о том, кому могло быть выгодным его нарушение. Не в том ли зарыта собака, что служители культа могли, опираясь на им одним доступные магические источники, по своему усмотрению толковать, кто из родни подлежит убиению, а кто нет? Не пользовались ли жрецы также и этим способом для умножения своего богатства и влияния?

Да, законы и обычаи претерпевали о своем развитии немало занятных метаморфоз. В далекие времена вожди оседлых племен из соображений безопасности запрещали кому бы то ни было из чужаков проходить через территорию племени. С развитием товарообмена для купцов с товаром стали делать исключение, но проходящий должен был заплатить выкуп за нарушение закона. А теперь взимание таможенных пошлин повсеместно считается законнейшей из законных операций…

Однако мы отвлеклись, кажется, слишком далеко. Вернемся, как говорят французы, к нашим баранам. Кстати сказать, их мы на всем пути от Ростова не видели ни разу. Впрочем, это и понятно: вблизи дороги почти все земли распаханы, да и вообще овцеводство в Краснодарском крае более привязано к левобережью Кубани, поближе к кавказским склонам.

Схема расселения в прикубанской степи имеет свои особенности. Большие села или станицы находятся далеко друг от друга, а в промежутках между ними довольно густо рассеяны хутора. Одни из них совсем маленькие, всего в несколько домов, и располагаются группами на расстоянии около полукилометра один от одного; другие крупные со среднюю деревню лесной полосы. Образовались эти хутора, разумеется, еще в старину, в период единоличного казачьего землепользования. Как служат они сейчас колхозному крестьянству и совхозам, как соответствуют производственным задачам и бытовым нуждам жителей, прочна ли их позиция, есть ли у них перспектива и скоро ли они доживут свой век — эти вопросы могли бы, пожалуй, послужить темой диссертации экономгеографа.

Хорошая дорога — плохой союзник для автора путевых заметок. Никаких приключений, никаких задержек и даже особенно не поглядишь по сторонам — восьмидесятикилометровая скорость требует сосредоточенности от водителя. За какие-нибудь четыре часа доезжаем до Краснодара. Кубанская столица встречает корпусами заводов; прошли те времена, когда Краснодар был всего лишь центром пшеничного края. Да и край перестал быть только пшеничным, его сельское хозяйство становится многоотраслевым, а в промышленном развитии открылись новые перспективы. Но об этом мы поговорим в свое время, а пока что надо познакомиться с городом.

Краснодар — город по преимуществу малоэтажный. Только в самом центре есть несколько архитектурно значительных кварталов и еще по окраинам выросли массивы многоэтажных жилых домов. Даже главная улица Красная местами застроена лишь двухэтажными и даже одноэтажными домиками, что не мешает ей быть привлекательной.

Краснодарцы считают, что их Красная узка, и хотели бы ее разломать и расширить. Ну что ж, как говорят, ломать не делать. Однако реконструкция была бы связана с огромными затратами. На широкой магистрали развилось бы интенсивное движение, чего едва ли следует желать для главной улицы города с ее магазинами, административными и культурными учреждениями. Не вернее ли было бы строить широкие объездные магистрали для автотранспорта, которому тесно на старых улицах?

В старых кварталах наряду с простенькими одноэтажными домиками строили жилища на южный манер — с большими балконами и галереями вдоль второго этажа, с открытыми галереями внутри двора и наружными лестницами. Впрочем, домов такого типа немало встречалось уже и в Ростове.

Краснодар, как и Ростов, город исторически молодой. Среди его примечательных зданий — все они либо построены заново, либо восстановлены из развалин — на первое место, пожалуй, следует поставить дом Крайкома КПСС, сочетающий строгость со скромностью и превосходную отделку с отсутствием излишеств.

Но самой выдающейся достопримечательностью Краснодара я назвал бы его зелень. Нет ни одной улицы, где не росли бы деревья, как правило, уже взрослые, тенистые — тополя, клены, акации, каштаны. Садочки, в том числе плодовые, окружают многие дома в малоэтажных кварталах, и по окраинам города раскинулись садово-огородные участки, принадлежащие любителям-садоводам.

Может быть, это не особенно трогает жителя лесной полосы, но для жителя южных степей, в целом довольно маловодных и подверженных суховеям, такой зеленый город — истинная отрада.

А затем — два чудесных парка. Один — это городской сад, расположенный в южной части города, у берега Кубани. В нем высокие рощи каштанов, обилие южной растительности, живописные пруды, беседки и скульптуры из живых цветов. Другой, в противоположной, северной стороне — это огромный молодой лесопарк, который краснодарцы называют рощей.

Что же касается реки Кубани, то она как-то не заметна. Она нигде не пересекает город, а только оконтуривает его по южной окраине.

Кубань во многих местах мелководна и далеко не везде живописна. Однако и это переменится.

«Жемчужина России»

Так называют Кубань, точнее, Краснодарский край. Воистину жемчужина, воистину край несметных богатств!

Начнем с сельского хозяйства. Теплый климат, черноземные почвы, достаток вод для искусственного орошения позволяли производить ценнейшие культуры — виноград, фрукты, сахарную свеклу, рис, теплолюбивые овощи, не говоря уже о неограниченных возможностях откорма скота. Между тем до недавнего времени роль Кубани в общенародном хозяйстве, то есть в производстве той продукции, которая в больших масштабах выходит за пределы района, сводилась в основном к поставке пшеницы.

Остальные отрасли носили по сути дела местный, потребительский характер или во всяком случае были развиты далеко не достаточно. В самом деле, что значили три сахарных завода, дававшие около четырех миллионов пудов сахара в год, по сравнению со 100 миллионами пудов сахара, которые будет вырабатывать кубанская сахарная промышленность в ближайшие годы? Какие возможности год за годом равнодушно оставлялись без внимания!

Мудрые решения Центрального Комитета КПСС, начиная с сентябрьского Пленума 1953 года, решительно перестроившие, все сельское хозяйство страны, оказались исключительно благотворными для Кубани. Создание зерновой базы на казахстанской целине позволило в значительной мере разгрузить Краснодарский край от посевов пшеницы, и увеличить площади под сахарной свеклой, виноградниками и другими экономически несравненно более продуктивными культурами. В зерновом хозяйстве возросла роль кукурузы: вместе с кормовыми посевами площадь под ней приближается к миллиону гектаров. Краевой комитет КПСС в 1957 году решил увеличить площадь под садами и виноградниками в 5 раз и довести ее до полумиллиона гектаров. Посевы сахарной свеклы за десятилетие — с 1956 по 1965 год — возрастут более чем в 10 раз. Благодаря сооружению оросительных систем посевы риса будут доведены до 125 тысяч гектаров (в 1950 году было 12 тысяч гектаров), что позволит полностью удовлетворить отечественным рисом потребность страны. В производстве молока, мяса и птицы уже достигнуты немалые успехи, теперь всерьез приходится думать о расширении и усовершенствовании заготовительно-перерабатывающей сети.

А что происходит в промышленности? Конечно, пищевая промышленность и переработка других видов сельскохозяйственного сырья не только сохраняет свое значение, но и переживает бурный рост. Важное место и впредь будет принадлежать машиностроению, развившемуся в Краснодаре, Майкопе, Ейске, Армавире, Туапсе, Новороссийске. Но самые разительные перемены произойдут и уже происходят в связи с освоением запасов природного газа.

Природный газ Кубани по газопроводу, более мощному, чем Ставропольский и Саратовский, направится в Московское кольцо и будет удовлетворять промышленные и бытовые нужды Центра. А в самом Краснодарском крае на его базе возникнет крупная химическая промышленность по производству волокон, тканей, технических полимеров и искусственного каучука. Кроме газа, сырьем для этой промышленности будут служить бросовые растительные материалы — подсолнечная шелуха, древесная стружка, камыш и т. п.

Наши кормильцы

Спросите любого краснодарца о промышленной специализации Кубани, и он вам подробно расскажет о машиностроении, о перспективах крупной химической промышленности, о нефти и газе, а про пищевую если и обмолвятся, то разве только под конец, да и то с извинительной интонацией. Популярность тяжелой индустрии так велика, что пищевой промышленности как бы стесняются и всегда выдвигают на первый план более «презентабельные» отрасли. Но разве не почетно кормить трудового советского человека?

Краснодарский мясокомбинат был построен в 1929 году с расчетом на 20 тонн мяса в сутки и считался для своего времени гигантским. С тех пор выработка поднялась до 130 тонн, без существенного расширения производственных площадей. Но жизнь ставит все новые требования, а возможности комбината ограничены.

Мы на скотобазе, в самом начале производственного потока комбината. В прямоугольных загонах, напоминающих о зоопарке, и в крытых хлевах содержится принятый скот. Здесь его кормят, пока он ожидает своей очереди, а потом по наклонной галерее загоняют наверх в убойный цех. Сейчас в загонах для крупного рогатого скота пустынно, идет поток свиней.

Но что творится за воротами скотобазы, у приемного пункта! Машины, машины, машины, битком набитые животными, которые ревут, визжат и топчутся в надоевшем тесном кузове. Колхозные скотогоны в брезентовых плащах требуют своего, напирают на приемщиков, потрясают бумагами и бичами… Что за столпотворение?

— Теперь все время так, — обреченно вздыхает инженер, показывающий нам производство. — Существует график, но колхозы стараются сдать больше, чем им занаряжено.

Казалось бы, радоваться надо такому нарушению! Так-то так, но комбинат не резиновый. Вопрос ясен, надо строить новые мясоперерабатывающие предприятия, да погуще, поближе к колхозам. И это уже делается.

Убойный цех — основное производство комбината. Это большой зал, расположенный на втором этаже главного здания. В нижнем этаже находится так называемый утильцех, который занимается переработкой отходов, сбрасываемых туда из убойного цеха.

Животное, взойдя по эстакаде, попадает в небольшую камеру. (Если речь идет о крупном рогатом скоте, то он предварительно проходит через специальную металлическую клеть, где его оглушают электрическим током.) В этой камере животное берут петлей за задние ноги и подвешивают вниз головой при помощи так называемого элеватора, а проще говоря, системы блоков. И тут же, без секунды промедления, боец — так называется эта ответственная специальность, требующая силы и большой сноровки, — закалывает его ножом. Механизировать эту операцию до сих пор не удается, ибо каждое животное чем-то отличается от другого, а поразить его надо только через горловину и точно в сердце, чтобы убить сразу и добиться хорошего обескровливания туши. В относительно небольших количествах кровь собирают для производства гематогена, а большая ее часть стекает вниз, в утильцех, для переработки на корм скоту.

Вот он стоит тут, в тесной высокой камере, боец с ножом в руке, в клеенчатом фартуке, белой рубашке с засученными по локоть рукавами, мускулистый и ловкий, забрызганный кровью, — он напоминает фантастического злодея, вершащего расправу над своими жертвами… Но для него это будничное и серьезное дело, нелегкий труд, с такими же, как у всех других профессий, понятиями норм, выполнения плана, социалистических обязательств, повышения квалификации. Здесь работают и опытные мастера, и молодые, есть люди со средним образованием, есть заочники вузов и техникумов и учащиеся вечерних школ. Боец — центральная фигура на производстве, у него лучший заработок и с него большой спрос.

Подвешенная туша начинает свое движение по конвейеру, тянущемуся вдоль стен зала и посередине, и рабочие проделывают над ней каждый свои операции. Операций множество. Одна только подготовка к снятию шкуры подразделена на надрез передних и задних ножек, средний разрез вдоль живота, надрез пашин. Все это делают разные люди. В убойном цехе много рабочих, здесь особенно наглядно отличие мясоперерабатывающего производства от прочих отраслей пищевой промышленности, где аппараты огромной производительности порой обслуживаются одним-двумя рабочими.

Когда туша полностью забелована (подготовка к снятию шкуры называется «забеловкой»), конвейер как раз доносит ее до несложного сооружения типа того же элеватора, то есть подъемника. Нижний зажим удерживает передние ноги туши, а другой, подвижной, захватывает концы шкуры и тянет вверх — вот и вся премудрость. Шкура снимается легко и мгновенно; вся эта операция очень похожа на то, как моряк снимает свою тельняшку. Затем со шкуры ножом соскабливают остатки жира — он идет на переработку в жировой цех, а самую шкуру отвозят на засолку, чтобы впоследствии отправить на кожевенный завод.

Потом тушу, если она большая и тяжелая, распиливают вдоль механической пилой, а если небольшая, то целиком пропускают через так называемые сухой и мокрый туалеты. Это вырезка и соскабливание остатков подкожного жира, всевозможных связок, пленок и прочих ненужных вещей (сухой туалет) и мытье щеткой, в которую по шлангу подается вода (мокрый). Теперь остается только взвесить тушу и отправить ее в следующий цех — холодильный или колбасный.

Вот здание холодильника, громадная серая коробка без окон, окруженная платформами для подъезда автомашин и железнодорожных вагонов-рефрижераторов. В холодильном производстве — хотя на первый взгляд кажется, что может быть проще? — тоже имеется своя довольно тонкая технология. Нельзя морозить мясную тушу сразу: сверху замерзнет, а внутри будет портиться. Сначала туши поступают в камеру остывания, где они постепенно охлаждаются «насквозь» при температуре несколько выше нуля, затем направляются в камеры замораживания, или, как их тут сокращенно называют, «морозилки», и наконец твердыми как камень переводятся в камеры хранения. В камере остывания и морозилке туши еще висят, а в хранилищах уже сложены штабелями.

Мы побывали во всех этих камерах. Морозилки и хранилища производят сказочное впечатление. Температура в них 15—18° мороза, побудешь внутри 5 минут, и уже ой как ощутительно!

Высокие двери узки, они всегда закрыты. На стенах, на потолке толстые узорчатые наплывы, наслоения льда, тончайшие причудливые пластинки инея сверкают и переливаются в холодном свете электрических ламп… Редкая подземная пещера может соперничать красотой с этой ледяной облицовкой.

— Как по-вашему, что это на стенах? — спрашивает нас в морозилке сменный инженер холодильного цеха. Мы помалкиваем, опасаясь подвоха. — Вы небось, думаете лед? — продолжает он. — Вот и ошибаетесь. Это мясо.

— Мясо?!

— Вот именно. Влага, осевшая тут, — это испарение замороженных туш. Они убывают в весе ровно на столько, сколько здесь накапливается льда…

Ну, если всего лишь настолько, это еще ничего…

А теперь — колбасный цех. Он отличается особой чистотой, полы и стены облицованы плиткой, весь персонал в свежевыстиранных белых халатах. Колбаса делается из самого доброкачественного мяса, разве только что для нее отбираются туши, менее других удовлетворяющие тем или иным стандартам.

Отделение мяса от костей и жил производится вручную. Здесь еще труднее, чем для убоя, сконструировать машину: машине нужен стандарт, а туши все неодинаковые. Итак, рабочие и работницы на столах обрезают мясо ножами с великой ловкостью рук. Затем мякоть проходит посол и поступает в так называемую «камеру созревания», где при невысокой температуре в течение двух-трех суток происходит процесс, делающий мясо вкусным и нежным. В машинном отделении из него приготавливаются фарши различной степени размола: для ветчинно-рубленой колбасы — грубого измельчения, а для сосисок масса доводится до состояния пасты. В специальных смесительных бункерах добавляются специи — аромат вокруг стоит божественный! И по трубопроводам фарш поступает в нижний этаж, где находятся шприцовочные машины.

Сюда же доставляют кишки, чисто вымытые и прокипяченные в кишечном цехе комбината, или целлофановые оболочки. Они надеваются на стержни машины и в них запрессовывается масса. Эта операция происходит непрерывно, насколько позволяет длина оболочки. Например, поскольку длина тонких кишок свиньи превышает 30 метров, с машины сходит этакая тридцатиметровая сосиска; такой бы мы ее и увидели в магазинах, если бы через каждые 15 сантиметров ее не перехватывали шпагатом.

Начиненные колбасы идут в осадочное отделение (там уплотняется фарш), потом в термическое, где происходит поджарка, копчение или варка при помощи пара, и наконец в сушилку. Все это довольно обширные помещения с вместительными камерами, где, подобно банановым гроздьям, висят неисчислимые колбасы, розовые, коричневые и подрумяненные, лоснящиеся, аппетитные и распространяющие аромат.

Притчей во языцех служит довольно неприятный резкий запах, окружающий обычно мясокомбинаты, который некоторые неосведомленные люди связывают с их якобы «нечистым» производством. Мы видели своими глазами, что все процессы на комбинате происходят в условиях идеальной чистоты. Запах же исходит только от утильцеха, изолированного от основных производств. Каждая производственная операция находится под неослабным контролем врачей-пищевиков — их на комбинате несколько десятков. В убойном цехе, например, а каждой смене работают по четыре врача, не считая старшего врача цеха.

Для Краснодарского масложирового комбината имени Куйбышева основным сырьем служат подсолнечные семечки. Машина их лущит, и лузга сразу же по пневматическому трубопроводу переносится на расположенный через дорогу недавно построенный гидролизный завод. Краснодарцы законно гордятся этим новым предприятием: используя для получения спиртов непищевое сырье, гидролизная промышленность укрепляет продовольственный баланс страны и экономит миллионы.

Очищенные семечки идут под прессы. Здесь-то и отжимается основная часть масла. Но, как ни странно с первого взгляда, этому легко полученному маслу как-то не придают особого значения: оно всегда наше. Борьба идет за максимальное извлечение масла из оставшегося после прессов материала, который называют «товаром».

Товар поступает в экстракционное отделение. В экстракторах, высоких аппаратах, напоминающих по форме котлы для варки целлюлозы или сатураторы в сахароварении, происходит доизвлечение масла вплоть до долей процента. Экстракция происходит путем пропаривания товара с применением противотока чистейшего бензина. После того как извлечение произошло, бензин испаряется, не оставляя в масле ни малейшего следа.

На маслозаводе чисто и сухо, все закрыто, процессы происходят где-то внутри, и только запахи выдают, с чем тут имеешь дело. Отсюда большая часть масла идет на рафинирование, то есть тончайшую очистку от всяких примесей, и затем мы покупаем его в продовольственных магазинах. Другая часть идет на маргариновый завод, третья, наименьшая, — на гидрирование, то есть соединение с водородом, чтобы стать исходным продуктом для мыловарения.

В последнее время в мыловаренной промышленности все более широко применяются жирные кислоты непродовольственного происхождения, однако для получения высоких сортов мыла, вероятно, еще долгое время будут необходимы растительные и животные жиры.

Следующим мы осматриваем мыловаренный завод, одно из звеньев комбината. В герметических чанах-автоклавах гидрированные жиры расщепляются на глицерин и жирные кислоты. Затем в громадных открытых котлах варится мыло, продукт «омыления» жирных кислот щелочами. Серо-коричневая масса, подогретая впускаемым в нее паром, бурлит, фыркает пузырями, пенится и ходит кругом, как в замедленном водовороте.

Сваренное мыло подается в нижний этаж, где оно, предварительно остуженное, выпрессовывается в отверстие нужного калибра — по тому же принципу, как, например, резина. Машины для такого калибрования изготавливаются на машиностроительном заводе, который тоже входит в состав комбината. Он снабжает оборудованием не только свои производства, но и другие предприятия масложировой и мыловаренной промышленности.

Простое мыло, выйдя из машины, автоматически режется на куски. С туалетным хлопот больше. После резки оно еще штампуется и автоматически упаковывается. Девушки, работающие на автоматах, следят за тем, чтобы не попался помятый кусок, и все дефектные экземпляры возвращают на переплавку.

Едва мы поднялись по лестнице в коридор, где находятся кабинеты инженерного персонала маргаринового завода, как на нас набросились женщины, одетые в белоснежные халаты, поволокли в какую-то комнату и облачили в такие же халаты и шапочки: здесь шага не дадут ступить без белой спецодежды.

Теперь нас ведут на производство. Всюду работают одни женщины. На самом верхнем этаже расположены машины и резервуары, в которых смешиваются жиры и молоко. Ниже смесь, или эмульсия, остужается в холодильных барабанах и затем снимается с их стенок в виде стружки. Это способствует еще более равномерному смешению всех составных частей маргарина.

Но каковы же эти составные части? Ведь говорят, что в маргарин идет чуть ли не мазут! Ничего подобного. Любой жир, идущий на приготовление маргарина, съедобен сам по себе. Это растительные масла — от подсолнечного до кокосового и животные жиры — от говяжьего до китового. Обработка повышает их усвояемость, а смешение с молоком придает цвет и аромат, сближающий их со сливочным маслом. В этом и заключается смысл маргаринового производства.

В основном цехе, где получают стружку, прессуют ее, пакуют сформированные кубы или расфасовывают брикеты, много людей: это самый трудоемкий участок на всем комбинате. Но здесь так чисто, так прибрано и, я бы сказал, уютно, что женщины кажутся не работницами, а добродушными хозяйками, которые взяли да и собрались вместе, чтобы сообща приготовить людям хорошее угощение.

У комбината есть своя теплоэлектроцентраль: ведь на производстве, кроме электроэнергии, требуется много пара. Мы мельком заглянули в котельную: какая чистота! Дежурный в шелковой рубашке поглядывает себе на манометры…

— Посмотрели бы вы, как это выглядело раньше, когда работали на угле, — говорит сопровождающий нас инженер. — Пыль, грязь, кочегары мучились у топок, лопатой закидывали уголек. Потом перешли на мазут, стало полегче, но все же оставалась грязь. Да, газ — великое благо.

Говоря о пищевой промышленности Кубани, нельзя обойти молчанием сахарные заводы. За семилетку их в крае построят ни много ни мало — двадцать шесть, и к каждому будет проложен газопровод. Читатель помнит, что сахарные заводы — это высокорентабельные предприятия. Они окупятся в первый же год эксплуатации. Их положение в системе пищевой промышленности Кубани станет ведущим. Но дело не только в этом. Новые заводы будут не просто варить сахар; они будут зародышами замечательных промышленно-сельскохозяйственных комбинатов.

Отход сахарных заводов, так называемый жом, высококонцентрированный корм для скота, использовался и раньше, но как? Его отвозили в колхозы и совхозы. Телушка — полушка, да рубль перевозу. Но мы становимся умнее. Крупные скотооткормочные пункты создаются непосредственно при заводах.

Где откорм, там и мясокомбинат — зачем же гонять скот за тридевять земель? Мясокомбинаты будут не особенно крупными — ровно такими, чтобы обслужить свою скотооткормочную базу и ближайшую округу. Условия для них просто идеальные: энергия, транспортные средства — все под рукой, ибо существование сахарного завода немыслимо без подъездных путей и паросилового хозяйства.

Но и этого мало. Где молодняк для откорма, там и коровы, а где коровы, там молоко. А раз так, то не найти лучше места для молочно-консервных заводов: ко всему прочему еще и сахар рядом! Комбинирование различных отраслей позволит легко регулировать проблемы, связанные с сезонностью.

КИПП и его воспитанники

Почти все инженеры, с которыми мы встречались на масложировом комбинате, окончили Краснодарский институт пищевой промышленности, сокращенно КИПП. Но в городе и крае оседает лишь незначительная часть его воспитанников. Инженеров-пищевиков с дипломом КИППа можно встретить повсюду в нашей стране — от Риги до Владивостока, а в последние годы здесь учится немало студентов из зарубежных дружественных стран.

В просторном светлом вестибюле веселая толчея. Молодые люди решительно и целеустремленно мчатся куда-то, вздувая паруса плащей. Розовощекие девушки у книжного киоска листают иностранные журналы. Юные вьетнамцы, все как один стройные и миниатюрные, в одинаковых костюмчиках, проходят стайкой и вежливо здороваются со старшими. В коридорах сидят взрослые люди, с тревогой поглядывая на заветную дверь: это заочники, у них сейчас экзамены.

Заместитель директора по учебной работе Г. В. Стрельников принимает нас в своем кабинете. Я снова чувствую себя студентом, слушая его точную, стилистически безупречную речь. Профессиональный лектор заметен в нем, даже когда он говорит с вами один на один…

Краснодарский институт пищевой промышленности — старейший пищевой вуз страны: как самостоятельное учебное заведение он существует с 1930 года. Производственная практика студентов всегда считалась одним из решающих методов обучения. Поезжайте в любой конец страны, вы найдете очень мало пищевиков-краснодарцев, осевших в канцеляриях, зато в цехах пищевых предприятий они заметны повсюду. Естественно, что курс на всемерное сближение между учебой и полезной трудовой деятельностью воспринят коллективом института с большим энтузиазмом.

Новички свой первый семестр проводят в стенах института. Это дает им возможность почувствовать себя студентами, войти в колею. Со второго семестра они идут на производство и работают непрерывно целый год, возвращаясь в аудитории уже на второй семестр второго года обучения.

Широкий размах получает заочное и вечернее обучение. Студенты — заочники КИППа есть во всей пищевой промышленности Советского Союза. Конечно, работать на производстве и учиться дело нелегкое. Не все дотягивают до конца, отсев еще, к сожалению, велик. Но надо продолжать поиски и добиваться, чтобы каждому способному практику стало доступным получение без отрыва от производства полноценного высшего образования.

С «вечерниками» тоже свои проблемы. У вечернего факультета еще не было ни одного выпуска, но студентов уже много. Вопрос об их производственной практике стоит довольно остро. Если студенты-машиностроители могут работать в одном цехе целым курсом, а то и факультетом, то у пищевиков таких возможностей нет. Например, масложировая отрасль — это производство без людей, и чтобы разместить даже небольшую группу студентов, нужно несколько заводов. Очевидно, подобные трудности существуют и у вузов других специальностей, будем преодолевать их сообща.

Поблагодарив Г. В. Стрельникова за беседу, осматриваем лаборатории института. Вот лаборатория процессов и аппаратов. Вы попадаете как бы на миниатюрный завод: в уменьшенном масштабе представлены все основные типы оборудования, применяемые в пищевой промышленности и в химии — теплообменники, автоклавы, дистилляционные и ректификационные аппараты, сушилки.

Богато оборудована и лаборатория автоматики, в которой осваиваются и создаются силами преподавателей и студентов различные виды приборов и устройств, регулирующих расходы, плотности, температуру и другие свойства масс, проходящих через аппаратуру. Студент-дипломник, приняв меня за специалиста, долго объяснял, над какими вопросами работает он и его товарищи в лаборатории. Я половины не понял, но вынес убеждение, что специалисты, прошедшие школу КИППа, принесут в пищевую промышленность широкие знания и неугасимый интерес к прогрессу.

Нас водил по лабораториям Н. Н. Алексеев, декан механического факультета. Алексеевы в КИППе — почти уже династия. Отец декана, профессор Н. Д. Алексеев, один из крупнейших специалистов по оборудованию для пищевой промышленности, был старейшим преподавателем института и одним из его организаторов.

Когда мы были в Краснодаре, он еще работал, несмотря на пенсионный возраст и на нездоровье. Поздней осенью, вернувшись в Москву, я получил известие о его скоропостижной смерти. Это был человек, для которого в труде заключался весь смысл жизни, и умер он за письменным столом.

Припомнив историю его жизни, я снова подумал: сколько вокруг нас ненаписанных романов, которые поучительнее многих написанных! Николай Дмитриевич Алексеев происходил из передовой разночинной интеллигенции. Его отец Дмитрий Гаврилович был другом известного ученого-публициста Н. А. Рубакина. Рубакину трудно было найти издателя для своих научно-популярных книг, обращенных к простому народу: его книги несли знания трудящимся, а издатели-капиталисты вовсе этого не одобряли.

И вот в Петербурге в самом начале нашего века появилось «Издательство Д. Г. Алексеева». Единственным его работником был сам издатель. Он договаривался с типографами, готовил рукописи к набору, вел корректуру, складывал вышедшие из печати книги у себя на квартире и потом на извозчике развозил их по книготорговым агентствам. Трудовая Россия получала дешевые полезные книжки, знаменитые рубакинские рассказы о великих и грозных явлениях природы, великих событиях разных времен и народов, делах в царстве животных и многое другое.

Дмитрий Гаврилович питал отвращение к самому понятию выгоды. Разорившись на издательской деятельности, он уехал из столицы и поселился в Харькове. Там его сын Николай и окончил перед самой Октябрьской революцией Политехнический институт. В первые послереволюционные годы молодой инженер работает в Донбассе и на Кавказе, а в конце 20-х годов окончательно оседает в Краснодаре. Здесь прошли все 30 с лишним лет его научной и педагогической деятельности, о которой многое могли бы рассказать тысячи его учеников.

Н. Д. Алексеев пользовался в институте огромным авторитетом. Маленького роста, слабого сложения, никогда не отличавшийся здоровьем, он был образцом энергии и неутомимости. Некоторые студенты побаивались его: он не знал снисхождения к лени и откровенно презирал бездельников. Будучи по сути дела уже стариком, Николай Дмитриевич вступил в Коммунистическую партию. Старый профессор так объяснял свое решение: он убедился, что партия объединяет не только самых сознательных, но и самых деятельных людей, и он хочет стоять с ними в одном строю.

Молодой гигант

Шерсть на Северном Кавказе и в Предкавказье собирали давно, однако крупная промышленность по ее переработке в Краснодаре до недавнего времени отсутствовала. В 1951 году вступила в строй первая очередь камвольно-суконного комбината, вторая же очередь, а именно камвольное производство, в 1956 году. Строительство ведется еще и сейчас. Краснодарский камвольно-суконный комбинат — гигант текстильной промышленности: на нем работает более 6 тысяч человек.

Специалист, показывающий нам цеха, рекомендуется как инструктор по производственному обучению школьников. Удивляемся, что за должность. Оказывается, одна из городских средних школ, перешедших на одиннадцатилетний срок обучения, прикреплена к комбинату. Ученики 11-го класса (мы видели главным образом учениц) 3 дня в неделю работают на производстве.

Кому не интересно узнать, как делается материал, из которого сшиты наши брюки? Мы с большим вниманием прислушиваемся к тому, что говорит экскурсовод, однако не везде нам удается что-либо услышать. Сильный шум до сих пор остается бичом некоторых текстильных цехов, в особенности ткацкого. Все же мы усваиваем кое-какие основы.

Главным сырьем служит мытая шерсть, поступающая сюда преимущественно из Невинномысска, Ставропольского края. В приготовительном цехе тюки шерсти и вискозного волокна растрясают и из них приготавливают так называемую «смеску». Работницы берут охапки волокна и бросают его в кучу, потом еще раз перебрасывают, пока не будет достигнута нужная равномерность. Для постороннего человека это довольно потешное зрелище: кажется, будто женщины поссорились между собой и потрошат друг другу матрацы с разноцветной набивкой.

Далее смесь поступает в машины, которые окончательно приводят ее в порядок. Затем смеска идет в аппаратный цех, на чесание. На приемную решетку чесальной машины смеска поступает сплошной бесформенной массой, но, проходя сквозь валики и барабаны с иголками, она выравнивается и сходит уже в виде «ровницы» — неплотной ленты, которая сматывается в катушки.

В прядильном цехе ровницу перематывают на шпули, имеющие форму усеченного конуса. При перемотке происходит натяжение, но лишь следующая операция — собственно прядение — придает нити прочность. В прядильной машине шпули, надетые на множество веретен, быстро вращаются, нить скручивается при помощи «бегунка» и снова наматывается на катушку.

Таков путь пряжи для суконных тканей. Камвольный поток гораздо длиннее. Для камвольных тканей применяется тонкая длинноволокнистая шерсть с добавлением не более 30 процентов искусственного волокна, а для некоторых тканей, как, например, бостона, одна чистая шерсть. Приготовленная смеска проходит длинный путь чесания на разного вида машинах. Ленту запаривают, прежде чем получить из нее ровницу, и только потом начинается прядение, тоже подразделенное на множество переходов. При каждой операции все больше очищается волокно, удаляются всякие примеси, увеличивается прочность и плотность нити.

Когда пряжа готова, из нее делается основа. С множества катушек тянутся нити на сновальные валики, и тут работница вручную продергивает нити через ремизки, создавая определенный порядок переплетения или рисунок. Затем смотанная основа заправляется в ткацкий станок, ремизки ходят вверх-вниз, открывая зев между нитями, и челноки снуют с бешеной скоростью, продевая в этот зев поперечную нить, или уток…

Когда все заправлено и запущено, ткачихам остается только похаживать и наблюдать за своими четырьмя станками. Но если что-то сделано без достаточной тщательности, то не успеваешь устранять обрывы. Впрочем, обрывы нити случаются и не по вине ткачих. Чтобы быстро ссучить оборванную нить, требуется большое искусство. Любо смотреть, как справляются с этой операцией опытные работницы: какое-то едва уловимое движение рук, пальцы мелькают молниеносно, как у фокусника, не верится, чтобы могло что-то произойти от этого мимолетного прикосновения — ан, глядишь, нить срослась, и станок работает дальше.

В первом году семилетки комбинат перешел на семичасовой рабочий день. Это огромное облегчение для текстильщиц, ибо труд их не шуточный. Здесь работают в большинстве молодые девушки, среди них есть совсем молоденькие, едва со школьной скамьи, а пожилые мастерицы, которыми так славна, например, московская «Трехгорка», здесь в меньшинстве — ведь и само предприятие совсем молодое. Впрочем, на комбинате много работает и мужчин, особенно в отделочном цехе и, в частности, в красильном производстве, которое, хотя у нас и не применяются ядовитые краски, все же относят к числу вредных.

Попадаем в отделочный цех. Никогда бы не подумал, что ткани, которые мы носим, нуждаются в отделке, по своей трудоемкости далеко оставляющей позади удельную емкость отделочных работ в любом производстве. Сколько здесь всяких машин, сколько операций и притом совершенно необходимых, чтобы придать ткани тот чистенький нарядный вид, к которому мы привыкли. Например, чтобы сделать ткань ворсистой, ее обрабатывают на ворсовальных машинах при помощи вращающихся барабанов, поверхность которых набрана из так называемых ворсовальных шишечек. Эти шишечки, соплодия растения ворсянки с упругими крючковатыми колючками, — незаменимый инструмент для получения ворса на шерстяных тканях. Прежде они ввозились из-за границы, а ныне под этой оригинальной технической культурой заняты тысячи гектаров в южных засушливых районах.

Суконного типа ткани проходят «сукование» на машинах-сукновалках. Это мокрая операция: ткань смачивают и тянут через валки, причем не в расправленном, а в скомканном виде, придавая ей плотность. Затем промывка, запарка, крашение, сушка, разглаживание — все это в особых машинах, хотя почти у всех главной действующей частью служат валки или барабаны.

Мы видим, как на специальном станке, заправленная в валки, медленно движется широкая лента камвольной ткани. А под ней во всю ширину ленты в длинной трубчатой горелке горит газовое пламя! Как тут было не закричать: «Смотрите, смотрите, что у вас делается! Сгорит товар!» Меня успокоили: проходя над пламенем, сгорают только ворсинки, чтобы ткань была глаже. Если по какой-нибудь неисправности движение ленты вдруг застопорится, пламя автоматически погаснет.

И после всех многочисленных отделочных операций, когда все выкрашено и выглажено, все лишнее сострижено, когда удалены последние случайно уцелевшие соринки или чужеродные волокна, ткань идет на разбраковку. Ее разматывают и тянут по наклонным столам со стеклянной матовой крышкой, под которой расположены источники света, и если браковщица заметит дефект, она беспощадно надрежет кусок длинными ножницами.

Наконец, ткань готова. В упаковочном цехе стоят столы шестиметровой длины, на них работницы замеряют куски. Потом куски взвешивают, ткань фальцуют вдвое на специальной машине и свертывают в рулоны, какие мы привыкли видеть в магазинах.

Вот скольких трудов стоит изготовить для нас эти драпы и трико, которые нам так часто бывают нехороши то тем, то другим…

За обедом в гостинице я разговорился с одним товарищем, приехавшим по текстильно-торговым делам в командировку.

— Зачем это нужно, такой огромный комбинат, — сказал он. — Вот смотрите, на западе: что ни сезон, то новые красивые ткани! Потому что у них мелкие фабричонки. Придумали новый сорт, раз-раз, перестроили и пошло. А у нас попробуй-ка поверни такую громадину…

Мысль была как будто бы та же, которую я сам высказывал по поводу гигантов сельскохозяйственного машиностроения. Но только по логической форме. А по сути я не согласился с моим собеседником. Судить о том, какая форма целесообразнее в текстильной промышленности, больших комбинатов или мелких фабрик, надо не с позиций мучеников моды, а исходя из здоровых экономических соображений. Одно дело машины, нужные для повышения продуктивности и экономичности сельского хозяйства, — другое дело ткани, которые мы только потребляем.

Надо понимать, что великое разнообразие и модная пестрота, которую мы наблюдаем в буржуазном мире (и почему-то усиленно тащим к себе), проистекает отнюдь не из реальных потребностей людей. В погоне за наживой в горячке конкуренции капиталист подсовывает падкой на сенсацию толпе все новые и новые соблазны и так выкачивает денежки. Я не говорю о действительных достижениях зарубежной легкой промышленности, об удобной практичной одежде и новых синтетических материалах — они заслуживают внимания и признания. Но когда я встречаю людей, завидующих петушиным нарядам и гвоздикам вместо каблуков, мне хочется посмотреть — а нет ли у них хвоста?

И вообще противно, когда без конца кивают на запад. Да черт с ними, пускай хоть на голове ходят. Дайте мне добротную ткань, сшейте изящно и скромно, дайте крепкие по ноге ботинки, и пусть я буду похож на каждого третьего из своих сограждан — мне это милее, чем походить хотя бы на одного из модничающих болванов, которые не знают более высоких ценностей, чем свои несчастные тряпки.

Кубанская нефть

Лет сто с лишним назад таманские казаки черпали нефть из колодцев и продавали ее «цебарками» (ведрами) на базаре. В районе станицы Апшеронской, близ Майкопа, — как пишет Ф. Навозова в своей книге «Краснодарский край», — «добытую нефть кипятили в котлах, а всплывший мазут сливали в бочки, и продавали для смазки колес, развозя его по станицам и хуторам».

Промышленное освоение кубанских нефтяных богатств началось в 60-х годах прошлого века. Первая в России нефтяная скважина была заложена в долине речки Кудако неподалеку от станицы Крымской. Вскоре запах нефти привлек на Кубань иностранный капитал. Разработка велась хищнически, капиталисты торопились снять сливки, словно чуяли, что недолго осталось хозяйничать.

В десятилетие с середины 20-х до середины 30-х годов ведущим районом нефтедобычи был Майкопский, вернее нефтеносные площади юго-западнее Майкопа: Апшеронск — Хадыженск — Нефтегорск. В конце 30-х годов центр тяжести сместился на запад, в район первых промышленных опытов. После второй мировой войны вперед выдвинулся центральный Ильско-Холмский район вокруг поселка Черноморский.

В целом полоса выявленных нефтяных месторождений тянется вдоль подножий Кавказского хребта — от Нефтегорска до Крымска, затем описывает извилину к северу и снова поворачивает на запад, к району Темрюка. Этот северо-западный участок, богатый не только нефтью, но и газом, считается в настоящее время наиболее перспективным.

Газ, в больших или меньших количествах, следует за нефтью повсеместно. Часто случается так: бурят на нефть, находят газ. Но есть особые, не связанные с нефтью месторождения природного газа. Важнейшие из них находятся на севере края: это Каневское (у станицы Привольной, к западу от райцентра Каневской) и Ленинградское (у хутора Куликовского, к востоку от райцентра Ленинградской). Они-то и наполнят газопровод, который идет на Серпухов и там соединится с Московским кольцом. Слившись с саратовским и ставропольским потоками, этот газ продолжит свой путь на Ленинград. Так станица Ленинградская оправдает свое название, и будущие топонимики докажут, что отсюда-то оно и происходит… Экономисты подсчитали, что поданный по этому газопроводу газ заменит по сумме калорий весь подмосковный угольный бассейн.

В самом Краснодарском крае газовым топливом, главным образом за счет попутного газа, обслужена теперь почти вся промышленность, не только крупных городов, но и небольших центров. А ведь еще совсем недавно, до самой реформы управления промышленностью и строительством 1957 года, попутный газ на нефтяных промыслах попросту сжигали, пуская на ветер миллионы рублей.

Краснодарский нефтеперегонный завод был построен одной иностранной фирмой незадолго до первой мировой войны. Разумеется, еще в первые пятилетки он подвергался реконструкции, а после Отечественной войны был по сути дела построен заново. Однако, хотя предприятие и оснащено новым оборудованием, оно не может служить образцом современных достижений в нефтепереработке. Перерабатывая кубанскую нефть, известную высоким качеством, завод выдает нефтепродукты 9 видов; это очень мало по сравнению с номенклатурой продукции новейших заводов, которые могут выдавать до 200 наименований.

Нефть, поступающая по нефтепроводам с промыслов, уже прошла там предварительную очистку, однако здесь она снова очищается, отстаиваясь в огромных цистернах, а из этих резервуаров подается на перегонку в дистилляционные установки. Сначала она проходит по длинной цепи трубчатых теплообменников, собственно только для нагрева. Дело как будто нехитрое. Но задача состоит в том, чтобы этот процесс был как можно более экономичным: в теплообменниках используется тепло уже нагретых встречных потоков нефти.

Далее нефть еще больше разогревается в газовой печи и уже в парообразном состоянии поступает в дистилляционную колонну, по виду напоминающую небольшую домну. Здесь, соответственно разным точкам кипения различных фракций, на различных ступенях этой высокой пышущей жаром колонны из нефтяных паров отбираются светлые продукты.

То, что осталось после перегонки, направляется на крекинг — расщепление. Крекинг-батареи тоже состоят из печей и колонн, но жар здесь настолько велик, что трескаются сами молекулы. Благодаря этому из более тяжелых фракций дополнительно образуются более легкие, которые опять-таки конденсируются на различных уровнях колонны, а остаток идет в битумную батарею, откуда выходят уже более тяжелые продукты.

Завод удивительно красив. Батареи, колонны — они выглядят на отдалении, как башни сказочных замков, не тяжелых, мрачных, из рыцарского средневековья, а легких, изящных, в восточной традиции, и переплетения бесчисленных труб окружают их ажурным узором.

Территория вся в зелени, между сооружениями, железнодорожными путями и оградой растут плодовые деревья, в углу двора раскинулся даже небольшой виноградник. Раньше у завода была котельная: нагревы совершались при помощи пара. Теперь все кругом переведено на газ, и котельная ликвидирована. Но не ломать же здание! Бывшую котельную превратили в отличный спортивный зал. Одна беда: людей на заводе мало — нефтепереработку наравне с многими отраслями химии и пищевой промышленности можно назвать «производством без людей», и зал часто пустует.

Заканчивая обход, мы идем вдоль железнодорожной колеи по территории завода. Длинной вереницей выстроились вагоны-цистерны. Сейчас подача вагонов неплохая, но бывают затруднения. А железная дорога совнархозу не подчинена, возникают трудноразрешимые конфликты… Да, приходится уже думать о том, чтобы гнать по трубопроводам не только нефть и газ, но и некоторые жидкие нефтепродукты.

Дорога в Новороссийск ведет мимо нефтепромыслов. Между станицами Ильской и Абинской вышки тянутся почти непрерывным лесом. Обычно скважина от скважины располагается на расстоянии 100—200 и 50 метров, в зависимости от мощности нефтеносного пласта. Но у станицы Ахтырской у самой дороги мы видим сущее столпотворение вышек: они стоят по три в ряд вплотную друг к другу. Впоследствии нам объяснили, в чем тут дело. Нефть находится под самой станицей и чтобы ее взять, не разрушая это крупное поселение, под разными углами были пробурены наклонные скважины, сходящиеся к одной небольшой площадке.

Повернув за Ахтырской влево, мы попадаем на нефтепромысел № 1 управления «Абиннефть». Продолговатое здание конторы, несколько одноэтажных домиков, гараж и кругом все те же вышки. Никакой нефтяной экзотики. «Черное золото» не только не заливает землю, им даже и не пахнет. Давно прошли времена, когда нефть выпускали на землю, а потом подбирали из резервуаров. Теперь она попадает в трубу, фильтруется и перепускается в магистральный нефтепровод, ни разу не показавшись наружу.

В Краснодаре мы расспрашивали одного инженера, удастся ли нам увидеть нефтяной фонтан, вроде того петушка над вышкой, каким обозначаются месторождения нефти на картах полезных ископаемых. Инженер ответил: «Надеюсь, что нет». Поэтому, если вы прочтете в газете, что где-то «забил мощный нефтяной фонтан», не понимайте в буквальном смысле: его наверняка заключили в трубу.

Начальник нефтепромысла Павел Челпанов, предупрежденный о нашем приезде, охотно знакомит нас со своим хозяйством. Но прежде познакомимся с ним самим. Это человек лет тридцати с небольшим, высокого роста и могучего телосложения, истинный геркулес. Левую руку он осторожно носит на перевязи. Несчастный случай? Да, вроде этого, только не на работе… Недавно играли в баскетбол с командой соседнего промыслового управления, ну вот, упал неудобно…

— Значит, вы спортсмен?

— А как же! У нас тут спорт очень в почете.

В новом поселке нефтяников Ахтырском, чуть дальше за станицей, лучший в крае плавательный бассейн, превосходный стадион и 12 футбольных команд. В поселок этот мы потом заехали — он белый, весь в зелени, чистенький, благоустроенный, архитектурно выдержанный в едином стиле и очень большой — настоящий город.

Но мы еще не кончили знакомиться с Павлом Ивановичем. Хотя он и начальник, мастера и рабочие обращаются с ним по-свойски. Да и может ли быть иначе? Потомственный нефтяник, он с юных лет работал на промыслах, окончил техникум, а потом без отрыва от производства получил высшее образование.

Весело шагаем на один из участков. По пути уточняем некоторые понятия. То, что в обиходе называют «вышка», в технике именуется «эксплуатационной полувышкой». Высота ее 24 метра. А «вышкой» называется разведочная буровая установка, которая имеет высоту 40 метров. Одну такую вышку мы видели по пути из Краснодара неподалеку от Ильской. Там работает мощный буровой станок, сверху насаживаются все новые и новые трубы, и бур все глубже уходит в недра.

А здесь вышка служит только для ремонта скважины. Когда скважина забивается, обсадные трубы вынимают при помощи блока, прицепленного за вершину вышки, прочищают и ставят на место.

До войны еще применялись деревянные вышки, теперь их делают только из железных труб. Говорят, что вышки — это уже пройденный этап. Где-то, будто бы в Японии, предпочитают подводить к каждой скважине асфальтированную дорогу, и когда нужен ремонт, подвозят вышку в разобранном виде. Не знаю, действительно ли это более рационально. Все зависит от стоимости дороги и от долговечности скважин. Вышку после отработки скважины можно перевезти на другое место, а дорогу нет. Впрочем, предоставим судить специалистам…

При фонтанном способе добычи, когда подземное давление само вытесняет нефть, кроме труб и вышек, не нужно больше никакого оборудования. Когда нефть залегает в древних плотных породах, скажем в известняках, как, например, в Татарии, можно обходиться даже без обсадных труб. Но здесь возраст нефтеносных пластов относительно молодой — начало третичного периода, палеоген. Нефть не только залегает в песке, но и смешана с ним. Кстати, нефтяники не говорят «нефть в песке», они говорят «песок в нефти».

Для того чтобы поднять нефть из глубины, применяются глубинные насосы, оборудованные так называемым «станком-качалкой», до минимума сокращающим расход энергии на приведение насоса в движение. На длинном рычаге-балансире надет груз; при холостом опускательном движении поршня груз поднимается, а при рабочем ходе падает вниз, помогая мотору. Всюду-всюду рядом с вышками стоят эти станки-качалки и мерно колеблются их балансиры — вверх-вниз, вверх-вниз, как будто какое-то добродушное и флегматичное чудовище качает головой.

Мы приходим на участок, вернее, на его командный центр. Тут несколько маленьких белых домиков, в которых размещены диспетчерская, нарядная (как на шахте, помните?), раздевалка и — баня! Основной кадр на нефтепромыслах составляют ремонтные бригады. Им-то, имеющим дело с трубами, испачканными нефтью и забитыми нефтеносным песком, в первую очередь и необходимо это учреждение. Территория вокруг домиков чисто прибрана, разлинована дорожками, украшена цветниками и обнесена легкой оградой. Ворота и калитка сделаны из труб и вообще трубы здесь самый распространенный материал; из них делают даже столбы телефонных линий. У нефтяников, настрадавшихся в свое время от грязи, теперь развился особый вкус к порядку и благоустройству. Как и краснодарские нефтеочистители, рабочие нефтепромысла на своих производственных территориях понемногу разводят виноград.

Мы в диспетчерской первого участка. Небольшая комната уставлена приборами. Диспетчер подходит к аппарату с экраном, поворачивает рычажок, и экран озаряется синеватым полем, по которому яркая звездочка с потрескиванием чертит замысловатую ломаную линию. Диспетчер видит, что глубинный насос, на котором установлены датчики усилий и пути, работает нормально.

Нас приглашают к окну, и мы убеждаемся в том, что насос действительно работает. Это немножко забавно и напоминает известный телефонный разговор из кинофильма «Волга-Волга». Но дело в том, что динамоскоп и вся аппаратура для дистанционного управления только что получены и осваиваются. Когда стадия освоения успешно пройдет, новая техника будет распространена на все скважины и намного облегчит контроль за их действием.

В заключение мы идем к вышке, где работает бригада подземного ремонта. Очистка скважины закончена и теперь надо снова опустить в нее трубы. Работа идет по новой технологии. Раньше трубы, вынутые из скважины, складывались возле вышки. Это была очень хлопотная операция — положить их и снова поднять. Теперь трубы, равно как и штанги глубинного насоса, не кладут, а поднимают и подвешивают в вертикальном состоянии внутри вышки. Разборка и сборка намного ускорились. Развинчивает и свинчивает трубы небольшой остроумный механизм АПР-2, что означает «автомат подземного ремонта». Подъему и спуску помогает быстроходная лебедка, установленная на тракторе.

Слаженно действует бригада: один вверху заправляет трубы в зажим подъемного устройства, двое внизу подталкивают нижний конец трубы в зев АПР-2 и подают команды машинисту лебедки. Рабочему нужна не столько сила, сколько сноровка и сообразительность. И слесари уже с иным, хозяйским вниманием присматриваются к машине, они умом поднялись над нею, и каждый день и час работает пытливая мысль: а нельзя ли тут еще что-нибудь усовершенствовать?

Пожав богатырскую руку Павлу Челпанову, с которым мы к концу нашего визита были уже на ты, продолжаем наш путь на запад.

Снова видим море

Дорога плавно, как по волнам, бежит с холма на холм, а слева, на юге, вздымаются отроги Кавказа. Бугрятся пологие предгорья, дымчато-бурые от поблекшей травы, курчавятся лиственным леском, который издалека кажется совсем низеньким и плоским, словно лепешки лишайника. Минуем Крымск с его гигантским консервным комбинатом и поворачиваем к югу.

Теперь дорога идет через горы. Убором им служит сейчас желтеющая листва дубрав… Конечно, это вам не Военно-Грузинская дорога. Высоты Маркотхского хребта, как называется самый западный отрезок Главного Кавказа, достигают тут всего-то 600 метров. Но и здесь есть дороги-серпантины, и отвесные кручи с обнажениями пластов, местами почти вертикальных, и обрывы у самой обочины, головокружительные с непривычки.

Сначала дорога тянется долиной речки, притока Кубани, постепенно взбираясь все выше по ее левому борту. Справа одна за другой открываются миниатюрные суходольные ложбинки с кудряшками дубняка по краям и гладкой, слегка наклонной луговинкой посередине. Они такие уютные, эти ложбинки, а воздух так чист и прозрачен, а небо так голубо… Но впереди море, как можно не торопиться к нему?

Подъемы все круче, дорога все извилистей, и мы уже начинаем привыкать к горному стилю езды: на внешних поворотах, огибающих выступы, надо прижаться к правой стороне, чтобы не помешать встречной машине, которую не увидишь и не услышишь, пока она не выскочит на тебя из-за горы, а на внутренних надо притормозить, чтобы не промахнуться мимо узенького моста, проложенного через ущелье метров в полсотни глубиной.

Километров двадцать не доезжая Новороссийска, появляются огромные каменные карьеры — разработки мергелей — и цементные заводы. На перевале — скромный обелиск, дань памяти нашим братьям, которые легли в эту землю, отвоеванную ими у врага. А внизу долина необозримой ширины. В ней как будто целая страна — и поля, и луга, и селения, и железная дорога жмется к гористому склону, и катится по ней кажущийся игрушечным с высоты состав, исчезая в тоннелях…

Далеко-далеко, где туманная дымка, равнина суши будто бы переходит в морскую гладь, но видение смутно, неопределенно, и вы едете дальше, томимые предвкушением встречи.

Однако Новороссийское шоссе обманывает наши ожидания. Оно не похоже на крымские дороги, будто нарочно проложенные так, чтобы путника за каким-то крутым поворотом подстерегал внезапный и сразу огромный, оконтуренный выпуклой дугой горизонта исполинский голубой глаз земли — море, так незаслуженно названное Черным. Здесь море скрыто от вас до самого города, и даже там, проехав по главной улице добрый километр, вы видите сначала всего лишь широкую бухту и горы на противоположном берегу.

Но все же вы знаете: это море, ему нет края, по нему из дальних стран пришли корабли, что стоят вон там у причалов, оно живет своей, ему одному доступной жизнью всеутешающего покоя и всегромящих бурь…

Город расположен подковой вокруг бухты. По восточную ее сторону — цементные заводы, мимо них идет дорога в Геленджик и дальше на Туапсе и Сочи. Из труб заводов непрерывно валит серовато-белый дым (впрочем, «дым» — это название условное, а что тут действительно валит, мы узнаем позже).

Порт находится в глубине мешка Цемесской бухты. В самой восточной его части сосредоточены цементные пирсы. Новороссийск не только один из главных центров производства цемента, но и крупнейший порт по его вывозу. Далее вдоль берега размещаются торговый порт, пассажирский, лесной. Конечно, Новороссийский лесной порт не идет в сравнение с Архангельским по объему своих грузовых оборотов, но все же ему принадлежит важная хозяйственная роль. Через него вывозят особо ценные сорта древесины, добываемой в горах и предгорьях Кавказа, — дуб, бук, самшит и тис. Порядок в порту такой же, как в Соломбале: те же домики-штабеля, те же улицы между ними, только все в уменьшенном масштабе. Однако и здесь можно увидеть автомобиль на ходулях — автолесовоз.

Жилая и деловая часть города расположена на западной стороне бухты. Обычно приморские города в гористой местности вытянуты вдоль побережья, их главные улицы проходят внизу, а остальные концентрическими ярусами взбираются все выше в горы. Такова в принципе и структура Новороссийска, однако горы вокруг него невысоки и пологи, особенно на западе, поэтому классического амфитеатра он не образует. В отличие от некоторых приморских городов и курортов Крыма, где набережная служит главной улицей, в Новороссийске, как, впрочем, и в большинстве городов Кавказского побережья, главная улица проходит отступя от моря один или два квартала. Она широка и красива, эта улица, с ее многоэтажными домами, магазинами и отличной вместительной гостиницей. Все здесь воздвигнуто на месте послевоенных руин.

В Новороссийске мне приходилось бывать года два с половиной назад. С тех пор город изменился до неузнаваемости. Именно в эти годы закончилось его восстановление, достроены лучшие здания, благоустроены улицы. У набережной разбит широкий сквер, в центре которого горит неугасимый огонь, пламенеющий памятник жертвам исторических боев… Хотя город и не курортный, он стал привлекательным и нарядным, под стать знаменитому Сочи.

Но самое поразительное не в этом. Раньше в Новороссийске на всем лежал слой белой пыли — неизбежного, казалось, спутника цементного производства. Она покрывала крыши домов, тротуары, листья деревьев. В сухую погоду малейшее дуновение поднимало ее в воздух, а ветры в Новороссийске не редкость, и она забивала вам ноздри, от нее першило в горле… И вдруг пыли не стало. Я нарочно присматриваюсь ко всяким поверхностям, трогаю пальцем зелень — изредка обнаружишь едва заметный налет. А ведь раньше трудно было пройти, чтобы не испачкаться! Что же произошло? Постараюсь выяснить, когда пойду на цементные заводы.

Новороссийский цемент

Цементная промышленность стоит на первом месте в экономике Новороссийска и его ближайшей округи. У нее есть своя история, в которой немало героических страниц. Недаром новороссийским цементникам посвятил Федор Гладков свой знаменитый роман.

Старейший цементный завод, носящий ныне имя «Пролетарий», был основан в 1883 году. Вскоре рядом возник другой завод — сырья было в достатке. Тут заводчики смекнули, что может присоединиться и третий! Они скупили всю землю на побережье, стали там помаленьку вести виноградарство и садоводство, но в общем землю использовали кое-как, ибо основной целью было не допустить конкурентов. Но и те не дураки, они стали строить заводы в горах, сложенных такими же мергелями. Так появились цементные заводы вдали от моря — в Гайдуке, Верхне-Баканском и других пунктах. Однако эти заводы были слабее и менее удобно расположены. Некоторые из них по нерентабельности закрылись.

Ныне существуют четыре завода — два в Новороссийске и два в горах по дороге к нему. Они объединены комбинатом, в руках которого находятся еще два шиферных завода, а также добыча строительных материалов и мергеля, то есть сырья для производства цемента.

Цемент можно получить из различного материала, содержащего окислы кальция, кремния, алюминия, железа и магния. Но лучшими являются мел и мергель — первый из-за легкости размола, а второй благодаря природному содержанию почти в точности того состава, который нужен в цементе: при выработке цемента из мергеля требуются лишь минимальные добавки.

Новороссийский комбинат производит больше цемента, чем Индия, в мировой таблице он стоял бы где-то рядом с Италией и Японией. Новороссийск дает 60 процентов всесоюзного экспорта цемента, но доля этого экспорта в продукции комбината составляет всего лишь 6—7 процентов. С завода «Пролетарий» цемент по пневмонасосным трубам идет прямо на цементные пирсы.

Новороссийские заводы «Пролетарий» и «Октябрь» — крупнейшие в группе. Во время войны оба они были разрушены: линия фронта проходила как раз между ними. «Пролетарий» восстанавливался в старых контурах, но «Октябрь» решено было строить по совершенно новому проекту. В результате получился новый завод, оснащенный самым современным оборудованием и работающий по самой совершенной технологии.

На него-то нам и рекомендует направиться главный инженер комбината, с которым мы беседуем. Но прежде чем уйти, я спрашиваю, почему в городе стало значительно меньше пыли.

— Ах, меньше все же? — переспрашивает инженер с улыбкой.

— Да, заметно меньше, — подтверждаю я. — Вот, правда, белый дым из труб как валил, так и валит… Может быть, просто ветер сейчас не в ту сторону?..

— Нет, ветер нам мало помогает, — смеется наш собеседник. — Мы действительно поставили фильтры. А дым, который вы видите, вам только кажется, что он не изменился. Дело в том, что во вращающиеся печи поступает жидкая масса, а выходит из них обожженный продукт — клинкер. В процессе обжига вода испаряется, и пар идет в трубы. Так что наши трубы всегда будут «дымить» белым, даже если пылевых частиц в этом «дыме» совсем не будет. Но пока они все-таки есть, и, к сожалению, еще в немалом количестве.

— Никто до сих пор специальными фильтрами для цементной промышленности не занимался, — продолжает он, — и нам пришлось обойтись пока электродными фильтрами, применяемыми для настоящих дымов, например, на электростанциях, где топят угольной мелочью. Но ведь характер частиц другой — там они пластинчатые, а у нас шарообразные. Все же удается улавливать много пыли, которая возвращается в производство, — да, фильтры это не только борьба за чистоту воздуха, но и борьба с утечкой материала… Однако электрофильтры нас не удовлетворяют, и жителей города, разумеется, тоже. Мы хотим улавливать весь вынос, а жители — дышать совершенно чистым морским воздухом, как на курортах. Сейчас мы разрабатываем способ применения так называемых циклонов, а в дальнейшем надеемся, что научно-исследовательские и проектировочные учреждения создадут наконец специальный фильтр для цементной промышленности.

Завод «Октябрь» нам показывает молодой диспетчер Надежда Прокофьевна. Сырьевой цех — вон там, говорит она и смотрит не вверх, а на нас… Да, конечно, мы не пойдем туда. Просто грех было бы таскать по горам это хрупкое, нежное создание. Тем более, что мы представляем себе, что там происходит, ибо еще свежи впечатления от Студеновского карьера.

Из карьера камни попадают в дробилку. Грубо измельченный в ней материал идет по транспортеру в шаровую мельницу, где истирается железными ядрами внутри вращающегося барабана, а оттуда в цех сырого помола.

Здесь мельницы тоже представляют собой огромные продолговатые вращающиеся барабаны. В них поступает размолотый мергель, необходимые примеси и вода. В цехе не видно людей, только ремонтники хлопочут вокруг одного из агрегатов.

В отдельном помещении, за стеклянной перегородкой, находим дежурного машиниста Георгия Семеновича Антонова. Он уже немолод, голова с обильной проседью, на худощавом лице веточки морщин. С гордостью показывает Георгий Семенович свое хозяйство: большой стенд с приборами, отражающими и записывающими весь режим работы по каждому агрегату — расход воды, расход массы и ее плотность. Надо изменить — пожалуйста, чуть довернул пуговку прибора-регулятора, и расход увеличится или уменьшится. Старый машинист заводит меня с другой стороны, открывает задние стенки приборов, объясняет их устройство. А мне не до приборов, я любуюсь самим машинистом.

Сколько лет он провел в этом цехе, крутил рукоятки, налегал на рычаги, брал на ощупь тяжелую мокрую серую массу, сколько раз ломило косточки, когда приходил домой… И вот он толкует про приборы, с которыми успел подружиться, познал их до тонкости, до возможного каприза, и пользуется ими так же верно, как своей рабочей рукой. Да ведь это без малого инженер!

— А давно ли ввели эту технику? — спрашиваю.

— Да вот скоро год как. Этот год у нас выдался счастливый: на газ перешли — это раз, на автоматику — два, а третье — на семичасовой рабочий день с новой системой оплаты.

— Ну и как? Вы ведь и раньше машинистом работали?

— И раньше. Да что и говорить, работа стала во много раз легче, приятнее, имеешь дело с одними приборами, а заработок повысился.

Из мельниц раствор, или «шлам», поступает в резервуары, размером и формой похожие на спортивный плавательный бассейн. Вдоль бассейна непрерывно движется взад-вперед автоматически действующая мешалка — дойдет до конца и обратно. Мешалка — это большой пропеллер, почти во всю ширину бассейна, а механизм, вращающий его, помещен посреди передвижного моста, подобного мостовому крану. Таким образом, шлам всегда хорошо перемешан и в любой момент может быть подан по трубам в питательные устройства вращающихся печей. Вот и мы наконец попадаем к печи.

Вращающаяся печь для обжига цемента, какую мы видели, это ни с чем не сравнимый колосс. Она цилиндрической формы, диаметр ее относительно не так уж велик — 3,6 метра, но длина огромна — 150 метров! Такая вот гигантская труба имеет несколько стальных ободов, которыми она опирается на ролики, установленные на массивных железобетонных фундаментах, и медленно вращается. Во вращение ее приводит редукторный механизм, размещенный посередине печи. Сам корпус печи склепан из толстой котельной стали, а внутри она выложена огнеупорами. Положение печи не горизонтальное, а с уклоном в 4 градуса.

В верхней части вращающейся печи, куда загружается шлам, температура не так уж высока. Но чем ближе к нижнему концу, откуда происходит дутье и где вываливаются спеченные шарики цемента — клинкер, тем жар все сильнее и сильнее. Наша проводница спрашивает, где пойдем — низом или верхом, по железным мосткам, проложенным на уровне лечи; предупреждает, что верхом будет жарко.

— А где бы вы пошли, если бы не мы? — задаю деликатный вопрос.

— Ну, я-то всегда хожу верхом, — отвечает Надежда Прокофьевна.

Раз так, какие могут быть разговоры. Однако по мере того, как мы приближаемся к горячему концу, я начинаю понимать, что предупреждение было не напрасным. Стараюсь не подавать вида, но жар от огромного, медленно вращающегося вала такой, что если бы не «нежное создание», как ни в чем не бывало шагающее впереди меня, я, наверное, повернул бы обратно. Перед самым концом Надежда Прокофьевна начинает прикрывать лицо руками, мы с великой радостью следуем ее примеру. Но и это мало помогает, печь палит руку, и кажется, сейчас запахнет жареным…

Наконец, мы «смелым броском», как писали военные корреспонденты, преодолеваем последний отрезок и заходим к топке с тыла. В топку можно заглянуть через синее стеклышко. В ней бушует газ, создавая в нижнем конце температуру в 1500°, которая на протяжении 150 метров понижается до 300°. Переход на газовое дутье был огромным благодеянием. Когда работали на угле, его приходилось предварительно размалывать. Сколько это приносило дополнительной пыли и грязи!

Процесс обжига завершен. Он происходил в несколько стадий: жидкая масса, медленно стекая по 4-градусному уклону и переваливаясь во вращающемся тоннеле, отдавала влагу, постепенно густела, высыхала, крошилась, спекалась в горошины. Остается их остудить, размолоть, и цемент готов. Пневмонасосы доставят его на склад, а оттуда он, тоже пневматическим способом, будет погружен в специальные вагоны.

Новороссийский цемент славится своим высоким качеством. Люди, добывающие его, — участники десятков важных строек семилетки.

Под южным солнцем

Кто не слышал об Абрау-Дюрсо? Этот центр производства «Советского Шампанского» и некоторых других изысканных вин известен во всем мире. Сюда ежегодно приезжают массы экскурсантов и с большой охотой наведываются высокопоставленные иностранные гости.

В Абрау-Дюрсо ведет живописная горная дорога. Едем довольно широкой долиной, травянистой и поросшей невысоким дубнячком. Удивляемся, как много еще в этом благодатном крае свободных земель — возделанные участки в долине попадаются редко, населенность самая незначительная. Но вот с перевала открывается вид на водное зеркало, замкнутое в межгорной котловине. Местные патриоты не напрасно называют его «Новороссийской Рицей». По обе стороны узкого, вытянутого с севера на юг озера прямо из воды круто встают горные склоны. Озеро называется Абрау, речка, впадающая в него с севера, называется Дюрсо — таковы слагающие названия комбината и его поселка.

С северо-восточной стороны, где горы более пологи, по их уступам широко раскинулись виноградники, усеянные тучными спелыми гроздьями. Работницы, вооруженные пружинными ножницами-секаторами или острыми ножами, срезают виноград и осторожно складывают его в корзины. Здесь выращиваются лучшие винные сорта «пино», из которого делают шампанское, «рислинг», «каберне», «алиготе» и другие, а также несравненные столовые сладкие сорта «чауш», «шасла» и «изабелла». Площади под виноградниками исчисляются тысячами гектаров.

На восточной стороне озера в извилине берега примостился поселок виноделов. Обликом своим он напоминает курортный городок. В нем есть и небольшой парк с живописными скалами и беседками, есть зрелищные залы на вольном воздухе и кафе. Но главное, конечно, не в этом.

Поселок размещен в основном на горе, а под горой, на маленьком пятачке приозерной низменности, притаились корпуса двух винных заводов. Они старинной постройки или выглядят такими, от них веет загадочностью и волшебством. Но здания относительно невелики, где же там можно развернуться? Ведь Абрау-Дюрсо выпускает миллионы литров шампанского, «рислинга», «Абрау-Каберне» и других вин. Оказывается, подвалы, основная, самая обширная и ответственная часть винодельческих хозяйств, расположены — где бы вы думали — под поселком. Они врублены в скалу. Они громадны и широко разветвлены, это целый лабиринт, целый подземный город…

Не стану описывать технологии винного производства — она предельно проста и в то же время неуловима. Каким техническим приемом объяснить появление тех неповторимых качеств, сладости, солнечной свежести и аромата, благодаря которым у людей родилось представление о «божественном нектаре»? Не стану описывать также вкусов и запахов, которые характеризуют содержимое подвалов Абрау-Дюрсо — я пощажу нежные чувства читателя. Я только провозглашу вслед за легионом моих учителей: да сгинет пьянство, да здравствует вино!

Затем мы побывали еще в одном виноградарском хозяйстве. Немного к югу от Новороссийска, где в море вдается небольшой мыс под названием Хако, расположен совхоз «Малая земля». До войны он назывался «Мысхако», и вина этой марки были широко известны в стране.

Новое название связано с героическим подвигом черноморцев-десантников, которые овладели в феврале 1943 года юго-западным берегом Цемесской бухты и на протяжении 200 дней удерживали его, отражая непрерывные контратаки врага, а потом вместе с основными силами перешли в наступление и освободили Новороссийск. Совершая ночные рейсы на противоположный берег бухты, находившийся в руках советских войск, герои-десантники говорили, что едут на «Большую землю», а свой крошечный плацдарм называли «Малой землей». В память о подвиге воинов-черноморцев совхоз и получил это имя, ставшее легендарным. По дороге к совхозу на берегу моря у знаменитой косы, где происходила высадка десанта, сооружен памятник героям.

Виноградники «Малой земли» уже вчетверо превосходят довоенную площадь совхоза «Мысхако», а к концу семилетки они вырастут еще почти вдвое. Здесь собирают богатые урожаи высокосортного винограда. Горячая пора уборки в самом разгаре. Резчицы неутомимо стригут кусты, наполняют корзины…

К небольшому совхозному заводу одна за другой подъезжают автомашины. Виноград из корзин вываливают в бункера, специальная машина отделяет ягоды от «гребней», а транспортер переносит их под пресс. Особый механизм выносит выжимки, идущие затем на производство спирта, а сок, или «сусло», по стеклянным трубопроводам отправляется в соседнее здание, где в несколько рядов стоят высокие «емкости» из бетона. И здесь полная механизация.

Завод выпускает виноградный сок, затем полуфабрикат, так называемый «виноматериал» для винных заводов, и столовые вина смешанных, немарочных сортов. На юге их ни во что не ставят, а мы находим весьма даже недурными.

Площадь под виноградниками в Краснодарском крае в ближайшем будущем должна достигнуть 300 тысяч гектаров. С каждым годом разрастаются плантации — и здесь, в приморской полосе, и в северных предгорьях Кавказа, и в степных районах, и особенно на Тамани. Все больше и больше получает народ винограда, этой чудесной ягоды, дара южного солнца, приносящей людям здоровье, веселье и радость.

Прощаясь с Новороссийском, мы постояли на набережной, полюбовались бухтой, судами у причалов, белым дымом над трубами заводов (теперь мы знали, отчего он бел) и посидели молча на скамейке в сквере, где горит вечный огонь. Он напомнил нам о героической истории этого города…

В декабре 1905 года революционный пролетариат Новороссийска сверг царских чиновников и передал власть Совету рабочих депутатов. Образовалась Новороссийская республика. Были созданы вооруженные рабочие дружины и милиция. Совет обложил буржуазию высоким налогом и организовал помощь безработным. Революционная власть просуществовала около двух недель.

В конце 1917 года, когда на Кубани еще свирепствовала контрреволюция, Новороссийск установил у себя Советскую власть. Красногвардейцы Новороссийска сыграли важную роль в разгроме контрреволюционного кубанского правительства. Здесь, в Цемесской бухте, по приказу Советского правительства был затоплен Черноморский флот, чтобы он не лопал в руки врагов революции. Когда позднее Новороссийск был захвачен деникинскими войсками, одним из главных центров партизанского движения был поселок Абрау-Дюрсо. Виноградари и виноделы вместе с рабочими цементных заводов в феврале 1920 года захватили Новороссийскую тюрьму и освободили заключенных…

И наконец — Отечественная война. Стойкая оборона под стенами города, героическая эпопея «Малой земли», штурм Новороссийска и изгнание врага… Таковы этапы боевой и революционной славы. А за ними — самоотверженный труд на восстановлении разрушенного хозяйства и нынешний штурм высот коммунистического труда..

В Новороссийском горкоме КПСС, куда я явился с рапортом о завершении нашего путешествия, с некоторым недоумением отнеслись к моему заявлению о том, что я собираюсь описать только цементную промышленность и виноградарство в округе. А машиностроительные заводы? А порт? А самый совершенный в стране шиферный завод? А учебные заведения? А памятные места? Это была благородная обида, и я глубоко согласен с тем, что Новороссийск мог бы дать материал не только для обширной главы, во и для целой книги.

Но разве только он один? Не боясь преувеличить, с уверенностью говорю, что города и села нашей великой Родины — это неисчерпаемая россыпь интереснейших книг, это сотни и тысячи ненаписанных повестей и романов. Только мы почему-то все ждем кого-то, кто бы приехал, да написал… Я от души посоветовал товарищам в Новороссийске взяться да и создать книгу о своем героическом городе.

Ранним утром наш верный газик резво завертел колесами. Похоже было, что он почуял: дорога ведет домой.

1959—1960 гг.

Краснодар утопает в зелени.

Осенний парк в Краснодаре.

Они ждут своей очереди…

…чтобы превратиться вот в такие туши.

К 42-й годовщине Октября Краснодар получил свой телецентр.

Текстильщицы Краснодарского камвольно-суконного комбината превращают северокавказскую шерсть в отличные ткани.

Краснодарский нефтеперегонный завод.

Так тесно стоят нефтяные вышки у станицы Ахтырской.

Новороссийский цемент известен во всем мире.

X. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Облик нашей страны меняется буквально на глазах. Рождаются моря-водохранилища, на месте вековых степей площадью в сотни тысяч квадратных километров колосятся хлебородные нивы, огромные районы Сибири, вчера еще дикие и безлюдные, превращаются в очаги крупной многоотраслевой промышленности. Литературе трудно успеть за всеми преобразованиями.

С тех пор, как была написана эта книга, многое переменилось в тех краях, которым она посвящена: в Череповце стали работать новые прокатные станы, вступили в строй основные цехи Липецкой Магнитки, в Архангельске шагнули через Двину пролеты нового моста…

И в сельском хозяйстве описанных в этой книге районов произошло немало перемен. Повсеместно продолжался начавшийся после 1953 года подъем. Однако темпы роста нашего земледелия и животноводства не поспевали за ростом потребностей страны в сельскохозяйственных продуктах, и не с одной высокой трибуны раздавалась законная критика даже в адрес тех краев и областей, которые в урожайном 1959 году сумели блеснуть рекордными показателями.

Мартовский Пленум Центрального Комитета КПСС 1962 года вскрыл новые резервы для дальнейшего подъема сельского хозяйства во всех природных зонах страны. Преодоление последствий травопольной системы, лучшее использование техники, повышение механизации в земледелии и животноводстве, расширение производства и применения удобрений, всесторонняя интенсификация сельскохозяйственного производства, коренная перестройка управления им — все это не замедлит в ближайшие годы принести ощутимые плоды. «У нас хорошая промышленность, — сказал в заключительном слове на Пленуме Н. С. Хрущев, — она дает и будет давать в еще большей степени необходимые средства механизации для сельскохозяйственного производства. У нас передовая наука, которая вооружает тружеников сельского хозяйства передовыми научными данными. Наши кадры: инженерные, агрономические, зоотехнические способны решать самые большие и самые сложные задачи».

Ныне мы с еще большей уверенностью смотрим вперед, думаем ли мы о сельском хозяйстве, о промышленности или о проблемах нашего общественного устройства. Ведь после XXII съезда партии у нас есть не только исчерпывающая ясность цели, но и твердо проложенный курс — двадцатилетняя программа построения коммунистического общества. Партийная Программа стала законом нашей жизни, заботой о ее осуществлении пронизан каждый трудовой день страны…

Снова и снова перелистываю страницы своих дневников…

Думаю: какая громадина, моя родная страна! И это ведь только поперечный разрез, а если бы мы поехали не по меридиану, а по параллели?

Какой колоссальной энергией, какой жизненной силой должен обладать народ, сумевший заселить и освоить такие пространства! Какой безграничной зоркостью, каким могучим революционным духом должна обладать партия, сумевшая направить энергию народа на эти громадные преобразования, совершающиеся, исторически глядя, с быстротой урагана!

Не знаю, насколько мне удалось отразить, каким поучительным было это путешествие. Боюсь, что мои очерки не удовлетворят любознательного читателя: как ни добросовестна моя попытка, а все же узнать с чужих слов — не то, что увидеть своими глазами.

Но если кто-то с досадой отложит книгу и, пошарив в карманах, пойдет да закажет билет на поезд, теплоход, самолет, возьмет прокатную машину, сядет на велосипед или даже выйдет пешочком с рюкзаком за плечами — я не обижусь, о нет! Наоборот, я буду посмеиваться украдкой: моя цель достигнута.

Впрочем, я, кажется, запаздываю со своими советами. Еще никогда любовь нашего народа к путешествиям не проявлялась так бурно, как в эти последние годы. Путешествуют все — и географы-специалисты, и туристы-спортсмены, и самоотверженные отпускники, и пионеры, и пенсионеры, и не в последнюю очередь братья-литераторы, путешествуют стаями и в одиночку, на юг и на север, а более всего на восток, во взбудораженную стройками Сибирь. Что ж, это понятно. Ведь именно в эти последние годы, как никогда прежде, есть у нас всюду на что посмотреть.

Предание гласит, будто бы когда-то наши незадачливые предки изрекли: «Земля у нас велика и обильна, а порядка в ней нет…» Возможно, что по своим временам они были правы. А теперь, оставив нетронутой первую часть исторической фразы, мы исправим вторую: «и порядок в ней есть». И будет он день ото дня улучшаться, только надо, чтобы никто не стоял в стороне. Ибо наши успехи складываются из усилий всех нас.

Всех тех, кто строит, кто стоит у ставка, кто придумывает новые машины, кто варит сталь, кто валит лес и кто его насаждает, кто «рубает» уголек и кто заменяет его газом, кто доит коров, кто пашет землю, кто выводит новые сорта плодов, кто возит зерно, кто делает ткани и варит сахар.

Вот к ним, трудовым людям, с кем познакомился я на пути я кого не знаю, обращаюсь я с прощальным приветом и кладу им  з е м н о й  поклон.

Да будет славен их труд!

Примечания

1

В лесозаготовительном производстве верхним складом называется место, куда свозится только что срубленный лес, отсюда он доставляется на нижний склад, расположенный у железной дороги или у сплавной реки.

2

Трелевка — вывоз спиленных стволов от места валки к верхнему складу, откуда они могут быть отправлены дальше уже по благоустроенной лесовозной дороге.

3

«Раскряжевщики» распиливают целый ствол на «кряжи», т. е. бревна определенной длины. При новом порядке вывозки леса в «хлыстах» эта специальность не нужна.

4

Так называются двухметровые кряжи небольшого диаметра.

5

Стивидор — специалист по организации погрузки, размещения и укладки грузов в трюмах. — Прим. ред.

6

Станция в Вологодской области, перевалочная база для грузов, идущих по р. Сухоне.

7

Sprightly (англ.) — веселый, оживленный, резвый.

8

Взяты показатели за 1925 год; ранее они были ниже, но соотношение, надо полагать, оставалось приблизительно одинаковым.

9

Они названы так по имени нагорья Карст в Динарских Альпах, у Адриатического моря, где эти явления были впервые подмечены и изучены.

10

Эстуарием называется расширяющееся в виде воронки вытянутое устье многоводных рек при их владении в море, которое обычно встречается на равнинных побережьях, подвергающихся медленному опусканию.

11

Геркулесовыми столбами или столпами называют скалы по берегам Гибралтарского пролива. В поверьях древних греков они были воздвигнуты Гераклом (он же Геркулес) на краю света в память об одном из своих мифических подвигов.

12

С тех пор кое-что изменилось. В частности, Дубна получила прямое сообщение с Москвой.

13

В 1960 году Щурово административно слилось с Коломной.

14

Отсюда и происходит наименование штапельная ткань.

15

Пуск состоялся летом 1960 года.

16

С. Ф. Черненко. Полвека работы в саду. Сельхозгиз, 1957.

17

Особенность этой ткани состоит в том, что ее крученая продольная нить, или основа, обладает очень высокой прочностью, а поперечная, или уток, только связывает нити основы между собой.

18

За 25 сентября 1959 года.

19

Д. Полянский. Жемчужина России. М., Госполитиздат, 1958.

Content

От Белого моря до Черного

I. СТОЛИЦА ЛЕСНОГО КРАЯ

Это север?

Конец старинке

Дерево и вода

Архбум

II. АРХАНГЕЛЬСКАЯ ЗОНА ПРИТЯЖЕНИЯ

Белое море

Исакогорка

На Северной Двине

Далеко ли до Америки?

На родине Ломоносова

По знакомым местам

III. ТАЙГА ГУДИТ МОТОРАМИ

Эх, дороги

Авда-речка

Здесь будет город заложен…

Зеленая сама пойдет…

Светлый путь

Вдоль Онеги-реки

Каргопольская суша

Среди озер

IV. ОТ ОНЕГИ ДО ВОЛГИ

«Ничейная земля»

Происшествие на Индоманке

Липин Бор

Свидание с древними

«Петровский шлюз»

Череповецкая новь

Рождение искусства

Пошехонская старина

Затонувшее Пошехонье

V. ВОЛГА — РУССКАЯ РЕКА

Рыбинск в новом лице

По-коммунистически — значит сообща

Геркулесовы столбы

Проверьте ваши часы

Преданья старины глубокой

VI. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В МОСКВУ

Что такое город-спутник

Канал имени Москвы

Автомобили для всех

Сто коров и одна девушка

Крепость на Оке

VII. ЛЕСОСТЕПНАЯ ПОЛОСА

Коренной переворот

Почти как в городе

Русский размах

Киты рязанской индустрии

Память Мичурина

Добрый волшебник

Лес и степь

Липецкая металлургия

Героические профессии

Новинки тракторостроения

Здесь бушевала война

Как делаются шины

Рамонь и Усманский бор

VIII. СТЕПЬ ШИРОКАЯ

Завтрак в Гремячьем

Украинские ландшафты

Новые проблемы

По долинам и по взгорьям

Куда мы попали?

Донецкий уголь

В темном переулке

На подступах к Ростову

Ворота на юг

Ростсельмаш

На новых путях

IX. СЕГОДНЯ И ЗАВТРА КУБАНИ

Зеленый город

«Жемчужина России»

Наши кормильцы

КИПП и его воспитанники

Молодой гигант

Кубанская нефть

Снова видим море

Новороссийский цемент

Под южным солнцем

X. ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания