Линдсей Вэчел

Стиотворения и поэмы

[N. Vachel Lindsay, 1879—1931] — северо-американский поэт. Вырос в семье врача. Готовился стать искусствоведом. Не находя издателей для своих произведений, становится поэтом-бродягой. По всей стране Л. проповедует евангелие красоты, поет песни и "проповеди" (orations), вовлекая в массовое действо толпу слушателей. Л. возвел искусство в религию, долженствующую усовершенствовать общество. Наряду с утопиями будущего царства красоты он не менее рьяно воспевал также пророка мелкой буржуазии в ее борьбе с плутократией — вождя демократов Брайена ("Bryan, Bryan, Brayn, Brayn"). Как и Брайен, поэт видит спасение Америки в возрождении мелких городков земледельческого Mid West’a. Линдсей создал свой синкопический "напевный стих", снабженный указаниями для исполнителя, рассчитанный не на чтение про себя, а на многочисленную аудиторию. Несмотря на личный успех поэта-исполнителя, его стихотворения не нашли однако отклика в широких массах.

THE CHINESE NIGHTINGALE

A Song in Chinese Tapestries

Dedicated to S.T.F.

“How, how,” he said. “Friend Chang,” I said,

“San Francisco sleeps as the dead –

Ended license, lust and play:

Why do you iron the night away?

Your big clock speaks with a deadly sound,

With a tick and a wail till down comes round.

While the monster shadows glower and creep,

What can be better for men than sleep?”

“I will tell you a secret,” Chang replied;

“My breast with vision in satisfied,

And I see green trees and fluttering wings,

And my deathless bird from Shanghai sings.”

Then he lit fire-crackers, “cra-cra-crack!”

He lit a joss-stick long and black.

Then the proud gray joss in the corner stirred;

On his wrist appeared a gray small bird,

And this was the song of the gray small bird:

“Where is the princess, loved forever,

Who made Chang first of the kings of men?”

And the joss in the corner stirred again;

And the carved dog, curled in his arms, awake,

Barked forth a smoke-cloud that whirled and broke.

It pilled in a maze round the ironing-place,

And there on the snowy table wide

Stood a Chinese lady of high degree,

With a scornful, witching, tea-rose face…

Yet she put away all form and pride,

And laid her glimmering veil aside

With a childlike smile for Chang and for me.

The walls fell back, night was aflower,

The table gleamed in a moonlit bower,

While Chang, with a countenance carved of stone,

Ironed and ironed, all alone.

And thus she sang to the busy man Chang:

“Have you forgotten…

Deep in the ages, long, long ago,

I was your sweetheart, there on the sand –

Storm-worn beach of the Chinese land?

We sold our grain in the peacock town

Built on the edge of the sea-sands brown –

Built on the edge of the sea-sands brown…

When all the world was drinking blood

From the skulls of men and bulls,

And all the world had swords and clubs of stone,

We drank our tea in China

beneath the sacred spicetrees,

And heard the curled waves of the harbour moan.

And this gray bird, in Love’s first spring,

With a bright-bronze breast and a bronze-brown wing,

Captured the world with his carolling:

Do you remember, ages after,

At last the world we were born to own?

You were the heir of the yellow throne –

The world was the field of the Chinese man

And we were the pride of the sons of Han.

We copied deep books, and we carved in jade,

And wave white silks in the mulberry shade…”.

“I remember, I remember

That Spring came on forever,

That Spring came on forever,”

Said the Chinese nightingale.

My heart was filled with marvel and dream,

Though I saw the western street-lamps gleam,

Though dawn was bringing the western day,

Though Chang was

a laundryman ironing away…

Mingled there with the streets and alleys,

The railroad-yard, and the clock-tower bright,

Demon-clouds crossed ancient valleys:

Across wide lotus-ponds of light

I marked a giant firefly’s flight.

And the lady, rosy-red,

Open her fan, closed her fan,

Stretched her hand toward Chang, and said:

“Do you remember,

Ages after,

Our palace of heart-red stone?

Do you remember

The little doll-faced children

With their lanterns full of moon-fire,

That came from all the empire

Honoring the throne? –

The loveliest fete and carnival

Our world had ever known?

The sages sat about us

With their heads bowed in their beards,

With proper meditation on the sight.

Confucius later said we lived aright…

And this gray bird, on that day of spring,

With a bright-bronze breast and a bronze-brown wing,

Captured the world with his carolling.

Late at night his tune was spent.

Peasants,

Sages,

Children,

Homeward went,

And then the bronze bird sang for you and me.

We walked alone,

our hearts were high and free.

I had a silvery name, I had a silvery name,

I had a silvery name – do you remember

The name you cried beside the tumbling sea?”

Chang turned not to the lady slim -

He went to his work, ironing away;

But she was arch and knowing and glowing.

And the bird on his shoulder spoke for him.

“Darling… darling… darling… darling…”

Said the Chinese nightingale.

…………………………………………….

The great gray joss on a rustic shelf,

Rakish and shrewd, with his collar away,

Sang impolitely, as though by himself,

Drowning with his bellowing the nightingale’s cry:

“Back through a hundred,hundred years

Hear the waves as they climb the piers,

Hear the howl of the silver seas,

Hear the thunder!

Hear the gongs of holy China

How the waves and tunes combine

In a rhythmic clashing wonder,

Incantation old and fine:

«Dragons,dragons,Chinese dragons;

Red fire-crackers, and green fire-crackers,

And dragons,dragons,Chinese dragons».”

Then the lady, rosy-red,

Turned to her lover Chang and said:

“Dare you forget that turquoise dawn

When we stood in our mist-hung velvet lawn,

And worked a spell this great joss taught

Till a God of the Dragons was charmed and caught?

From the flag high over our palace-home

He knew to our feet in rainbow-foam –

A king of beauty and tempest and thunder

Panting to tear our sorrows asunder,

A dragon of fair adventure and wonder.

We mounted the back of that royal slave

With thoughts of desire that were noble and grave.

We swam down the shore to the dragon-mountains,

We whirled to the peaks and the fiery fountains.

To our secret ivory house we were borne.

We looked down the wonderful wing – filled regions

Where the dragons darted in glimmering legions.

Right by my breast the nightingale sang;

The old rhymes rang in the sunlit mist

That we this hour regain –

Song-fire for the brain.

When my hands and my hair and my feet you kissed,

When you cried for your heart’s new pain,

What was my name in the dragon-mist,

In the rings of rainbowed rain?”

“Sorrow and love, glory and love”,

Said the Chinese nightingale.

“Sorrow and love, glory and love”,

Said the Chinese nightingale.

And now the joss broke in with his song:

“Dying ember, bird of Chang,

Soul of Chang, Do you remember? –

Ere you returned to the shining harbour

There were pirates by ten thousand

Descended on the town

In vessels mountain-high and red and brown,

Moon-ships that climbed the storms

and cut the skies.

On their prows were painted

terrible bright eyes.

But I was then a wizard and a scholar and a priest;

I stood upon the sand;

With lifted hand I looked upon them

And sunk their vessels

with my wizard eyes,

And the stately lacquer-gate made safe again.

Deep, deep below the bay, the sea-weed and the spray

Embalmed in amber every piret lies,

Embalmed in amber every piret lies”.

Then this did the noble lady say:

“Bird, do you dream of our home-coming day

When you flew like a courier on before

From the dragon-peak to our palace-door,

And we drove the steed in your singing path –

The ramping dragon of laughter and wrath;

And found our city all aglow,

And knighted this joss that decked it so?

There were golden fishes in the purple river

And silver fishes and rainbow fishes.

There were golden junks in the laughing river,

And silver junks and rainbow junks:

There were golden lilies by the bay and river,

And silver lilies and tiger-lilies,

And tinkling wind-bells

in the gardens of the town

By the black-lacquer gate

Were walked in state

The kind king Chang

And his sweet-heart mate…

With his flag-born dragon

And his crown of pearl… and… jade;

And his nightingale reigning in the mulberry shade,

And sailors and soldiers on the sea-sands brown,

And priests who bowed them down to your song –

By the city called Han,

the peacock town,

By the city called Han, the nightingale town,

The nightingale town”.

Then sang the bird, so strangely gay,

Fluttering, fluttering ghostly and gray,

A vague, unravelling, answering tune,

Like a long unwinding silk cocoon;

Sang as though for the soul of him

Who ironed away in that bower dim:

“I have forgotten

Your dragons great,

Merry and mad and friendly and bold.

Dim is your proud lost palace-gate.

I vaguely know

There were heroes of old,

Troubles more than the heart could hold,

There were wolves in the woods

Yet lambs in the fold,

Nests in the top of the almond tree…

The evergreen tree… and the mulberry tree…

Life and hurry and joy forgotten,

Years on years I but half-remember…

Man is a torch, then ashes soon,

May and June, then dead December,

Dead December, then again June.

Who shall end my dream’s confusion?

Life is a loom, weaving illusion…

I remember, I remember

There were ghostly veils and laces…

In the shadowy, bowery places…

With lovers’ ardent faces

Bending to one another,

Speaking each his part.

They infinitely echo

In the red cave of my heart.

«Sweetheart, sweetheart, sweetheart!»

They said to one another.

They spoke, I think, of perils past.

They spoke, I think,

of peace at last.

One thing I remember:

Spring came on forever,

Spring came on forever”,

Said the Chinese nightingale.

КИТАЙСКИЙ СОЛОВЕЙ (перевод Анны Малютиной)

Песня на китайском гобелене.

Посвящается С.Т.Ф.

– Хорошо... – произнёс он.

– Чанъ, дружище, – сказал я ему, –

Сан-Франциско давно погрузился во тьму.

Жизнь замерла… Город беспечный спит,

А ты всё стоишь у гладильной доски.

Настенных часов леденящий звук –

Всхлип! – значит, пройден ещё один круг.

Это время кошмаров и страхов ночных…

Не лучше ль уснуть и не знать о них?

– Чанъ тебе тайну откроет, – пойми –

Сейчас оживёт восхитительный мир,

Где в зелёной листве всю ночь напролёт

Из Шанхая бессмертная птичка поёт.

Молвив так, он пахучие свечи зажёг,

И в углу шевельнулся надменный божок,

На запястье его встрепенулась тотчас

Неприметная птичка… И песнь полилась,

Серой маленькой птички песнь полилась:

«Где любимая, где принцесса,

Что возвысила Чана над всеми царями земли?..»

Струйки дыма в гладильной вились и ползли…

Вздрогнул снова божок. У него на груди

Вдруг проснулась собачка, разбередив

Громким лаем спирали над белым столом,

Где мерцал и клубился туман…

На столе – китаянка царских кровей

С колдовским, цвета чайной розы, лицом,

Позабыв свой титул, гордыню и сан,

Отвела вуаль, обвивавшую стан,

Улыбнулась лукаво Чану и мне.

Стены раздвинулись, ночь расцвела,

Луна отражалась на глади стола.

Только Чанъ, хладнокровно невозмутим,

Водил и водил утюгом своим.

И пропела она занятому Чану:

«Ты позабыл?..

Что давно, много столетий назад,

Твоею возлюбленной я была там,

Где волны к китайским бегут берегам.

В городе дивных павлинов мы торговали зерном,

Город дивных павлинов стоял на песке золотом,

Город дивных павлинов стоял на песке золотом…

Когда безумный мир лил человечью кровь,

Меняя камень первобытных топоров

На металлическое лезвие меча,

В Китае – под шатром дерев

Мы пили чай, и волн напев,

Лаская слух, нам сладостно звучал.

Крылья порхали, звуки лились –

Наши сердца для любви отворил

Скромный певец, что весь мир покорил…

Ты помнишь? – много прошло веков…

Мир принадлежал только нам… Ведь ты был рождён,

Чтоб золотой унаследовать трон

Страны, распростёртой у твоих ног.

Детьми династии Хань каждый гордиться мог:

Мы резали по нефриту, пряжу плели из шелков,

Читали премудрые книги минувших веков…»

«Да, я помню, я помню:

Весна пришла насовсем,

Весна пришла насовсем». –

Китайский пропел Соловей.

Я, словно зачарованный, видениям внимал,

Хотя всю улицу фонарь, качаясь, освещал,

Хотя уже забрезжил день в предутренних лучах,

Хотя я знал, что в прачечной служил

гладильщик Чанъ…

Но меркли в сознанье дороги, вокзалы,

Башенный бой в переулках тонул,

Тучи причудливо пересекали

Долины, пруды, листья лотоса… Вдруг

Огромный светляк, мерцая, вспорхнул.

И девушка, нежным лицом заалев,

Раскрыла веер, сложила веер,

К Чану простёрла руки, произнесла нараспев:

«Ты помнишь? –

Столетья спустя

Из рдяного камня был храм возведён.

Ты помнишь

Малюток-детей

С фонарями, сиявшими светом луны? –

Из дальних провинций великой страны

Пришли они славить наш трон.

Великолепьем и пышностью

Всех восхищал он.

Длиннобородые старцы

Около нас восседали близко, кланялись низко,

Каждый пророческим взглядом истину постигал.

«Вы праведно жили…» – позже Конфуций сказал.

Крылья порхали, звуки лились –

Наши сердца для любви отворил

Скромный певец, что весь мир покорил…

Ночью трели оборвались.

Дети,

Крестьяне

И мудрецы –

Все разошлись.

И только для нас вновь зазвенел голос певца.

Мы были одни, легко и возвышенно

наши парили сердца.

Моё серебристое имя, моё серебристое имя,

Моё серебристое имя – ты помнишь? –

Споря с бушующим морем, ты повторял без конца».

Не повернулся гладильщик к ней,

Склонившись к доске, всё водил утюгом.

Но она была и хитра, и умна. –

Вместо Чана пропел Соловей.

«Дорогая… любимая… милая…» –

Китайский пропел Соловей.

…………………………………………..

Мрачный идол, который таился в углу,

Хмурясь, сдвинул складки лица,

Разорвал хриплым рёвом ночную мглу,

Заглушая голос певца:

«Оглянись в глубь веков, обернись!

Слушай, – катятся волны на пирс!

Слушай звоны серебряных брызг!

Слушай шторм и грозу!

Слушай гонгов священных призыв!

Магией музыки объединив

Гулы и ритмы, – волны несут

Старых заклятий мотив:

«Драконы Китая, драконы

В красных искрах, в искрах зелёных;

О драконы Китая, драконы…»

Смолк божок… Тогда девушка снова

Обратилась к Чану, промолвив:

«Ах, неужели, нашей зари ты бирюзу позабыл?

Бархат травы, над которой стелился туман и стыл?

Мрачного идола заклиная, ему поклонялись мы,

И Бог Драконов услышал, услышал наши мольбы.

С плещущих в небе дворцовых знамён

Радугой пенной склонился он.

По зову печали тоскующих слов

Предстал перед нами властитель штормов –

Волшебный Дракон чародейства и снов.

Высоко устремилась наша мечта…

На горбатой дуге расписного хребта

Мы неслись к ущельям Драконовых гор,

В край скалистых вершин, водопадов, озёр,

В тот священный дом, где мы родились

И с крыла наклоняясь, смотрели вниз –

Там драконы неслись, свет нездешний мерцал,

А в сердце моём Соловей распевал.

Старинные рифмы туман озарял,

И мы, опалённые древним огнём,

Были с тобой в этот миг вдвоём.

Когда ты ладони, следы моих ног целовал

И плакал, что боль остаётся в сердце твоём,

Как в радуге капель меня называл

В тумане под пенным дождём?»

«Печаль и Любовь, Красота и Любовь». –

Китайский пропел Соловей.

«Печаль и Любовь, Красота и Любовь». –

Китайский пропел Соловей.

Вновь зазвучала песня божка:

«Пепел погасший – Чана душа,

Остывшее сердце, ты помнишь? –

Когда ты покинул гавань,

Десятки тысяч пиратов –

Разбойничий род –

Напали на мирный порт.

Носы кораблей их расцвечены были сотней всевидящих глаз,

Чтобы просторы морей и небес бороздить, никого не страшась.

Но – чародей и всесильный маг, –

Я берег родной отстоял.

Длань простирая, на корабли я устремил свой взгляд

И гневом грозных очей потопил

страшные вражьи суда.

Вновь невредимо прочны власти могучей врата,

И глубоко на дне, где колышет траву вода,

Лежит, в смолу янтаря вмурован, каждый пират,

Лежит, в смолу янтаря вмурован, каждый пират…»

После молвила девушка птице с мольбой:

«Соловей, помнишь день возвращенья домой?

Доброй вести посланник, пернатый гонец,

Ты летел с острых пиков в далёкий дворец.

По звенящей тропе за тобою вдогон

Нас помчал всемогущий и грозный Дракон

В город, который гордый божок

Огоньками цветными зажёг.

Там, в реках пурпурных, сверкали рыбы

Жемчугом, золотом и серебром.

Там, в реках весёлых, играли джонки

Жемчугом, золотом и серебром,

И в заводях рек соцветия лилий

Манили золотом и серебром,

И колокольчики звякали тонко

в саду городском…

Минуя лаковый свод

Государственных черных ворот,

Добрый правитель Чанъ

С возлюбленной шёл вперёд.

Шествовал рядом пенный Дракон,

Сиял перламутром его венец;

И, ореолом зари коронован, их вёл за собой певец.

Воины и мудрецы внимали летящему гимну,

Над золотым побережьем звенела песня твоя

В столице священной Хань,

в городе дивных павлинов,

В столице священной Хань, в городе Соловья,

В городе Соловья…».

А затем, серые крылья подняв, опустив,

Защебетал Соловей смутно-знакомый мотив,

Стараясь напевом странным всё объяснить,

И песня долго лилась, будто из кокона нить,

Взывая напрасно в тумане густом

К тому, кто согнулся над утюгом:

«Я позабыл

Драконов твоих,

Великих и добрых в славных делах.

Ворота дворца – пыль столетий седых…

Припоминаю –

В далёких веках

Сердца героев не ведали страх.

Вольные волки жили в лесах.

Овцы щипали траву на лугах.

Птицы гнездились на деревах,

В миндальных, тутовых, хвойных ветвях…

Жизнь пробегает, и радость проходит.

Человек, словно факел, прогорает золой…

Только и помню: за годом следует год,

Май и июнь сменяются тусклой зимой,

Мёртвый декабрь, и снова весны черёд.

Кто разорвёт видений дурман?

Жизнь – это ткацкий станок, плетущий обман…

Но я помню… я помню, –

В призрачно-переплетённых,

Тенистых рощах зелёных,

Лица влюблённых

Клонились друг к другу,

Слова пылали у губ.

В сердце моём отзывался эхом

Их раскалённый гул.

“Любимая!.. О любимый!..” –

Они повторяли друг другу

И, кажется, говорили, что миновала беда…

И, кажется, говорили,

что мир наступил навсегда…

Одно только помню:

Весна пришла насовсем…

Весна пришла насовсем…» –

Китайский пропел Соловей.

THE CONGO

(A Study of the Negro Race)

I. THEIR BASIC SAVAGERY

Fat black bucks in a wine-barrel room,

Barrel-house kings, with feet unstable,

Sagged and reeled and pounded on the table,

A deep rolling bass.

Pounded on the table,

Beat an empty barrel with the handle of a broom,

Hard as they were able,

Boom, boom, BOOM,

With a silk umbrella and the handle of a broom,

Boomlay, boomlay, boomlay, BOOM.

THEN I had religion, THEN I had a vision.

I could not turn from their revel in derision.

THEN I SAW THE CONGO, CREEPING THROUGH THE BLACK,

More deliberate. Solemnly chanted.

CUTTING THROUGH THE FOREST WITH A GOLDEN TRACK.

Then along that riverbank

A thousand miles

Tattooed cannibals danced in files;

Then I heard the boom of the blood-lust song

And a thigh-bone beating on a tin-pan gong.

A rapidly piling climax of speed & racket.

And "BLOOD" screamed the whistles and the fifes of the warriors,

"BLOOD" screamed the skull-faced, lean witch-doctors,

"Whirl ye the deadly voo-doo rattle,

Harry the uplands,

Steal all the cattle,

Rattle-rattle, rattle-rattle,

Bing.

Boomlay, boomlay, boomlay, BOOM,"

A roaring, epic, rag-time tune

With a philosophic pause.

From the mouth of the Congo

To the Mountains of the Moon.

Death is an Elephant,

Torch-eyed and horrible,

Shrilly and with a heavily accented metre.

Foam-flanked and terrible.

BOOM, steal the pygmies,

BOOM, kill the Arabs,

BOOM, kill the white men,

HOO, HOO, HOO.

Listen to the yell of Leopold's ghost

Like the wind in the chimney.

Burning in Hell for his hand-maimed host.

Hear how the demons chuckle and yell

Cutting his hands off, down in Hell.

Listen to the creepy proclamation,

Blown through the lairs of the forest-nation,

Blown past the white-ants' hill of clay,

Blown past the marsh where the butterflies play: --

"Be careful what you do,

Or Mumbo-Jumbo, God of the Congo,

All the "O" sounds very golden. Heavy accents very heavy. Light accents very light. Last line whispered.

And all of the other

Gods of the Congo,

Mumbo-Jumbo will hoo-doo you,

Mumbo-Jumbo will hoo-doo you,

Mumbo-Jumbo will hoo-doo you."

II. THEIR IRREPRESSIBLE HIGH SPIRITS

Wild crap-shooters with a whoop and a call

Rather shrill and high.

Danced the juba in their gambling-hall

And laughed fit to kill, and shook the town,

And guyed the policemen and laughed them down

With a boomlay, boomlay, boomlay, BOOM.

THEN I SAW THE CONGO, CREEPING THROUGH THE BLACK,

Read exactly as in first section.

CUTTING THROUGH THE FOREST WITH A GOLDEN TRACK.

A negro fairyland swung into view,

Lay emphasis on the delicate ideas. Keep as light-footed as possible.

A minstrel river

Where dreams come true.

The ebony palace soared on high

Through the blossoming trees to the evening sky.

The inlaid porches and casements shone

With gold and ivory and elephant-bone.

And the black crowd laughed till their sides were sore

At the baboon butler in the agate door,

And the well-known tunes of the parrot band

That trilled on the bushes of that magic land.

A troupe of skull-faced witch-men came

With pomposity.

Through the agate doorway in suits of flame,

Yea, long-tailed coats with a gold-leaf crust

And hats that were covered with diamond-dust.

And the crowd in the court gave a whoop and a call

And danced the juba from wall to wall.

But the witch-men suddenly stilled the throng

With a great deliberation & ghostliness.

With a stern cold glare, and a stern old song: --

"Mumbo-Jumbo will hoo-doo you." ...

Just then from the doorway, as fat as shotes,

With overwhelming assurance, good cheer, and pomp.

Came the cake-walk princes in their long red coats,

Canes with a brilliant lacquer shine,

And tall silk hats that were red as wine.

And they pranced with their butterfly partners there,

With growing speed and sharply marked dance-rhythm

Coal-black maidens with pearls in their hair,

Knee-skirts trimmed with the jassamine sweet,

And bells on their ankles and little black-feet.

And the couples railed at the chant and the frown

Of the witch-men lean, and laughed them down.

(O rare was the revel, and well worth while

That made those glowering witch-men smile.)

The cake-walk royalty then began

To walk for a cake that was tall as a man

To the tune of "Boomlay, boomlay, BOOM,"

While the witch-men laughed, with a sinister air,

With a touch of negro dialect, and as rapidly as possible toward the end.

And sang with the scalawags prancing there: --

"Walk with care, walk with care,

Or Mumbo-Jumbo, God of the Congo,

And all the other

Gods of the Congo,

Mumbo-Jumbo will hoo-doo you.

Beware, beware, walk with care,

Boomlay, boomlay, boomlay, boom.

Boomlay, boomlay, boomlay, boom.

Boomlay, boomlay, boomlay, boom.

Boomlay, boomlay, boomlay,

BOOM."

Oh rare was the revel, and well worth while

Slow philosophic calm.

That made those glowering witch-men smile.

III. THE HOPE OF THEIR RELIGION

A good old negro in the slums of the town

Heavy bass. With a literal imitation of camp-meeting racket, and trance.

Preached at a sister for her velvet gown.

Howled at a brother for his low-down ways,

His prowling, guzzling, sneak-thief days.

Beat on the Bible till he wore it out

Starting the jubilee revival shout.

And some had visions, as they stood on chairs,

And sang of Jacob, and the golden stairs,

And they all repented, a thousand strong

From their stupor and savagery and sin and wrong

And slammed with their hymn books till they shook the room

With "glory, glory, glory,"

And "Boom, boom, BOOM."

THEN I SAW THE CONGO, CREEPING THROUGH THE BLACK,

Exactly as in the first section. Begin with terror and power, end with joy.

CUTTING THROUGH THE FOREST WITH A GOLDEN TRACK.

And the gray sky opened like a new-rent veil

And showed the Apostles with their coats of mail.

In bright white steel they were seated round

And their fire-eyes watched where the Congo wound.

And the twelve Apostles, from their thrones on high

Thrilled all the forest with their heavenly cry: --

"Mumbo-Jumbo will die in the jungle;

Sung to the tune of "Hark, ten thousand harps and voices."

Never again will he hoo-doo you,

Never again will he hoo-doo you."

Then along that river, a thousand miles

With growing deliberation and joy.

The vine-snared trees fell down in files.

Pioneer angels cleared the way

For a Congo paradise, for babes at play,

For sacred capitals, for temples clean.

Gone were the skull-faced witch-men lean.

There, where the wild ghost-gods had wailed

In a rather high key -- as delicately as possible.

A million boats of the angels sailed

With oars of silver, and prows of blue

And silken pennants that the sun shone through.

'Twas a land transfigured, 'twas a new creation.

Oh, a singing wind swept the negro nation

And on through the backwoods clearing flew: --

"Mumbo-Jumbo is dead in the jungle.

To the tune of "Hark, ten thousand harps and voices."

Never again will he hoo-doo you.

Never again will he hoo-doo you.

Redeemed were the forests, the beasts and the men,

And only the vulture dared again

By the far, lone mountains of the moon

To cry, in the silence, the Congo tune: --

"Mumbo-Jumbo will hoo-doo you,

Dying down into a penetrating, terrified whisper.

"Mumbo-Jumbo will hoo-doo you.

Mumbo ... Jumbo ... will ... hoo-doo ... you."

КОНГО (перевод Елены Евич)

(Исследование негритянской расы)

I

Их основной инстинкт

( Глубоким раскатистым басом )

Жирные туши учинили глум,

Боссы черных боровов, в кабаке ночью,

Виснут, шатаются, бьют в пустые бочки,

Бьют в пустые бочки,

Бьют по днищам мётлами, ножками от тумб,

Громко, что есть мочи,

Бум, бум, БУМ,

Шелковым зонтиком, ножками от тумб,

Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БУМ.

( Неторопливо. Торжественным песнопением )

Там было мне моленье, там было мне виденье.

И я не мог избегнуть их пьяного веселья.

И Я УВИДЕЛ КОНГО, ПОЛЗШЕЕ СКВОЗЬ ЧЕРНЬ,

ДЖУНГЛИ РАЗРЕЗАЛА ЗОЛОТАЯ ТЕНЬ.

И там на тысячи миль

Вдоль речных плит

В пляске людоеды отбивали ритм.

Я услышал удар берцовой костью в гонг

И алчущий крови сына вопль и стон.

( Быстро достигая кульминации темпа и шумов )

«Крови!»—выли глотки и дудки вождей;

«Крови!»—выли кости лица шамана;

«Вертись, о ты, ведьмарская мотыга,

Грабь нагорья!

Тащи весь скот!

Смертью дрыгай!

Прыгай-прыгай, прыгай-прыгай, Бинг!

Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БУМ!»

( С философскими остановками )

Бурлит эпический регтайм

Из утробы Конго

В гористый лунный край.

Смерть—это Слон

С горящими глазами,

Взмыленными боками.

( Пронзительно, тяжело подчеркивая метр. )

Бум, бей пигмеев,

Бум, бей арабов,

Бум, души белых,

У, У, У.

( Как ветер в трубе. )

Слушайте вопли души Леопольда:

Ей толпища руки сжигают в Аду.

Слышите, как демоны вопят довольно,

Тянут его руки в Аду к пруду.

Слушайте зов, бросающий в дрожь,

Идущий сквозь логово лесных вельмож,

Идущий мимо праха горы термитов,

Идущий мимо топи, где шёпоты скрыты:

( Петь, выделяя все О и У. Сильные ударения очень сильно, легкие очень легко. Последнюю строку шепотом. )

«Будь осторожен,

Или Мумбо-Джумбо, бог всего Конго,

И все другие

Боги Конго,

Мумбо-Джумбо уколдует,

Мумбо-Джумбо уколдует,

Мумбо-Джумбо уколдует.

II

Их неудержимо высокие души.

( Предпочтительно пронзительно и высоко. )

С гиканьем и вскриками дикие стрелки

Притащили джубу в кабаки,

Хохотали до смерти, город обалдел,

Линчевали чучела полицейских тел

В ритме бумлэй, бумлей, бумлей, БУМ.

( Читать, как в первой части. )

И Я УВИДЕЛ КОНГО, ПОЛЗШЕЕ СКВОЗЬ ЧЕРНЬ,

ДЖУНГЛИ РАЗРЕЗАЛА ЗОЛОТАЯ ТЕНЬ.

( Придавать особую выразительность изящности идей. )

Сказка негров уплывала в темень высоты

По реке менестрелей,

Где сбываются мечты.

Эбеновый замок возносил в небыль

Сквозь цветущие кроны к вечернему небу

Мозаики балконов, галерей грозди,

Сияющие золотом и слоновой костью.

( Как можно проворнее. )

В агатовых воротах хохотала толпа, пока

Лакей-бабуин не схватил за бока;

И привычную мелодию попугай-банд

Насвистывал в магических ветках лиан.

( С напыщенностью. )

Через агатовые двери в одежде из костров

Притекали сонмы тощелицых колдунов,

В длинных фраках с фалдами золотой листвы,

В шляпах с бриллиантовой пылью сверх тафты.

И придворная толпа с криком в скачущем огне

Танцевала джубу от стены к стене.

( Очень неторопливо, будто проповедуя. )

Но шаман средь бала вдруг похитил трон

Со свирепым взглядом под суровый тон:

«Мумбо-Джумбо уколдует…»

( С ошеломляющей уверенностью, бодро и помпезно. С нарастающей скоростью, резко переходя в танцевальный ритм )

И вышли из ворот короли кейкуока:

Трости бриллиантовым лаком слепят око,

Красные пальто, шелковые шляпы,

Красные, как вина; жирные лапы.

Гордо выступали в шляпах с мотыльками—

Смоляными девами: кудри с жемчугами,

Юбки до колена, бахромой жасмин,

Бубенцы на щиколотках чернокожих богинь.

Пары в песнопении слились под взглядом

Тощего шамана, смеющегося чадом

(Да, ничего была пирушка, хороша была она,

То дело грозно скошенной усмешки колдуна).

( Произносить с акцентом негритянского диалекта, как можно быстрее к концу. )

Принцы кейкуока пустились в пляс:

Работать на чай, закрутились на час

Под мелодию «Бумлэй, бумлэй, БУМ».

И шаман хохотал со зловещим видом

И пил с ублюдками, скакавшими бесстыдно:

“Будь осторожен, будь осторожен,

Или Мумбо-Джумбо, бог всего Конго,

И все другие

Боги Конго,

Мумбо-Джумбо уколдует.

Осторожно, осторожно, будь осторожен,

Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БУМ,

Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БУМ,

Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БУМ,

Бумлэй, бумлэй, бумлэй,

БУМ.”

( Медленно, философически, тихо. )

Да, ничего вышла пирушка, хороша была она,

То дело грозно скошенной улыбки колдуна.

III

Чаяния их верований.

( Тяжелым басом. Буквально имитируя манеру проповедника в состоянии транса. )

Добрый старый негр проповедовал в трущобах

Не носить сёстрам платьев бархатных, парчовых,

Ревел на брата за бесчестный, подлый путь,

За его бродяжную, воровскую суть.

Ударял в Библию, начиная криком

Праздник обновления в апостольских ликах.

И было виденье многим в искупленье,

И пели об Иакове и золотых ступенях.

И все покаялись, тысяча в одном,

В слепоте, грехе, дикости и нраве дурном.

И били по требникам, раскачивая дом:

«Слава, Слава, Слава,

Бум, бум, БОМ!»

И Я УВИДЕЛ КОНГО ПОЛЗШЕЕ СКВОЗЬ ЧЕРНЬ,

ДЖУНГЛИ РАЗРЕЗАЛА ЗОЛОТАЯ ТЕНЬ.

( Начало с ужасом, конец радостно. )

И раскрылось серое небо, как знамя,

Приспущенное тайной, божественными снами.

И вышли Апостолы в свете и броне,

И осматривали раны Конго в огне.

( Петь на мотив: ”Hark, ten thousand harps and voices” )

И двенадцать Апостолов с горних престолов

Возгласили, введя в трепет леса и долы:

«Мумбо-Джумбо издохнет в джунглях;

Никогда никого не уколдует,

Никогда никого не уколдует,.»

( Все более неторопливо и радостно. )

И на тысячи миль по берегам реки

Рушились чащи винных ракит.

Это ангелы-предвестники дорогу торили

Для райского Конго, где младенцы гулили,

Для священных колонн, для светлых храмов.

Были изгнаны толпы тощелицых шаманов;

( Насколько возможно трепетно )

Там, где дикие духи прежде верещали,

Миллионы челнов ангельских мчали

С веслами из серебра и с кормой из сини,

С шелковыми флагами из солнечной светильни.

«Дважды земля обновлялась, вновь сотворялась дважды.

Ветром поющим умылся из племени негров каждый,

Ветром, который очистил глушь лесов пролетая:

( Петь на мотив: ”Hark, ten thousand harps and voices” )

«Мумбо-Джумбо умер в джунглях,

Никогда никого не уколдует,

Никогда никого не уколдует.»

И спасены были леса и звери и люди,

И только дерзнул против воли судеб

Из далёких лунных гор одинокий гриф

Прокричать в тишине Конго мотив:

( Замирая в конце, ужасающим шепотом )

«Мумбо-Джумбо уколдует,

Мумбо-Джумбо уколдует,

Мумбо… Джумбо… укол… дует…».

ALADDIN AND THE JINN

"Bring me soft song," said Aladdin.

"This tailor-shop sings not at all.

Chant me a word of the twilight,

Of roses that mourn in the fall.

Bring me a song like hashish

That will comfort the stale and the sad,

For I would be mending my spirit,

Forgetting these days that are bad,

Forgetting companions too shallow,

Their quarrels and arguments thin,

Forgetting the shouting Muezzin:"--

"I AM YOUR SLAVE," said the Jinn.

"Bring me old wines," said Aladdin.

"I have been a starved pauper too long.

Serve them in vessels of jade and of shell,

Serve them with fruit and with song:--

Wines of pre-Adamite Sultans

Digged from beneath the black seas:--

New-gathered dew from the heavens

Dripped down from Heaven's sweet trees,

Cups from the angels' pale tables

That will make me both handsome and wise,

For I have beheld her, the princess,

Firelight and starlight her eyes.

Pauper I am, I would woo her.

And--let me drink wine, to begin,

Though the Koran expressly forbids it."

"I AM YOUR SLAVE," said the Jinn.

"Plan me a dome," said Aladdin,

"That is drawn like the dawn of the MOON,

When the sphere seems to rest on the mountains,

Half-hidden, yet full-risen soon."

Build me a dome," said Aladdin,"

That shall cause all young lovers to sigh,

The fullness of life and of beauty,

Peace beyond peace to the eye--

A palace of foam and of opal,

Pure moonlight without and within,

Where I may enthrone my sweet lady."

"I AM YOUR SLAVE," said the Jinn.

АЛАДДИН И ДЖИН (перевод Натальи Ахундовой)

«Желаю песню!», - Аладдин сказал.- «Чтоб от неё мне захотелось жить.

Не ту, что день-деньской поёт базар, а ту, с которой можно воспарить!

Пусть каждый звук в ней источает скорбь прекрасных роз, что ждут свой смертный час,

Что как наркотик опьяняет кровь и погружает в бесконечный транс.

Чтобы душа моя смогла забыть ярмо обид и горечь чёрных дней,

Чтобы сумел я искренне простить ложь и издёвки предавших друзей.

Чтоб я не слышал муэдзина зов, что правоверных кличет на азан.

Чтобы во мне жила одна любовь…». «Я – верный раб твой!», - Джинн в ответ сказал.

«Ещё желаю старого вина. И всё равно, что будет впереди.

Я – гол и сир, но не моя вина, что в этой жизни я совсем один.

В сосудах из нефрита, хрусталя напитки драгоценные подай!

Всё, что скрывают Чёрные Моря! Мои желанья все предугадай!

Хочу вкусить божественный нектар, что собирают ангелы в Раю

Под звуки флейты, лиры и ситар. Пусть во сто крат умножит страсть мою!

Поскольку я увидеть смог во сне моей Принцессы непорочный взгляд.

Он – ярче звёзд, и я почти ослеп. Жизнь без неё теперь мне сущий ад.

Пускай Кораном пить запрещено. Мне до того сегодня дела нет.

Позволь мне выпить сладкое вино!». «Я – верный раб твой!», - Джинн сказал в ответ.

«Построй мне купол, прямо до небес. Чтоб даже серебристая Луна

В его величье потеряла блеск. Я от любви своей сошёл с ума!

Построй мне купол», - Аладдин сказал. - «Чтобы влюбленным обрести приют,

Чтоб не настигла любящих гроза. Мой мир – вне мира, видимого тут.

Морская пена станет нам ковром, а стенами волшебный лунный свет.

Чтоб Госпожу возвёл я на престол и уберечь её сумел от бед.

Чтоб никогда я рядом с Госпожой ни духом, и ни телом не ослаб!

Построй надёжный купол и большой…». И Джинн ответил: «Я – твой верный раб!»

A SENSE OF HUMOR

No man should stand before the moon

To make sweet song thereon,

With dandified importance,

His sense of humor gone.

Nay, let us don the motley cap,

The jester's chastened mien,

If we would woo that looking-glass

And see what should be seen.

O mirror on fair Heaven's wall,

We find there what we bring.

So, let us smile in honest part

And deck our souls and sing.

Yea, by the chastened jest alone

Will ghosts and terrors pass,

And fays, or suchlike friendly things,

Throw kisses through the glass.

ЧУВСТВО ЮМОРА (перевод неизвестного автора)

Мужик не встал бы пред луной,

Петь песни с постной рожей,

В ней красоваться как герой

Без юмора не сможет.

Ещё бы шутовской колпак

Надеть прикола ради,

И прихорашиваться так,

На морду свою глядя..

Но в круглом зеркале луны

На стенке небосвода,

Как на себя посмотрим мы

Ликует в нас природа.

Когда же станет нас в луну

Затягивать движенье.

В стекло воздушный поцелуй

Отправим отраженью.

THE MYSTERIOUS CAT

I saw a proud, mysterious cat,

I saw a proud, mysterious cat,

Too proud to catch a mouse or rat –

Mew, mew, mew.

But catnip she would eat, and purr,

But catnip she would eat, and purr,

And goldfish she did much prefer –

Mew, mew, mew.

I saw a cat – 'twas but a dream,

I saw a cat – 'twas but a dream,

Who scorned the slave that brought her cream -

Mew, mew, mew.

Unless the slave were dressed in style,

Unless the slave were dressed in style,

And knelt before her all the while -

Mew, mew, mew.

Did your ever hear of a thing like that?

Did your ever hear of a thing like that?

Did your ever hear of a thing like that?

Oh, what a proud mysterious cat.

Oh, what a proud mysterious cat.

Oh, what a proud mysterious cat.

Mew… mew… mew.

ЗАГАДОЧНАЯ КОШКА (перевод Марка Полыковского)

Я видел гордую загадочную киску,

Я видел гордую загадочную киску,

Ей гордость не даёт ловить ни мышку и ни крыску, -

Мяу, мяу, мяу.

И ест она, урча-мурча, кошачью мяту,

И ест она, урча-мурча, кошачью мяту,

Но рыбок золотых сожрёт хоть полтораста кряду, -

Мяу, мяу, мяу.

Я видел кошку, но во сне всё это было,

Я видел кошку, но во сне всё это было, -

Служанку, что несла ей сливки, кошка та дразнила, -

Мяу, мяу, мяу.

Пока служанка не оделась – вся по моде,

Пока служанка не оделась – вся по моде,

И кошке кланялась при всём честном народе, -

Мяу, мяу, мяу.

Слыхали вы о чём-нибудь таком – ну хоть немножко?

Слыхали вы о чём-нибудь таком – ну хоть немножко?

Слыхали вы о чём-нибудь таком – ну хоть немножко?

Вот чудо – гордая загадочная кошка.

Вот чудо – гордая загадочная кошка.

Вот чудо – гордая загадочная кошка.

Мяу… мяу… мяу.

WHAT THE COAL-HEAVER SAID

The moon's an open furnace door

Where all can see the blast,

We shovel in our blackest griefs,

Upon that grate are cast

Our aching burdens, loves and fears

And underneath them wait

Paper and tar and pitch and pine

Called strife and blood and hate.

Out of it all there comes a flame,

A splendid widening light.

Sorrow is turned to mystery

And Death into delight.

ЧТО СКАЗАЛ КОЧЕГАР (перевод И.Кашкина)

Луна - это дверца топки,

Разинувшей свою пасть.

Мы шуруем в её глотке

Чёрный уголь бед и напастей.

Полной надеждой швыряем: страх,

Надежду, страданье, любовь,

А растопку туда подкинет враг:

Борьбу, ненависть, кровь.

И разгорится ревущий огонь

И дохнёт, лицо опаляя,

И забудешь горе, смотря на огонь,

И смерть не страшна такая.

THE FLOWER-FED BUFFALOES

The flower-fed buffaloes of the spring

In the days of long ago,

Ranged where the locomotives sing

And the prarie flowers lie low:

The tossing, blooming, perfumed grass

Is swept away by wheat,

Wheels and wheels and wheels spin by

In the spring that still is sweet.

But the flower-fed buffaloes of the spring

Left us long ago,

They gore no more, they bellow no more:--

With the Blackfeet lying low,

With the Pawnee lying low.

ВСКОРМЛЕННЫЕ ЦВЕТАМИ БИЗОНЫ (перевод А.Сергеева)

Вскормленные цветами бизоны

Давно миновавших лет

Мчались там, где грохочут вагоны

И цветов на прерии нет,

Там, где метались душистые травы,

Пшеница стоит стеной,

Поют свистками составы, составы

Сладкой доселе весной.

Вскормленные цветами бизоны

Давно миновавших лет

Отревели свое, отбодали свое,

Отрыскали по холмам свое,

И индейцев-поуни нет,

И черноногих нет.

THE GHOSTS OF THE BUFFALOES

Last night at black midnight I woke with a cry,

The windows were shaking, there was thunder on high,

The floor was a-tremble, the door was a-jar,

White fires, crimson fires, shone from afar.

I rushed to the door yard. The city was gone.

My home was a hut without orchard or lawn.

It was mud-smear and logs near a whispering stream,

Nothing else built by man could I see in my dream...

Then...

Ghost-kings came headlong, row upon row,

Gods of the Indians, torches aglow.

They mounted the bear and the elk and the deer,

And eagles gigantic, aged and sere,

They rode long-horn cattle, they cried "A-la-la."

They lifted the knife, the bow, and the spear,

They lifted ghost-torches from dead fires below,

The midnight made grand with the cry "A-la-la."

The midnight made grand with a red-god charge,

A red-god show,

A red-god show,

"A-la-la, a-la-la, a-la-la, a-la-la."

With bodies like bronze, and terrible eyes

Came the rank and the file, with catamount cries,

Gibbering, yipping, with hollow-skull clacks,

Riding white bronchos with skeleton backs,

Scalp-hunters, beaded and spangled and bad,

Naked and lustful and foaming and mad,

Flashing primeval demoniac scorn,

Blood-thirst and pomp amid darkness reborn,

Power and glory that sleep in the grass

While the winds and the snows and the great rains pass.

They crossed the gray river, thousands abreast,

They rode in infinite lines to the west,

Tide upon tide of strange fury and foam,

Spirits and wraiths, the blue was their home,

The sky was their goal where the star-flags are furled,

And on past those far golden splendors they whirled.

They burned to dim meteors, lost in the deep.

And I turned in dazed wonder, thinking of sleep.

And the wind crept by

Alone, unkempt, unsatisfied,

The wind cried and cried —

Muttered of massacres long past,

Buffaloes in shambles vast...

An owl said: "Hark, what is a-wing?"

I heard a cricket carolling,

I heard a cricket carolling,

I heard a cricket carolling.

Then...

Snuffing the lightning that crashed from on high

Rose royal old buffaloes, row upon row.

The lords of the prairie came galloping by.

And I cried in my heart "A-la-la, a-la-la,

A red-god show,

A red-god show,

A-la-la, a-la-la, a-la-la, a-la-la."

Buffaloes, buffaloes, thousands abreast,

A scourge and amazement, they swept to the west.

With black bobbing noses, with red rolling tongues,

Coughing forth steam from their leather-wrapped lungs,

Cows with their calves, bulls big and vain,

Goring the laggards, shaking the mane,

Stamping flint feet, flashing moon eyes,

Pompous and owlish, shaggy and wise.

Like sea-cliffs and caves resounded their ranks

With shoulders like waves, and undulant flanks.

Tide upon tide of strange fury and foam,

Spirits and wraiths, the blue was their home,

The sky was their goal where the star-flags are furled,

And on past those far golden splendors they whirled.

They burned to dim meteors, lost in the deep,

And I turned in dazed wonder, thinking of sleep.

I heard a cricket's cymbals play,

A scarecrow lightly flapped his rags,

And a pan that hung by his shoulder rang,

Rattled and thumped in a listless way,

And now the wind in the chimney sang,

The wind in the chimney,

The wind in the chimney,

The wind in the chimney,

Seemed to say: —

"Dream, boy, dream,

If you anywise can.

To dream is the work

Of beast or man.

Life is the west-going dream-storm's breath,

Life is a dream, the sigh of the skies,

The breath of the stars, that nod on their pillows

With their golden hair mussed over their eyes."

The locust played on his musical wing,

Sang to his mate of love's delight.

I heard the whippoorwill's soft fret.

I heard a cricket carolling,

I heard a cricket carolling,

I heard a cricket say: "Good-night, good-night,

Good-night, good-night,...good-night."

ПРИЗРАКИ БИЗОНОВ (перевод М.Зенкевича)

Я с криком проснулся во мраке ночном

Звенели все стекла, ударил гром

И пол колебался, и огненный шар

За дверью открытой блеснул, как пожар

Наружу я выбежал. Город исчез

Где сад был фруктовый - там девственный лес

Где дом мой - блокгауз, и рядом поток.

Пустынно и тихо, и я одинок.

Вдруг...

Боги индейцев помчались рядами,

Вздымая пылающих факелов знамя

Медведей, лосей и орлов оседлав

Неслись они бешеным смерчем, стремглав

С пронзительным воплем "А ля-ля!"

Неслись они, копья и луки подняв

Вздымая в кострах догоревших пламя

От топота тяжко гудела земля

И несся, угрюмую полночь тревожа

Вопль краснокожих

Вопль краснокожих

"А-ля-ля! А-ля-ля! А-ля-ля! А-ля-ля!"

Бронзовотелы, скопищем диким

Скакали индейцы с воинственным криком

Пронзительно воя, вопя и рыча

Мустангов серых своих горяча

Сниматели скальпов, охотники прерий

Неслись за добычей, как хищные звери

В погоне за грозным величьем былым

За славой, рассеянной ветром, как дым

За славой, погасшей, как отблеск кровавый

Упавшей дождями на тучные травы

На запад, чрез бурную реку, вброд

Промчались для диких привольных охот

Стремительным вихрем в померкшую синь

Как призраки, духи небесных пустынь

Их пастбище - небо, где звездные степи

Раскинулись в огненном великолепье

Исчезли. И пылью клубился свет

и я с изумленьем смотрел им вслед

В ночной тишине

Лишь ветер уныло

Нашептывал мне

О том, что было

Много лет тому назад

Об избиеньях бизоньих стад

Сова прокричала "Чу, я лечу"

И запиликал смычок

Полночь прокликал сверчок

Полночь прокликал сверчок.

Вдруг...

Нюхая молний летучих пламя

Бизоны, бизоны помчались стадами

Владыки прерий, на скалы похожи

И я подхватил "А-ля-ля! А-ля-ля!"

Вопль краснокожих

Вопль краснокожих

"А-ля-ля! А-ля-ля! А-ля-ля! А-ля-ля!"

Бизоны, бизоны, тысячи, вброд

На запад стремились чрез водоворот

Рогами замедливших бег торопя

Мехами дымящихся легких хрипя

Катились лавиною многоголовой

Стада бизонов: телята, коровы

Свирепые, царственные быки

Гривой тряся, закусив языки

Вращая глаза, словно диски лун

С ревом, как бурный косматый бурун

Стремительно мчались в померкшую синь

Как призраки, духи небесных пустынь

Их пастбище - небо, где звездные степи

Раскинулись в огненном великолепье.

Исчезли. И пылью клубился свет

И я с изумленьем смотрел им вслед.

Сверчок заиграл на скрипке своей

И пугало, словно оторопев

Тряпьем взмахнув, загремело сильней

Сковородкой, подвешенной у плечей

И я услышал в трубе напев

Ветер в трубе

Ветер в трубе

Ветер в трубе

Пел все слышней

"Мечтай о чуде

В мечту поверя

Грезят люди

Грезят звери

Жизнь - мчащийся к западу грез ураган

Жизнь - вечная греза, звездный туман

Дыханье созвездий златоволосых

Раскинувших в небе лучистые косы"

Любовную песню крылатый смычок

Запел, что было мочи

Вдали, над водой, прозвенел козодой

И тихо запел сверчок

И тихо запел сверчок

"Спи.. Спи.. Спо-кой-ной но-чи...

Спо-кой-ной но-чи..."

THE SPIDER AND THE GHOST OF THE FLY

Once I loved a spider

When I was born a fly,

A velvet-footed spider

With a gown of rainbow-dye.

She ate my wings and gloated.

She bound me with a hair.

She drove me to her parlor

Above her winding stair.

To educate young spiders

She took me all apart.

My ghost came back to haunt her.

I saw her eat my heart.

ПАУК И МУХА (Перевод Анатолия Яни)

Я – Муха. Я влюбилась в паука,

Всю нежность я свою ему дарила.

Манила бархатистая рука,

И был одет он словно в тогу римлян.

День радугой цветной казался мне.

Паук шептал: сияю, как берилл, я.

На вкус была приятной я вполне,

Как леденцы, сосал мои он крылья.

Меня связав тенётами волос,

Детей учил к добыче приглядеться.

А мне лишь привиденьем стать пришлось.

Я вижу, как моё грызёт он сердце.

THE MOUSE THAT GNAWED THE OAK-TREE DOWN

The mouse that gnawed the oak-tree down

Began his task in early life.

He kept so busy with his teeth

He had no time to take a wife.

He gnawed and gnawed through sun and rain

When the ambitious fit was on,

Then rested in the sawdust till

A month of idleness had gone.

He did not move about to hunt

The coteries of mousie-men.

He was a snail-paced, stupid thing

Until he cared to gnaw again.

The mouse that gnawed the oak-tree down,

When that tough foe was at his feet—

Found in the stump no angel-cake

Nor buttered bread, nor cheese, nor meat—

The forest-roof let in the sky.

“This light is worth the work,” said he.

“I’ll make this ancient swamp more light,”

And started on another tree.

МЫШОНОК, КОТОРЫЙ СПИЛИЛ ДУБ (перевод Юрия Иванова)

Мышонок, тот, что дуб свалил,

С "младых ногтей" его пилил.

Работал так, что и во сне

Не мог подумать о жене.

Он дуб пилил и в дождь и в снег,

Он знал - к нему придёт успех.

В опилках часто отдыхал,

Но снова дуб пилить вставал.

Он был один, - никто ему

Не нужен был,- ведь самому

Хотелось этот дуб пилить

И без других мышей свалить.

И рухнул дуб. На пне большом

Мышонок хлеба не нашёл;

Ни масла к хлебу, ни сыров,

Ни мяса, ни других даров.

"Я вижу свет!А значит, сил

Хватило, чтоб я осветил

Болото это,- стало быть,

Я буду дуб соседний грызть!"

https://vk.com/literatureclub

Content

Линдсей Вэчел Стиотворения и поэмы