Питер Кэри

Джек Мэггс

Думайте о себе как о магните, ваши руки, особенно кисти — это два полюса. Прикасайтесь к пациенту так: положите одну руку ему на спину, другую — на живот. А далее представьте себе, как магнитные волны переходят из одной вашей руки в другую…

Вопрос: Можно ли менять положение рук?

Ответ: Да, вы можете положить одну руку на голову пациента, не меняя положения другой, оставаясь столь же внимательным и благожелательным к пациенту.

Вопрос: По каким признакам можно узнать, что пациент поддается гипнозу?

Ответ: Когда во время сеанса его движения становятся скованными, или, возможно, появляются легкие судороги, сопровождаемые нервной дрожью. Если глаза пациента закрываются, то следует слегка потереть их и брови большим пальцем, дабы помочь избежать моргания…

Вопрос: Есть разные степени состояния гипноза?

Ответ: Да, есть. Иногда вы можете вызвать у пациента только легкую сонливость. Иногда же под гипнозом у пациента могут закрыться глаза и сам он уже не сможет их открыть; если пациент сознает, что вокруг него происходит, то это значит, что он не полностью вошел в гипнотический транс…

Вопрос: Как вывести пациента из состояния гипноза?

Ответ: …разбудить его вы можете лишь силой вашей воли.

Вопрос: Вы хотите сказать, что для его пробуждения достаточно только захотеть, чтобы он открыл глаза?

Ответ: В этом вся суть сеанса. А потом, дабы внушить объекту сеанса вашу мысль, вы можете легонько потереть его закрытые глаза, желая, чтобы он их открыл; эффект не заставит себя ждать.

О животном магнетизме (1820)

Арман Мари-Жак де Шастене,

маркиз де Пьюзегюр

Глава 1

Человек в красном жилете прибыл в Лондон в субботу вечером. Точнее, это было в шесть часов вечера, пятнадцатого апреля 1837 года. Глаза приезжего из-под низко надвинутой шляпы увидели в окне только что прибывшего из Дувра дилижанса изображение золотого быка; в ярком сиянии газовых фонарей казалось, что он готов проглотить путника. Однако это была всего лишь вывеска нужной ему гостиницы «Золотой бык».

«Ракета» (как справедливо назывались эти пассажирские дилижансы), шумно гремя колесами, свернула под арку и въехала во двор гостиницы; ее пассажиры, до сих пор не особенно интересовавшиеся своим молчаливым спутником, теперь с удивлением заметили в его руке трость с серебряным набалдашником. Некогда модно постукивавшая по Вестминстерскому мосту, она теперь отбивала такт по булыжной мостовой.

Этот высокий мужчина с могучей грудью и широкими плечами в тесноте дилижанса вызывал, возможно, некоторую напряженность у своих ближайших соседей — никому из пассажиров не был известен ни род его занятий, ни цель его поездки в Лондон. Однако про себя они, должно быть, строили догадки, кем он мог быть: одни, возможно, посчитали его букмекером, другие — дворянином, занявшимся сельским хозяйством, а третьи, оценив отличное качество сукна его жилета, просто решили, что он старший лакей, удостоившийся чести носить платье с господского плеча.

Лицо незнакомца не исключало верность любой из этих догадок: он с одинаковым успехом мог быть представителем каждого из названных слоев английского общества. У него были густые, низко нависавшие на глаза брови, щеки, блестевшие так, будто сама жизнь мыла и скребла их щеткой, пока кости под кожей лица не стали отполированными до блеска, и крупный с высокой переносицей ястребиный нос; в пытливом взгляде темных глаз угадывались одновременно и боль, и воинственность, что вызвало у его попутчиков желание всю длинную дорогу от Дувра держаться от него на расстоянии.

Как только кучер выкриком «тпру» остановил лошадей и открыл дверцу, незнакомец, не проронив ни слова, вышел из дилижанса.

Шедший за ним пассажир видел, как он тут же подозвал швейцара, личность, известную своим высокомерием, и крепко схватил его за плечо. Он держал его так довольно долго, и по выражению лица последнего можно было понять, какой силы была эта рука.

— А теперь послушайте меня, глубокоуважаемый.

И швейцар был тут же подведен к дилижансу.

— Вы меня понимаете? — Незнакомец тростью указал на большой сундук на крыше дилижанса. — Вон тот, синий. Если вас это не затруднит, ваша светлость.

Швейцар всем своим видом дал понять, что это ничуть его не затруднит. Расплатившись, человек в красном жилете, постукивая тростью по булыжнику, зашагал в сторону Хаймаркета.

Подбородок незнакомца был дерзко вздернут, а в его глазах отражался яркий неземной блеск газовых фонарей.

Так было всю дорогу от площади «Элефант и Касл»: газовые фонари и вывески сверкали, как гигантские факелы; сверкало все — колбасы, рыба, лед. Лавка аптекаря была похожа на ярко освещенную пещеру, полную разноцветных сосудов, светившихся изнутри. Город превратился в развеселую ярмарку. Пересекая в экипаже реку у Вестминстера, незнакомец заметил, что все мосты Темзы были празднично освещены.

На Хаймаркете, казалось, давали бал, слепило глаза от газовых светильников, гремела музыка, толпился народ. Человек из прошлого столетия не узнал бы эту улицу, а тот, кто не был здесь всего лишь пятнадцать лет, лишь растерялся бы. Распивочные превратились в дворцы с зеркальными витринами и рекламными надписями: «Джин за три пенса», «Вина», «Пикантные закуски». А вот эта, например, черт побери, похожа на некий храм, двери щедро покрыты раскрашенной резьбой — розетки и гроздья винограда. Путник протиснулся внутрь и направился к стойке, где залпом выпил свой стаканчик бренди. Когда он повернулся, на мгновение показалось, что у него сконфуженный вид: двое детишек у его ног тянули его за рукава. Но он, словно не замечая их, вышел на улицу.

Вокруг стоял оглушительный шум веселья, пахло конским навозом и сажей, — такой знакомый желтый воздух города Лондона.

— Пойдемте со мной, сэр.

— Пойдемте, сэр.

Молодая женщина в шляпке с перьями взяла его за локоть. Какое красивое лицо и какие короткие ноги! Высвободив руку, незнакомец отошел чуть дальше и громко высморкался, издав из своего большого хищного носа звук, подобный гласу трубы. Затем он аккуратно сложил носовой платок — ярко-зеленый шелковый «кингстоун» из далеких, давно ушедших дней. Проделывая все это, он ненароком открыл свою левую руку, на которой не хватало двух пальцев. Это его увечье не без любопытства было замечено еще попутчиками в дилижансе.

Спрятав на время платок в карман, он направился сначала прямо по Стренду, а потом, очевидно передумав, пошел вверх по Агар-стрит и, чтобы сократить путь, свернул на Мейденлейн.

На Флорал-стрит он остановился перед ярко освещенной витриной кондитерской Мак-Клоски. Здесь он опять высморкался — то ли сажа набилась в нос, то ли он был растроган, сказать трудно, — и вошел в эту знаменитую маленькую, уже покосившуюся лавчонку, и вскоре вышел с печеным яблоком в сиропе, щедро посыпанным сахарной пудрой. Он ел его прямо на улице, продолжая свой путь, начав его с Флорал-стрит и закончив на Сент-Мартинс-лейн. Здесь, чуть южнее Севен-Дайалс, незнакомец остановился и постоял на пустынном и тихом перекрестке, единственном, где не было яркого света газовых фонарей.

Вот и Сесил-стрит, очень короткая улица, связывающая Кросс-стрит и Сент-Мартинс-лейн. Он тщательно вытер платком лицо и углубился в темноту квартала, безуспешно пытаясь разглядеть номера домов.

Почти достигнув шумной Кросс-стрит, запруженной кабриолетами, дилижансами, наемными экипажами и двуколками, он вдруг увидел только что остановившийся фаэтон. Это был самый дорогой из всех экипажей, что было заметно даже в темноте, и, когда незнакомец перешел улицу, где было больше света, он даже разглядел золотой герб на черной лакированной дверце. Из фаэтона доносился женский плач.

Мгновение — и незнакомец был уже на Кросс-стрит, устремившись к фаэтону. Дверца его открылась, и оттуда вышла крупная женщина в длинном платье.

— Доброй ночи, мэм, — сказала она на прощание тому, кто остался в фаэтоне.

Услышав этот голос, незнакомец резко остановился.

Фаэтон уехал, но он все еще стоял не шелохнувшись в тени подъезда какого-то дома, пока женщина не открыла ворота, ведущие к узкому дому в глубине. Слабый свет над дверью освещал вход.

— Простите, миссис, это дом № 4? — не удержавшись, спросил он.

— Если вы за таблетками, то приходите завтра.

— Мери Бриттен? — промолвил он.

Он слышал, как гремят ключи в большой связке.

— Приходите завтра, — повторила женщина. Незнакомец вышел, на мостовую.

— Зажги лампу, Мери.

— Кто вы?

— Тот, кого ты должна узнать, Мери Бриттен.

Она продолжала стоять спиной к незнакомому гостю, все еще перебирая ключи.

— Сейчас темно. Приходите завтра.

— Тот, кого ты должна узнать, весь в лондонской саже. — Наконец она нашла нужный ключ. Дверь открылась и слабый свет — в холле едва горела одна керосиновая лампа — осветил высокую, красивую женщину в модном платье синевато-зеленого цвета из ткани, переливающейся, как шелк. Она на мгновение замерла, всматриваясь в темноту, — старая леди полных семидесяти лет, но со своей осанкой и манерой держаться выглядевшая на пятьдесят, во всяком случае при этом свете.

— Итак, Сесил-стрит? — спросил он. — А я думал, будет что-нибудь пошикарней.

Женщина заколебалась. Вглядываясь в темноту и не выпуская ручку двери, она прошептала:

— Что ты здесь делаешь? Тебе не миновать смерти, если узнают, что ты здесь.

— Нечего сказать, хорошая встреча того, кто вернулся домой.

— Не обременяй нас еще и своими неприятностями, — промолвила женщина.

— Ты стала респектабельной леди.

— А ты приехал, чтобы позлословить?

— У меня все хорошо, — сказал он. — Ты не пригласишь меня в дом?

Она не сделала такой попытки, однако стала приветливее.

— Они плохо с тобой обращались?

— Достаточно плохо.

— Как ты узнал, что я живу здесь?

— Я видел твою рекламу в газете.

— Ты вернулся домой, чтобы снова взяться за старое, хитрец?

— Нет, Ма. Я завязал. А вернулся сюда за культурой.

Она рассмеялась.

— Опера?

— Да, — ответил незнакомец, посерьезнев. — Опера, театры. У меня куча времени, чтобы многое наверстать.

— Ну ладно, мне пора спать, Джек. Поэтому прости, что не приглашаю поболтать.

— Может, мне зайти к Тому?

— О Боже, Джек!

— А что такое?

— Ублюдок! — воскликнула она, искренне возмущенная. — Ты не знаешь, что он мертв?

— Нет! Нет! Я этого не знал.

— Да простит меня Господь, Джек, но я не такая простушка, чтобы поверить. Ты заплатил за это. Я знаю, как все было устроено.

— Я ничего никому не платил, клянусь.

— Чего тебе нужно, Джек? — уже устало спросила старая женщина, и на этот раз ее голос дрогнул. — Что ты делаешь в Лондоне?

— Это мой дом, — ответил Джек, повысив голос, и в нем послышались те же свирепые нотки, которые на мгновение почуял швейцар гостиницы «Золотой бык». — Вот чего я хочу. Быть дома.

— Я все еще владею своим бильбоа[1] и думаю, что смогу воспользоваться им.

Незнакомец покачал головой и рассмеялся.

— Ты испугалась, что я стану сводить с тобой счеты, Ма?

— Ты не боишься, что кто-нибудь повесит тебя, Джек? — После этих откровенно неприятных и горьких слов она вошла в дом и заперла за собой дверь.

— Я еще приду к тебе, Ма.

Ответа не последовало, лишь слышно было позвякивание дверных цепочек, что рассмешило визитера.

— Я приду завтра утром. Мы славно побеседуем, когда я вернусь.

Без сомнения, Джек Мэггс исполнил бы свое обещание, но завтра принесло много таких событий, которые он никак не мог предвидеть. Пройдет три недели, прежде чем он снова появится на Сесил-стрит.

Глава 2

Грэйт-Куин-стрит когда-то была домом забияки лорда Герберта из Чербери, здесь жили лорд Бристол и лорд-канцлер Финч, а также семьи Конвей и Поллет. Но к тому дождливому воскресному утру, когда Джек Мэггс появился на ней, размашисто шагая, сунув трость с серебряным набалдашником под мышку, от золотого века Грэйт-Куин-стрит сохранились всего лишь остатки пилястр и других архитектурных изысков на отдельных фасадах домов в западной части улицы.

Теперь на Грэйт-Куин-стрит появились табачная лавка, прачечная и маленькая узкая хибарка, где изготовлялись стеклянные глаза для кукол и пострадавших джентльменов. В доме № 30 снимали комнаты актеры, а дом № 29 арендовал ушедший на покой бакалейщик с площади Клеркенуэлл.

Однако все внимание Джека Мэггса было поглощено домом № 27; остановившись на тротуаре, он не сводил с него глаз.

Это был красивый четырехэтажный особняк с высокой железной оградой и маленькой изысканной калиткой, от которой шла дорожка к входу для прислуги. Парадный вход с фрамугой и медным дверным молотком вызвал у Джека Мэггса столь радостное волнение от вида недвижимости, которую он приобрел, что левая сторона его неподвижного лица заметно задергалась.

По улице в направлении к Лонг-Экру лихо промчалась двуколка, которой стоя правил молодой парень лет двадцати. Но гость настолько был поглощен созерцанием особняка, что лишь резкий щелчок хлыста вернул его к действительности.

Придя в себя, Джек Мэггс вдруг разъярился и выбежал на мостовую, в гневе подняв трость; казалось, он был готов побежать вдогонку за хулиганом, чтобы поймать его и наказать. Но через мгновение Джек Мэггс снова стал безупречным джентльменом, поднимающимся на крыльцо дома № 27 по улице Грэйт-Куин; о гневе и раздражении напоминал лишь легкий тик левой щеки.

Джек Мэггс, эсквайр, сняв шляпу, взял в руки медный молоток и постучал им в дверь решительно, но вежливо.

Когда ему не ответили, он постучал еще раз. А уже через минуту он стучал беспрерывно: тук-тук-тук.

Не может быть, чтобы никого не было дома. Визитер был хорошо осведомлен о том, кто должен находиться в доме № 27 по Грэйт-Куин-стрит. Там, кроме хозяина, должна быть прислуга: дворецкий, экономка и повариха.

Отступив на край тротуара, он встревоженно всматривался в темные зашторенные окна верхнего этажа. Затем импульсивно открыл небольшую калитку, от которой дорожка вела вниз к тому крылу дома, где был вход для прислуги.

Именно в этот момент в соседнем доме к окну гостиной подошла Мерси Ларкин. Она была горничной при кухне, но на самом деле единственной горничной в этом сумасбродном доме; в настоящее время она приводила в порядок книги небольшой библиотеки своего хозяина, расставляя их на маленьком кедрового дерева комоде, покрытом клеенкой, в том порядке, как это понравилось бы ее хозяину.

Она увидела, как человек, — о котором ей вскоре предстоит узнать, что зовут его Джек Мэггс, — стал спускаться вниз по ступеням заднего крыльца дома № 27 в ту часть его, где находится прислуга. Это, видимо, тот самый человек, тут же решила девушка, который пришел представиться миссис Хавстерс и держать экзамен на лакея. Как только она увидела его, она тотчас поняла, что это он: у него подходящий рост и крепкие ноги, но адрес он, видимо, перепутал.

Когда Джек Мэггс повернулся, и она увидела его лицо, то тут же подумала, что это не лицо лакея; таких лиц у лакеев она еще не видела. Она стояла у окна гостиной с метелкой в руках и ее била дрожь.

А Джек Мэггс, ничего не ведая о существовании Мерси Ларкин, миссис Хавстерс и прочих домочадцев беспорядочного дома мистера Бакла, закрывая за собой калитку и как бы отгораживаясь от всего, однако заметил, что горничная из соседнего дома все еще не сводит с него глаз. Он разглядел ее бледное лицо и милые кудряшки, выбившиеся из-под чепца. Но если бы его в тот миг спросили, каково его впечатление о ее внешности, он сделал бы вид, что не слышал вопроса. Его беспокоило одно: его заметили. Он мигом почувствовал на шее неприятное покусывание грубых волокон веревки Ньюгейтской тюрьмы.

Однако спустившись с последней ступени лестницы, он стал уже недосягаем для взора девушки. Прижавшись широкой спиной к стене дома, он мог заглянуть в окно кухни. Это было его профессией — узнавать пуст дом или нет; этот дом показался ему мертвым, как могила. И все же он постучал в окно и поскреб по стеклу.

— Простите, что я пришла сюда, — вдруг услышал он голос.

Ему захотелось распластаться по стене, а не выйти вперед и дать служанке хорошенько себя рассмотреть.

— Все в порядке, — улыбнулся он. Улыбка была легкой, непринужденной, а его зубы были крепкими и ровными. — Меня здесь ждут.

— Все уехали, — сказала служанка, сурово глядя на него. — В доме нет никого, кроме сквозняков и мышей.

— Уехали? — хриплым голосом переспросил он.

— Вы пришли сюда, чтобы узнать, не требуется ли здесь лакей? Я угадала?

Незнакомец улыбнулся.

— Вам, очевидно, нужна резиденция мистера Бакла, — предположила она.

— Куда уехали? Куда они могли уехать? Они ждали меня. — Он стал подниматься по ступеням.

— В Кале, — ответила девушка. — На Испанские пляжи. Откуда я знаю? Джентльмен не изволил информировать меня, куда он отбывает.

Незнакомец уже поднялся на последнюю ступень лестницы, и Мерси увидела его дергавшуюся щеку. Он поспешил прикрыть ее рукой.

— Иногда, — продолжала она рассказывать, — сюда приезжает слуга в карете, но он долго не задерживается.

— Значит, они уехали не насовсем? — спросил он.

— Как я уже говорила, они то уезжают, то приезжают. — Она умолкла. — А я думала, что вы к нам наниматься в выездные лакеи. Миссис Хавстерс очень придирчива к росту второго выездного лакея. Она сидит дома и ждет его с рулеткой в руке.

— Выездного лакея?

— У вас подходящий рост и все остальное. Жаль, что вы не лакей. А вы и вправду не лакей? — повторила девушка.

Джек Мэггс следил за ней с таким вниманием, с каким на аукционе смотрят на аукциониста, когда он поднимает молоток, хотя про себя все уже решено.

— Я их выездной лакей, — сказал он. — Я новый выездной лакей мистера Фиппса.

— Значит, вы выездной лакей! — улыбаясь, воскликнула девушка. — Я так и знала.

— Конечно, я выездной лакей, барышня. Я выездной лакей молодого мистера Фиппса, и все мои бумаги у него, — заверил девушку Джек Мэггс. — Мои рекомендации у него. Что же мне теперь делать?

— Возможно, вы опоздали, не приехали вовремя?

— Опоздал? — вскричал Джек Мэггс, ударив тростью о дорожку. — Я никогда не опаздываю. Я главный лакей лорда Логана, который погиб в Глазго во время пожара.

— Мерси Ларкин! — послышался голос из соседнего дома № 29. — Немедленно возвращайся домой!

— Это наш выездной лакей, — объяснила девушка, — он сейчас в ужасном состоянии.

Глава 3

Хозяином особняка № 29 по Грэйт-Куин-стрит был мистер Перси Бакл, но он не был джентльменом, как и мужчина, собирающийся теперь войти в его дом.

Год назад мистер Бакл был простым бакалейщиком с Клеркенуэлла, а за четыре года до этого его хорошо знали в мелких распивочных, дешевых мюзик-холлах и игорных домах в районе Лаймхауза[2] как торговца жареной рыбой.

А потом однажды, в холодное осеннее утро 1830 года Перси Бакла «навестил поверенный»; в результате этого визита он стал наследником немалого богатства, и в течение каких-нибудь двух месяцев уже был хозяином особняка на Грэйт-Куин-стрит и владельцем театра «Лицей» на Холборн-Хилл.

После того как он потратил целую жизнь, чтобы, изнурительно трудясь, превратиться из уличного торговца жареной рыбой в бакалейщика, известие о богатом наследстве стало для него настоящим потрясением; сначала его свалила горячка, и он был как бы не в себе: ничего не ел, кроме бульона с сухариками, которым кормила его дочь сумасшедшей женщины, нанятой мыть лестницы. Немало дней было потрачено им на размышления о темных и кровавых делах и руке закона, приведших покойного незнакомца к порогу дома бакалейщика в Клеркенуэлле. Лежа в своей отглаженной сорочке на свежевыстиранных простынях, он следил за небольшим квадратным солнечным зайчиком, перемещавшимся со стены на стену его спальни.

Но на третье утро, совпавшее с Днем Гая Фокса[3], жар спал, и Перси Бакл, окинув взглядом свою небольшую спальню, вдруг понял, что отныне ему уже никогда не придется взвешивать кому-либо фунт муки.

Я могу целыми днями напролет читать книги.

Будучи бакалейщиком, он был начитанным человеком. Таким он был всю свою жизнь — даже когда устав, едва мог прочитать вечером полстраницы «Айвенго», даже когда от него постоянно разило кильками и скумбрией, и тогда он был читателем Публичной библиотеки и постоянным слушателем в Рабочем институте.

Он сидел на постели и поглаживал свои небольшие усики. В его спокойных голубых глазах снова замелькал огонек, который обычно зажигается у ученых мужей, обсуждающих проблемы анестезии или механики в коридоре, полном сквозняков.

В течение недели он отдал все запасы своей бакалейной лавки местному приходу, нашел себе портного, навестил книжный магазин Флетчера на Пиккадилли и приобрел полное издание Гиббона: «История упадка и разрушения Римской Империи». Наконец, он переселился в особняк на Грэйт-Куин-стрит, где с удовольствием нанял в качестве горничной при кухне дочь своей поломойки. Он действительно испытывал большую симпатию к Мерси Ларкин и даже хотел сделать ее экономкой, пока не узнал, сколь многочисленна прислуга в доставшемся ему доме — каждый только и ждал, когда владелец дома расплатится с ним за последний квартал.

Мистеру Баклу понадобилась неделя, дабы понять, что кроме дома, он унаследовал еще пьянствующего и выжившего из ума от старости дворецкого по имени Спинкс, двух лакеев, кухарку и экономку, которая, как царица, взяла верх даже над дворецким. Иногда мистеру Баклу казалось, что дом слишком мал для такого количества слуг, но, оказалось, что его благодетель был привязан к своим слугам так же сильно, как и к своим кошкам. Мистеру Баклу пришлось подготовить себя и к этому тоже.

Он позволял кошкам — их оказалось пять — входить в дом и выходить из него через открытое окно гостиной. Они совсем не мешали ему. Наоборот, он вскоре мог есть мармелад, держа мурлыкающую кошку на груди.

Он также не видел ничего неприятного в том, что красноносый дворецкий засыпал над серебряным подносом, хотя, если быть точным, у мистера Бакла просто не хватало пороха запретить надменному старику пьянствовать. Он также немного побаивался экономки, но поскольку она покупала себе ветчину по шесть пенсов за фунт, он успокаивался тем, что она может себе это позволить. Это, уверял он себя, подобно поговорке: «Заведя собаку, не сетуй на ее лай». Это означало, что лучше всего оставить все, как было, и положиться на тех, кто знает свое дело. По утрам на завтрак он ел свою копченую селедку и уходил из дома на целый день в библиотеку, музей или театр.

Вот в какой дом Мерси Ларкин привела Джека Мэггса. Он нашел, что запах кошек в доме бьет в нос, но решил, что кларет, который он вскоре распил со старым дворецким, позволяет забыть об этом. Он разделил ленч из холодного ростбифа со всей прислугой, старшей и младшей, а затем был представлен экономке миссис Хавстерс.

Она сидела в своем офисе — довольно странной комнате, размещавшейся то ли в подвале, то ли на первом этаже, похожей на укрытие, устроенное охотником в ветвях дерева, куда можно было попасть либо снизу из погреба, либо по крутой лестнице из кухни. Здесь она восседала среди вещей, которые напоминали ей о ее брате, капитане 57-го пехотного полка, участвовавшем в сражениях под Витторией и Нивом. Здесь она вносила нужные записи в конторскую книгу и экзаменовала кандидатов в слуги.

Джек Мэггс не был лакеем. Он не мог вручить ей свои рекомендации, но подходил в лакеи по росту и прочно стоял перед миссис Хавстерс, расставив ноги и заложив руки за спину, спрятав в кулак изувеченные два пальца левой руки.

Миссис Хавстерс обходилась грубо и тиранически со своими подчиненными, Джек Мэггс это заметил, но его это не пугало. Он объяснил ей, каким образом его рекомендации оказались запертыми в доме мистера Генри Фиппса, и когда заметил, что она с удовольствием готова поверить ему, сразу же успокоился и почувствовал некую сонливость.

Причиной этому отчасти было успокоение от того, что немедленная опасность ему не грозила, но главным усыпляющим средством — он испытал это еще в раннем детстве — был аромат висевших в изобилии окороков, запах яблок в кадках, пчелиных сот и даже скипидара.

Миссис Хавстерс была круглолицей, низенького роста, с седыми, туго стянутыми в пучок волосами. Нельзя было сказать, что она толста, но она казалась крепкой и плотно сбитой, ее широкие в кистях руки заканчивались короткими конусообразными пальцами. Ими она взяла гусиное перо, испорченное небрежным к нему отношением.

— Рост? — спросила она.

Джек Мэггс, вовремя стряхнув с себя дрему, ответил, что ростом он чуть ниже шести футов.

На открытую страницу конторской книги вполз жучок и тут же поспешно спрятался в нижних ее листах.

— Чуть ниже? — переспросила миссис Хавстерс. — Именно такого ответа я и ожидала от того, кого берет в слуги мистер Фиппс. Чуть ниже?

— На один дюйм, — уточнил кандидат.

— Итак, мне надо самой в этом убедиться. Вы готовы поклясться, что всего на один дюйм, или на самом деле это дюйм с четвертью?

— Боюсь, мэм, я не могу вам этого сказать.

— Разве экономка мистера Фиппса не измерила вас?

— Нет, мэм, не измерила.

— Мне кажется, что главный лакей мистера Фиппса несколько низкоросл, — наморщив лоб, сказала она. — Не представляю, что у него на уме. Но уверена, что он не собирается сыграть какую-нибудь шутку. Один лакей высокий, другой — низкий, а? Это похоже на него, если верить тому, о чем я уже наслышана. Шуточки и розыгрыши. Думаете, такой у него план и на сей раз?

— Я не представляю себе этого, мэм.

— А кто может представить? — заметила миссис Хавстерс. — Едва ли кто в силах вообразить себе, что может родиться в голове у джентльмена.

Еще до того, как миссис Хавстерс дернула шнур звонка, Джек Мэггс понял, что, кажется, его берут на работу. Миссис Хавстерс положила перо, сжала свои маленькие ручки и с нескрываемым удовлетворением посмотрела на крепкие ноги кандидата в лакеи.

— Мэггс, — произнесла она его фамилию тихо, словно про себя.

Когда Мерси Ларкин в ответ на звонок предстала перед миссис Хавстерс, та все еще, не отвлекаясь, изучала взглядом фигуру претендента.

— Позови Констебла, — сказала она горничной.

— Думаю, ему все еще нездоровится.

— Позови его, — приказала миссис Хавстерс, — и немедленно. — Затем, обратившись к Джеку Мэггсу, она сделала следующее заключение: — По моему впечатлению, ваш рост пять футов и одиннадцать с половиной дюймов, но если ваши волосы намылить и напудрить, вы дотянете до шести футов. Ничто так не может испортить вид кареты и званый ужин, как выездные лакеи разного роста. Где Констебл?

Не успел прозвучать этот вопрос, как низенькая дверка отворилась и в комнату вошел человек отчетливо выраженной не лакейской внешности. Вид у него был дикий, глаза красные, высокие скулы испачканы, как потом выяснилось, золой. Он был в бриджах на подтяжках и белой рубахе с расстегнутым воротом. Плохо заправленная рубаха сзади висела хвостом, что делало его еще более расстроенным и несчастным. Увидев Джека Мэггса, он смерил его взглядом, полным нескрываемой ненависти.

— Спиной к спине, — скомандовала миссис Хавстерс.

Новичок не сразу понял, чего от него хочет эта маленькая женщина, но это понял дикий человек с потемневшим лицом. Послушно, что никак не сочеталось с его разъяренным видом, он повернулся ко всем спиной и замер.

— Спиной к спине, — повторила миссис Хавстерс. — Спиной к спине, если позволите, мистер Мэггс.

Теперь ему понадобилось всего лишь мгновение, чтобы понять ее, и он уже представил себе, что ему предстоит сделать: он должен помериться ростом с Констеблом.

Когда этот унизительный приказ был выполнен, это доставило миссис Хавстерс поистине огромное удовлетворение.

— О силы небесные! — воскликнула она, оглядывая их. — Господи, просто не верится!

Ее круглое гладенькое лицо растянулось в улыбке, показавшей, возможно впервые, удивительно ровную нитку нижних зубов.

Джек слышал за своей спиной недовольное фырканье Констебла.

— Очень хорошо, — сказала миссис Хавстерс. — Очень хорошо. Мистер Спинкс будет доволен, и наш хозяин тоже. — Она взяла перо и, окунув его в чернильницу, написала несколько строк. Тщательно промокнув записку, она вложила ее в длинный из тонкой бумаги конверт с тщанием и по всем правилам, как будто это было приглашение на бал, а затем велела новичку вручить этот конверт мистеру Спинксу, дворецкому, и напомнить этому джентльмену о том, что новый слуга должен быть «одет и обут» для предстоящего сегодня ужина.

Джек Мэггс спустился в кухню по узкой маленькой лестнице, осознавая, что принят на работу без всякой необходимости изготовить себе поддельные рекомендации. А о том, что произошло потом между миссис Хавстерс и мистером Констеблом, когда он покинул их, он мог судить лишь по услышанным первым словам, с которых начался их разговор.

— Хватит, Эдвард. Другого такого случая у нас не будет.

Затем послышались рыдания мистера Констебла.

Глава 4

В этот вечер мисс Мотт должна была приготовить ужин на семь персон. При хозяине, мистере Остине, это было сущим пустяком. Тогда на каждый ужин подавалось десять блюд: фазаны, молодая дичь, три разных пудинга на выбор. Но мистер Бакл, хотя он и был добр к прислуге, совершенно не сознавал своих социальных обязательств. Он был холостяком, очень замкнутым и чаще всего довольствовался всего лишь кусочком сыра и каким-нибудь пирожным к чаю. Он прятался наверху в своем «убежище» с книгами, стаканом портера и чеширским сыром, а занимается ли своим делом экономка, спит или бодрствует дворецкий, он предпочитал не спрашивать и не знать, лишь бы эта дерзкая маленькая горничная обслуживала его.

Сегодня наконец было великое событие, и следы никудышнего ведения хозяйства были налицо: пьяный дворецкий, всего один лакей и тот, свихнувшийся от горя, одна ничему не обученная горничная на кухне, которая обрезает жир с почек так медленно, что кухарка не в силах даже смотреть на это.

Мисс Мотт трудилась над яблочным пирогом, прося Господа подбодрить горничную, заставить миссис Хавстерс избавиться от дворецкого, ее скучного хозяина, и нанять, наконец, еще одного лакея. Когда Джек Мэггс вернулся в кухню, она даже не подняла головы, однако она умела, как это бывает у невысоких и застенчивых людей, опустив очи долу, видеть все.

Когда же она не увидела заветного конверта (предмет ее любопытства лежал во внутреннем кармане камзола Джека), она предположила самое худшее, что было ее постоянной ошибкой. От этого маленькая женщина вдруг задрожала, как дрожат собаки от блох, когда не могут почесаться.

Мисс Мотт была худа и жилиста и дрожь свою скрыть не смогла. А дрожь пробежала по спине и растворилась где-то под белой наколкой, а затем, когда казалось, что она прекратилась, вдруг появилась с другой стороны и, наконец, застыла в гримасе рта.

— Я пропала, — вздохнула Пегги Мотт, сказав это никому, кто мог бы или хотел услышать ее.

Она дала пришедшему гостю кусок слоеного пирога и налила чаю.

Джек Мэггс, положив в чашку четыре ложки сахара, помешал чай и стал пить его. Казалось, его глаза были закрыты, но он не переставал незаметно присматриваться к своему новому дому. Он следил за взволнованным маленьким лицом кухарки, которая беспрерывно, то посасывала, то выпячивала, а потом и поджимала губы. Она была похожа на печальную и огорченную птицу, и он гадал, какая клетка сделала ее такой.

А тем временем Мерси Ларкин наблюдала за Джеком Мэггсом. Она не подозревала, что перед нею устрица, рождающая жемчужину, как и не догадывалась, какая растерянность и озабоченность скрывалась в этой раковине. Действительно, манеры Джека Мэггса за столом почти не выдавали человека, не привыкшего есть за столом. Он сидел вполне удобно, широко расставив ноги, спокойно держа руки на животе. Он зевнул.

— Очень хорошо, — произнес он, ни к кому не обращаясь. Его подбородок опустился на грудь, глаза на мгновение закрылись. Мгновение затянулось.

— Кухарка! — промолвила горничная. Но увидев, что мисс Мотт не реагирует, предупреждающе сказала: — Посмотрите, ш-шш.

— Что тебе, Мерси? — наконец спросила Пегги Мотт, уже сама смотревшая в ту сторону, куда кивком указала девушка.

— Тише. Он спит.

— Эти кролики мало весили, — нервно сказала мисс Мотт. — Явно недостаточно.

— Подойдите сюда и посмотрите. — Мерси отодвинула кастрюлю с жиром и встала на колени возле огромных ног Джека Мэггса.

— Мерси Ларкин! — остановила ее Пегги, отойдя от плиты, чтобы поближе посмотреть на храбрую девушку, чье лицо было так близко к лицу незнакомца. Он действительно крепко спал. В этом не было никакого сомнения.

— Я не верю, что он лакей. У него совсем другое лицо. Пегги Мотт, посмотрев на суровое лицо спящего, вновь почувствовала, как ее проняла легкая дрожь.

— Он похож на убийцу.

— А я считаю, что он дворецкий, — не сдавалась Мерси. — Вам не кажется, что лучше бы он стал у нас дворецким, вместо Спинкса? Может, таков ее окончательный план?

— Тише, помолчи, Мерси. Она не наняла его.

— Наоборот, она сделала это, мэм. Вы ошибаетесь. — Мисс Мотт стала переворачивать куски кролика в судке.

— Мерси, ты еще нигде не служила. Кто-то должен наконец взять тебя в ежовые рукавицы, пока ты совсем не распустилась. Тебе не поможет то, что твоя дорогая матушка кормила нашего хозяина бульоном, когда он заболел. — Она вдруг повернулась. — Что ты делаешь? Что ты делаешь?

Мерси сунула свою тонкую руку в карман камзола спящего мужчины и вытащила длинный белый конверт.

— Тише, мэм. Я достаю мечту вашего сердца.

Мисс Мотт уставилась на конверт. Моргая глазами и причмокивая, она провела языком по зубам.

— О, спасибо. — Она протянула руку к конверту. — Спасибо. — Но затем вдруг передумала и вернула конверт. — Чисто и ловко сработано, Мерси. А теперь познакомь мистера Мэггса с мистером Спинксом.

— Сначала надо его разбудить, — коварно предложила Мерси.

— Потряси его, Мерси. Похлопай по плечу.

— Я не дотронусь до него, мэм. Это неприлично.

Кухарка, взяв пригоршню муки, стала посыпать ею доску стола, делая это со все нарастающим и уже выходящим из-под ее контроля раздражением.

— Мерси, в восемь часов я жду семь джентльменов к ужину. Я жду самого мистера Отса, да поможет мне Бог. Будь хорошей девочкой и разбуди мистера Мэггса, а затем отведи его — да, не забудь взять этот конверт, — к мистеру Спинксу, туда, где он сейчас находится, и не важно, что он там делает.

— А мы знаем, где он, не так ли, мэм?

Кухарка вздохнула:

— Да, Мерси, знаем.

Похоже, что Мерси сама поняла важность задания, ибо тут же похлопала Джека Мэггса по плечу. Новоиспеченный лакей открыл глаза.

— Нам надо нанести визит мистеру Спинксу, — сказала ему Мерси. — Вы должны быть уже официально приняты на работу.

Джек не понял ничего из того, что она сказала, но от нее веяло такой теплотой, как от тарелки, только что вынутой из жаркой сушилки. Он сунул руку в карман камзола, чтобы достать конверт, но увидел его в руках девушки.

— Вы выронили вот это, — нашлась Мерси и подала ему конверт.

Он знал, что не ронял конверта, но молча взял его и последовал за Мерси. У нее была очень красивая плавная походка и нежная белая шея.

Глава 5

Они шли по странному узкому проходу с низким потолком из тяжелых темных бревен; стены были уставлены банками и бутылками с разными соленьями, заготовленными впрок. Проход, ведущий от кухни, опускался на одну ступеньку вниз, далее уже шли выбеленные известкой стены. За поворотом оказалась тяжелая зеленая дверь, а за ней, когда Мерси толкнула ее, — кабинет дворецкого.

Это была удивительно приятная небольшая комната с окном, в которое заглядывала готовая зацвести старая груша. Здесь был большой старинный камин, какие бывают только в деревнях, — в его нишах, поворотах и закоулках мистер Спинкс прятал свои бутылки с кларетом. У одной из стен стоял массивный, как мамонт, дубовый кухонный шкаф, в котором хранилась ценная посуда — серебряные блюда и тарелки. Дворецкий сидел перед шкафом. Он крепко спал, откинув назад лысую голову и слегка открыв рот. Пол вокруг его ног устилали листки газеты «Морнинг кроникл».

Нового лакея как будто ничуть не заинтересовала представшая перед ним картина, его взор был устремлен на Мерси.

— Вы залезли в мой карман, — тихо промолвил он. Говоря это, он приложил руку к больной щеке.

— Сэр?

— Вы сунули свою руку в карман Джека Мэггса. Это смелый поступок.

Девушка не могла разобрать, зол он или доволен.

— Я не такая смелая.

Принявшись собирать рассыпанные страницы газеты, она все время чувствовала его присутствие рядом. Вдруг ей представилось — скорее, как видение, — что ее голова лежит на его сильной мужской груди. Однако, подняв голову, она увидела, что он смотрел не на нее, а на старого Спинкса.

Мерси не любила мистера Спинкса — он был груб и к тому же сноб, — но увидев след засохшей слюны в углу его рта, она пожалела дворецкого за то, что позволил себе дожить до возраста, когда его могут увидеть в таком состоянии. Она собрала страницы «Кроникл» и заботливо положила их у ног спящего старика.

— Наш хозяин хороший человек, — сказала она. — Он не судит за человеческие слабости.

— Даже за карманное воровство?

— Пожалуйста, не сердитесь на меня. Я сделала это, чтобы успокоить бедную мисс Мотт.

— А, значит, вы сделали это для нее? С вашей стороны это благородный поступок.

— Да, для нее. Я знала, что вы приняты на работу, потому что видела конверт в вашем кармане. Но мисс Мотт не видела его и нервничала, что мы остались без второго лакея. Сегодня прибудет мистер Отс. Мистер Тобиас Отс приедет к нам на ужин. — Она смотрела на Мэггса, произнося имя знаменитой личности, но суровое лицо Джека Мэггса не разгладилось. — Это мистер Отс, — повторила она. — Мистер Тобиас Отс. Для такого человека вы бы сами полезли в чужой карман. Я уверена, что полезли бы.

— Боюсь, — холодно промолвил он, — что не знаю никакого мистера Отса.

— О господи! — Мерси не собиралась смеяться. — Где же вы тогда были?

— Я работал у лорда Логана, — чуть грубовато ответил Джек Мэггс. — В Глазго.

— Но вы не могли не слышать о Капитане Крамли?

— О Капитане Крамли? Возможно.

— А о бедной миссис Морфеллен?

— Кажется, я слышал это имя.

— Это все, ради чего живет миссис Хавстерс — узнать у автора Капитана Крамли судьбу своего сына, который находится в тюрьме. Он сегодня будет нашим гостем. Это великий день для мистера Бакла.

— Мистер Бакл друг Капитана Крамли?

Мерси рассмеялась, но что-то в его глазах заставило ее умолкнуть.

— Мистер Бакл — это ваш новый хозяин, — сказала она серьезно. — К нему сегодня придет на ужин известный писатель. Вот почему хозяин лежит в постели все эти три дня.

— Ваш хозяин болен?

— Он не может себе позволить заболеть в такое время.

— Он спит?

— Он хотел бы уснуть, это помогло бы его бедному мозгу успокоиться. Нет, он просто лежит в постели, чтобы не захворать. Он ни за что в мире не пропустит встречу с Тобиасом Отсом.

— Итак, скажите мне, мисс…

— Меня зовут Мерси Ларкин.

— Ваш хозяин и Генри Фиппс были друзьями?

— Вы о джентльмене из соседнего дома? О, сэр, вы должны забыть о нем. — Ее миндалевидные глаза стали почти серыми и неподвижными. — Теперь вы останетесь у нас.

Он не спускал с нее глаз. Даже когда в это мгновение послышался грохот чего-то упавшего в кухне, он не шелохнулся, глядя на Мерси.

— Вот таким образом она требует меня к себе, — сказала девушка. По глазам Джека ей показалось, что он рассержен. — Тогда она швыряет на пол, что под руки попало.

— В таком случае идите к ней, — сказал он. Мерси не сдвинулась с места.

— Вам следует быть более осторожной, девочка, — пожурил ее он.

— Это вам следует быть осторожнее, — не замедлила ответить Мерси. — На вашем месте я была бы очень осторожной.

— Что вы хотите сказать?

Она сама не знала, но почувствовала в себе вспышку гнева и раздражения.

— Они попробуют вас унизить, растоптать. Вот чего не выдержал тот, кто был здесь до вас.

— Он уволился?

— Да, вместе с джентльменским дуэльным пистолетом. Он сам вышиб себе мозги.

— Из-за плохого отношения?

Мерси теперь не была уверена, что ей нравятся черты лица Джека Мэггса.

— Он не выдержал этого.

Джек Мэггс вопросительно поднял одну бровь.

— Простите, сэр? — сердито спросила Мерси.

— Вы просите у меня прощения?

— Простите, сэр, я думала, что вы хотели что-то сказать.

— Нет, ничего, — ответил он.

— О, вы хотели, — настаивала она и видела, как он колеблется.

— Вы когда-нибудь видели мистера Фиппса? — наконец спросил он. — Какой он? Что он за человек?

Мерси смотрела ему в лицо. Ее переполняли странные чувства, и она не могла их себе объяснить, а Джек Мэггс, глядя на нее, каким-то чутьем угадал, что она стала его оппонентом. Он попытался взять ее за руку, но опоздал. Хихикнув, она повернулась и случайно смахнула с колен спящего мистера Спинкса медную кочергу, которая со звоном упала на плитки пола.

Мистер Спинкc, вскочив на ноги, увидел перед собой незнакомца, держащего в руке длинный белый конверт.

Глава 6

В субботу в пять часов вечера Джек Мэггс был состоятельным человеком, спешащим в Лондон на дуврской «Ракете». Сегодня, в воскресенье, ровно в это же время, он входил в душную каморку под чердаком, которая на какое-то время станет его домом. От скрипевшей двери до закопченного окна было менее трех шагов. Согнувшись втрое, он с трудом поднял раму окна и, высунув голову, окинул взглядом Грэйт-Куйн-стрит.

Унылые жилые дома напротив мало привлекали его, а вот серая шиферная крыша соседнего с домом мистера Бакла особняка явно представляла интерес. Если бы он был мастером и его послали обследовать состояние шифера на этой крыше, он не уделил бы этому большего внимания. Дом был крыт серым девонским шифером, плитки его местами наполовину покрыты желтоватым мхом. Они, казалось, держались прочно, но в одном месте он увидел блеск оторвавшейся оловянной пластины, а чердачное окно было беззаботно открыто всем ветрам.

Осмотр крыши настолько поглотил его, что он не сразу заметил, что происходит в комнате. Лишь отпрянув от окна, он понял, что кто-то колотит в дверь и кричит:

— Откройте!

Какое-то мгновение он стоял перед дверью, сдвинув брови. Ему самому не было ясно, откроет он ее или нет. Он даже снова отошел к окну и опять посмотрел на узкую линию крыш, которые можно в случае чего использовать. Но в конце концов он сделал то, что от него требовали.

В открытой двери перед ним предстало существо с белыми твердыми, как у гипсовой скульптуры волосами, в роскошном из желтого бархата камзоле и в белых бриджах. Прошла минута молчания, за которую нетерпеливый визитер успел войти в комнату и порыться в огромном дубовом шкафу, а Джек сообразить, что перед ним тот же сумасшедший, с кем он час назад играл в дурацкую игру «кто из нас выше».

Эдвард Констебл был более легкого веса, чем Джек Мэггс, у него были красивые тонкие запястья и большие выразительные руки, которые в состоянии недавней истерии он эффектно заламывал. Он был красив, молод, все было при нем: высокие скулы, красивой формы алые губы, даже небольшая морщинка на переносице не портила его орлиный нос. От его недавней истерики не осталось и следа, если не считать настораживающего запаха хозяйского коньяка.

Наконец, не промолвив и слова, он появился из темных дебрей шкафа с ворохом одежды, которую любовно, как актер перед выходом, стал раскладывать на крышке небольшой корзины: бриджи, с которых он стряхнул пушинку, белую рубашку, рядом с ней лег кружевной галстук, который он чуть отодвинул, чтобы освободить место желтому бархатному камзолу, зеркальному отражению того, что был на нем, предварительно стряхнув с лацкана длинную синюю нитку. Ко всему этому богатству он добавил пару длинных шелковых носков и черные туфли с серебряными пряжками.

Двое мужчин стояли рядом и смотрели на все эти вещи.

— Я должен все это примерить? — спросил Мэггс.

— Тсс? — присвистнул Констебл.

— Это следует понимать как «да»? — спросил Мэггс, начав раздеваться, как можно осторожнее, учитывая размеры комнатушки и чувствуя на себе чужой цензорский взгляд.

— Теперь взгляните, — наконец сказал Мэггс, натянув бриджи и чувствуя себя уже в относительной безопасности. — Это одежда вашего партнера, а он был вам близким другом. Его вам не хватает как воздуха, и мне очень жаль… — Мэггс умолк, заправляя рубаху в бриджи, да так неловко, что Констебл, наблюдая, с сарказмом вскинул свою тонкую бровь… — Мне жаль, что я вынужден напоминать вам о вашем славном товарище, которого вы потеряли. Было бы лучше, если бы обошлось без этого, но, видите, в этих обстоятельствах мне ничего не остается, как облачиться в его одежду.

В ответ на это объяснение лакей лишь свистнул сквозь зубы.

— Нехорошо, друг. Мне кажется, что несправедливо свистеть в мой адрес. Как я уже сказал, это не моя вина, и для меня было бы куда лучше, если бы меня послали к портному, тогда все было бы ладно и складно. Но не получилось. — Мэггс накинул камзол. — Туфли жмут, но одежда подошла. Думаю, что доковыляю кое-как, если вы мне поможете.

— Помочь? Даже так?

— Да, так, добрый человек, — ответил Мэггс, придвигаясь к нему поближе своим большим телом. Лакей попятился. — Коли начинать, начнем с первого. Вы должны помочь мне с волосами.

Из глубины комода лакей извлек блюдце с куском белого мыла, круглую коробку пудры и большую пуховку. Все это было тут же предложено и без раздумий отвергнуто.

— Все же, старина, хорошему парню нужна помощь посущественнее, чем блюдце с мылом и коробка с пудрой.

— Значит, хорошему парню хочется чего-то посущественнее?

— Да, это так, — настаивал Мэггс.

— И все же вы должны извинить меня, — пожал плечами Констебл, — потому что мы уже опаздываем на пятнадцать минут, а у миссис Хавстерс заведено: ешь вовремя или ходи голодный.

— Мистер Констебл, я прошу вас оказать мне помощь.

Лакей взялся за ручку двери.

— Мистер Мэггс, я отказываюсь помогать вам.

Рука Мэггса схватила лакея за запястье. И хотя одна нога лакея в туфле с пряжкой была уже за порогом открытой двери, он все еще оставался в комнате. Мэггс, перегнувшись через плененную руку Констебла, захлопнул перед ним дверь и закрыл ее на засов.

— Теперь, Констебл, — сказал он, — вы, кажется, нас обоих подвергаете наказанию.

— О-о… — протянул Констебл сдавленным, полным презрения голосом, свободную руку он прижал к горлу. — Я дрожу от страха. Вы собираетесь убить меня? Вот что у вас на уме? Господи, я так и думал. Он хочет меня убить.

Полегче, полегче, мысленно осадил себя Мэггс.

— Что ж, давайте. Я и вправду прошу вас об этом, сэр, одно удовольствие погибнуть от руки того, кто отлично знает свое дело.

— Парень, — постарался спокойным голосом объяснить ему Мэггс, — вы не так меня поняли.

— Но это было бы слишком большой удачей, мистер Мэггс. Слишком большой, чтобы понять ее вам, ведь мой друг, мистер Поуп, с кем я дружил и служил в армии пятнадцать лет, — мы еще мальчишками вместе были в приюте Лайнхэм-Холл, — именно здесь покончил с собой. В этой самой комнате. Здесь, где мы с ним беседовали по вечерам после рабочего дня. А теперь, когда она, наша сующая во все свой нос герцогиня, велела мне одеть вас в платье моего друга, вы собираетесь убить меня… О, вы сами не понимаете, каким это будет удовлетворением.

— Кто же говорил об убийстве, мой дорогой человек?

— Я никому не дорогой, — промолвил Констебл и расплакался.

— Что ж, тогда мне очень жаль… — сказал Мэггс.

— Жаль, что хочется убить меня? Или жаль было узнать, что такое здесь уже произошло?

— Не старайтесь перещеголять меня в рассказах о горестном и печальном.

— Думаете, что можете меня перещеголять?

— Я мог бы утопить вас в них, — хмуро ответил Мэггс. Они стояли друг против друга, как две лошади, упершиеся в забор.

— Мне всего лишь нужна от вас помощь с прической.

— Помощь?

— Я не знаю, как добиться нужного результата.

— Ха-ха, — заметил Констебл, тыча своим длинным пальцем в грудь Мэггса. — Кто вы? Чванливый франт или тупица?

Джек Мэггс, ухватив палец, крепко зажал его в кулаке, а затем притянул Констебла к себе поближе.

— А теперь внимательно послушайте, что я вам скажу, глупец. Вы не знаете, черт побери, с кем имеете дело.

Светло-голубые глаза лакея скользнули по лицу Мэггса.

— А с кем я имею дело? — наконец спросил он.

— В лучшем случае, если вам повезет, то вы имеете дело с лакеем.

— Лакеем?

— Не тяните, герой. Я могу передумать. — Щека Мэггса задергалась.

— Я принесу воды, — наконец сдался Эдвард Констебл. — Здесь понадобится теплая вода.

Когда он вышел, Джек Мэггс тяжело опустился на корзину, прижав обе руки к той точке на щеке, где больше всего болело. Тонкие нити боли тянулись от левого глаза вниз, к задним зубам, и причиняли такие мучения, что даже мысль, что лакей пошел не за водой, а за полицейским, не сдвинула бы его с места.

Спустя какое-то время боль немного отпустила, и как раз вернулся Констебл. Он поставил дымящийся медный чайник на край умывальника.

— Намочите волосы, — сказал он. Мэггс, не понимая, взглянул на него.

— Волосы, — повторил Эдвард Констебл. — Снимите рубаху и намочите волосы.

Крупная фигура Мэггса в шерстяном жилете медленно склонилась над тазом.

— Снимите жилет.

— Жилет останется на мне.

Констебл, нажав двумя пальцами Мэггсу на загривок, заставил его опустить голову в таз. Вода была горячей, и Мэггс вскрикнул.

— Чем горячее, тем лучше, — сказал Констебл. — Надо подержать с минуту. Следите за временем.

Затем Констебл крикнул:

— Полотенце! — и Мэггс получил свой первый урок в профессии лакея. Констебл, стоя за его спиной, намыливал его волосы мягким мылом, а затем пуховкой пудрил их странно пахнувшей пудрой. Почти засыпавший Мэггс смотрел в зеркало на то, как это делается.

Затем Констебл зачесал назад эту белую липкую массу волос, и, как это делает пекарь, готовя праздничный торт, снял деревянным шпателем все лишнее.

— Теперь посмотрите на себя, — велел Констебл. — Достаточно, чтобы кошки лопнули от смеха.

Глава 7

Где-то после полуночи Джек Мэггс стал подводить итог своего первого дня в роли лакея.

К шести вечера он превратился в настоящего ливрейного лакея. Он пил свой чай, сидя у длинного стола в обществе всей прислуги. В половине восьмого он был уже готов к своему первому появлению в столовой — держал в руках супницу с горячим супом из угрей и готовился подняться с ней по лестнице.

Обувь жала ноги. Твердая как гипс прическа сжимала лоб, как стальная скоба.

Проходя через холл, он увидел скрытый гнев в своих глазах, но когда вошел в столовую, то уже выглядел как владелец бара, а не лакей; он шел мимо джентльменов с улыбкой до тех пор, пока напудренный Констебл не приказал ему на ухо свистящим шепотом:

— Не улыбаться!

Затем Эдвард Констебл, подведя новичка к столу, движением плеча заставил его обогнуть стол и подойти к стулу, где на почетном месте сидела важная персона по имени Тобиас Отс. Он и был главным гостем на этом ужине. Констебл снял крышку с супницы.

— Стойте, — прошептал он Джеку, положив крышку на доску буфета. Мэггс в это время разглядывал гостей. Он заметил, что главному гостю не более двадцати пяти лет. Он был мал ростом — почти все гости были низкорослыми, — но Отс был к тому же худощав, а его лицо, если бы не кривая улыбка, можно было бы назвать лицом херувима.

— Выше, — прошипел Констебл.

— Выше?

— Выше держите супницу.

Джек Мэггс поднял супницу. Было что-то странное в этом сборище лысых стариков с седеющими бородами, чьи носы свидетельствовали о пристрастии к бутылке с бренди. Здесь был и хозяин с зубами бедняка и жидкими волосами, зачесанными так, чтобы прикрыть лысую макушку. Все свое внимание они сосредоточили на мистере Отсе, ничем не примечательном молодом джентльмене.

По мнению Джека, он не заслуживал того, чтобы так взбудоражить воображение говорившей о нем Мерси Ларкин. Он был ловок, как жокей, одет, как уличный актер или букмекер в ярко-зеленый в сине-желтую полоску камзол. Он был непоседлив, возможно, сварлив, глаза его бегали, а руки находились в постоянном движении, словно он спешил утвердиться в своем положении и, как навигатор, отмерял расстояние, отделявшее его от стула, стола или стены. Его характер показался Джеку Мэггсу столь беспокойным, что позднее он посвятит не менее ста слов его описанию.

Отс внимательно следил за тем, как ему наливали в тарелку суп из угрей. Он поправил прибор, лежавший около тарелки. Еще раз посмотрел на меня. А затем начал рассказывать странную историю о некоем «Ловце» воришек, которого звали Партридж: он-де хвастался, что ему ничего не стоит отыскать любого человека в Англии. В данный момент он преследовал одного вора-домушника от Глостера до Боро[4], где и арестовал его при весьма деликатных обстоятельствах.

Джек Мэггс с супницей в руках обходил стол, следуя за Констеблом, наливавшим суп в тарелки гостей. Джек невольно приглядывался к гостям и особенно к Отсу. Когда писатель убедился, что внимание гостей сосредоточено на нем одном, его постоянно двигавшиеся руки стали спокойны и он одарил аудиторию ласкающей, полной обаяния улыбкой, продолжая рассказывать свою неправдоподобную историю с уверенностью человека, привыкшего, что никто не осмелится его прервать.

Мистер Бакл трижды откладывал ложку и открывал рот, чтобы что-то сказать, и трижды ему изменяла смелость. Когда же он, наконец, заговорил, головы всех сидевших за столом повернулись в его сторону.

— Но суть в том… — мистер Бакл легким кивком поблагодарил гостей за внимание, — …что главного вы не сказали. Я прав, мистер Отс? «Ловец» воров обладал сведениями, которых не было у полиции. В этом вся суть рассказа, или я ошибаюсь?

— Это я ошибаюсь, — ответил Отс. — Я начал рассказывать, а потом понял, что не совсем прилично рассказывать такие истории в обществе мистера Хауторна.

Лысый, с черной бородой мужчина по имени Генри Хауторн, был, как успела сказать Джеку Мерси Ларкин, главным актером в «Лицее», театре мистера Бакла.

Это он благодаря своему великодушию (и себе на пользу) собрал за столом у Бакла всех этих никому неизвестных людей. Крупный, с грудью как бочка, Хауторн обладал глубоким и звучным голосом.

— О Господи, — прогудел он, намазывая хлеб маслом и тряся головой, чтобы усилить эффект своего неодобрения. — Вам еще не надоело ваше хобби, ваш конек?

— Буфет, — шепнул Констебл. — Супницу на буфет. Мэггс поставил супницу на доску буфета и взял протянутую ему Констеблом бутылку кларета.

— И чтоб ни капли мимо.

— Это так называемый животный магнетизм, — объяснял писатель джентльменам за столом, с интересом снова повернувшимся к нему. — Мой друг называет это моим хобби или коньком.

— На живодерню бы таких, — воскликнул Генри Хауторн, пододвигая Мэггсу свой стакан, чтобы тому было легче наполнить его.

— Наш «Ловец», — заявил Тобиас Отс, — не какой-нибудь жулик, как Джонатан Уайльд. Он образованный, современный человек, получающий свои сведения с помощью гипнотических пассов, — здесь он сделал руками плавные движения прямо перед недрогнувшим взглядом Хауторна. — Он сделал их перед четырьмя свидетелями после того, как их уже допросили в полиции; он ввел каждого из них в состояние гипнотического сомнамбулизма. Этот «Ловец», которого зовут Вилфред Партридж, подобным методом получил самое подробное описание подозреваемого от тех, кто считал, что едва разглядели его.

— Да, — подтвердил хозяин дома, но на этот раз так тихо, словно разговаривал сам с собой.

— Человеческий мозг, — продолжал Тобиас Отс, переводя взгляд с одного своего слушателя на другого, — это сосуд, который никогда не дает течи. Он хранит все и помнит все. И если мистер Хауторн предпочитает думать о животном магнетизме как о салонной игре, построенной на обмане, то это потому, что он не читал Вилльера или Пьюзегюра.

— А вы читали в «Морнинг кроникл» о некоем русском джентльмене? — спросил Хауторн. — Он приехал из такой дали, как Севастополь, чтобы в Лондоне поучиться гипнотизму? Читали об этом? Нет? Пишете, но не читаете. Жаль. Кое-кто подумывает использовать ваше благородное искусство для соблазна юных дев.

— К буфету, — прошипел Констебл. — По сторонам. — Джек Мэггс, заложив руки за спину, застыл у одной стенки буфета, Констебл — у другой.

— Теперь уже совершенно очевидно, — заметил Отс, — что ни один сеанс гипноза на нашей земле не побудит кого-либо действовать вопреки своей морали.

— Доклад короля Филиппа! — вдруг воскликнул мистер Бакл. — Я должен сказать, что есть совсем иное мнение.

— Вы студент Королевской комиссии?

— Мой ответ — да, — промолвил Перси Бакл.

Он опустил глаза на стол и на его бледных щеках появились красные пятна.

— Я должен предостеречь нашего хозяина, — вдруг заявил Генри Хауторн, не скрывая улыбки в своей густой бороде. — Мой друг Отс стал тайным гипнотизером, как я слышал, — а я действительно слышал, как вы, Отс, пытались убедить Королевского адвоката, что вам должны разрешить подвергать гипнозу всех судимых преступников прямо в зале суда.

— Но Хауторн, мой старый друг, вы просто не поняли моей точки зрения.

— У вас их больше, чем зубцов на вилке, Отс, — ответил Генри Хауторн и вернулся к своему хлебу с маслом.

— Ум преступника так же поддается гипнозу, как и ум любого из людей, — пояснил Отс, и в его светло-голубых глазах заискрились крохотные коричневые крапинки.

Новый лакей слушал этот спор с большим интересом.

— Да что вы, Отс? — вмешался в разговор гость с дрожащей губой. — Какой закоренелый преступник станет делиться своими секретами в зале суда?

— Даже самый последний изменник, — возразил Тобиас Отс, — испытывает внутреннюю потребность рассказать правду. Вспомните предсмертные признания, которые продолжают посылать в Холборн. Это и есть то, что наши отцы называли «совестью». Она есть у всех нас. Для преступника — это как бы своего рода страстное побуждение прыгнуть вниз с большой высоты.

Резкие складки у рта нового лакея выдавали его мнение на сей счет, и это не осталось бы незамеченным, если бы буря скрываемых эмоций не вызвала у бедняги привычный нервный тик, на сей раз невыносимой силы.

Как всегда, это произошло внезапно.

Ему казалось, что в его щеку когтями вцепилась разъяренная кошка. Глаза резало так, словно в них брызнули лимонным соком. Боль была столь велика, что Мэггс не удержался от крика, а бутылка с кларетом, которую он должен был поставить гостям на стол, выпала из его руки и ее содержимое пролилось на персидский ковер.

Разумеется, Тобиас Отс первым увидел, что лакей вдруг упал. Пока гости, не зная, что делать, застыли в испуге на своих местах, он встал на колени около Джека Мэггса и, нагнувшись над его искаженным лицом, осторожно, но уверенно убрал тяжелую руку бедняги с больной щеки.

— Я понимаю, что это. — Взяв ложку, он приложил конец ее ручки к искривленной в гримасе щеке. Как только ложка коснулась больного места на лице, под кожей словно забился живой пульс.

— «Тик болезненный», — констатировал Тобиас Отс и, поднявшись, протянул лакею свою в чернильных пятнах руку, помогая ему встать. С помощью Генри Хауторна он усадил Джека Мэггса на стул. — Вы когда-нибудь слышали такой диагноз: «Тик болезненный»?

Но новый лакей едва ли что-либо сознавал, кроме собственной боли и ужаса, который ее сопровождал. Это не был ужас чего-то определенного, но он был столь глубоким, что в такие минуты Джек Мэггс порой не сознавал, где он и кто он.

— Посмотрите на меня, — тоном приказа сказал Тобиас Отс. — Смотрите мне прямо в глаза. Я сниму вашу боль.

Мэггс видел Отса сквозь пелену тумана. Этот невысокого роста джентльмен водил перед ним руками. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Глава 8

Джек Мэггс, проснувшись, нашел себя сидевшим на том же стуле с прямой спинкой, но только уже у дверного проема. Напротив него сидел Тобиас Отс, да так близко, что Джек чувствовал его дыхание, пахнущее супом из угрей; его аккуратные колени легонько касались шелковых гольфов Джека.

— Итак, — спросил молодой джентльмен, — ваша боль прошла, мистер Мэггс? — Он казался заботливым и доброжелательным и внушал такое же доверие, как ньюгейтский сокамерник.

— Ну давайте, Джек. — Он легонько тронул пальцем его колено и улыбнулся. У него были длинные ресницы и ласковые в коричневых «веснушках» голубые глаза.

Джек Мэггс отодвинул колено.

— Давайте, Джек, вы должны поговорить со мной. — Кто-то вздохнул, и Джек чуть поднял плечи.

— То он речи произносит, — сказал кто-то, стоящий за его спиной, — а теперь молчит, как могила.

— Эй, Джек, — тихо подзадоривал его друг-писатель. — Что вы теперь нам скажете?

— Простите, сэр, какие речи я произносил? — Тобиас Отс широко улыбнулся и посмотрел куда-то вдаль, за плечо Мэггса, а тот, проследив его взгляд, как бы проснувшись, обнаружил, что он в знакомом ему месте, но объяснить что-либо не мог. Обед был прерван. Хмурые, неулыбающиеся гости столпились за его спиной и смотрели на него, как на преступника на скамье подсудимых.

— Вы спали, — объяснил Тобиас Отс. — Я задавал вам вопросы, вы мне отвечали на них.

— Значит, я говорил громко?

— Да, очень отчетливо, — улыбнулся молодой джентльмен. — А теперь, Джек, скажите, ваша боль утихла или нет? Ответа ждут все эти джентльмены.

Но Джека Мэггса беспокоила теперь не боль, а нечто более серьезное.

— Я спал? — Он поднялся со стула. — Я сказал вам, что меня зовут Джек?

Тобиас Отс остался сидеть, скрестив ноги и как-то криво улыбаясь.

— И спал, и не спал.

— Значит, я говорил во сне, да?

— Мистер Отс вылечил вас, — вмешался коротконогий хозяин дома, став между гипнотизером и его субъектом. — А теперь пришло время вам позаботиться о моих гостях и спасти их от голода.

Лакей даже не посмотрел на хозяина.

— Пожалуйста, — продолжил Перси Бакл, который, как всегда, чувствовал себя неловко, отдавая распоряжения прислуге. — Я прошу вас, хотя бы на время побудьте лакеем.

Сказав «на время», он только хотел смягчить свое распоряжение, имея в виду, что лакей в данный момент выполнит свои обязанности, а потом может и отдохнуть.

Но Джек Мэггс услышал только слово «на время». Он решил, что теперь его уволят или случится что-нибудь похуже. Когда хозяин положил ему руку на плечо, он почувствовал себя в опасности.

— Поторапливайтесь, — свистящим шепотом сказал ему Констебл, верный пес хозяина, и тут же постарался увести Джека. — Вон отсюда. Вниз.

Два лакея плечо к плечу вышли из столовой и так же дружно спустились по узкой лестнице вниз.

— Господи, что я говорил?

— Это был грандиозный номер, мистер Мэггс. Вы здорово позабавили джентльменов, но, клянусь Богом, ни испорченный ковер, ни перестоявшая рыба под соусом вам не забудутся.

— Что я говорил? Скажите же мне, вы, дурья голова!

— О, отправляйтесь назад в Боро, никто вас не держит. — Лицо Мэггса угрожающе потемнело.

— Я говорил о Боро? И что еще?

— Вот и он! — весело крикнул Констебл, войдя в кухню. — Того же роста и никаких сомнений не может быть.

Маленькая повариха посмотрела на Мэггса и, зацокав языком и покачав головой, отвернулась.

— Мерси, сними застывшую корочку с соуса и подогрей его хорошенько. Мы будем поливать рыбу соусом прямо здесь, на кухне.

— Мисс Мотт! — попытался возразить Констебл.

— У нас нет выбора, — рассердилась красноносая мисс Мотт. — Рыба вся высохла. Ничего не поделаешь. Мы будем подавать ее, разложив по тарелкам здесь. Вы понесете ее на стол джентльменам, уже политую соусом. Пожалуйста, мистер Констебл, будьте добры, принесите нам тарелки из сервиза «Трафальгар Доутон». Мы должны согреть их в горячей воде.

В другом месте присутствие Джека Мэггса вызвало бы молчаливое сочувствие, но здесь, в полной пара маленькой кухне, все торопясь пробегали мимо него, не ведая, кто перед ними. Правда, он сам отошел в сторону, чтобы дать Констеблу дорогу. Мерси продолжала помешивать легкий розовый соус.

— Что я там говорил? — снова повторил Мэггс, когда Констебл принес тарелки.

— Откуда мне знать? — безразлично ответил тот. — Я в это время чистил ковер.

— Тогда откуда вы знаете обо мне и о Боро?

— О Господи! — воскликнул Констебл. — Да откуда вам еще быть? Из Эдинбурга, что ли?

У Мэггса уже не было времени выслушивать недобрые упреки этих людей. Все дело в том человеке, который там, наверху, на нем теперь сосредоточилась вся его неприязнь. Его раскололи, опустошили, и он не намерен стерпеть это.

Глава 9

Когда оба лакея спускались по лестнице, унося в кухню остатки пудинга, Мэггсу удалось спросить, как часто бывает мистер Отс в гостях у мистера Бакла. Но его вопрос, возможно, не был услышан из-за топота их ног и звона посуды. Однако, когда Констебл поставил свою ношу на стол в кухне, Джек Мэггс убедился, что этот сноб отлично слышал, о чем он его спросил.

— Мистер Мэггс только что изволил поинтересоваться, — начал этот Рыцарь Радуги, — как часто бывает в этом доме мистер Отс?

Эти слова вызвали в кухне взрыв смеха.

— Как часто? — не выдержала Мерси Ларкин, высунув из-за занавески голову в белом чепце. — Нет, Король обычно бывает здесь по вторникам.

Джек Мэггс красный от гнева стоял посреди кухни.

— Черт побери, — процедил он сквозь зубы. — Вы не знаете, над чем ржете.

— Придержите свой язык! — прикрикнула на него мисс Мотт, но даже на ее всегда хмуром лице была улыбка.

— Простите, мэм. — Мэггс тихо произнес эти слова. — Я всего лишь пытаюсь выяснить… придет ли этот писатель снова в ваш дом.

— О, этот дом сейчас в особой моде, — заявил Констебл, плеснув себе в чай немного хозяйского бренди. — Нет такого уличного торговца или дворника, который бы не строил планы пообедать с нашим мистером Баклом. Что касается писателей, то от них отбоя нет, то и дело стучатся в двери.

— Не забывайтесь, — предупредил его Мэггс тем зловещим шепотом, от которого в менее приличных местах кое у кого стыла кровь в жилах.

— Мистер Мэггс — неплохой артист, — не останавливался разошедшийся Констебл. — Однако не разберусь, чего ему больше хочется играть: роль выездного лакея, — тут он похлопал Мэггса по его твердой прическе, — или разбойника?

В Лондоне существовали всего два человека, у которых были веские основания не забывать о том, что Джек Мэггс не терпит, когда кто-либо прикасается к его голове, и вполне вероятно, что Эдвард Констебл получил бы такой же надолго запомнившийся урок, но нетерпеливый звонок потребовал Мэггса наверх.

Он, прихрамывая, стал подниматься по опасно крутой лестнице, чтобы присутствовать при разъезде гостей. Джентльмены (мистер Тобиас Отс в том числе) уже стояли перед открытой входной дверью и оживленно комментировали начавшийся дождь.

— Пальто. — На ходу прошипел Констебл, который спешил в конюшню за кучером.

Мэггс попытался спокойно выполнять свои лакейские обязанности, но его пугала мысль, что Тобиас Отс в любую минуту может уйти. Наконец, когда гости кое-как разобрались со своими пальто и плащами, Мэггс остался у открытой двери, хмурясь от ветра, бросавшего струи дождя ему в лицо.

В прихожей Отс, прощаясь с мистером Баклом, крепко пожимал ему руку.

— Для меня это большая честь, сэр, — говорил ему Перси Бакл, и на его щеках снова горели красные пятна. — Это непостижимо, просто невероятно. Еще год назад перед Рождеством я и мечтать не мог пожать столь знаменитую руку.

Отс был явно доволен высокими похвалами.

— Я чувствую, здесь кроется некая загадочность.

— Вы мне льстите, сэр. Вы хорошо знаете моего друга мистера Хауторна, а это значит, что моя жизнь для вас вовсе не загадка. Вы знаете, что у меня была небольшая лавка в Клеркенуэлле, против Коппайс-роу. Весьма скромный доход, сэр, и вы, я уверен, это слышали. У меня не было секретов от вашего друга. Все актеры театра знают, с чего я начинал.

— Удивительно интересная история, — согласился Отс, улыбаясь. — Ученый и бакалейщик одновременно.

— Боюсь, никудышный ученый.

— С немецкими весами на прилавке и сыром в банке с надписью «Печенье»?

— О Господи! — воскликнул Перси Бакл. — Кто вам рассказал это?

— Мой секрет, — ответил Отс, продолжая трясти руку Перси Бакла. — Он в том, что я покупал сыр в вашей лавке, но никогда даже вообразить не мог, что мы с вами встретимся при иных обстоятельствах. Это был чудесный вечер для меня, мистер Бакл, мне приятно, что вы так уютно здесь обустроились со слугами и с вашими томами Гиббона.

— Господи, надеюсь, вам понравился мой сыр.

— Разумеется, понравился, — ответил Тобиас Отс, перестав трясти руку Баклу, но не выпуская ее. — Очень понравился, я тут же перешел через улицу к витрине пекаря… у него можно было купить что-нибудь к сыру…

— К мистеру Фрипоулу…

— Его звали Фрипоул?

— Он умер, — напомнил ему Бакл.

— Да, умер. Я купил тогда булку и устроил маленький пикник в старом церковном дворе на Каттерс-Клоуз у Саффон-Хилл.

— Вы все помните, а, мистер Отс?

— Да, — ответил Тобиас Отс и, извинившись, отпустил руку Бакла. — Это, — продолжил он и свободной рукой обвел вокруг хозяина, лакея, открытой двери, — это был вечер памяти… спокойной ночи, Джек Мэггс, эсквайр.

— Доброй ночи, сэр, — ответил Джек. Ему ничего не оставалось, как стоять, словно полный дурак, и смотреть, как от него уходит ненаказанным обокравший его человек.

Зато Джеку Мэггсу повезло в том, что его тут же отправили спать.

Он поспешил по лестнице на свой чердак. Еще до того, как войти в комнатушку, он погасил свечу и, подбежав к окну, открыл его. Высунув голову, он, не жалея, подставил под дождь свою замысловатую прическу.

— Клянусь, — услышал Джек теперь уже знакомый ему голос. — Я уверяю тебя, Хауторн. Ты ошибаешься, сильно ошибаешься.

Джек Мэггс поднял раму окна как можно выше, пока где-то что-то не заело, но он уже мог протиснуться, словно удав, в открывшуюся щель, сначала вперед ногами в туфлях с пряжками, потом животом и плечами (довольно болезненно), пока наконец не ступил ногой на замшелый шифер крыши. Он оказался на уровне третьего этажа, внизу была улица с тонкой нитью сточной канавы.

От высоты могла закружиться голова, поэтому, держась рукой за раму, он еще раз глянул вниз и убедился, что слух не подвел его: внизу под дождем он разглядел маленькую фигурку Тобиаса Отса.

— Я мог ошибиться лишь в оценке того, что лично происходило между вами, — говорил Хауторн. (Одну ногу он уже поставил на подножку кареты мистера Бакла, но, похоже, все еще медлил сесть в нее.) — Но я не ошибаюсь относительно некой бесовской страсти в атмосфере.

— Я уверен, что ты ошибаешься.

— Я наблюдал за вами, — настаивал на своем Хауторн, — обе стороны были в дурмане.

Джек Мэггс снял руку с оконной рамы и пополз по скользкой крыше, пока не достиг крыши соседнего дома и наполовину открытого окна на чердаке особняка мистера Генри Фиппса.

Когда Мэггс, поддев оконную раму, попытался поднять ее повыше, он услышал грохот окованных железом колес по булыжной мостовой. Глянув вниз, Мэггс увидел, как карета с гостями тронулась. На запятках, вытянувшись во весь рост, стоял Эдвард Констебл.

Тобиас Отс, однако, пошел пешком. Он пересек по диагонали Грэйт-Куин-стрит и явно направился в восточную часть города.

Чердачное окно мистера Фиппса легко поддалось нажиму и прекрасно открылось во всю свою высоту.

Джек Мэггс свободно проник в него. Но там он сначала наткнулся на умывальник и с треском опрокинул на пол кувшин с водой. Чертыхаясь, в неожиданном приступе раздражения он расшвырял ногой осколки. Дверь он нашел легко, а затем и лестницу вниз. В полной темноте, без препятствий быстро спустился на два этажа вниз, однако на площадке первого этажа неожиданно упал, натолкнувшись на оставленный кем-то сундук. Из опрокинувшегося сундука по лестнице вниз покатились серебряные сахарницы и чайники, увлекая за собою незваного гостя. Очутившись на ковре в холле, Мэггс лежал, окруженный рассыпавшейся, но невидимой ему в темноте посудой.

Он медленно поднялся, чувствуя боль в спине и покалывание в ребрах.

Ради чего он так старался? Неужели для того, чтобы стоять, как вор, в доме Генри в грязных бриджах, весь покрытый лондонской сажей?

Он осторожно открыл входную дверь и тут же устремился вслед за Тобиасом Отсом по Грэйт-Куин-стрит, хромая, в нестерпимо жавших туфлях.

Глава 10

— Я, возможно, мог ошибиться относительно того, что произошло между вами лично, — продолжал своим зычным голосом Генри Хауторн. — Но я не ошибся в отношении темной дьявольской страсти, которая витала в воздухе.

— Ты ошибаешься.

— Я наблюдал, — настаивал актер, сжав плечо Тобиаса Отса и довольно сильно, потому что тот поморщился, как от боли. — Я наблюдал: обе стороны были совершенно одурманены.

— Снимаю шляпу перед богатством вашей фантазии, дядюшка.

Тобиас не мог отдалиться от собеседника, ибо боялся, что Хауторн еще сильнее повысит голос. Он только надеялся, что гости, с нетерпением ждущие, когда Хауторн наконец сядет в карету, подумают, что слово «страсть» касается только что закончившегося ужина.

— Послушай, Хауторн, ты все же не отдал должного ни одной из сторон.

— Мой дорогой Тобиас, — дружески сказал актер, махнув ему рукой уже из окна кареты, — я отдаю должное тебе.

— Прекрасно. — Отс коснулся пальцем шляпы. — Тогда увидимся завтра.

Он тут же исчез, поплотнее запахнув пальто, по крайней мере так могло показаться в темноте. Заворачивая за угол, он шептал себе под нос:

— Боже милостивый! Боже милосердный!

Тобиасу Отсу было двадцать четыре года, и уже двенадцать месяцев он был главой семьи, которая в данный момент состояла из жены Мери, сына Джона и младшей сестры жены, Элизабет. Не будучи из благополучной семьи или хотя бы из такой, о которой он мог бы вспоминать без явной горечи, Тобиас всю свою короткую осознанную жизнь страстно желал обрести надежное и полное добра и тепла существование, которого раньше был лишен.

Для этого он стал мужем розовощекой с крутыми бедрами женушки, которая никоим образом не напоминала ему измученную и вечно озабоченную женщину, без радости, а скорее с негодованием, давшую ему жизнь. Сейчас он — отец трехмесячного малыша, в котором души не чает, чего никогда не замечал за своим отцом. Даже имея лишь флорин в кармане, Отс все равно чувствовал себя хозяином просторного дома, где были книги, смех, яркие ковры и зеркала, особенно ценные тем, что отражали и усиливали свет в доме; он не хотел, чтобы его сын рос в мрачной обстановке или в полном сумраке. В доме был длинный обеденный стол, за который было легко усадить всех теток и дядей его жены, и великолепный альков, где можно было поставить двенадцатифутовую рождественскую елку. Именно в этот уютный дом на Лембс-Кондуит-стрит он сейчас шел быстрым шагом, но, увы, не прямой дорогой. Он пока еще не был готов в него вернуться. Он был слишком взволнован происшедшим разговором, заставившим так бешено колотиться его сердце. Поэтому он свернул на Линкольнс-Инн-Филдс, умышленно удлинив свой путь, надеясь немного успокоиться.

Его секрет раскрыт.

Это угнетало его весь этот долгий день, поэтому Отс, переполненный самыми сумбурными мыслями и чувствами, устремился по темным улицам туда, где был его тайник. Он шел быстро — кто-то мог бы сказать, яростно отбивая шаг, подавшись назад и в некотором роде это был боевой шаг, словно он шел на Москву, — как бы стараясь убежать от своей тайны, которая состояла в том, что он был влюблен в сестру своей жены.

Он никогда не хотел этого, а началось все с объединившей их тревоги за его жену, которую врачи уложили в постель на последних месяцах беременности. Это совпало с их переездом на Лембс-Кондуит-стрит, неизбежные домашние хлопоты, с которыми муж и жена, возможно, справились бы просто и легко, невольно сблизили Тоби и Лиззи. Последним испытанием в этой трагедии стало огромное стеганое покрывало, которое они складывали вдвоем, сначала пополам, потом вчетверо, до тех пор, пока добросовестность и тщательность не привели их к соблазну.

Никто из знавших Тобиаса, даже сам старый актер, — однако первым угадавший в его душе «бурю с громом», — не подозревали о его неистовой греховной жажде любви. Не знал об этом и сам Тобиас. Он не ведал о том проклятии или даре, который унаследовал от родителей: ему всегда будет не хватать любви.

Он никогда не знал эту правду о себе, даже когда слава, которой он так жаждал, пришла к нему, пусть ненадолго, и он разъезжал по городам, как человек-карнавал, собирая все больше читательских аплодисментов. Даже тогда, когда слава была, как говорят, брошена к его ногам, он не увидел ее.

В 1837 году он еще меньше разбирался в своем характере. Ей было восемнадцать, когда он лишил ее невинности. Тоби, Тоби! Перед этим он побывал в церкви. Теперь же он лишился всякой надежды, что она попадет в Рай.

Потом они встали рядышком на колени и дали священную клятву Господу, что это не повторится, а потом нарушили ее еще один раз, затем второй, а потом еще в их маленьком саду во время дождя, в его кабинете в три часа утра. Она была ребенком, а он дураком, нет, даже хуже, чем дураком. Он был хуже своего отца, которому никогда ничего не прощал, ибо сам спустя всего несколько минут после того, как ему удалось сбежать от подвыпившего Генри Хауторна, стал думать только о Лиззи. Он отдал свой единственный флорин нищему у Линкольнс-Инн-Филдс.

Глава 11

Джек Мэггс был быстрым в ходьбе и беге, но в обуви покойного лакея он стал наполовину хромым. Черт побери, эти туфли подкосили его. Они сжимали пальцы, как тиски, вонзались в пятки, словно крючки. Он снял их, но тут же поранился уже о что-то другое. Ничего не оставалось, как снова надеть их. Занимаясь этим, он почти потерял из виду Тобиаса Отса, и если бы писатель вдруг не запел громко и беспечно, то вовсе потерял бы его в тумане. Но, слава Господу, он теперь слышал красивый тенор всего лишь в каких-то двадцати футах от себя, «Салли из нашего переулка»: эта песенка считалась непристойной.

Он догонит этого ублюдка. Он задаст ему трепку. Мэггс хромал за ним до Линкольнс-Инн-Филдс, несмотря на то, что каждый шаг стоил ему адских мучений. Это всего лишь боль, утешал он себя. Он знал страдания и поужасней. Когда песенка дошла до слов о «нежном ручейке», они уже добрались до темной неосвещенной Кери-стрит. Теперь их разделяло футов пятнадцать.

На Чансери-лейн огромный нескладный и нетвердо державшийся на ногах факельщик с пучком горящего хвороста в руке пытался бежать по тротуару. На вид ему было все пятьдесят, и он освещал факелом путь двум молодым джентльменам, которые, в свою очередь, пытались сопровождать маленькую шлюху. Все трое были пьяны, как лошадь капитана Гарри.

Когда Тобиас Отс оглянулся на факельщика, Мэггс предусмотрительно нырнул в ближайшую подворотню на улице Грэйт-Хай-Коурт, где другая шлюха, занимавшаяся своим делом, не очень обрадовалась неожиданному вторжению. Джеку Мэггсу пришлось снова выбраться на улицу и составить компанию факельщику, который, тяжело отдуваясь, честно исполнял свои обязанности до самой Теобальд-роуд. Это было весьма кстати, ибо позволило Мэггсу увидеть, в какую сторону свернул в темноте Тобиас Отс.

Джек Мэггс, перебежав дорогу экипажу, торопливо заковылял по Лембс-Кондуит-стрит. Как бы в качестве награды за свои страдания он все же успел заметить, в какой дом вошел Тобиас Отс. Мэггс достиг двери, но лишь для того, чтобы услышать, как тяжелый засов запирает ее изнутри.

Неожиданно за его спиной вспыхнул яркий луч света, прорезавший туман, и его собственная огромная тень упала на дверь дома.

— Итак, — промолвил человек с фонарем, — что вам здесь нужно?

Сначала Мэггс решил, что это солдат, но, увы, это оказался «бобби», чертов полицейский в замысловатом мундире. Джек Мэггс никогда еще не видел на полицейском такого кителя.

— Вы не хотели бы обменяться своей формой со мной за весь чай Китая? — бесцеремонно предложил Мэггс полицейскому. — Мне дали туфли, которые жмут, и заставили следовать за хозяином, позабыв дать на плечи чего-нибудь потеплее.

Полицейский был порядочным здоровяком с лицом, напоминающим картофелину. В его взгляде, когда он поднял свой фонарь повыше, Мэггс увидел выражение, какое бывало у его коллег, когда они задумывали сотворить над ним что-то недоброе, разумеется, без всякого риска для себя.

— Где ваш хозяин? — спросил полицейский.

— Он только что вошел в дом.

— Вошел? Я никого здесь не видел. Полицейский, светя себе фонарем, осмотрел сверху вниз Джека Мэггса и убедился, как губительно сказались на его одежде лазания по крышам, падение с лестницы и прогулки под дождем. Рыцарь Радуги весь промок и был забрызган грязью.

— Он только что вошел в дом, — неожиданно резко сказал Мэггс. — Вот в эту дверь. Мистер Тобиас Отс. Автор книги о Капитане Крамли.

Полицейский сунул свой фонарь чуть ли не в нос Джеку.

— Капитан Крамли?

— Вот именно.

Бобби, помолчав, наконец сказал:

— Иди домой.

Выбора не было. Джек Мэггс открыл ворота и вошел во двор. Дорожка вела вниз к двери кухни; прижавшись к двери, Мэггс ждал. Но полицейский оказался из бывалых, он продолжал держать фонарь в поднятой руке и следил за каждым шагом лакея.

Отчаяние заставило Мэггса дернуть за ручку кухонной двери, и судьба смилостивилась над ним — по чьей-то беспечности дверь кухни не была заперта. Он вошел в дом Тобиаса Отса и закрыл за собой дверь на засов. В подвальных окнах кухни он видел ноги полицейского, видимо, направившегося к парадной двери дома.

Этой деревенщине, кажется, было мало его объяснений; он вознамерился постучаться в дом Тобиаса Отса и задать ему лично вопросы о его лакее. По темной лестнице Мэггс прокрался в прихожую, — если настырный «бобби» все же достучится до хозяина, он мог бы убежать с черного хода. А пока он стоял, как столб, вкопанный в землю, и лишь когда стало ясно, что полицейский удалился, Мэггс наконец облегченно вздохнул и расслабился. Однако он не сдвинулся с места, а остался стоять, только уже теперь его дыхание было глубоким и ровным.

В доме слышались шорохи, шепот и быстрый топот босых ног, а спустя какое-то время Мэггс услышал знакомую музыку скрипящей деревянной кровати.

Глава 12

В местах, откуда Мэггс недавно прибыл, дома в большинстве своем была деревянными. В жаркие длинные ночи они напрягались от перегрузок и стонали, жалуясь на плен стягивавших их гвоздей, то сжимались, то раздвигались, словно пытались разорвать то, что стягивало их, как путами, и разметаться бревнами по всей округе.

Дом Тобиаса Отса на Луембс-Кондуит-стрит был построен из лондонского кирпича. Он был свежеокрашен и обставлен. В нем все блестело, все было крепким, новым и солидным. Этот дом не «кричал» по ночам и в нем не пахло дешевой едой и креозотом. В нем господствовали чисто английские запахи полированного дуба, угольной пыли и девонских яблок. Незваный гость вдыхал эти странные и все же знакомые запахи до тех пор, пока хозяин не улегся в постель.

Затем он бесшумно поднялся по лестнице на площадку и, остановившись, обхватил себя руками. Таким жестом укутывает себя Сатана в свой черный плащ. Так стремится укрыться в ночи каждый смертный; можно сказать, что Джек Мэггс преуспел в этом, и через какое-то мгновение он уже медленно и умело, бесшумный, как призрак, прокрался в маленькую комнатку, чья дверь выходила на лестничную клетку. Здесь он нагнулся над деревянной колыбелью, в которой спал первенец Тобиаса Отса.

Огромная тень Мэггса накрыла собой колыбель. Он так низко склонился над ней, словно хотел укусить младенца. Но он всего лишь жадно, раздув ноздри, вдохнул в себя запах свежего мыла, а затем, сцепив руки за спиной, втянул в себя запах дыхания Джона Маршала Отса. Повторил это трижды, а потом, глубоко сунув руки в карманы, выпрямился. За стеной отец ребенка повернулся на постели и кашлянул так громко, как кашляют лишь проснувшиеся люди. Незваный гость вынул руки из карманов и медленно попятился в тень высокого шкафа; только тогда опять задышал легко и ровно. В других обстоятельствах Мэггс мог бы повести себя иначе, прибегнув даже к насилию, но не в доме Тобиаса Отса. Здесь он вел себя тихо. Его отяжелевшие ноги кровоточили, но, услышав, как внизу в холле громко забили часы, он вдруг как бы поплыл из комнаты в комнату, медленно и тихо, словно лунный признак.

Он постоял у постели юной девицы. От тревожного сна сбился ее ночной чепец и волосы свободно рассыпались по подушке, словно спутанные водоросли, обрамляя ее спящее лицо. Одна обнаженная рука была отброшена на простыни, другую она положила между колен, прикрытых одеялом. Рядом с ее постелью на шкафчике Мэггс увидел ожерелье. Взяв его в руки, он легонько пропустил драгоценные камни меж своих покалеченных пальцев, а потом бесшумно положил ожерелье на место.

В два часа ночи он был уже в другой комнате дома. Его недобрый хищный нос был всего лишь на один дюйм от маленького с горестно опущенными уголками рта Мери Отс. Он постоял и над Тобиасом Отсом, который спал на животе, точно так, как спал в колыбели его сын.

Часы пробили четверть, и он неохотно вернулся в кухню. Здесь, набрав в руки холодной воды, он ополоснул лицо. Возбуждение и беспокойство, отражавшиеся на его лице, исчезли.

Сев у стола со стаканом воды в руке, он прикрыл глаза, дав им отдохнуть.

Когда же с испугом проснулся, то увидел перед собой женщину, пожилую, грузную, с большим животом и крепкими руками. Она стояла и смотрела на него.

Женщина зажгла лампу. На ней были чепец и фартук.

— Он вам велел ждать? — спросила она Мэггса.

— Да, мэм, — ответил он, автоматически улыбаясь и показывая свои крепкие ровные зубы.

— Сказал вам, что заработаете шиллинг? И велел рассказать историю вашей жизни, так или не так?

Мэггс поднялся и потянулся.

— Да, он так сказал, мэм.

Повариха, он так предположил, покачала головой и стала расставлять посуду для завтрака, затем почистила решетку плиты, наполнила ее углем и поставила на плиту огромный котел.

— Он ничего не может поделать с собой. Что бы ни думали вы, или я, но мистер Отс не может остановиться: он будет спрашивать и гадать, каким образом это жирное пятно появилось на вашем плече? Как и при каких обстоятельствах был порван чулок? Он смотрит на вас, как на посланную ему судьбой бабочку, которую можно посадить на булавку и добавить к коллекции. Это совсем не значит, что у него нет сердца. На самом деле я вроде бы не слишком милосердна по сравнению с ним, но и не так уж бессердечна. Но он писатель, и мне ли вам говорить, что, возможно, он должен знать всю вашу подноготную, иначе просто умрет. Есть такой мальчишка из Тетли, у него вставные фарфоровые глаза. Так представьте себе, он заставил этого бедняжку сидеть и ждать его целых полдня. Мисс Лиззи нашла его плачущим на ступенях крыльца, а хозяин с хозяйкой как раз собрались на прогулку.

— Что ж, я, пожалуй, пойду, — вяло сказал Джек, впервые заметив у себя разорванный чулок. — Должен признаться, мэм, мне придется объяснить своему хозяину столь долгое отсутствие.

— Просидеть всю ночь и не получить своего шиллинга? Нет, нет. Вы должны подняться к нему.

— Мне предстоит долгий путь, мэм, и у меня свои обязанности.

— Вы не можете вот так уйти. Он заставил вас долго ждать. Поднимитесь и скажите ему это. Он хороший человек, добрый. Лучше его не найдете.

— Что поделаешь, — согласился Мэггс.

— Что поделаешь, как говорила моя тетя. Пойдите к нему, сэр, иначе я сама приведу его сюда.

— Он еще спит.

— Спит? Он никогда не спит. Сейчас половина шестого, в это время он в своей комнате. Пойдемте, я покажу вам, где он. Если он что-то записывает в свою книгу, не обращайте внимания. Просто скажите: вот я и пришел, меня зовут Джон, я пришел получить то, что мне причитается за то, что вы заставили меня ждать целую ночь.

Итак, Мэггс во второй раз поднялся по лестнице. Может, так и нужно. Если делать, то побыстрее.

Глава 13

Для Тобиаса Отса познание тайны криминального ума стало навязчивой идеей. Он находил его признаки повсюду, даже в таких мелочах, как небольшие шишки на черепе карманного воришки, или в серьезных выводах Лапласа в его работе «Аналитическая теория»[5], где утверждалось, что число убийств в Париже год от года не меняется.

В Уайтчепеле, в небольшой лавочке, куда Тобиас время от времени захаживал, он покупал у ее владельца мистера Невуса то, что он называл «свидетельствами». Недавно он заплатил немалую сумму за кисть руки вора. Пальцы этой руки, за исключением уродливого мизинца, были длинными, тонкими и очень изящными, что неприятно контрастировало с тем, как грубо была отсечена эта рука, и лоскут кожи свободно тянулся за кистью, когда рука плавала в растворе формальдегида в широкогорлой банке с выцветшей наклейкой. На ней было что-то написано из арабской легенды. Разобрать что уже не представлялось возможным.

У юного писателя было припасено много всяких раритетов. В одном из ящичков шкафа, помеченного буквой «М», были записи, которые он сделал, посетив морг в Париже. На самой высокой полке, прямо под потолком лежал пакет, завернутый в тонкую, дорогую оберточную бумагу и перевязанный черными лентами, — там была посмертная маска Джона Шеппарда, повешенного в Тайборне в 1724 году.

В Тобиасе Отсе было много от ученого. Его кабинет с круглым окном и расставленными по особой системе полированными полками и шкафами, был похож на лабораторию. Здесь каждому предмету находилось свое место, даже соловьиному перышку или неподшитому листку бумаги: все хранилось на своем месте и было или перевязано ленточкой, или спрятано в отдельном конверте. В укромных уголках Тобиас Отс хранил свои «свидетельства», эксперименты, записи, наброски и заметки о персонажах, которые в один прекрасный день прославят его имя, не только как автора юморесок, но и как новеллиста, затмившего самого Теккерея. Эта тщеславная мечта не переставала теплиться и греть его душу и заставила еще до рассвета сесть за рабочий стол в то утро, когда Джек Мэггс постучался в его дверь.

Резкий, требовательный стук говорил о том, что визитер не знаком с заведенным в этом доме порядком. Тобиас быстро задвинул банку в дальний угол стола, а перед собой положил открытую энциклопедию и, взяв в руку перо, открыл записную книжку. Когда он повернул голову к двери, его поза была такой же, в какой его потом увековечил на портрете Сэмюэль Лоуренс в 1838 году. Он встречал визитера, как встречают его судебные приставы или другие начальствующие лица, умеющие тотчас сбить спесь с любого.

— Войдите.

Дверь открылась, и он увидел перед собой лакея мистера Перси Бакла.

Тобиас Отс смотрел на его забрызганные грязью чулки, испачканные сажей колени и испорченную прическу.

— Плохие новости? — спросил он. Темные глаза недобро глядели на него.

Писатель потянулся к золотому поясу своего халата и сначала развязал его, а потом, передумав, затянул потуже.

— Вернулась боль? — выразил он догадку. Но в такой час? Это озадачило его.

Пришедший сделал полшага вперед.

— Что с вашими чулками?

— Я упал, — ответил лакей и, моргая, оглянулся вокруг.

— Ради всех святых, сейчас пять часов утра.

— Время не терпит, сэр.

— Вас подняли с постели? Неужели такой добрый человек, как ваш хозяин, посылает слуг по своим делам в такое время?

Вместо ответа посетитель как-то странно сжал кулаки, продолжая держать руки по швам. Этот жест был странным и неожиданным и свидетельствовал о такой силе, которую прислуге не дозволено выказывать. Теперь Тобиас уже почувствовал страх.

— Кто-то обидел вас?

— Я прождал вас весь вечер, после того, как вы съели свой пудинг.

Лакей сделал еще шаг вперед. Тоби взял в руки самое тяжелое из того, что лежало на столе, — пресс-папье. В нем было фунта два. Им, как двухфунтовой гирей, пользовались на кухне.

— Где, черт побери, вы ждали всю ночь?

— На улице, — Джек Мэггс закрыл за собой дверь.

— На улице? Не в моем доме?

— А недавно, уже поудобнее, у вас на кухне.

— Вы дрожите.

— Я знаю.

Тобиас, продолжая держать в руках пресс-папье, предложил Мэггсу сесть.

— Какова же истинная причина вашего визита, старина? Мэггс сел на стул, но тут же вскочил и сложил свои большие руки на груди.

— Что вы сделали со мной во время ужина? Короче, сэр, именно это меня интересует.

— Ах вот оно что? Боль вернулась.

— Скажите мне, что вы со мной сделали.

Вместо ответа Тобиас попытался приложить свою руку к больной щеке Джека Мэггса, но тот отшатнулся, недобро разжав губы, показывая десны.

— Вы выведали мои секреты.

— Нет.

— Вот почему все эти джентльмены так странно смотрели на меня, когда я проснулся.

— Вы вправе получить объяснение, — осторожно промолвил Тобиас, — но для этого не надо кричать на меня. Вот я сяду на этот стул, а вы садитесь на мой. Никто не желает вам зла, даю вам слово. То, что вы назвали «странным» взглядом, было человеческой симпатией. Они были джентльменами, а вы были слугой, но они были тронуты вашим состоянием. Вы переполнены призраками, фантомами, мистер Мэггс. Именно они причиняют вам страдания. Вы знали это? Вы знаете, что в вашей голове живут домовые, как жуки в рухнувшем дереве?

— Но как вы заставили меня заговорить? — уже закричал на него Джек Мэггс, снова сев, как тогда на стул, и положив руки на испачканные колени. — Я никогда в своей жизни не говорил во сне, никогда.

— Вчера вечером вы были сомнамбулой.

— Как там это ни называется, но это было ужасно, сэр; человек чувствует, как все, что у него внутри, вдруг выставлено всем напоказ. Это в тысячу раз постыдней, чем явиться к вам в грязных чулках.

— Вы предпочитаете терпеть боль?

— Я готов вернуть себе боль десятикратной силы, если с ней вернутся все мои секреты.

Воцарилась долгая пауза.

— Вы читаете? — наконец нарушил молчание Тобиас.

— Я не невежда, если вы так думаете.

— Тогда вы, возможно, прочитаете эту гладенькую записную книжечку, которая у вашего локтя. Да, это она. Раскройте на третьей странице с конца. Она датирована 16 апреля. Там вы прочтете все секреты, которые вы мне рассказали.

Джек Мэггс смотрел на книжку, но не касался ее.

— О, сэр, — промолвил он очень тихо. — Я думаю, разумно ли будет это делать.

— Откройте ее. Читайте.

Лакей дрожал так сильно, что Тобиас Отс невольно вспомнил Фараона, лошадь своего отца, чья пятнистая шкура так же дрожала, когда его седлали. А потом, когда Джек медленно и тщательно прочитал написанные от руки две страницы, у Тобиаса Отса созрела идея.

— И это все, что я сказал? И ничего более?

— Это все.

— Тогда я был чертовски пьян, сэр, простите за выражение.

— Но призрак живет в вас, — искренне уверил его Отс. — В вас сидит существо, которое желает вам зла, живет в вас, как глист-солитер в свинье. Этот фантом причиняет боль вашей щеке.

— Я не знаю никакого фантома, сэр. Никогда прежде не знал его имени.

— Я уверен, что могу навсегда снять боль вашей щеки.

— О, сэр, эта боль мучает меня уже многие годы. Сейчас она мне как старый друг.

— Разве это по-дружески — прилюдно подвергать вас такому испытанию?

Джек Мэггс закрыл книжечку и бережно положил ее на стол.

— Я счастлив насколько могу, сэр.

— А что, если я изгоню из вашего сердца демонов, которые причиняют вам боль? Что, если я запишу все на бумаге и положу в ящик? А потом, когда мы справимся с болью, то подойдем к камину и вместе сожжем эти листки, Джек Мэггс?

— Но что вам до этого, сэр? Это моя боль, в конце концов.

— Я натуралист.

— Я слышал, что вы писатель.

— Да, я писатель. Я хочу набросать образ того зверя, который сидит в вас. Если вы согласитесь продолжить эксперимент, я не только постараюсь вылечить вас, но и заплачу вам деньги как за работу.

— Мне не нужны деньги, сэр.

Тобиас засмеялся неожиданно горьким смехом.

— Ладно. Чем же другим я могу вас соблазнить? Не надо избавлять вас от боли? Она вам приятна?

— Мне ничего не надо.

— Рекомендация?

Лакей заколебался. Отс заметил это — легкое дрожание конца закинутого удилища.

— Что вы имеете в виду, говоря о рекомендации?

— Я подумал, что, возможно, вам нужна рекомендация в более респектабельный дом…

Лакей отмахнулся.

— Вам нужна иного рода рекомендация? Говорите же.

— Да, я хотел узнать у вас, сэр, посетите ли вы снова наш дом. Мне показалось, что вы что-то упоминали об этом.

— Тогда спросите у меня сейчас.

— Ваш «Ловец воров» еще занимается своим делом? — начал лакей. — Мне казалось, что именно об этом вы вчера хотели сказать.

— Вас обокрали?

— Вы упомянули о «Ловце» за ужином. Это Партридж. Тот, который может разыскать любого в Англии.

— Вы хотите кого-то найти?

— Это семейные дела, сэр.

— Это может быть нашей сделкой? — Тобиас Отс поближе наклонился к стулу Мэггса и протянул ему свою маленькую руку — в знак скрепления сделки.

— Я не говорил, что согласен. — Джек Мэггс сложил руки на груди. Наступило молчание. — Если я соглашусь, вы познакомите меня с этим человеком?

— В натуральном виде.

— Сегодня?

— Нет, нет. Господь с вами! Теперь оговорим мои условия. Через четыре или три недели.

— Нет, нет! — Лакей вскочил, тряся головой и стуча костяшками пальцев друг о друга. — Я не могу ждать четыре недели.

— Три, — сказал Тобиас и тоже встал.

— Две, — настаивал Джек Мэггс. — Две или не надо совсем.

— Тогда две. Лучше так.

Лакей протянул руку Тобиасу Отсу, но тому показалось, что это крепкое пожатие было отнюдь не дружественного толка.

Глава 14

— Теперь мы вот что сделаем, — сказал Тобиас Отс, отвернувшись, чтобы лакей не увидел удовлетворенного волнения на его лице. — Я пошлю записку вашему хозяину мистеру Баклу и объясню ему все обстоятельства, каковыми они являются на сегодняшний день.

— Он тут же уволит меня.

— Даю слово, что не уволит.

— Уволит.

— Ради Бога! — повернулся к нему Тобиас. — Мистер Бакл сделает все, что я захочу.

— Если он меня уволит, где я найду крышу над головой?

— Ваш хозяин изучает гипнотизм. Он будет рад, если вы послужите науке и будете находиться в ее распоряжении.

У Джека Мэггса недобро сузились глаза, его хищный нос заблестел, — как у крестьянина, продающего свинью, подумал Тобиас.

— Я никогда не говорил, что готов предоставить себя науке.

— Глупости. Мы же заключили сделку.

— Нет. Вы находите мне «Ловца». В этом и состоит наша сделка.

— Да, я устраиваю вам встречу с мистером Партриджем и делаю все, чтобы встреча была для вас удачной. А вы, со своей стороны, делаете то, о чем я вас попрошу.

Но лакей упрямо уставился на свои руки.

— О науке вы ничего не говорили.

— Господи, парень! — не выдержал Тобиас.

— Не кричите на меня, мистер Отс. Я помню все, что слышал.

— В чем же вы сомневаетесь?

Джек Мэггс разжал кулаки, теперь его руки лежали на коленях и было видно, как изуродована одна из них.

— Я ничего не подписывал.

Тобиас испугался, что теряет субъекта. Видимо, он повел игру слишком открыто. Мэггс понял, что он ему нужен.

— Очень жаль, мистер Мэггс, потому что сделка заключена и достаточно надежно, так что и в суд можно подать. А сейчас я предлагаю начать с движений. — Тобиас Отс придал голосу строгость и неумолимость мирового судьи. — Они называются «пассами».

— Нет!

— Смотрите мне в глаза, — сердито прикрикнул на него Отс и начал разводить руками перед злыми, с отяжелевшими веками глазами Мэггса. — Смотрите на мои руки.

Наконец Джек Мэггс смог увидеть, как это проделывается. Он сидел на стуле, насторожившись, вполоборота, словно эти белые ладони могли причинить ему зло.

— Вы меня слышите? — спросил Тобиас.

— Да, я вас слышу.

Тобиас с явным облегчением выдохнул воздух через алые губы. Он потянулся к столу и взял один из блокнотов и перо.

— Вам удобно?

Лакей раздраженно пошевелился в кресле, чтобы спине стало удобнее.

— Да.

— Боль не ушла?

— Оставьте меня в покое.

— А теперь, Джек Мэггс, вы и я представим себе место, где нет боли. Вы можете найти такое место?

— Оставьте меня в покое. Боль всегда со мной.

— Тогда мы нарисуем картину, как в сказке. Мы представим себе дверь такой толщины, что никакая боль не проникнет сквозь нее. Мы представим себе высокие стены из крепкого камня.

— Тюрьма…

— Очень хорошо, отличная тюрьма со стенами толщиной двадцать футов…

Но тут загипнотизированный субъект начал сильно размахивать руками и кричать:

— Нет! Нет, черт побери!

— Тише, — зашипел на него Тобиас. — Вы слышите меня? Тише. Не хотите в тюрьму, можно перебраться в благословенную крепость. В замок с бойницами и развевающимися флагами. А может быть, просто дом. Не имеет значения.

— Дом.

— Хорошо. Крепкий дом с двойными стенами из лондонского кирпича и дубовыми ставнями на окнах.

— И «Братьями Моррисон» на двери.

— Очень хорошо. Еще бы. Замки и задвижки работы наших славных старых братьев Моррисон. Вот мы уже на крыльце. Где боль?

— Проклятая боль. Она всегда следует за мной.

— В каком виде? Всегда в одном? В виде человека? Какого-нибудь животного?

— Я пытаюсь увидеть. Пытаюсь.

— Хорошо. Молодец.

— Когда я смотрю на нее, она меняется. Теперь уже их две.

— Человек и животное?

— Нет, нет, не беспокойте меня, не беспокойте. Оставьте меня.

— Хорошо. Боль не прошла?

— Нет, конечно. Я же сказал вам. Она всегда со мной. Я должен прекратить все, остановить.

— Мы можем остановить это, войдя в дом и оставив боль за дверью.

— Я должен это сделать?

— Да, должны.

Пауза.

— Где вы теперь?

— Да поможет мне Бог. Я сделал то, о чем вы сказали. Я вошел в дом.

— А где Призрак?

— Вы знаете ответ.

— Он в доме или остался за стенами дома?

Джек Мэггс зажал уши руками.

— Он внутри или снаружи?

— Как могу я увидеть, где он, когда вы все время разговариваете со мной? Оставьте меня, пожалуйста. — Лакей замолчал, нахмурившись. — Здесь много людей. Я не вижу его.

— В доме люди?

— И очень много.

— Кто они?

— Я их не знаю.

— Какого рода люди?

— Джентльмены… и леди.

— Что они делают?

— Бродят везде, что-то высматривают. Открывают ящики комодов и стенные шкафы.

— А как Призрак?

— Смотрит в окно и очень возбужден.

— Потому что он не в доме?

— Да, не в доме.

— Боль прошла?

— Нет, боль усилилась. Здесь никого не должно было быть. Это мой дом, а не их.

— Да, это ваш дом. Только ваш.

— Они не хотят, чтобы он был мой. Они отнимут его у меня.

— Нет, это ваш дом, Джек Мэггс. И вы знаете это. Вы должны изгнать из него все, что вас раздражает.

— Они не послушаются меня, сэр. Ведь я не джентльмен.

— А вы пробовали?

— Да, да, — взволнованно, с чувством воскликнул Джек Мэггс. — Сто раз я повторял им это, но они не слушают меня. И я вынужден делать то, что они велят.

— Что же нам теперь делать? Что может убедить их, как вы думаете?

— О, сэр, возможно, что-то вроде… старой доброй двойной кошки.

— Двойной кошки?

— Да, двойной кошки. Это воровская «кошка» с двойной петлей.

— Вы хотите сказать «кошка-девятихвостка»[6].

— «Двойная кошка» потяжелее.

Тобиас сидел, скрестив ноги, быстро, как репортер в суде, стенографируя все, но услышав последнее замечание Мэггса, пристально посмотрел на него.

— Не лучше ли будет просто открыть дверь и попросить их уйти?

— О, это шутка. — Мэггс в гипнотическом сне некрасиво скривил рот. — Очень хорошая шутка.

— Если вам хочется пошутить, мой друг, то посмотрите, что я сейчас сделаю с ними.

— Я не смогу увидеть это, — изогнулся на стуле Мэггс. — Я не вижу, что вы делаете.

— Сможете. Вы видите все, что я делаю. Я всех их сейчас усыплю. Вам видно?

— Я не уверен.

— Конечно, видно. Смотрите, как закрываются их глаза. Вы же знаете, что я в силах сделать это, не так ли?

— Мне кажется, они умирают.

— Кто-то из них уже упал, но это лишь сон. Просто они впадают в гипнотический сон.

— Что мне теперь с ними делать?

— Мы заставим Призрака вынести их из дома.

— Он не сделает этого.

— Он сделает, если я скажу ему. Я велю ему вынести их из вашего владения. Смотрите на него. Как он выглядит сейчас?

— У него недобрый вид, сэр. Он все время смотрит на меня.

— Да, но он сделает все, что я скажу, и он достаточно силен, чтобы вынести спящих людей. Некоторые из них тяжеловаты, не так ли? Вы видите женщину с двойным подбородком?

— Нет, кажется, не вижу.

— Конечно же, она там, в черном платье и вся увешанная драгоценностями.

— Кажется, я сейчас вижу ее.

— Призрак тащит ее за ноги?

— Нет, он взял ее на руки и выносит из моего дома.

— Вам, должно быть, стало намного лучше.

— Да, это так.

— Боль все еще не прошла?

— Вообще я чувствую себя намного лучше. Намного лучше, спасибо, сэр. И теперь он останется за дверью, сэр?

— Когда вынесет всех до одного.

— Он сделал это, сэр, эдакий веселый старый бык, не так ли?

— Он вынес всех?

— Он настоящий дервиш, сэр.

— Он теперь снаружи?

— Да, снаружи.

— Тогда я запираю дверь. Вы в своем доме. Вы в нем один. Никто не сделает вам плохого. А теперь подойдите к окну. Вы смотрите в окно?

— Да, я смотрю в окно.

— Что вы видите? Номера домов? Лавки?

— Ничего, сэр.

— Вы ничего не видите?

— Кромешная тьма, сэр.

— Да ну же, Джек Мэггс, там есть фонарь, приглядитесь, сейчас светло, как в яркий солнечный день.

Загипнотизированный вдруг необычайно разнервничался. Вскочил, начал закатывать глаза и бить себя в грудь.

— Мне запрещено говорить вам.

— Вы должны.

— Нет! — раскричался лакей и, в отчаянии размахивая руками, пребольно ударил Тобиаса Отса в висок.

— Прекратите! — крикнул Тобиас. — Стойте спокойно. Но Джек Мэггс, издав стон, рухнул на стул.

— Оставайтесь сидеть, дружище. Успокойтесь. — Такими уговорами Тоби еще какое-то время усмирял и успокаивал своего субъекта, разговаривая тихо, как с испуганным зверем.

Когда наконец установились мир и тишина, у Тобиаса появилась возможность просто стоять и смотреть на Джека Мэггса. Он станет археологом этой мистической тайны, он будет хирургом этой души.

Его молодое лицо вспыхнуло румянцем, и в светло-голубых глазах коричневые крапинки светились, как искорки слюды. Свой стул он придвинул поближе к столу, но потом, словно решив, что сидит слишком низко для подобной беседы, просто сел на стол и стал сочинять письмо.

«Дорогой мистер Бакл, — начал он, — иногда слышишь, как та или иная леди, расхваливая твоего слугу, называет его „драгоценностью“…»

Слыша над ухом свистящее дыхание лакея, он продолжал писать. Изорваны были три черновика, пока получилось то, что было нужно.

Глава 15

Эдвард Констебл сообщил миссис Хавстерс, что ее новый лакей исчез. В понедельник в шесть утра он торжественно явился в ее гостиную, как положено, предварительно постучав в дверь — тук-тук, тук-тук. Это был характерный для него, но вместе с тем дерзкий поступок.

Она велела ему войти.

— Да, Констебл.

— Это о вашем слуге, мэм… он сбежал.

Она почувствовала, как похолодело под ложечкой, и положила перо на листок промокательной бумаги.

— Какой слуга, мистер Констебл? Если вы о мистере Мэггсе, то он, очевидно, послан хозяином с каким-нибудь поручением. Вы не спрашивали у хозяина?

— Мне кажется, мэм, что мистер Мэггс никогда и не был слугой. Он, кажется, в некотором роде мошенник.

— Вы не священник, — ответила миссис Хавстерс, — и находитесь здесь не для проповедей. Вы говорили с хозяином?

— Вы думаете, что он причинил ему какие-нибудь неприятности?

Она так не думала, но теперь встревожилась, вспомнив ужасную смерть прежнего лакея — снесенную половину черепа и эту странную массу на дубовом столике.

— Я прежде всего пришел к вам, мэм, — сказал лакей. — Мне не хотелось будить хозяина.

— А теперь пойдите к нему, пожалуйста, мистер Констебл, и проверьте серебряную посуду.

— Серебряную посуду, мэм?

Она встретилась с его твердым взглядом.

— Не к хозяину, мэм? А к посуде?

— Сделайте так, как я вам сказала, — ответила миссис Хавстерс. — И, пожалуйста, не беспокойте мистера Спинкса этими новостями, пока я вас не попрошу об этом.

С тяжелым сердцем она поднималась по лестнице, думая о старых добрых днях, когда всем хозяйством в доме ведал мистер Спинкс. Констебл вел себя тогда совсем иначе. А Поупу даже в голову не пришла бы мысль о самоубийстве. Медленно поднимаясь по лестнице — она с трудом дышала, — миссис Хавстерс была почти уверена, что их хозяину причинен вред. И сразу воспряла духом, когда, открыв двери спальни мистера Бакла, нашла его похрапывающим в дальнем углу огромной кровати.

Когда она снова спустилась вниз, в парадную дверь постучали. Она сама ее открыла; это был посыльный от мистера Отса.

К тому времени как вернулся Констебл с сообщением, что серебро цело, миссис Хавстерс уже внимательно изучила послание Тобиаса Отса и убедилась, что Джек Мэггс принесет их дому славу, а не позор.

Она тут же передала конверт Констеблу и велела вручить его хозяину.

— Я слышал стук в дверь, мэм.

— Да, мистер Констебл. Принесли вот это письмо.

— Могу я просить вас, мэм, позволить только мне открывать дверь, поскольку это моя обязанность?

— Я всегда довольна тем, как вы выполняете свои обязанности, мистер Констебл, а ваш хозяин будет рад получить это письмо из ваших рук.

Этот разговор дал какую-то передышку Констеблу, а потом он все же решил задеть ее с другой стороны.

— Вы, случайно, не заметили, миссис Хавстерс, когда открыли дверь, были ли слуги нашего соседа опять в сборе?

— Нет, мистер Констебл, не заметила.

— Я ведь тоже подходил к двери, мэм.

— Вам не было необходимости это делать, мистер Констебл.

— Я заметил, как их много было на улице.

— Я этого не заметила, мистер Констебл.

— Вам не показалось, миссис Хавстерс, что мистер Мэггс сбежал вместе с ними?

— Сбежал с ними, мистер Констебл?

— Он интересовался ими, разве не так? Он говорил, что должен был быть их выездным лакеем, хотя я сомневаюсь в этом. Однако его сильно интересовало все, что касалось этого дома, он задавал нам немало вопросов о мистере Фиппсе. Заметив такую его активность, мэм, я, разумеется, обратил на это внимание мистера Спинкса; он думает, что именно этим можно объяснить нынешнее исчезновение вашего лакея.

Мистер Констебл, разве я не просила вас немного подождать и пока ничего не говорить мистеру Спинксу?

— Мэм, вы же знаете, что лакей не должен иметь секретов от дворецкого.

У миссис Хавстерс прервалось дыхание.

— Отнесите хозяину это письмо, — наконец распорядилась она. — А сделав это, возвращайтесь сюда.

После этого она отправилась на поиски мистера Спинкса, чтобы попытаться как-то привести в порядок совершенно помутившийся разум бедного старика.

Глава 16

В половине десятого исчезнувший лакей, прихрамывая, все же появился в кухне. У него были красные безумные глаза, прическа в полном беспорядке, большое черное пятно испортило его красивую желтую ливрею; и тем не менее все это и даже хромота ничуть не умаляли его достоинства.

— Может человек рассчитывать на чашку чего-нибудь? — потребовал он, усаживаясь за стол и бросив быстрый взгляд на Мерси Ларкин, которая срезала темные пятна с вчерашнего картофеля.

— Да, сэр, — ответила она, но даже не успела отложить нож, как в кухню вошла миссис Хавстерс. Всегда прислушивавшаяся к скрипу кухонной двери, она теперь, грохоча своими тяжелыми каблуками, была тут как тут. Не сказав ни единого слова упрека по поводу неприличного вида ливреи Джека Мэггса, она тут же завладела им и повела наверх, чтобы показать хозяину.

— Может человек рассчитывать?.. — повторил Констебл, передразнивая хриплый голос Мэггса. — Человек теперь получит «от ворот поворот».

— Ничего подобного я еще не видывала, — возразила ему мисс Мотт. — Увольнение слуг — это обязанность дворецкого. Не представляю, как это миссис Хавстерс… сама решилась повести его к хозяину.

— В Лайнхэм-Холле, — заметил Констебл с самодовольным видом, помешивая ложечкой чай, — у ворот ему прежде всего прикажут расстаться с ливреей, а в подворотню он войдет в одном исподнем.

— Мистер Констебл! — возмущенно запротестовала мисс Мотт.

— А то бывает и похуже, — продолжал Констебл, больше всего любивший шокировать кухарку. — Однажды я видел, как выставили на мороз мальчишку-пажа; на нем не было ничего, кроме старых опорок на ногах. — Он стал подробно рассказывать о других подобных случаях жестокого увольнения слуг с мест, где ему доводилось работать.

Репертуар его был огромен, но уже с первых слов он был прерван возвращением миссис Хавстерс в сопровождении не только Джека Мэггса, но и дворецкого. Мистер Спинкс вошел в кухню с длинной медной кочергой в руке, которую по рассеянности прихватил в спальне хозяина. Теперь мистер Спинкс стоял спиной к шкафу, слегка покачиваясь и сам толком не зная, зачем он здесь. Увидев полную растерянность и непонимание в его мутных глазах, Констебл сосредоточил все свое внимание на главном виновнике суматохи.

— Привет, Мэггс, — небрежно поздоровался он. — Если вы ночевали дома, то вас должен был бы разбудить разъезд ваших друзей из соседнего дома. Они то вбегали в дом, то галопом вылетали из него.

Джек резко повернулся в сторону говорившего.

— Постороннему могло показаться, что это воры, — продолжал Констебл, делая вид, будто не замечает, какое впечатление производит на Мэггса его рассказ. — Сахарницы, чайники. Видели бы вы, сколько награбленного они уволокли с собой.

— Мистер Фиппс вернулся? — спросил наконец Мэггс, уставившись на Констебла глазами, в которых были гнев и нетерпение.

— Приди вы на полчаса раньше, вы могли бы еще вернуть себе вашу прежнюю работу.

— Нас не интересует этот дом, мистер Констебл, — прервала его миссис Хавстерс.

— Молодой мистер Фиппс был там? — снова спросил Мэггс столь же безрезультатно. Миссис Хавстерс с ненавистью смотрела на Констебла, поэтому свой вопрос Мэггс уже обратил к Мерси Ларкин. Она тихо промолвила:

— Там был не мистер Фиппс, а только двое его слуг.

— Вы говорите, что он вернулся.

— Нет, мистер Мэггс. Боюсь, он не вернулся. — Мистер Спинкс неожиданно ударил кочергой о пол.

— Сядьте!

— Сядьте, — как эхо повторила за ним миссис Хавстерс. — Что вы себе думаете?

Джек Мэггс продолжал стоять.

— Я думаю, что если мистер Фиппс вернулся, то настало время нам с вами попрощаться, миссис Хавстерс.

Мистер Спинкс прочистил горло.

— Разве мистер Бакл не приветствовал ваше возвращение в лоно родного дома? — спросила миссис Хавстерс, с недоумением глядя на дворецкого. — Разве вы не слышали его великодушную христианскую речь? Нет, нет, мистер Мэггс, вашим хозяином теперь является мистер Бакл.

— И его даже не высекут? — с возмущением выкрикнул Констебл.

— Вы скользите по очень тонкому льду, Констебл, — зашипела на него миссис Хавстерс и снова посмотрела на мистера Спинкса. — То, что мистер Мэггс вел себя недостойным образом, это верно, но, с другой стороны, он завоевал расположение мистера Отса. Ведь это так, или не так, мистер Спинкс?

— Он понравился Отсу? — переспросил Констебл. — У Отса есть свой интерес к нему? Отс теперь пожалует к нам? Этот вездесущий доброхот стал уже гордостью нации. Вот что я теперь вижу, не так ли?

— Даже простому подметальщику улиц ясно, — не сдавалась миссис Хавстерс, — что дом, в котором бывает такой джентльмен, как мистер Отс, это особый дом.

— Но этот мошенник никогда даже не слышал о Капитане Крамли! — возмущенно выкрикнул Констебл.

От Мерси не ускользнуло, какое впечатление на миссис Хавстерс произвело последнее замечание Констсбла, безусловно говорившее о его образованности, ибо она от неожиданности заморгала своими маленькими глазками.

— И все же мы не уступим его мистеру Фиппсу, — наконец заключила экономка.

— Он сам не смог сделать прическу. Я сделал ему ее, — обратился Констебл к дворецкому.

— Мистер Мэггс согласился стать субъектом научного опыта. Не так ли, мистер Спинкс? Ваш лоб? — Миссис Хавстерс обратилась к Мэггсу. — Мистер Отс хочет его измерить?

— Конечно, мэм, — насмешливо промолвил мистер Констебл, — ведь вы его уже всего измерили?

— Не испытывайте мое терпение, мистер Констебл.

— Это не так уж трудно сделать, мэм.

Миссис Хавстерс посмотрела на мистера Спинкса.

— Дело в том… — начал он, — дело в том, сэр…

— Дело в работе, — закончила за него миссис Хавстерс, — и я более не вижу для вас необходимости оставлять мистера Констебла в услужении.

В кухне воцарилась гробовая тишина.

— Совершенно верно, — промолвил наконец Спинкс и со стуком опустил кочергу меж своих башмаков на пол, а затем посмотрел строгим немигающим взглядом на своего лакея. — Совершенно верно. В нем нет необходимости.

Было очевидно, что Констебл никак не ожидал такого поворота событий. Медленно поднимаясь из-за стола, он все еще держал в руке чайную ложку. Его красивое лицо застыло в полном недоумении.

— Мистер Спинкс… сэр? Мистер Спинкс, сэр, ведь вы меня знаете?

Мистер Спинкс снова постучал кочергой.

— Я знаю вас, сэр.

Констебл вытянулся, подняв голову, но Мерси видела — да и все тоже, — какими впалыми стали его щеки, а в глазах было отчаяние.

— Сэр… вы увольняете меня? — Его гордой выдержке никак не соответствовал дрожащий голос. — Мистер Спинкс, неужели вы забыли? Позвольте мне напомнить вам, сэр, относительно проблемы с моими бумагами…

Во время всех этих разговоров и перебранки в кухне Джек Мэггс словно отсутствовал, занятый своими мыслями, но сейчас он, сделав два шага вперед, стал рядом с Эдвардом Констеблом.

— Мистер Констебл и я, — заявил он. — Это пара.

И к великому удивлению Мерси, он улыбнулся миссис Хавстерс.

— Мы как две колонки, поддерживающие книги на полке, не так ли, миссис Хавстерс? Одна без другой не может существовать.

Глава 17

Нелегким делом было стоять на запятках мчащегося экипажа, изображая из себя две фигуры из немецкого фарфора, проносящиеся как ангелы небесные над грязью и отбросами лондонских улиц.

И все же, когда утром следующего дня — то есть во вторник, 14 апреля, — два выездных лакея направлялись в конюшню, Джек Мэггс, не дожидаясь инструкций, сам встал на свое место на запятках; он не попросил кого-либо показать ему, как чуть посвободнее согнуть колени, высоко вскинуть подбородок и, главное, не прозевать момент, когда следует соскочить с запяток до остановки экипажа. Даже Эдвард Констебл, всегда у всех находивший недостатки, был поражен, как безукоризненно выполнил все Джек Мэггс.

Их первая совместная поездка была в библиотеку патентов на Чансери-лейн. И хотя это была не какая-то срочная поездка, а всего лишь очередное удовлетворение желания хозяина — на сей раз поглядеть на чертежи нового вспомогательного двигателя, экипаж мчался на бешеной скорости, обгоняя все другие экипажи и повозки с таким риском и надменностью, что даже самые задиристые кучера Лондона — а их было большинство на улицах города — уступали дорогу красивому фаэтону с золотым львом на дверце. Для Эдварда Констебла стало очевидным, что его хозяин действительно получил «подарок» в лице второго лакея.

У патентного отдела библиотеки Констебл, открыв дверцу, помог хозяину сойти; тот, благополучно обойдя лужу, быстро засеменил вверх по ступеням крыльца. Один вид Перси Бакла, эсквайра, с его впалыми щеками и утиной походкой обычно портил настроение лакея. Для него было своего рода пыткой обслуживать и повсюду сопровождать такого безродного простолюдина, как его хозяин, но в это утро Эдвард Констебл почти не думал о мистере Бакле. Его мысли были заняты его сотоварищем, вторым выездным лакеем, хотя умение того справляться со своей работой занимало в раздумьях Констебла самое малое место.

Лакеи стояли рядом на пешеходной дорожке, ведущей к входу в библиотеку. Их разделяло всего несколько дюймов, но Мэггс все время старался сохранять дистанцию. Это раздражало Констебла, для которого чувства вины и благодарности стали теперь непосильным грузом.

— Вы занятный парень, — начал он.

Мэггс повернул к нему свое невозмутимое лицо, на котором ничего нельзя было прочесть.

— Если я поступил с вами не по-дружески, — продолжил Констебл, — собственно, здесь ни к чему «если», потому что я именно так с вами и поступил…

— Это все в прошлом. Забудьте.

— Мой друг умер. Это сделало меня несчастным и злым, а когда я чувствую себя таким, то говорю то, о чем потом сожалею.

— Тогда больше не говорите.

— Но я должен говорить, — вскричал Констебл. — Помогите мне, мистер Мэггс, я должен многое сказать вам. Я человек, который всегда отдает долги.

— Старая леди порядком выпорола вас, и я с превеликим удовольствием заткнул ей рот. Но если вы хотите поблагодарить меня за это… Кстати, вы знаете нашего кучера?

— Фостера?

— Вы, должно быть, достаточно знаете его, не так ли?

— Он работал у мистера Квентина, когда мы были в Бате.

— Вам приходилось оказывать ему какие-либо услуги?

— Мы знаем друг друга, мистер Мэггс. Что вам нужно? Только скажите.

— Скажите ему, что Джек Мэггс хотел бы приложиться к той фляжке, к которой он изредка прикладывается.

— Я ваш должник, мистер Мэггс, и помню это.

— Вот вам мой совет. Спросите его.

— Но, мистер Мэггс, вы просите о том, чего я не могу сделать.

— Ваша деревянная культя в порядке, не так ли? Пойдите и скажите этому старому фермеру, что его брат лакей хочет потанцевать с его сестрицей мисс фляжкой.

— Я сам люблю джин, мистер Мэггс, но никто не должен видеть лакея в ливрее, пьющим из фляжки.

— Вы сами сказали, что я мошенник, а не лакей… Рыцаря Радуги не тянет на спиртное, а вот подлеца… Ну давайте же, мистер Констебл, у меня разболелась щека. Вы же не хотите, чтобы я пошел в этот паршивый трактирчик? Я уверен, они будут только рады, если я раскошелюсь у них. Странное явление эти распивочные, они очень любят нас, мошенников. Мы для них, что дар небесный.

— Я поговорю с Фостером, мистер Мэггс.

Тощий долговязый кучер, откуда-то с западной части Англии, сидел на облучке, закутав ноги ковром, и со своего высокого трона вел переговоры с Констеблом долго и с завидным упорством. Наконец договоренность была достигнута, и он передал лакею свою фляжку.

— Вы заплатили ему? — полюбопытствовал Мэггс.

— Счел за честь. — Констебл окинул взглядом обе стороны улицы; на ней, кроме них, не было никого, похожего на господскую челядь. — А теперь пейте, — сказал он Мэггсу.

Увы, в тот самый миг, когда Мэггс приложил фляжку к губам, на ступенях крыльца библиотеки показался как всегда спешивший Перси Бакл.

— Куда теперь, сэр? — спросил его кучер, однако он не успел помешать мистеру Баклу увидеть то, что ему не следовало бы видеть. Хозяин нахмурился и всплеснул руками в перчатках.

— Однако, вы ведь знаете… — растерянно промолвил он, глядя то на Фостера, то на Мэггса, и, помолчав, сказал: — Знаете, сегодня я займусь новым делом…

— Новый патент, сэр? — воскликнул Фостер, хотя сам, видимо, побаивался, что сегодня именно тот день, когда он навсегда распрощается со своей серебряной фляжкой.

— Новый книжный магазин, — поправил его Перси Бакл. — Самый большой в Лондоне.

Констебл распахнул перед хозяином дверцу экипажа.

— «Боус и Боус», сэр? — спросил он нервно.

— Вот и не угадали, мой друг, — поправил его мистер Бакл, вынимая из кармана конверт с адресом. — Нечто совсем другое. Это будет Дворец муз в Лейкингтоне.

— Никогда не слышал о нем, сэр, — признался Констебл.

— Что ж, вы не знаете Лондона так, как знаю его я, — торжественно сказал Перси Бакл. — Это на Финсбери-сквер.

— На Холборн-Хилл? — сокрушенно простонал кучер.

— Боюсь, что так, — подтвердил Перси Бакл. — Боюсь, что это на старой доброй горе Холборн-Хилл.

У подножия Холборн-Хилл лакеи, сойдя с запяток, бежали рядом с каретой, пока кучер изо всех сил хлестал лошадей. Мэггс, помогая Перси Баклу выйти из экипажа на Финсбери-сквер, чувствовал, как весь взмок и устал.

— Отдайте мне это, — внезапно сказал ему хозяин.

— Простите, сэр, что?

— Фляжку, — сказал Перси Бакл, чувствуя, как красные пятна выступают у него на щеках.

Констебл, застыв, смотрел на Мэггса и видел, с какой ненавистью он глядел на Перси Бакла и как ежился и дергался хозяин под взглядом слуги. Но затем, к его великому облегчению, Джек Мэггс все же вынул из заднего кармана серебряную фляжку кучера и вложил ее в руку хозяина.

Глава 18

Ливрейный лакей, которого застают пьющим на улице, может считать себя счастливчиком, если его тут же не уволят, но Джеку Мэггсу, не настоящему ливрейному лакею, конфискация хозяином фляжки показалась настолько незаслуженной обидой, что кровь ударила ему в лицо.

Он был просто вне себя, когда вернулся в дом, и не сразу сообразил, для чего миссис Хавстерс сует ему в руки тряпки и воск. Она провела его в маленькую темную каморку в самом конце дома. Здесь, где он не мог следить из окна за улицей, он должен был полировать кожаные обложки книг мистера Бакла.

Считают меня слепцом, черт побери. Он приехал в Лондон не для подобных унижений. Для них он что ломовая лошадь. Он приехал сюда, чтобы повидаться с Генри Фиппсом. Этот джентльмен, возможно, в данную минуту вернулся домой и даже ничего не знает.

За ужином Мэггс сел на тот стул в кухне, с которого лучше всего была видна улица, и не отрывал от нее глаз. Он выпил свою пинту пива еще до того, как произнесли молитву перед ужином. Игнорируя вопросы миссис Хавстерс о тайных экспериментах мистера Отса, он буквально проглотил свой кусок охотничьего пирога, отказался от хлебного пудинга с маслом и, не дождавшись разрешения, не извинившись, первым покинул кухню и поднялся по мрачной лестнице к себе, оставив притихших слуг слегка напуганными.

В своей комнате, закрыв дверь на засов, он сменил бриджи и белые чулки на одежду потеплее — ту, в которой прибыл сюда.

Накануне ночью он мало спал, его глаза с отяжелевшими веками глубоко запали, а волосы были полны лондонской сажи, но он даже не подумал припудрить их. Открыв плотно закрытое маленькое чердачное окно, он высунулся из него и осмотрел улицу. Пару раз тяжело вздохнув, он уже готов был вылезти на крышу, но почему-то остановился и пробыл в этой неудобной позе еще более часа, прислушиваясь к стуку колес и голосам, доносившимся с улицы.

Потом вдруг напряг свое громоздкое большое тело и наконец вылез на крышу.

Держась одной рукой за оконную раму, он стал нащупывать ногой надежную опору для перехода на крышу дома Генри Фиппса, но вдруг распластался на крыше, раскинув руки и ноги, похожий на паука, ибо сквозь шум колес экипажей услышал звук, более опасный и относившийся лично к нему:

— Тсс.

Не раздумывая, он пустился в обратный путь.

— Т-с-с-с.

Лишь когда рука Мэггса снова коснулась окна его каморки, он позволил себе обернуться и посмотреть назад. В третьем чердачном окне дома Перси Бакла ему почудилась чья-то еле различимая тень.

— Констебл?

Ответа не последовало, и Мэггс с ужасом увидел, как тень отделилась от окна и, соскользнув на крышу, стала ползти к нему.

Теперь он уже ясно видел волосы, одежду и лицо горничной.

— Уходите, ради Бога, — прошептал он.

Ответом был слабый вскрик, и тень скользнула вниз. Он наклонился, чтобы помочь ей, но глупая девчонка уже докатилась до водосточного желоба. Ее юбка вздулась шаром, руки беспомощно хлопали по скользкому шиферу, как ласты.

Джеку Мэггсу не пришлось спасать ее, но что-то все-таки спасло девчонку, каким-то чудом она осталась жива и невредима и снова ползла к нему.

— Убирайтесь отсюда, — зашипел он. — Марш домой.

— Господи, — прошептала она. — Эта крыша скользкая, как рождественский поросенок.

Он поспешил удержать ее за рукав, поскольку она сама не заботилась о своей безопасности. Наконец все-таки сообразила ухватиться рукой за его кушак.

— Что вы задумали? — спросила она. — Что делает ливрейный лакей, ползая ночью по крышам?

— Не ваше, черт побери, дело, Джуди.

— Меня зовут Мерси, мистер Мэггс, и вы это отлично знаете.

Она приблизила к нему свое лицо; вначале ему показалось, что она пьяна, но теперь он убедился, что у нее чистое дыхание, пахнущее сладким чаем.

— Уходите к себе.

— Я могу уйти, а могу и не уйти, — ответила она.

— Если вы не хотите, Джуди, чтобы случилось нечто плохое, вы уйдете, и как можно скорее. И забудьте, что видели меня здесь.

Его угроза заставила ее задуматься.

— Тогда разрешите мне уйти через ваше окно?

— Нет.

— До моего чертовски далеко. Я боюсь свалиться.

— О черт!

— Вы не очень-то любезны, вам не кажется?

— Я еще покажу вам свою любезность.

Он все же помог ей влезть в окно его каморки, влез сам и, выпроводив ее, запер дверь. Затем, чувствуя, как биение сердца отдается в ушах, снова выбрался на крышу. Не прошло и минуты, как он уже был в доме Генри Фиппса.

Теперь он успокоился окончательно. Осторожно спускаясь по лестнице, он прихватывал с собой одеяла из спален. В гостиной, бросив их на деревянную скамью-ларь, он выложил на светлый ореховый стол все содержимое своих карманов — стопку бумаги, бечевку, складной нож с костяной ручкой, толстые сальные свечи, длинное уже пожелтевшее гусиное перо и маленький аптечный пузырек, наполненный, как потом оказалось, какими-то особыми чернилами. Последней была вынута из кармана брюк миниатюра в серебряной рамке. Сначала он хотел положить ее на стол, но потом, раздумав, положил обратно.

Стол он подвинул ближе к окну, сняв обувь, взял одно из одеял и, взобравшись на стол, примерил его к окну поверх занавески. Далее он нарезал ножом бечеву, чтобы привязать одеяла к карнизам занавесок. Он работал быстро и аккуратно, а когда закончил, то все получилось так, как нужно.

Спустившись наконец на пол, он поставил стол на место и зажег свечи, которые сначала не разгорались, а потом, набрав силу, засияли ровным светом, отражаясь на всем, что имело позолоту и могло блестеть в этой красивой комнате: на стульях, зеркалах, портретных рамках и даже на гипсовой лепнине на потолке над его головой.

Вот так обустроился этот большой человек в незнакомой ему гостиной, похожей на драгоценную шкатулку. Он тщательно разложил на столе стопку бумаги, положил рядом гусиное перо, поставил перед собой синий аптечный пузырек с чернилами и уже собирался вынуть из него граненую пробку, как вдруг услышал наверху чьи-то шаги.

Тогда он мгновенно задул свечи, а сам остался стоять неподвижным в дымной темноте, чувствуя, как у него замерло сердце. Он знал, что в доме человек, который его ищет, знал, даже не видя его, — он пришел в дом, не предупредив. Но когда шаги послышались в холле, Мэггс кашлянул, чтобы вежливо предупредить о своем присутствии.

— Это я, — промолвил он, — Джек Мэггс.

— Я знаю, что это вы, — послышался голос Мерси. — Кто же еще может здесь быть?

Глава 19

Отец Мерси Ларкин был механиком на фабрике в Вудвэм Уаппинг, где изготовлялись соленья и маринады. Он хорошо зарабатывал. Мать Мерси летом плела кружева, а Мерси какое-то время посещала школу миссис Мак-Ферлейн и была прилежной ученицей, если не считать клякс и помарок в тетрадях.

Но в один ласковый майский вечер, когда тринадцатилетняя Мерси сидела на крыльце, вырезая «глазки» из картофелин, она увидела странную процессию, движущуюся по их узкой крутой улице. Люди шли по обе стороны деревянной повозки, запряженной парой резвых гнедых лошадей. Сопровождавшие повозку все время удерживали лошадей и кричали от страха, опасаясь, что они понесут. Сначала Мерси подумала, что это актеры театра, но когда они остановились перед ней, она, посмотрев на повозку, увидела на соломе бледное лицо своего отца. Его рука в окровавленных бинтах лежала на груди, они испачкали кровью синюю рабочую блузу. Никто не был виноват. Хорейс Ларкин любил шутить и балагурить, говорили о нем его товарищи; он сорвался и упал спиной на главный конвейер. Всего лишь перелом руки, но она безжизненно повисла, когда тот, кто утешал Мерси, поднял ее отца и переложил на кровать. Всего лишь перелом руки повлек за собой страшные перемены: быстрое начало гангрены и смерть. А потом — бедность и выселение из дома. В жаркий день 28 мая 1829 года толпы уже не было, лишь один товарищ отца по работе помог вдове и ее дочери переехать из их маленького коттеджа в Финсбери. Произошло это ранним утром, чтобы избежать свидетелей их позорного изгнания. Они сначала шли пешком по булыжной мостовой, а потом ехали, утопая в грязи, на двуколке в самый конец Феттер-лейн. Здесь Мерси и ее мать попробовали заняться изготовлением и продажей сливового пудинга с корицей.

Это занятие облагалось налогом и плохо окупалось: не раз мать Мерси приходила домой со следами уличных потасовок на лице и одежде. Марджори Ларкин была всегда тихой и молчаливой, тогда как ее муж был энергичен и шумен. Казалось, он занимал собою весь дом, поэтому тихость его жены была великим облегчением, или же просто не замечалась. Теперь, когда она овдовела, эта молчаливость была тяжелой, мрачной и пугающей. Когда она странно коротко остригла свои темные волосы, то ответила полным молчанием на вопросы плачущей дочери, спросившей ее, зачем она это сделала. Она отрезала себе волосы тем же ножом, которым резала на полпенсовые куски сливовый пудинг.

В тот душный день, когда Мерси была заперта в их дымной каморке, где со двора отвратительно несло жареной рыбой, ее мать ушла, не сказав ей ни слова, куда она уходит, что будет делать и сколько у них осталось денег. Глаза у ее матери так глубоко запали, что никто теперь не сказал бы о ней, что она все еще молодая женщина и когда-то была красивой.

Теперь она торговала по ночам, уложив кусочки пудинга в маленькую плетеную корзинку, накрытую салфеткой. Отныне она, уходя, запирала Мерси, велев ей накинуть на дверь цепочку, и вешала снаружи большой черный замок. Иногда она уходила и вскоре же возвращалась, а иногда ее не было так долго, что Мерси пугалась, что ее мать умерла, а теперь умрет и она, ибо никто не найдет ее.

Это были тягостные скучные дни и ночи заключения в каморке во дворе, переполненном дешевыми распивочными. Мерси по натуре была живой и деятельной и надолго запомнила это, похожее на ад, лето, и то, как она, шагая взад и вперед по комнате, молила Господа удержать ее от искушения попробовать хоть крошечку из драгоценных запасов для сливовых пудингов и не позволить ей совать в них свой обслюненный палец.

А потом в одно из воскресений, ничего не объяснив, мать принялась шить красивое платье для Мерси — с голубыми лентами по корсажу и крепдешиновыми воланами внизу. Платье было необычным, и никто бы не стал отрицать, что оно было нарядным. И хотя Мерси разочаровало то, что оно немодное, она была рада хотя бы тому, что платье не черное. Она не спросила об этом мать, но сама поняла, что траур по отцу кончился.

В этот долгий день не готовились пудинги и в комнате воздух был сухим и прохладным. Мать и дочь, наконец, закончили шить, и как раз в этот момент зазвонили колокола к вечерней службе. Они не ели целый день, но Мерси, испытывая от голода лишь легкое головокружение, была слишком взволнована, чтобы думать о еде.

Они сначала пошли на Флит-стрит — мать в строгом черном платье, а дочь напоминала райскую птичку. Они прогуливались, высоко подняв головы, вместе с нарядной толпой по Стренду, а затем свернули в сторону Хаймаркета, где все начиналось с девяти вечера. Вот похожий на дедушку старик в потрепанном цилиндре заказывает себе кофе в кофейне, где в глаза лезет дым тлеющих в жаровне углей, а ноздри раздражает аппетитный запах кофе с цикорием. Здесь мать и дочь наконец остановились.

Платье девочки, естественно, привлекало к ней внимание, однако во взглядах прохожих она не увидела того, чего больше всего опасалась, — что ее платье было старомодным.

Лето было жарким, толпа многолюдной. Не успели они простоять и минуты, как высокий джентльмен с рыжими бакенбардами, сняв шляпу, заговорил с ее матерью так легко и фамильярно, что Мерси решила, что он был сослуживцем ее отца. Поэтому когда через несколько минут мать подтолкнула ее к нему и сказала: «Иди с ним», — Мерси охотно послушалась.

Вот тогда поднялась буря, но не на этой тихой, с влажным воздухом улице, на которую они пришли, а в сознании Мерси; годы спустя в ее памяти возникал вихрь пыли и сажи на улице, исчезающий где-то в вечернем небе.

Она по-прежнему ждала, когда же ее угостят мороженым или чаем. Когда они шли мимо ресторана Рейли[7], ее пустой желудок издавал неприличное для леди урчание. Но вместо ожидаемого они оказались у заднего входа в казино, у двери, за которой слышался стук посуды и пахло жареным луком.

Джентльмен почти не разговаривал с ней, а когда он взял ее за руку, Мерси по-прежнему казалось, что он очень застенчив. Он почему-то называл ее то Летти, то Лесси. У него была плохая дикция — позднее у нее мелькнула догадка, что он был пьян. Он помог ей войти в коридор, и она, увидев дверь, взялась за ручку, пытаясь открыть ее. Убедившись, что дверь заперта, Мерси даже не успела повернуться лицом к своему спутнику, ибо он со спины схватил ее за талию и навалился всем своим тяжелым телом. Она была словно в тисках, а он что-то говорил ей и пытался сзади поднять подол ее платья.

Мерси почувствовала, как холодный воздух коснулся ее обнаженной кожи. Она не знала, что ей делать.

Чему суждено было случиться, то случилось, и как разбитая тарелка, все вскоре рассыпалось на осколки и кануло в темноту, — боль, запах жареного лука, трубочного табака от бакенбардов и что-то мокрое, что потекло по ее ногам.

Когда он вложил ей в руку несколько монет — часть которых, выскользнув, закатилась куда-то, и он стал искать их, а затем, найдя, снова вручил ей, — лицо его заметно покраснело и он снял шляпу.

— Спасибо, мисс. — У него был такой вид, будто он сейчас расплачется.

— Спасибо, сэр, — вежливо ответила Мерси.

Он, чуть помедлив, наконец зашагал в сторону кофейных и лавок. Мерси, покинув коридор, пошла, сама не зная куда, стараясь держаться темных городских закоулков. Так, думалось ей, никто не заметит мокрый подол ее платья. Она шла в шумной толпе, и некоторые из мужчин окликали ее. Мерси не знала, как долго она шла и в какую сторону. Высокая женщина, сердито сверкнув на нее глазами из-под полей шляпки, сунула ей в руку листок: «Покайся, царство небесное грядет». Этот листок все еще был в ее руке, когда она поняла, что наконец оказалась рядом со знакомой кофейной. Мать, увидев ее, неожиданно дала ей пощечину и тут же разрыдалась.

Когда же низенький торговец жареной рыбой поздоровался с ней, рыдания утихли, и миссис Ларкин вдруг набросилась с бранью на совершенно незнакомого ей человека, называя его «грубияном» и «вульгарным типом», а потом сказала ему, что он все «извращенно понимает».

— Разве вы не помните меня, мадам? — обратился к ней Перси Бакл, выбираясь из толпы Хаймаркета. Даже здесь от него исходил густой запах жареной рыбы. Он не был вульгарен, как его обозвала Марджори Ларкин. Скорее, все в нем — от коричневого сюртука, застегнутого на все пуговицы и одетого поверх него черного сатинового рабочего халата, — говорило об известном благополучии в его делах. Кожаный ремень, на котором держался лоток с рыбой, удобно лежал на его тонкой шее.

— Убирайтесь вон отсюда! Пошли прочь! — продолжала кричать Марджори Ларкин так громко, что уже собрала толпу, а владелец кофейни, в свою очередь, раскричался на ротозеев, тоже требуя убраться подальше от его киоска.

— Я ваш сосед, мэм, — продолжал убеждать миссис Ларкин маленький человечек с лотком рыбы. — И сосед вашей дочери тоже. С вашего позволения, я готов проводить ее домой.

Несчастная женщина, приняв это доброе предложение за то, на что недавно толкнула свою дочь, в отчаянии обратила свое страдальческое лицо со впавшими глазами к владельцу кофейного киоска, прося его прогнать торговца жареной рыбой.

Хозяин киоска, грубый детина с громовым голосом, не выдержав, стал ругать всех подряд. Марджори он назвал проституткой и далее не поскупился на другие не менее оскорбительные слова, а в заключение выплеснул на улицу остатки недопитого кофе, целясь в миссис Ларкин.

— Я ваш сосед, — тихонько повторил Мерси торговец жареной рыбой.

— Вы сам дьявол! — не унималась Марджори Ларкин. Перси Бакл, не обращая внимания на уже потешавшуюся над ними толпу, продолжал твердить свое:

— Я ваш сосед.

Только тогда, когда он открыл свой маленький, пахнущий рыбой кошелек и извлек из него серебряный флорин, который тут же вложил в руку матери Мерси, она вдруг соизволила заметить его и послушно последовала за ним туда, куда он ей указывал, — сам он ни разу не прикоснулся к ней, — а это означало: прочь от Хаймаркета и снова прямо по Стренду.

Когда же эта маленькая печальная процессия вернулась в свой безымянный двор на задворках Феттер-лейн, мать и дочь Ларкин узнали, что их благодетель является виновником того отвратительного запаха жарящейся рыбы, который до удушья наполняет их каморку, поскольку он жил прямо под ними, этажом ниже.

В этот вечер их отзывчивый сосед угостил их рыбным супом с картофелем, взяв с них обещание не покидать комнату до тех пор, пока они снова не увидят его, а он вернется со свежей жареной рыбой на завтрак.

Таково начало ее долгой и прочной дружбы с Перси Баклом, который, имея в услужении десять подручных, жаривших рыбу, всегда находил время почитать девочке сказку на ночь.

Он был, как неизменно утверждала Мерси, самым добрым и честным человеком на свете, и она, если бы пришлось, готова была скорее потерять свою руку — так она прямо и заявила Мэггсу, — чем доброе отношение мистера Перси Бакла к ней.

Глава 20

— Я знаю, это вы, — сказала Мерси, спускаясь с темной лестницы. В ее глазах яркими точками отражался огонек свечи. — Кто же другой тут может быть?

Джека Мэггса застигли врасплох, когда он занимался своими тайными делами. В руке у него был темно-синий аптекарский пузырек, а на широких плечах — клетчатый шотландский плед.

— Господи, Джуди, вы явно ищете неприятностей. Лучший выход из положения в таких случаях — это шутить и высказывать непомерное любопытство, но здесь явно речь шла о чем-то мистическом: гусиное перо, стопка бумаги, одеяла на окнах поверх занавесок.

Он пытался спрятать пузырек в карман сюртука, но какой в этом смысл?

— Вы не боитесь меня?

Она насмешливо вскинула брови.

— Я знаю, вы мне не причините ничего дурного.

Он фыркнул.

— Вы всего лишь маленькая девочка, Джуди. Вашей маме следовало бы читать вам сказки на ночь.

— Моя мама сумасшедшая.

Было бы неправдой сказать, что эти слова не явились для него неожиданностью, но он продолжил разговор в прежнем тоне, будто и не слышал их.

— А что, если я вас выброшу отсюда хорошим шлепком? Идите домой, пора спать, и ни гугу о том, что видели, понятно?

— Если вы такой закоренелый злодей, почему вы спасли Эдди?

— Я не знаю никакого Эдди.

— Мистера Констебла, лакея. Вы поклялись убить его в его постели.

Джек Мэггс устало сел на один из позолоченных стульев, стоявших вокруг стола в центре этой великолепной комнаты. Он потер свое лицо, размазывая пыль и грязь по небритому подбородку.

— Я старый пес, — сказал он, — которому порядком досталось и который научился всяким разным вещам, о которых ему бы лучше никогда не знать. А вы молодая женщина, у вас вся жизнь впереди, Джуди.

— Мерси, — жестко поправила его она.

— Хорошо, пусть Мерси.

— Я тоже старый пес, — сказала она.

— Мерси, я слишком стар для ваших заигрываний.

Мерси закрыла рукой рот, чтобы удержаться от смеха.

— Заигрывать? О Боже, мистер Мэггс…

Он, рассерженный, сложил руки на груди, но ничего не ответил.

— Что вы задумали? — спросила она.

— Что я задумал?

— Да, что вы задумали в доме мистера Фиппса?

— Что я задумал… — Он отошел к конторке и начал рыться в бумагах. — Что я задумал, маленькая мисс Маффет. Я должен найти свои рекомендации, которые здесь оставил.

— Но у вас нет никаких рекомендаций. Эдди клянется, что у вас их нет.

— Вот как?

— Ему пришлось учить вас, как делать прическу ливрейного лакея.

Джек Мэггс собирался ответить ей, но… Господи… Она предупреждающе подняла руку.

— Шшш. Слушайте.

Теперь он тоже услышал стук колес экипажа. Его первой и единственной мыслью было: это Генри Фиппс. Прихрамывая, он подошел к окну и осторожно раздвинул складки одеяла.

— Это Бакл, — сказал он, — вернулся с заседания «Общества корреспондентов».

— Боже! — Мерси вскочила. — Так рано?

— Вы ему в этот час не понадобитесь.

— Нет, нет. Я должна идти. О Господи, спаси и помоги. Мерси повернулась и побежала по лестнице вверх. Мэггс тоже, только не спеша, стал подниматься наверх.

Когда он достиг чердачного окна, Мерси уже была на крыше, скользя босыми ногами и спотыкаясь на замшелом шифере. Мэггс уже не сомневался, что ее мать сумасшедшая.

Глава 21

Ранним утром при свете четырех свечей Джек Мэггс наконец окунул большое перо альбатроса в аптечный пузырек.

Он написал: «Дорогой Генри Фиппс» лиловыми чернилами.

Он написал эти слова не слева направо, а как бы в зеркальном отражении:

«Дорогой Генри Фиппс»

Он писал легко, словно был давно знаком с этим недостойным доверия искусством.

Потом остановился и стал смотреть на позолоченный потолок, и в это время чернила посветлели до светло-фиолетового цвета. Затем он продолжил дальше:

Я приехал в тот день, о котором известил тебя, и не нашел тебя дома.

Он снова проследил, как меняется цвет чернил в строке — сначала фиолетовый, а потом белый и в конце концов текст становится невидимым.

Он продолжил:

Я надеялся, что ты сможешь вернуться сегодня, возможно, ты не разглядел наспех написанные мною даты и принял цифру 23 за 28, но я прождал эти долгие часы сначала на деревянной скамье, а потом на твоем очень красивом из орехового дерева столе, но напрасно.

Очень грустно быть одиноким в том месте, в которое я вложил Великие Надежды, но я надеюсь, что мое разочарование будет недолгим. У меня есть посыльный, который скоро найдет тебя. Если ты сейчас читаешь это письмо, то потому, что ты с ним уже встретился, с «Ловцом воров», он расскажет тебе, как сделать эти строки видимыми. Я надеюсь, что он не забудет сказать тебе, что все это после прочтения НУЖНО СЖЕЧЬ. Многие события, о которых я пишу здесь, произошли давно, но я опасаюсь, что мои враги все еще смогут использовать их против меня.

«Ловец» даст тебе зеркало. Если это дешевое зеркало, то знай, что это не то, которое я дал ему, ибо я богатый человек и мне было приятно передать тебе самое лучшее зеркало, какое есть в Лондоне. Если ты знаком с марками великих серебряных дел мастеров, то на ручках зеркал ты можешь прочитать необычайные истории.

Итак, Генри Фиппс, сейчас тебе предстоит прочесть в зеркале иную историю, то есть историю обо мне.

Ты простишь меня за то, что я был таким неловким в своих прежних письмах. Я писал их в большой спешке в одной из гостиниц Дувра, как только туда приехал. Я должен признаться, что не так удачно подбирал слова, как мне бы следовало, и открыл тебе нечто такое, что могло вызвать у тебя опасения быть втянутым в мое криминальное прошлое.

Генри Фиппс, ты воспитан человеком с отзывчивым сердцем и законопослушным. Это явствовало из всех твоих полных любви писем, и поэтому нетрудно представить, как тебя могло напугать известие о том, что Джек Мэггс, наконец, решился вторгнуться в твою полную изящества и красоты культурную жизнь. У меня было много лет, чтобы подготовить тебя, но я не воспользовался этим. Но что сделано, то сделано, и ты теперь предоставляешь мне единственный выбор: рассказать тебе свою жизнь всю сразу, сделав тебя первым, кто узнает все; если бы эта информация попала в другие руки, мне пришлось бы пожизненно плясать джигу в Ньюгейте.

Тебе уже много лет известно, что зовут меня Джек Мэггс, хотя Мэггс — это не фамилия моего отца. Эту фамилию мне дала моя приемная мать, которая решила, что я слишком болтлив.[8]

Фамилию своего отца я не мог знать, потому что, когда мне было всего три дня от роду, меня нашли лежащим на куче грязи под Лондонским мостом.

Подобрали меня беспризорные мальчишки. Я сам этого не помню, но мне так часто говорили о моей Счастливой Судьбе, что я много лет видел во сне, как их призраки вытаскивают меня из вонючей грязи Темзы. Эти вечно голодные проныры нашли в себе силы подраться за шарф и чепчик, которые были на мне, с такой неистовой страстью, что потом Сайлас Смит, мой Благодетель, все время удивлялся тому, что они не разорвали меня пополам, как в Библии предлагал, верша свой суд, Соломон.

Кстати, обрати внимание на этого Сайласа Смита, ибо он возникнет в этой истории позднее. Именно он, долговязый тощий вор с узким лицом и носом любителя кларета — сам он был сыном священника, — заплатил мальчишкам по полпенни за мое голое тело и еще полпенни за то, что они доставили меня туда, где с меня смыли вонючую грязь.

Он также попросил этих попрошаек отыскать повитуху, но они были такие невежды, что, извинившись, признались ему, что никогда не знали, что такое повитухи и никогда не слышали о них. Тогда Сайлас спросил их, кто помогает детям рождаться на свет. Но речные беспризорники никогда не жили в семьях и никогда не видели, как появляются на свет дети. Им хотелось получить свои деньги, но они не знали, как это сделать, пока один из них, постарше, вдруг не вспомнил, что под описание повитухи подходит Мери Бриттен.

— Тогда отведите меня к ней, — велел Сайлас.

Он следовал за озябшими маленькими «водяными крысами» по узкой Пеппер-Элли-стэйрс, зловонной, усеянной мусором улице, которой, как мне сказали, уже нет. Пригибаясь, он прошел под сгнившими шпалерами во двор, увешанный веревками, на которых то высоко, то пониже, сушилось белье, мимо сточных канав, заполненных остатками воды со стиральной содой. Он был из тех, кто всегда играл вторые роли, и сейчас не ведал, какой успех принесет ему эта его авантюра.

Когда вся компания вошла во двор, младенец вдруг раскричался. Державший меня паренек кивком своей маленькой островерхой головы указал на дальнюю стену двора, но Сайлас не собирался платить полпенса своим проводникам до тех пор, пока они первыми не войдут в темную подворотню.

У него в руке была монета, а у уличного мальчишки в руках был я. За подворотней в конце дорожки виднелась одинокая дверь, и Сайлас стучал в нее своей тростью до тех пор, пока ее не открыла крупного роста женщина с рыжими волосами. Ее плечи были открыты, и белая кожа словно сияла в приглушенном свете.

— Мадам, — сказал Сайлас Смит.

Мери Бриттен даже не заметила его красного носа. Она довольно часто рассказывала мне, что первое, что она увидела, был я, а она категорически меня не хотела. Она слышала слабый плач голодного младенца и почувствовала запах его озябшей немытой кожи. Она попыталась пригрозить гостям кирпичом, которым отгоняла крыс.

— Отнесите ваш мусор в другое место, — сказала она. — В больницу для подкидышей. — Она приняла Сайласа Смита за священника.

Но он сделал то, что совсем не было в его характере, — он открыл кошелек, где у него хранились золотые соверены.

Открыл ли он тогда таким образом и свое сердце? Я не могу этого утверждать с полной уверенностью, ведь он был вором, а те, кого мы называли «получателями» — так мы говорили о «семейных людях», обычно весьма прижимисты, когда речь идет о деньгах.

— Я постараюсь, чтобы это было вам не в убыток, — обещал Сайлас Мери Бриттен.

Он вручил ей свою визитную карточку. Мери Бриттен присела в книксене и положила кирпич на пол. Она сказала:

— Простите, сэр, за то, что я такое сказала, но такими нас сделали Двери Ада. Сидя здесь, мы видим только воровские проделки Дьявола и т. д.

Сайлас бросил мальчишкам заработанные полпенни и снял свою высокую черную шляпу.

Мери широко открыла дверь своего дома и пригласила меня и Сайласа войти в ее жизнь.

Я рос, слушая эти рассказы, и они не нравились мне с самого малолетства. Я сто раз слышал, как я был голоден, каким был худым и сморщенным, как тряпка, и так далее. Как она купала меня, а затем, завернув в чистый обрывок серого одеяла, заставляла взять в рот соску с ячменной водой.

И еще о мясе. Постоянные разговоры о мясе. Мери Бриттен не могла не вставить в любой разговор что-нибудь о мясе.

— Ему нужно будет мясо, — говорила она. — Без мяса они становятся вялыми. Но нам повезло, — говорила она, — потому что мой сын, Том Бриттен, «искатель» в Смитфилде. У меня в доме всегда есть мясо и всегда будет.

— Поверьте мне, — говорил ей Сайлас Смит, — вы сейчас бедная женщина, но скоро вы разбогатеете за вашу доброту.

И он, благослови его Господь, дал ей соверен. Он, у которого всегда в голове столько нечестных замыслов и махинаций, сколько у карточного шулера крапленых карт в колоде, дал золотой соверен бедной женщине.

А что касается Мери, то это был первый в ее жизни соверен, к которому прикоснулись ее пальцы.

— Ему нужно будет мясо, — сказала она. — Шейная часть, обрезки и желудок — вот чего нам не хватает.

На этом заканчивалась вводная часть письма.

Глава 22

На следующий день утром, без четверти восемь, в дверь Дома на Грэйт-Куйн-стрит постучал мальчишка-посыльный с длинным конвертом, в котором было письмо мистера Отса.

Извинившись, что посылает его так рано, он очень просил Перси Бакла стать спонсором такого события, которое «удовлетворит вашу гуманную и любознательную натуру».

Перси Бакл с его эксцентричными привычками хотел, чтобы за завтраком его обслуживала горничная, и поскольку его лакей отсутствовал, он вызвал Джека Мэггса и велел ему вслух прочитать приглашение на «Эксперимент с гипнозом».

Джек Мэггс, вполуха слушая хозяина, все свое внимание сосредоточил на Мерси Ларкин, пытаясь разгадать, какие неприятности для него скрывает ее полусонный взгляд.

— Он ждет нас сейчас же, — громко закончил Перси Бакл, отодвинув свой хлеб с маслом.

— Я не могу сейчас, сэр.

— Вы сможете, сэр, — сказал, подмигнув ему, мистер Бакл. — Я не пропустил бы такого случая ни за что на свете.

— Вы собираетесь ехать со мной, сэр?

Мистер Бакл встал, на ходу допивая чай.

— Стадо диких лошадей не остановило бы меня.

Мерси Ларкин сделала Мэггсу какой-то знак, но он его не понял.

— Ваша копченая рыба готова, сэр, — напомнил он хозяину.

Но времени для рыбы уже не осталось, как и для экипажа. Бакл уже спускался в холл, за ним в явном смущении следовал ливрейный лакей. На крыльце хозяин остановился, чтобы вполголоса дать следующие указания:

— Теперь, Мэггс, когда я знаю, что вы служите лакеем не дольше, чем я являюсь хозяином, и, учитывая, что ноги у вас длинные, а у меня, чего греха таить, короткие, хожу я вразвалку, я попрошу вас следить за своим шагом когда мы тронемся в путь, и держаться чуть подальше о меня, а не наступать мне на пятки, а если хулиганы станут что-либо кричать, а они обязательно это сделают, притворитесь глухим и не считайте обязательным вступаться за мою честь. Без сомнения, мой туалет не без изъяна, и это будет замечено. А теперь, старина, пошли. Три шага позади меня, будьте любезны, уж постарайтесь.

Таким образом, Перси Бакл, ярый чартист в своем доме, становился тори на Холборн-Хилл. Он шел по широкой оживленной улице, направляясь в ее восточную часть. На нем был цилиндр и непромокаемый дорожный плащ такой длины, что мел тротуары, но полы его непременно аккуратно поднимались всякий раз, когда на тротуаре попадалась грязь. Лакей, следовавший за мистером Баклом, отставая на три шага, был тоже в полной форме: причесан, напудрен, в перчатках, в ярко-желтой ливрее и франтоватых замшевых бриджах.

Кто может сказать, чему улыбались прохожие при виде этой пары? Походке вразвалку у старика, инспекторски строгому взгляду маленького хозяина, ста мелким деталям, схваченным разумом, но которым не так легко тотчас найти название, или искренней серьезности, с которой исполнялось это представление.

На Лембс-Кондуит-стрит Перси Бакл нерешительно постучал тростью в дверь, и ее открыл сам хозяин. Гости почувствовали волнение еще до того, как Отс открыл им дверь, и вот он перед ними — в ярко-зеленом фраке, возбужденный, как шулер перед игрой.

— Прекрасно! Отлично! — воскликнул он, протянув сухощавую руку к Мэггсу и коснувшись костлявым пальцем сначала одного плеча Мэггса, затем другого. — Входите, входите. У нас отлично разгорелся камин, мы следим за огнем.

Вот таким образом Джек Мэггс во второй раз оказался в доме Тобиаса Отса. Его провели в гостиную, где действительно весело потрескивали поленья в камине, а сама комната была явно подготовлена для лекции; на столе не было прежней вазы с яблоками, большая красная кушетка была отодвинута к стене, а стул с прямой спинкой и мягким сиденьем из зеленого бархата стоял в центре комнаты, окруженный четырьмя или пятью разномастными обеденными стульями, напоминающими строй пешек на шахматной доске, защищающих осажденного короля.

Именно на этот мягкий стул с зеленым бархатным сиденьем был усажен Джек Мэггс. Бакл и Отс тут же вышли в холл и стали шептаться. Мэггс был полон недобрых предчувствий и не успокоился даже тогда, когда услышал женские голоса. Стул, на котором он сидел, казался ему лобным местом.

Наконец в гостиную вернулся мистер Бакл, а за ним следом коварный маленький Отс и две молодые женщины.

Первая из них была миссис Отс, толстушка с простоватым лицом, с которого не сходило обиженное выражение, возможно, от усталости и забот, ибо на ее руках был младенец. Вторая была посвежее, очевидно, потому что лет на пять моложе, или, скорее, потому, что не была измучена заботами. Ни ту, ни другую нельзя было назвать красивыми, но у той, что была помоложе, — Мэггс уже слышал, что ее зовут Лиззи, — был чувственный рот, а в больших глазах пытливость и любознательность.

Пока миссис Отс искала, куда бы ей сесть, ее сестра выбрала стул поближе к лакею.

Неужели все они будут шпионить за мной?

Отс не сразу приступил к сеансу гипноза, а задержался у камина и стал возиться с каминным экраном, прикасаясь к нему такими же касаниями пальцев, какими встретил Мэггса. Поскольку он задерживался у камина уже довольно долго, у остальных не оставалось иного занятия, кроме как разглядывать сидевшую на стуле жертву.

Мэггс вначале отнесся к этому равнодушно, а потом это стало раздражать его. Он не хотел быть невежливым, но выбора у него не было.

— Что ж, сэр, — обратился он к Тобиасу Отсу, — мне повезло, что у меня такая аудитория. Я, кажется, превратился в некое зрелище в дешевом балагане.

— Поверьте моим словам, Джек Мэггс, — ответил Отс, все еще занимаясь экраном, — этому дешевому зрелищу цены нет. Такого еще не бывало. — Отс неожиданно повернулся и все невольно уставились на него. — Посмотрите, что у нас сегодня есть.

Тобиас Отс подкинул в воздух два металлических маленьких диска и тут же поймал их у себя за спиной.

— Что это? — спросил окончательно встревоженный Мэггс. — Мы так не договаривались.

— Фокусы! — воскликнул мистер Перси Бакл. — Отлично, сэр!

— Магнит, — пояснил Отс, раскрывая ладони, чтобы дать возможность мистеру Баклу посмотреть на диски. — С их помощью мы изгоним всех демонов из Мастера Мэггса.

— Прямо при всех? — не выдержав, спросил Мэггс. — Вы не говорили мне, что сделаете это публично, сэр.

— Старина, — широко открыв глаза, уставился на него Отс. — Не подведите меня сейчас.

Мэггс почувствовал, как холод пробежал по его телу от взгляда этих недобрых глаз в красивых ресницах.

— Вы будете представлены «Ловцу воров»…

— Мне надо поговорить с ним, сэр.

— Да, мы поговорим с ним. Как договорились. Через тринадцать дней. Мне кажется, мистер Мэггс, все складывается в вашу пользу.

— Но это никак не должно произойти на публике.

— Это не публика. Это моя жена, ее сестра мисс Уоринер, мой малолетний сын, воплощение молчания и осторожности, уверяю вас. Ну как, продолжим? Или мы отказываемся от нашей договоренности? Скажите сами, и скажите сейчас же.

— Продолжим.

— Молодчина.

Отс притянул к себе вертящийся стул, стоявший у небольшого пианино, и вертел его до тех пор, пока не счел, что высота удобна, а затем сел на него перед Мэггсом. Затем он стал проводить магнитными дисками по нахмуренному лбу своего субъекта.

— Этими маленькими магнитными дисками мы излечим вас. Смотрите. — Он показал, как диски прочно держатся у него между пальцами. — Смотрите внимательно.

Он начал медленно делать пассы перед суровым и сопротивляющимся субъектом.

Мэггс чувствовал себя обезьянкой в клетке, привезенной морячком из дальних стран. Он посмотрел на юную свояченицу Отса, но та быстро отвела глаза.

— Смотрите на меня, сэр.

Мэггс стал следить за медленными движениями рук Отса. Он улавливал серебристый блеск дисков между его пальцами.

Он старался не поддаваться силе магнитов, или ему так казалось. Когда Отс спросил его:

— Как боль сегодня?

Мэггсу показалось, что он бодрствует, а не спит.

Глава 23

Тоби всегда привлекали «характеры» — люди со странностями и изъянами, размышляла Лиззи Уоринер: мусорщики, уличные торговцы, фокусники, карманные воришки. Ему ничего не стоило выбрать самого отвратительного типа на рынке Шепперд-Маркет и записать его историю в свою тетрадь. Этот его субъект, которого он подвергает гипнозу, возможно, не догадывается, что попадет, хотя в немало измененном виде, в следующий роман Тоби. Там он будет Джеком Маком или Джеком Крестфаленом — лакеем, с голосом уличного торговца и широкой грудью циркового борца.

Поскольку для Лиззи утро пока было безрадостным, она садилась на стул в гостиной с надеждой, что ей удастся на время забыть о неких подозрениях, которые мучили ее последние дни.

Мери Отс тоже присутствовала на сеансе, хотя ее сестра не сомневалась в том, что она предпочла бы не быть здесь. Бедняжка Мери согласилась на это, лишь бы угодить мужу, и этим еще раз подтвердила, как трагично они с ним не подходят друг другу. Она выросла, как и Лиззи, в доме, полном книг, но в отличие от младшей сестры даже не пыталась делать вид, будто ее интересует, что в них написано. Мери предпочитала шить, а не читать книги, и это нередко приводило к неловким ситуациям, когда становилось ясно, что она так и не поняла сути романа «Капитан Крамли».

Теперь же, когда у нее на руках постоянно плачущий ребенок, стало очевидным, как мало у нее времени и терпения на расширение своих познаний или на чтение. Она называла эксперименты мужа «развлечениями», задавала нелепые вопросы, не будет ли от них в доме шумно и как долго они будут продолжаться. Если у нее и были какие-либо представления о гениальности ее мужа, ей ничего не стоило небрежно заметить, что гениальность, с ее точки зрения, не такое уж ценное качество.

Пока старшая сестра все свое внимание уделяла ребенку, Лиззи исподтишка наблюдала за поведением субъекта эксперимента. Он как-то неуклюже обмяк на стуле, похлопывал себя по коленям, как король Кокни, глядящий на танцы.

Затем он вдруг посмотрел на нее, и Лиззи подумала, что это темный и недобрый взгляд. Она отвернулась и стала смотреть только на дорогого ей красивого Тоби, который наконец подошел и уже занялся субъектом.

— Смотрите на меня, — велел он Мэггсу.

Когда он поднял руки, Лиззи ощутила, как где-то глубоко в ней все сжалось, как от холода; видимо, нужно обладать очень тонким и деликатным подходом, чтобы справиться с таким зверем.

Лакей, возможно, тоже ощутил эту великую силу, ибо, когда он следил за руками Тоби, его лоб прорезали две глубокие перекрестные морщины. Он резко дернул головой, окинул взглядом комнату, и его горящий взор остановился на Мери с ребенком.

— Смотрите только на меня, — велел ему Тоби.

Но испуганные глаза лакея уже остановились на Лиззи Уоринер. Она содрогнулась.

— Джек Мэггс, я приказываю вам, — снова скомандовал Тоби.

Субъект неохотно подчинился. Он даже закрыл глаза, но вскоре снова открыл их; и не прошло и нескольких минут, как его голова стала клониться и вяло упала на грудь. От того, что это чужое тело наконец сдалось, Лиззи неожиданно почувствовала странный прилив крови к лицу.

— Вы видите Призрак, мистер Мэггс?

— Он почти все время у меня за спиной, — последовал четкий ответ.

Субъект поднял голову, глаза его были открыты. Если бы Лиззи не знала, что лакей под гипнозом, она бы не поверила, что он спит.

— Мы сейчас его прогоним. Как вы думаете, чем мы можем его напугать?

— Я не думаю, что мой Призрак испугается, сэр. — Тоби сунул руку в карман камзола и вытянул оттуда короткий извозчичий кнут, который, видимо, все время носил с собой. Он помахал им в воздухе, а потом остановился, так чтобы ремень кнута повис над головой Мэггса. Это хорошо, подумала Лиззи Уоринер, очень хорошо. Тоби прекрасный актер. Он играл роль сэра Спенсера Спенса в театре «Лицей»; ему нравилось забавлять друзей и семью коротенькими скетчами, высмеивая старых актеров, напыщенных и надменных. У Тоби был талант подражать голосам и диалектам, показывать фокусы, ловко прятать карты в рукав и даже устраивать пантомимы.

Сейчас же, когда он поднял кнут, Лиззи успокаивающе потрепала по руке Мери, ибо та, как всегда, всего боялась и теперь, зажмурившись, еще крепче прижала к груди ребенка.

— Как вы думаете, нашего Призрака можно напугать плеткой?

— Нет, сэр.

Вместо ответа Тоби сильно щелкнул кнутом. На сей раз кнут коснулся потолка и упал на кушетку. Тоби, подняв кнут, снова стал им щелкать, производя в воздухе неприятные свистящие звуки. С каминной доски упал бронзовый подсвечник и со звоном покатился по полу до самого окна.

Шум разбудил ребенка, и он раскричался. Мери поднялась, невольно прикрывая рукой его головку. Поднялся и загипнотизированный лакей. Поднимался со стула он медленно, словно был привязан к нему невидимыми цепями. Его лицо было искажено гримасой жалости.

— О нет, не надо сечь его, сэр! — крикнул он. — Вы не должны делать этого, сэр.

— Тоби, дорогой… — робко прошептала Мери.

— Садитесь на место, сэр, — выкрикнул Тоби. А жене он махнул рукой и указал на дверь.

Когда дверь, скрипя, закрылась за ней и плачущим младенцем, Тоби молча указал присутствующим на физическое состояние лакея, на беспокойные движения его ног и искривленный в гримасе рот.

— Да, пожалуй, нам необходимо высечь Призрака, — громко промолвил Отс.

— О Господи, нет, пожалуйста, не надо…

— Как вы думаете, ему это понравится?

— Нет. Дайте мне возможность проснуться.

Тоби, повернувшись к присутствующим, безмолвно изобразил губами слово: «Следите». Затем, переменив тон на ласковое уговаривание, обратился к субъекту:

— Почему вы так взволнованы, Джек? Никто не сделает вам плохого. Сегодня мы только покончим с вашим врагом. Он причиняет вам боль. Вы не подскажете нам место, где мы могли бы расправиться с ним?

— Я привык к боли, сэр.

— Я задал вам совсем другой вопрос. Вы что, не слышали меня?

Джек Мэггс неожиданно стал бить себя в грудь. Он был похож на дикого зверя, а Тоби — на опытного дрессировщика.

— Вы представляете себе место, где мы можем расправиться с ним?

— Оставьте его в покое, прошу вас, сэр.

— Вы привязаны к своему мучителю, мистер Мэггс? Вы, однако, представляете себе такое место?

Последний вопрос сопровождался взмахом кнута.

— Да, да, — воскликнул явно испуганный Мэггс. — Я даже вижу его.

Мистер Бакл встал и поднял руки, словно в знак протеста.

— Пожалуйста, успокойтесь, — сказал ему Тоби. — Мистер Мэггс, вы должны увидеть место, где мы его поймаем.

— Пожалуйста, сэр, я не в состоянии видеть его избиение.

— А что бы вы хотели видеть?

— Море, реку.

Тоби подошел к субъекту совсем близко, его руки коснулись рта Мэггса; казалось, что он хочет вырвать из бедняги проклятого демона собственными руками.

— А теперь расскажите мне все. Что это за река? Вы знаете что-либо о птицах, Джек? Вы видите их?

— Да, сэр, множество птиц.

— Пеликанов, конечно.

— Пеликанов, сэр. Да, и их тоже.

— Вы можете дать мне одного из них, добрый старина Джек?

— Могу, сэр. Черт побери, вот замечательный экземпляр.

— Опишите его мне, Джек. Создайте его портрет.

— Он очень крупный.

— Нарисуйте его.

— У него широкая грудь, большой глубокий клюв. Он похож на военный корабль. Он красив, сэр, этот пеликан.

— А другие птицы?

— Вы собираетесь высечь Призрака кнутом, сэр?

— Расскажите мне о птицах. Там есть попугаи?

— Я не могу искать попугаев. Как я могу искать их, если у вас в руке этот проклятый «треугольник»?

— Расскажите мне о попугаях.

— Я не смотрел на них, черт их побери. Я не стерег их. Вы не можете меня заставить. Вы даже не знаете, с чем вы имеете дело.

— Боль вас мучает по-прежнему?

— Да, да, черт побери, все это ваши глаза. Боль всегда со мной. Черт!

— Успокойтесь, Джек, и не распускайте язык, держите его за зубами. Здесь присутствуют женщины.

— Какого черта вы их сюда пригласили?

— Старина, успокойтесь. Сегодня никого не будут сечь кнутом.

— Не будут?

— Никого.

— О Господи, сэр. Спасибо вам, сэр. Я бы этого не вынес.

— Не плачьте, старина. Сегодня отличная погода. Разве вы не чувствуете, как греет солнце?

— Солнце может убить вас, поверьте мне.

— Да, Джек, оно невыносимо жжет.

— До волдырей, сэр.

Перси Бакл нагнулся и одобряюще похлопал Лиззи Уоринер по локтю. Он указал на окно за спиной Джека Мэггса: за окном снова шел дождь.

— Я умираю от жажды, сэр.

— Снимите ваш камзол, если хотите, да и сорочку тоже.

— Но здесь находятся леди…

— Они уже ушли.

Пребывание в комнате, где будет раздеваться мужчина, привело Лиззи в замешательство. Она поднялась со стула, но Отс решительно замотал головой, и Лиззи снова села, отвернув лицо.

— Я не могу снять сорочку.

— Вы должны.

— Капитан Логан не позволит этого.

— Здесь не действуют подобные запреты.

Джек Мэггс снял камзол, затем жесткий плоёный воротник, сорочку и жилет из грубой шерсти. Теперь он стоял перед ним до половины обнаженным.

Лиззи сидела на своем стуле, опустив глаза.

— Повернитесь, — приказал Мэггсу Тобиас.

Лакей послушно повернулся. Когда Лиззи подняла глаза, у нее перехватило дыхание от того, какую боль запечатлела спина несчастного, сколько шрамов и рубцов хранила его изуродованная кожа.

— Так и оставайтесь, — скомандовал Тоби. — Стойте и не двигайтесь. Вам понятно?

— Мне жарко.

— Здесь вы в тени, — ответил Отс. — Вам будет приятно. После этого он быстро покинул гостиную, прихватив с собой Лиззи Уоринер и мистера Бакла.

Глава 24

Тобиас Отс запер двери гостиной. Затем он со странной улыбкой, скривившей его губы, посмотрел на мисс Уоринер и мистера Бакла.

— Я поймал мошенника.

— Дорогой брат, что же теперь нам делать?

Тобиас Отс короткими взмахами рук подгонял мисс Уоринер и мистера Бакла к лестнице наверх, как старуха подгоняет кур в курятник. На втором этаже он ввел их в маленькую комнатушку, которая Перси Баклу показалась святая святых. Маленький бакалейщик не мог удержаться, чтобы не провести своей любопытной рукой по письменному столу и отполированной до блеска поверхности конторки. Здесь родились книги о капитане Крамли и миссис Морфеллен.

— Мистер Бакл, вас могли убить в вашей постели.

Мистер Бакл тут же отдернул руку от стола. Тобиас повернулся к своей свояченице.

— Почему тебя не удивляет моя интуиция, Лиззи? Я догадался, что он бежал из тюрьмы штата Новый Южный Уэльс[9].

Мисс Уоринер дернула его за рукав.

— Дорогой брат, что он сделает с нами, как только узнает, что нам о нем все известно? Он невероятно силен, Тобиас, и я не сомневаюсь, он будет в бешенстве.

— Он под гипнозом, — раздраженно ответил молодой человек. — Я сомневаюсь, что он что-либо запомнит.

Девушка еще сильнее укуталась в шаль.

— Когда он описывал пеликанов, Лиззи, я знал, что теорема уже решена. Ты понимаешь, что теперь у меня есть? Ты представляешь, что дано мне в руки?

— Я только знаю, Тоби, что ты представил своей семье очень опасного человека.

— Он не проснется, пока я не разбужу его, Лиззи. Разве ты не видишь, чем теперь я владею? Памятью, в которую я могу войти и выйти. Оставить ее в покое, а потом опять к ней вернуться. Господи, силы небесные! Какая сокровищница, а, мистер Бакл? Он говорит на жаргоне, заметили? Он спрятал его под ливреей, но на нем клеймо штата Новый Южный Уэльс.

— Ты не должен держать его здесь, — воскликнула Лиззи. — Это не какая-нибудь отвратительная рука, которую ты можешь хранить в банке!

— Я буду навещать его в тюрьме.

— При всем моем уважении, молодой сэр… — промолвил Перси Бакл.

— Да, мистер Бакл?

— Я понимаю, сэр, что ваше приглашение это большая честь для меня…

— Говорите, говорите, мистер Бакл.

— Мне не хочется смущать вас, сэр. И я благодарен вам за возможность видеть такой необычный эксперимент.

— Мистер Бакл…

— Мне кажется, сэр, что здесь я с вами не согласен…

— Пожалуйста, продолжайте.

— Мы слишком много на себя берем, осуждая его. Это не делает нам чести.

Отс фыркнул.

— Разве вы не видели его спину? Он преступник.

— Что ж, вы увидели страницу его истории, — упрямо продолжал маленький бакалейщик. — Каким бы ни был его проступок, любой, у кого есть хоть капля сострадания, убедится, что он уже поплатился за свои грехи. Я не отправлял бы его снова в тюрьму.

— Но я уверен, вам не захочется вернуться с ним в ваш дом.

Мистер Бакл промолчал.

— Быть обворованным? Или убитым в постели? — Добрые глаза Перси Бакла встретились с глазами молодого человека.

— Он пока не причинил мне никакого зла.

— Мистер Бакл! — воскликнул Тобиас Отс. — Мне кажется, бакалейщик, каждый день имеющий дело с добропорядочными и честными горожанами, не видит того, что видит писатель.

— Прошу прощения, сэр, но вы, кажется, забыли мою историю.

— Я ни о чем не забываю, — гордо ответил Тобиас. — Я могу пересчитать названия всех цветов, которые росли у дорожки нашего дома, когда мне шел пятый год.

— Я был одним из тех бедняков, что торгуют жареной рыбой в Севен-Дайалс. Я многое видел там, сэр. Вы и я платили злом за зло, но лучше не пугать мисс Уоринер тем, что мы сами хотели бы забыть.

— Никто ничего не забывает. Это все вот здесь, Бакл. У нашего австралийца вся его жизнь у него в мозгу. Он помнит пеликанов, попугаев, рыб и призраков, за такие сведения королевские ботаники заплатили бы соверен или два, лишь бы только узнать. Он даже упомянул «кошку» — плеть-девятихвостку!

— Упаси Господь, сэр. Одно название чего стоит.

— Когда в наше первое свидание он упомянул об этой плетке, это было ключом к ответу. Такое наказание могло быть изобретено только в Новом Южном Уэльсе.

— Вы никогда не представляли себя в его положении? Я же почувствовал весь ужас этого чертовски поганого состояния. Простите, мисс Уоринер, но слово чертовски здесь к месту.

— Бакл, дорогой Бакл. Ведь это мое призвание — представлять себе все.

Рот Перси Бакла сжался, щеки побледнели и запали. Он посмотрел тяжелым взглядом на Тобиаса Отса, прежде чем ответить.

— Неужели, сэр? Возможно. Что же касается меня, то у меня была старшая сестра, которой пришлось оказаться в этом проклятом месте. Я имел честь стоять в зале Нью-гейтского суда и слушать, как судья зачитывает приговор. Я поддерживал мою бедную мать, которая в обмороке упала мне на руки. Простите, что плачу, сэр. Моя сестра не была ангелом. Одному Господу известно, что с ней сталось.

— Но вы же потом слышали о ней.

— Каким образом мог я слышать о ней? Поставьте себя на ее место, как могла она послать весточку тем, кто ее любил? Отважной была наша Дженни. Она считала меня никудышным неудачником с моей жареной рыбой. Я никогда не забуду этот день. Помоги нам Господь, если мать Англия будет так недобра к своим детям.

— Я думаю, что вы очень хороший человек, мистер Бакл. Вы христианин.

— Мне не хотелось бы спорить с вами, — ответил Перси Бакл, глядя в пол и произнося слова так тихо, что его едва было слышно. — Но я неверующий.

— Вам, разумеется, не хочется, чтобы этот человек вернулся в ваш дом?

— Я не вижу для себя иного выхода.

— Но как же ваша безопасность? Безопасность ваших слуг?

— Я был бы рад, если бы у меня был лучший выбор, это верно, но иного выхода я не вижу. Можно ли нам, друзья, оставаться здесь и продолжать беседу, когда он там, один, и Бог знает, в каком он сейчас страхе, он, должно быть, уже видит себя снова в этом ужасном месте?

Тобиас Отс улыбнулся.

— Вы храбрый человек, если берете к себе в дом зверя, подобного льву.

— Тут нет никакой храбрости. Спросите любого. Я робок и труслив, как мышь. Мне хотелось бы быть храбрым, это помогло бы мне во всей этой истории.

Тобиас Отс посмотрел на стену, словно измерил расстояние между нею и собой, затем провел рукой по волосам и, наконец, вынув черепаховую расческу, быстро привел волосы в порядок.

— В таком случае я буду действовать в своих интересах, — решительно заявил он. — Я не выдам его.

Перси Бакл вскинул голову.

— Вы собирались отдать его в руки закона?

— Да, но увидев, как вы настаиваете на том, чтобы мы его оставили…

— Я его оставлю у себя, — поправил его Перси Бакл.

— Но, Тоби, — не выдержала Лиззи, — мы не можем оставить его на свободе.

Тобиас проигнорировал протест свояченицы.

— Вечерами, мистер Бакл, бродя по городу, я прохожу мимо вашей лавки в Клеркенуэлле, потом спускаюсь вниз к Лаймхаузу, а затем возвращаюсь обратно через ваши ужасные Севен-Дайалс и Уэлли-Дкжс, Хоппинг-Тодт и Шиф-оф-Берли. И все это остается у меня вот здесь, в моей черепной коробке. Но сейчас вы меня ввели в совсем иной мир, столь же богатый, как сам Лондон. Сколько жизненных загадок таится в темных узких закоулках этой исстрадавшейся души, сколько награбленного золота спрятано в подземельях на этих грязных улицах.

— Я не совсем понимаю, о чем вы, сэр?

— Я говорю о Криминальном Сознании, — пояснил Тобиас Отс, — ждущем своего первого картографа.

Глава 25

Каждую ночь за двойными занавесками Джек Мэггс беспокойно ходил по комнатам пустого дома Генри Фиппса, ловко открывая ящики и шкафы, перебирая своими большими квадратными пальцами тончайшие узорчатые ткани и кружева. Здесь же он удобно устроился спать на деревянной скамье со спинкой, чутко прислушиваясь к любому шуму или шороху, извещавшему о возвращении человека, которого он ждет, к которому пришел повидаться. В этих же комнатах он продолжал писать свое письмо, чтобы вручить его «Ловцу воров» для передачи отсутствующему хозяину дома, на случай, если тот не вернется в дом.

Каждое утро на рассвете он возвращался в дом мистера Бакла, а потом, когда куранты собора Сент-Джордж оповещали о часе утренней молитвы, он, утомленный ночью, стучался в дверь дома Тобиаса Отса. Ему открывала молчаливая экономка. Мэггс сам приносил себе из кухни в кабинет мистера Отса чашку чая. И точно в восемь пятнадцать начинался сеанс гипноза.

Под этим он понимал то состояние, когда становился субъектом магнитов, которые каким-то образом вытягивали из него некую гипнотическую жидкость, вещество его души, невидимое для него самого. Мэггс понимал это так: под воздействием магнитов он обретает способность описывать демонов, плавающих в этих флюидах, и еще он понял, что Тобиас Отс не только боролся с этими существами, — имена которых Бегемот и Дабараил, Азазель и Самсауил, — но и становился тем ботаником, который может описать их в журнале, где потом их увидит хозяин.

Сначала Мэггс был удивлен, что смог прочитать такую цветистую речь Дабараила, — он даже не поверил, что в нем может скрываться столь образованная личность, — но после многочисленных объяснений, сочиненных Отсом, легко поверил и в это. Ему никогда не приходило в голову, что все эти «транскрипции» сфабрикованы самим Отсом, дабы скрыть истинную суть исследований.

Как во всяком нечистом деле, существовало два вида записных книжек, и если бы Джек Мэггс заглянул во вторую из них, он, возможно, узнал бы кое-какие знакомые сцены (или фрагменты): угол дома у Лондонского моста, растоптанное тело в тюремной камере. Но эти воспоминания были недостаточно четкими. Писатель с трудом проникал в темное прошлое каторжника и, блуждая в тумане, нередко описывал то, что было зеркальным отражением собственной неспокойной и полной страхов души.

Записи второго плана заносились в красную тетрадь — ежедневный дневник Тобиаса. Здесь можно было найти заметки к будущим романам или эссе, краткие наброски статеек для газеты «Утренняя хроника», но с 21 апреля 1837 года, шесть дней спустя после приезда Джека Мэггса в Лондон, красная тетрадь в основном стала пополняться фактами из тайной жизни Мэггса.

Во время ленча 23 апреля в гостинице «Серджент» Генри Хауторн заметил, как бледен писатель, хотя тот был очень оживлен и говорлив. Отс вытер салфеткой нож и вилку и до того, как подали суп, выпил три стаканчика кларета.

Он даже не спросил Хауторна о «Короле Лире», премьера которого состоялась вопреки отрицательным предсказаниям прессы. Он, не стесняясь, сравнивал себя с Теккереем, сказал, что чувствует себя археологом в древней гробнице, и пригласил Генри Хауторна тайно поприсутствовать на гипнотическом сеансе и стать свидетелем того, как он вторгается в затянутые плесенью коридоры Криминального Мозга. Обеспокоенный манией величия, обуявшей молодого друга, Хауторн на следующий день посетил его дом и был удивлен, увидев сидящего на стуле лакея в полном выездном облачении, который вовсю яростно выкрикивал ругательства. Возможно, именно роль короля Лира заставила его подумать так, но Хауторн был уверен, что, придя в себя после гипноза, лакей сойдет с ума. Поэтому вместо того, чтобы уйти после сеанса, Хауторн, попрощавшись, не ушел, а спрятался в спальне, прихватив с собой бронзовую кочергу. Здесь он ждал до тех пор, пока этот криминальный тип не покинул дом, а потом удивил своего друга неожиданным присутствием.

Глава 26

Во вторник, 25 апреля, проснувшись после беспокойного сна, Джек Мэггс заставил себя снова сесть за ореховый стол в гостиной Генри Фиппса и, обмакнув перо в аптечный пузырек, продолжил письмо:

«Послушай, Генри, хочется тебе этого или нет, но ты прочитай эти строки и представь себе жизнь не такую, как твоя, с позолоченными стульями, а такую, какая была у меня…

Пожалуйста, постарайся увидеть моего Благодетеля — Сайласа Смита. Это тот, кто сыграл роль Доброго Человека в моей жизни. У него длинный красный нос и старомодный стоячий воротник, он входит во двор, где я играю, раскладывая обглоданные кости.

— Теперь, Джек, — говорит он, — у нас с тобой будут уроки.

А сейчас о Мери Бриттен (которую я звал матерью) и ее ширококостном сыне Томе, с длинной челюстью и маленькими одинокими глазами. У него такие большие руки, у этого Тома, и они никогда не держали перо. Когда Сайлас Смит пришел и постучался в дверь, чтобы забрать меня на урок, то он пришел за мной, а не за Томом.

Том здорово горевал. Он сидел в углу на полу, хмурый и угрюмый, спрятав голову в свои острые колени. А я отдал бы все эти уроки за то, чтобы Мери Бриттен любила меня и называла сыном.

Тогда Мери была молодой и красивой. Она родила Тома совсем девчонкой, и ей было не больше двадцати трех, когда она взяла меня к себе. Она была быстра и ловка, всегда что-то скребла и мыла, умела сердиться, никогда не знала покоя, не имела привычки присесть хотя бы на минуту и отдохнуть от забот, но если бы мне пришлось выбирать, я бы хотел, чтобы она называла меня своим сыном. В ней было столько природной силы, в этой Ма, — у нее были длинные руки, буйная копна волос, а ее кожа всегда пахла дикими травами.

Такие, как она, сразу занимают свое место, их нельзя не заметить, и она умела постоять за себя. В своей маленькой, чисто вымытой белой комнатушке она была королевой Англии, принимая ли роды, угощая ли супом или перебирая говяжьи кости и потроха на своем шатком сосновом столе. Если она была сурова и жестока и порой, взглянув на меня, не удерживалась от щелчка по моим обмороженным ушам, то это просто было выполнением своего воспитательского долга по отношению ко мне в годы моего малолетства. Она растила меня.

Когда мне было четыре года, я уже вышагивал рядом с ее широкими юбками по Лондонскому мосту до Смитфилда, — а это час хода, и она ни разу не взяла меня на руки, — к тому месту, где девятилетний Том „работал.“ добытчиком, а попросту воровал. Он ползал по грязному скользкому полу, посыпанному опилками, шныряя как крыса или кошка в поисках грудной кости или обрезков говяжьего жира, получая тумаки и затрещины за то, что путался под ногами. Только тогда, когда ему дома устраивали холодную баню и отмывали дочиста, можно было понять, где его кровь, а где бычья.

Она так истово верила в полезность мяса, моя Ма. Видя ее в базарный день, когда она возвращалась из Смитфилда со своими ребятишками, бледными и усталыми, уцепившимися за ее широкую серую юбку, ты ни за что бы не догадался, что мы думали в этот момент только о награде, которая нас ждет в мешке у нее за спиной. В этих краденых обрезках мяса ей виделось наше будущее. Отсутствие мяса, считала она, делает детей в переулке Пеппер-Эми вялыми и ко всему безразличными, любила говорить она, указывая на Билли Хагена и Скраппера Джонса — словно мы сами этого не знали, — игравших с костями под облупленой зеленой стеной. Они никогда не знали, как называется страна, в которой они живут, и вообще ничего не знали, кроме собственных имен: Хаген и Смит.

Надо сказать, частенько я подумывал, что и Тому тоже не хватает ума. Но, как сказала бы Ма, это не предмет для обсуждения.

В каждый вечерний базар Ма Бриттен притаскивала в наш маленький дом сумку с костями. А это не так-то просто, как кажется, ибо все улицы, населенные беднотой, по которым доводилось проходить, были чьей-то территорией. По нашу сторону моста была земля Хагенов и Смитов. Они, их друзья и союзники были в постоянном состоянии войны. Быть самостоятельной весьма опасно.

Но такой была Мери Бриттен, она принадлежала только самой себе. Она носила с собой большой военный кинжал, для маскировки завернутый в старую газету и перевязанный лентой от шляпки, и не раз прибегала к его помощи. Однажды летним вечером на Лондонском мосту она, защищаясь, порезала молодого мужчину так сильно, что в длинной от кисти до локтя ране обнажилась бледная белизна кости.

Она хотела, чтобы я всегда был „полезен“ и „под рукой“, и я с такой готовностью старался посильно быть ей маленьким помощником, словно от этого зависела вся моя жизнь. Я стал собирать уголь, который река часто прибивала к берегу. Иногда в драке за добычу я лишался ее, но когда мне удавалось благополучно все принести домой, Мери подхватывала меня на руки и прижимала к себе. Мне было чертовски хорошо в ее сильных руках, я вдыхал любимый запах трав и был готов ради нее на все.

В пять лет я научился скрести полы не хуже любой поденщицы. В шесть я уже мыл и сортировал кости и потроха, и раскладывал их в таком порядке, какой нравится Ма, — это отвратительное зрелище не для твоих неискушенных глаз, я уверен, — но мне ничего не стоило разложить их так, как она считала наиболее выгодным. Мне казалось, что у меня сноровка и умение мясника, когда речь шла об определении незнакомых по форме и цвету внутренностей убитого животного.

Мери потом сама отбирала, что на суп, что на продажу, а что и на свои колбасы „боль в животе“, которые готовила сама, щедро сдабривая их змеиным корнем и другими травами; затем колбасы подвешивались под потолок и вскоре за ними приходили женщины, платившие Мери по десять пенсов за каждую. В моем возрасте я еще не знал, какой хаос и боль они вызывали, попав в женское чрево.

Я, как уже говорил, не был каким-то особенным ее любимчиком, но я был удобно маленьким, поэтому именно меня она взяла с собой, когда уехала летом в Кент на сбор хмеля. Том остался дома, сколько он ни плакал и ни просил ее. Том не забывал обиды, и когда мы вернулись домой в конце августа, он устроил истерику и разбил шваброй окно в кухне.

Именно после этой его выходки Сайлас впервые зашел к нам, чтобы забрать меня на урок. Это было новым этапом той связи, которая установилась между его компанией и нашим домом. До этого встречи были эпизодическими.

Он прибыл с чемоданом одежды, и они с Ма внимательно следили за тем, как я примерял ее. Эта одежда была такой грязной, что просто прилипала к телу, словно была смазана патокой, а вонь от нее шла такая, будто я вывалялся в речной грязи.

— Очень хорошо, — сказал Сайлас, — именно то, что нужно.

Я никогда не думал, что Ма, любившая чистоту, могла позволить мне одеться в такое тряпье. Но она, одобрительно кивнув головой, вернулась к своей плите. Когда она сняла крышку со старой помятой и закопченной кастрюли, из нее вынырнула кабанья голова.

— Приведешь его домой, — сказала она Сайласу.

— Не беспокойся. Это недалеко, — ответил тот. Но на самом деле, как я убедился, все было не так. Мы начали свой путь от Лондонского моста.

Когда мы вышли на главную магистраль, Сайлас, повернувшись ко мне, сказал:

— А теперь слушай меня хорошенько, сосунок. Ты не можешь идти со мной рядом. Я пойду по тротуару, а ты будешь бежать по мостовой. Ты должен бежать рядом так, чтобы не попасть под колеса. Постарайся не потерять меня, потому что мы спешим на выставку. Если кто остановит, скажешь, что ты посыльный от мистера Паркса, трубочиста.

— Знать не знаю никакого мистера Паркса, — возразил я.

— Знаешь, знаешь. — Он сильно ущипнул меня за ухо, чтобы я лучше усвоил его слова, и продолжил: — Мистер Чарльз Паркс с Людгейт-стрит, он позвал тебя к себе, чтобы помочь ему в особо сложном случае в Кенсингтоне.

Я спросил, далеко ли до этого места.

— Не так уж далеко, — сказал он. — Ты будешь следовать за мной, а как увидишь, что я вошел в конюшню, пройдешь дальше по переулку и будешь ждать у двери, пока дядя Сайлас не впустит тебя.

Я спросил его, что будет дальше.

— Дальше начнется твоя учеба.

Так я продолжал бежать за ним по запруженным улицам, опасаясь конских копыт и колес огромных фур, воображая, что бегу в школу.

Сайлас как-то раньше рассказывал мне о школе. Он был образованным человеком и когда-то прогуливался по берегу моря с мистером Кольриджем [10]. Так он говорил. Во всяком случае он частенько читал наизусть целые сцены из пьес Шекспира, когда бывал в нашей комнате на Пеппер-Элли-стэйрс.

Был сентябрь, но было все еще тепло и небо было голубым. Движение экипажей и повозок по мосту было огромным. Кареты, запряженные в четверку, огромные омнибусы, элегантные кондукторы, громко выкрикивающие остановки: „Кенсингтон! Челси! Банк! Банк! Банк! Банк!“ Я же бежал с краю, среди старых кляч, запряженных в наемные экипажи, стараясь не упустить из виду Сайласа, который шагал среди приличной публики, уводя меня все дальше и дальше от той части Лондона, которую я знал.

Я думал о том, какое меня ждет будущее, и то, что мне виделось, пока нравилось мне.

Тротуары были полны нарядно одетой публикой. Дома порой казались огромными. Я видел лакеев в плисовых бриджах и белых чулках на запятках карет, ливрейных лакеев, стоящих у дверей с бронзовыми молотками, и удивлялся, почему Сайлас заставил меня одеться в это грязное отрепье и выучить наизусть вранье насчет трубочиста.

Но все равно, как я помню, на сердце у меня было радостно и я чувствовал себя счастливым. Только когда мы достигли Мэлла, я почувствовал себя маленьким и слабым и чуть не оплошал от испуга. Такая огромная широкая улица впереди, и в конце ее — ворота, может, те, которые стережет Петр, сияющие и прекрасные даже на далеком расстоянии.

Когда я достиг Букингемского дворца, никто не спросил меня, куда я иду. Все видели мальчишку-трубочиста и понимали лучше меня, чем я занимаюсь.

Я прошел вдоль южной стены королевского дворца. Никто не остановил меня. Я провел рукой по ее кирпичам, представляя ослепительную картину моего поступления в школу, которую выбрал для меня Сайлас. Я подумал, где я буду спать, а может, мне придется каждый день проделывать этот путь.

Уже стемнело, и мы приближались к месту нашего назначения, сначала пройдя по улице с очень белыми домами, а затем миновав площадку, заполненную блестящими черными каретами и экипажами, где мужчины возились с упряжью. Это и была та конюшня, о которой говорил Сайлас и в которую он вошел, не стесняясь, аккуратно ступая своими начищенными башмаками; я же в своем тряпье миновал конюшни и шел до тех пор, пока не попал в маленький, странно пахнущий проход между домами. Тут я и нашел дверь со множеством серебряных подков, украшающих ее блестящую черную поверхность.

Эта странная дверь буквально через минуту открылась, и я вошел в нее.

Я стал искать, где же стоит моя парта, ибо Сайлас часто описывал мне школу в Вестминстерском аббатстве, где он изучал латынь. Но я не увидел школьных парт в этой высокой темной комнате, пахнувшей кожей и конопляным маслом, стены которой были увешаны упряжью.

У одной из стен стояла лестница, которая, похоже, вела на чердак. Сайлас стал подниматься по ней в темноте, быстрый и ловкий, как паук.

Я последовал за ним и нашел его уже у окна — он смотрел в ночное небо. Затем он снял свой камзол и, убедившись, что я рядом, вылез через чердачное окно на крышу соседнего дома.

Затем он протянул мне руку и сказал:

— Вылезай осторожно и нагни голову.

Только когда я вылез за ним на крышу, я понял, что ни в какую школу не пойду. Когда он указал мне на трубу дымохода, я не понял толком, чего он хочет от меня.

Сайлас осторожно снял с дымохода заслонку и положил ее рядом.

— Ладно, мелюзга, полезай-ка туда, — велел он.

— Зачем? — удивился я.

— Зачем? — и он вскинул брови так высоко, чтобы получше изобразить свое удивление. — Зачем? Разве она тебе ничего не сказала?

— Если вы говорите о Ма, — удивился я, — то скажу вам, что нет. Она ничего мне не говорила.

— Экая забывчивая, — съязвил он, — но это не столь важно, задание очень простое: спуститься вниз по этому дымоходу и открыть мне дверь с черного хода. Вот и все.

Я спросил, что же будет потом.

— Я войду в дом, — ответил он.

Я испуганно возразил ему, что могу упасть и поломать кости.

— Глупости, — ответил он. — Полезай. Тогда я сказал ему, что очень боюсь.

— Там нечего бояться, — ответил Сайлас и с гримасой отвращения поднял меня. — Увидишь, как это просто, словно спустишься по лестнице.

С этими словами он вставил меня в дымоход, как вставляют в пушку ядро.

Глава 27

Вскоре я стал раздумывать, видел ли Сайлас хоть раз дымоход изнутри. Прежде всего он узок, как трубка, стены его заросли сажей таким толстым слоем, что сажа держала меня и даже обвила, как пеленой, и если бы Сайлас не дал мне тумака по макушке, я бы так и торчал из дымохода. По макушке я получил, но все равно застрял, как пробка в бутылке грога, погрузившись всего на фут от края дымохода; я уже начал кашлять, вопить и задыхаться, охваченный страхом.

Но тут последовал второй сильный удар уже по плечу и, по-видимому, ногой. Я продвинулся дальше, а затем снова застрял, как пробка, в полной темноте. Я был совсем перепуган и решил, что сейчас умру.

Но когда смерть не пришла, я стал колотить ногами и шевелить плечами и даже попытался лезть вверх к небу, но тут почувствовал, что начал скользить вниз.

Не знаю, как далеко я провалился в дымоход, но было ясно, что я снова застрял и надолго.

Однако огромный ком отвердевшей сажи, не выдержав моего веса, отвалился подо мной, и я, крича от страха, стремительно полетел вниз. Дымоход здесь уже расширялся.

Падая, я царапал стены дымохода ногтями и поднимал еще большую пыль, которая оседала в моих перепуганных легких. Я кашлял и задыхался. Я, должно быть, давно уже упал бы на решетку камина, если бы, как ребенок, не брыкался и не размахивал руками, а использовал бы эти наросты сажи, как ступени. Это и были ступени, о которых говорил Сайлас.

Я уже был где-то на половине пути и удивлялся, что еще жив. Страшно напуганный темнотой, кашлем и тем, что задыхаюсь от сажи, я все же понимал, что вскоре дымоход станет шире и я не смогу удержаться в нем, как сейчас.

Я посмотрел вверх, но не увидел ничего, кроме ночного тумана. Я думал, что Сайлас следит за моим спуском, и позвал его, но ответа не получил, лишь услышал шорох осыпавшейся сажи.

Я расплакался. Кажется, я долго плакал, представляя себе, как Сайлас нетерпеливо ждет меня у задней двери; я снова попробовал двигаться, но теперь очень осторожно, и это был, пожалуй, первый сносный момент спуска, когда я уже не оступался и не падал.

Наконец я оказался в очаге камина; упал в него так внезапно и стремительно, что из меня будто дух вышибло, а потом лежал на холодной решетке и пытался обрести дыхание, как кефаль на берегу.

Когда дыхание восстановилось, я страшно удивился, что все еще жив. Немного болели ноги, и на голове была здоровенная шишка, но ничто не помешало мне выйти из камина и оглядеться, что это за комната, в которой я оказался. Глаза привыкли к темноте, и я видел лучше, чем ожидал.

Что же это за место? Куда я попал?

Прежде всего меня удивил запах яблок и апельсинов и, может быть, корицы, во всяком случае, чего-то сладкого и незнакомого. Здесь не пахло нечистотами, и от этого мне стало хорошо.

Я оказался в длинной просторной комнате со стеклянной раздвижной дверью посередине, которую, как я потом понял, можно закрыть, чтобы получилось две комнаты. Теперь эта дверь была открыта и здесь было намного больше места, чем во всем доме Мери Бриттен. Там, в сырой с низким потолком крохотной комнатушке мы делили на троих одну кровать и два стула. А здесь было столько мягкой мебели, что хватило бы половине всех тех, кто живет в нашем небольшом дворе. В этой комнате стояли кресла, кушетки, диваны и диванчики, названия которых я не могу тебе перечислить, потому что впервые их видел. В полном восторге я попробовал посидеть на каждом из них, и только теперь, столько лет спустя, подумал, какой грязный след я на них оставил.

Да, а как же дверь? Ведь Сайлас ждет меня за нею.

Легко сказать — открыть заднюю дверь дома, ведь он мне не сказал, где она и как ее найти. Он и сам не знал дом изнутри, а дверь оказалась на лестничном пролете, ниже кухни, и чтобы попасть в кухню, надо было спуститься по длинной лестнице с другого коридора.

Но когда я наконец нашел дверь, моя работа на этом не закончилась. Мне было всего шесть лет, и я не был слесарем, а передо мною было немало цепочек и засовов, на которые, только чтобы разобраться, у меня ушло не менее пяти минут без чьих-либо инструкций, кроме брани Сайласа за дверью. Наконец я снял последнюю цепочку.

Дверь распахнулась, и ее ручка ударила меня прямо в лоб. На какой-то момент я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, Сайлас потрепал меня по голове, потянул за уши и спросил, не хочу ли я, чтобы его сослали в Америку? Я сказал, что не хочу этого и что я делал все, что мог и как мог, и еще что я чуть не умер в этом дымоходе. Я был так расстроен и обижен, что он подобрел и даже дал мне свой носовой платок утереть слезы. Затем он зажег маленькую свечу, которую прятал в кармане, и велел мне следовать за ним, чтобы поучиться тому, за что потом благодарить его буду.

За то время, пока я был в беспамятстве, несколько его подельников разбежались по дому и уже делали свое дело. Сайлас же провел меня мимо кухни в большую комнату, которая, как он сказал, принадлежала дворецкому, и, подняв повыше свою свечу, удовлетворенно свистнул.

При неровном свете светильника я сначала увидел довольную, во весь рот, ухмылку Сайласа, а потом уже то, что вызвало ее: три буфета, массивных, больших, как галеоны, наполненных серебряной посудой, мерцающей в темноте, как множество лун — супницы, блюда, подсвечники, большие, как щиты, подносы, — все это блестело за запертыми стеклянными дверцами.

— Вот, — промолвил ласково Сайлас. — Вот вы какие, мои душеньки-милашки.

Я сначала подумал, что он говорит со мной, но потом понял, что это он разговаривает с серебряной посудой.

— Вот ты где, моя прекрасная холодная маленькая красавица.

Он приближался к серебряной тарелке так, как человек подходит к алтарю.

— Это дядюшка Сайлас пришел пригласить тебя на танцы в Сити-роуд.

Продолжая ласково приговаривать, он легонько вытянул из рукава длинную стальную «фомку», которую, очевидно, прятал всю дорогу.

— Моя маленькая славная сучка, — прошептал он и вдруг грубо набросился на замок и стал взламывать его, не переставая чертыхаться сквозь свои кривые зубы, пока первый замок со страшным скрипом и скрежетом не был вырван и буфет открыл все свои секреты.

— Держи свечу, держи ее повыше.

Сальная свеча была маленькой, скорее, это был фитиль в растопленном жире, она жгла мне палец и разбрасывала горячие брызги на руку. Я еле удержал ее, когда Сайлас рывком распахнул дверцу буфета.

Над моей головой в комнате наверху послышался звон разбитого стекла.

— Свети сюда, сюда!

Я придвинулся поближе, и Сайлас вынул из буфета большое серебряное блюдо.

Когда я посмотрел на своего учителя, то с трудом удержался от удивленного восклицания. В его левом глазу был монокль, который, вдруг увеличившись, проплыл перед моими глазами, как рыба.

Увидев мое лицо, Сайлас фыркнул и подавил смех.

— А теперь посмотри вот сюда, черномазый, и я покажу тебе марки, которые ты будешь помнить до самой старости, когда у тебя самого уже будут дети. Selvit Arbus est, — сказал он. — Servus et Cuccina orbe wit[11] и все такое прочее.

Конечно, я придвинулся поближе, чтобы рассмотреть это прекрасное блюдо, но Сайлас, обмотав его тряпкой, уже укладывал в мешок, который был при мне всю дорогу от Лондонского моста. До сих пор в нем не бывало ничего дороже сажи, а теперь в него, все еще хранившего ее едкий запах, мы осторожно укладывали все, что Сайлас отбирал из посуды в буфетах. Многие красивые вещицы он, посмотрев, откладывал в сторону, однако бережно брал в руки неприметный графинчик, ничего не стоивший на мой детский взгляд.

Так медленно и осторожно он наполнил мешок, а затем, помыв свои длинные бледные руки, посвятил последние минуты осмотру ящиков буфетов. Наконец он взвалил нагруженный мешок на мои худые плечи и велел следовать за ним в сумерки летней ночи.

Мы отправились домой старой дорогой. Я, спотыкаясь, шел по мостовой, обходя навоз и сторонясь колес экипажей, а Сайлас легко и свободно шагал по тротуарам Мэлла.

Тяжесть мешка, врезавшегося в плечи, — а боль была очень сильной, — заставляла меня останавливаться и менять положение ноши, и делать это так быстро, чтобы не потерять из виду Сайласа.

Разумеется, старый плут, должно быть, сам не спускал нервного взгляда со своей драгоценной добычи, но делал вид, будто и не глядит в мою сторону, а когда мы достигли Вест-Энда, мне стало чертовски трудно отыскивать взглядом его зеленый камзол, то появлявшийся, то исчезавший в густой толпе. Хотя сегодня я называю это место Вест-Эндом, тогда я понятия не имел, в какой части света находился. Я вдруг представил себе, что потерялся и никогда не увижу Мери Бриттен и бедного Тома, которые в этот час показались мне самыми дорогими людьми на свете.

Это путешествие пугало меня, потому что я не знал, когда оно кончится. Даже когда мы наконец добрались до пахнущего кошками прохода между домами — кажется, это было в Уэппинге — и Сайлас забрал у меня тяжелый мешок, я не был уверен, что меня совсем освободили от этой ноши.

Я последовал за Сайласом по расшатанной деревянной лестнице, по которой лучше было бы вовсе не подниматься, — она крепилась к осыпающейся кирпичной стене столь же ненадежно, как гороховый стручок к стеблю. В конце лестницы Сайлас остановился и, нагнувшись, осторожно снял с двери тяжелые цепи. Мы вошли в небольшую с низким потолком комнату, в которой, как определил мой нос, совсем недавно сушили рыбу.

Здесь, как вскоре выяснилось, было то место, где мой учитель мог преклонить голову. Меня очень удивило то, что он живет еще хуже, чем я.

Он оставил грязный мешок на пороге, а когда зажег еще один из своих светильников, я заметил какое-то шевеление в куче тряпья в дальнем углу. Сначала я подумал, что это крысы, но вдруг увидел тоненькую белую руку, а затем и пару чьих-то темных глаз — они принадлежали девочке примерно моего возраста, полусонно глядевшей на нас.

— Папа.

Она протянула руку из своего тряпичного гнезда, а Сайлас вдруг повел себя так, как не было свойственно его натуре: он нагнулся и погладил девочку по голове. Я, как хорошо помню, был поражен нежностью человека, который заставил меня тащить на себе такую тяжесть; затем в углу он отыскал тряпичную куклу с длинными темными, как у девочки, волосами.

Но девочка смотрела не на куклу, а на меня.

— Это Джек?

Сайлас подтвердил ее догадку.

— Бедный Джек.

Она протянула мне руку, а я, взглянув на Сайласа и поняв, что получаю разрешение, предложил ей свою грязную лапу. Девочка, не выпуская мою руку, тут же заснула.

Сайлас так и оставил меня с крепко зажатой рукой и пошел со своей сальной свечой в другой угол, где, как я понял, он поднял половицу.

— Подойди сюда, малыш.

Я высвободил руку из маленькой детской ладони и подошел к тому месту, где, встав на колени, склонился над дырой в половицах Сайлас. Его светильник горел неровно, разбрасывая брызги. Когда я шел, пересекая комнату, то думал, что он покажет мне сокровища, которые хранит, но я ошибся. Это была лишь небольшая в черном переплете книжечка с тисненным серебром названием. Когда Сайлас с уважением к ней торжественно вручил ее мне, я решил, что это Шекспир, которого он любил цитировать. Поэтому я спросил его, не поэзия ли это, он рассмеялся и сказал, что в какой-то степени да, и мне следует запомнить из нее одну или две строки, что неимоверно повысит мои возможности. Затем, сказав, что вернется через минуту, он оставил меня одного; я слышал его легкие скользящие шаги, когда он спускался по деревянной лестнице. Я попытался перестать удивляться тому, что я в таком странном месте, и обратил все свое внимание на книжку.

Конечно, я скоро понял, что это не поэзия, а какое-то собрание странных знаков с подписями, сделанными от руки почти под каждым из них.

Вот так это выглядело:

Таких страниц с отштампованными знаками разной формы было много: квадратных или в виде щита, двухлистников или четырехлистников; в каждом знаке был то лев, то чаша или кубок, то корона или фигура, похожая на человека, которого я сразу же посчитал Королем. Я долго смотрел на эти загадочные знаки, пытаясь понять их значение, а когда услышал на лестнице шаги возвращавшегося Сайласа, то вдруг решил, что сейчас он мне предложит вступить в какое-то важное братство.

Однако, вернувшись, Сайлас, казалось, потерял всякий интерес к дальнейшему моему обучению. Вместо того чтобы объяснить мне эти знаки, он забрал у меня книжку и снова спрятал ее в дыре под половицей. Не знаю, зачем он уходил; но я почувствовал запах жареной рыбы, а в камзоле он что-то прятал, какой-то маленький сверток.

Если он думал, что я разделю с ним эту трапезу, то он не на того напал. Но он вынул из кармана серебряную чайную ложечку и велел передать ее моей матери.

— Скажи ей, что я приду завтра, пусть приготовит колбасу на сковороде.

Побоявшись расспросить его о дороге домой, я тронулся в путь по темным ночным улицам, стараясь, как мог, вспомнить дорогу. Блуждая по кривым проулкам, я стремился идти так, чтобы зловонная Темза все время была от меня справа, но часто сбивался с пути, и тогда мне становилось страшно. Один раз за мной погнался пьяница, который пригрозил отрезать мне уши и съесть их, но попался и добрый человек, которого я принял за моряка, — он провел меня до самого Лондонского моста и дал пенни на дорогу.

Как же я был счастлив, когда наконец вернулся домой. Мери Бриттен, вспыльчивая и горячая, обычно держалась подальше от своих питомцев, но здесь она подбежала ко мне и прижала меня к груди, не обращая внимания на сажу и грязь. Когда я вынул пенс и чайную ложку, ее зеленые глаза загорелись, и, взяв меня за руку, она подвела меня к столу и поставила передо мной большую миску супа. Том сидел на кровати и вырезал перочинным ножом крючок для ловли рыбы.

— От него воняет, — сказал он.

Ма Бриттен вертела в руках чайную ложку.

— Он был по-лез-ным, — ответила она, — и для моего носа это по-лез-ная вонь.

Я жадно ел суп. Она налила мне полную большую миску, черпнув из кастрюли поглубже, — чего обычно никогда не делала, — где суп был погуще, с кусками мяса и ячменной крупой. Это не ускользнуло от внимания Тома, который, подойдя к столу, стал смотреть, как я ем.

— Он похож на негра.

— Что ж, черный, как негр, а принес королевское серебро.

Она положила серебряную ложечку на стол, стала вертеть ее пальцем, играя ею, как кошка со старой обглоданной костью.

— Он показал тебе свою книжку? — спросила она меня.

Она смотрела на ложечку, склонив набок свою красивую голову.

Я сказал, что показал.

— Он объяснил тебе знаки?

— Нет, мэм.

— Он научит тебя читать их. — Она снова повернула ложку на девяносто градусов. — Ты будешь читать их на каком-нибудь чайнике получше, чем викарий читает Библию, — сказала она. — Тебе это поможет в жизни.

В этот момент Том, наклонившись над столом, решил взять в руки ложку, однако Мери, заметив это, поспешила вырвать ее из его рук. Кончилось тем, что драгоценный подарок был сбит со стола и полетел на пол, где со звоном докатился до кровати.

Мери, взвизгнув, вскочила.

— Он не нарочно! — крикнул я. Том испуганно прикрыл руками уши.

Мери, сказав, что она знает, что у него нарочно, а что не нарочно, дала ему хорошего тумака в бок.

— Джек сделал это, и это самое главное.

Она схватила Тома за ухо и потащила его к кровати.

— Где она? Где она?

— Вот она, вот она.

Мери увидела ложку и, подняв ее, стала полировать концом фартука.

— Почему я не могу тоже изучать знаки? — выкрикнул Том. — Я тоже хочу хорошо жить. Я должен, я не грязная крыса. Я сын!

Его длинное, всегда бледное лицо стало багровым, и я вдруг с испугом понял, что он плачет. Я думаю, что и его мать не менее меня была удивлена этим, ибо она тут же подобрела. Я впервые увидел, как она обняла ревущего во весь голос сына и, прижав его к груди, гладила по голове.

— Ты мужчина, — приговаривала она. — Мужчина, добывающий мясо.

Это остановило слезы, и вскоре я увидел, каким взглядом смотрел на меня Том, уютно прижавшийся к животу матери.

— Я ненавижу его, — промолвил он.

Глядя ему в глаза, я каким-то чувством понял, что он ревнует, и это очень удивило меня, но вместе с тем я видел, что он испуган. Когда его мать попыталась высвободиться из его рук, он запротестовал и не хотел ее отпускать.

— Я убью его, — сказал он. — Или утоплю.

Мери Бриттен не стала ему перечить. Она встала на стул и, поднявшись на цыпочках, спрятала краденую серебряную ложечку под стропила.

— Это не ненависть к тебе, — сказала она мне. — Это по-своему нормально, так же как нормально то, что ты боишься его, но я должна сказать вам обоим, что вы ничто друг без друга.

Затем она повернулась к Тому:

— Ты можешь убить его, но это будет так, будто ты отрубил себе руку, потому что именно этот чумазый от сажи паренек может вытянуть нас из этой дыры. Для этого его и растят. Вот для кого ты таскаешь в дом мясо.

Только сейчас я могу написать тебе об этом и могу позволить себе почувствовать, о чем не забывал в течение многих лет. Тогда же я почувствовал лишь звон в ушах, а потом обиду. Я устал, слишком много съел супа, однако же сумел сообразить, что сейчас никто не собирается меня убивать. Мне хотелось одного — спать.

Только сейчас я испытываю настоящий гнев: как могла эта сука говорить такое перед мальцом, давая ему понять, что его растят для определенной цели, как свинью или курицу.»

Глава 28

Часы на башне Сент-Джайлс уже давно отбили полночь, а Джек Мэггс все еще сидел за столом, чуть смежив тяжелые веки, чтобы лучше себе представить белую комнатку на Пеппер-Элли-стэйрс, какой она была в те далекие времена. Он был столь глубоко погружен в воспоминания, что, услышав шаги над головой, вообразил на мгновение, что это шаги Ма Бриттен.

Но по быстрому топоту по лестнице он уже понял, что это дочь сумасшедшей.

Нахмурившись, он отложил перо.

Прошло четыре дня с тех пор, как она впервые пришла сюда по скользкой крыше, теперь он уже почти смирился с ее привычкой разглядывать его, когда он об этом не подозревает. С первого взгляда он нашел ее красивой, но теперь его интересовали лишь опасные последствия ее слежки за ним. Она болтлива, любит сплетни. Она и «мисс Молли» Констебл все время о чем-то шепчутся и удивленно вскидывают брови.

Сейчас она вошла так быстро, как героиня на сцену. Она была без туфель и чепца. Ее темные кудри рассыпались по плечам.

— Мистер Мэггс, — сказала она, — ваш секрет известен.

Это было для него ударом, хотя он с виду остался спокойным. Он снова окунул перо в чернила и начал писать следующую строку. Его гостью ничуть не обескуражила его холодность; когда она подошла к нему и стала за его плечом, он сразу понял, что она пытается прочесть то, что он написал. Он поймал ее на этом, но у нее, как у кошки, слизывающей крошки со стола, аппетита больше, чем стыда. Она читала, пока последние строки письма из фиолетовых не превратились в белые.

— Очень умно, — сказала она.

Тогда Джек Мэггс заговорил тем тихим голосом, которым говорил, когда бывал сильно рассержен.

— Я рад, что вам нравится, мадам.

— Если это для того, чтобы скрыть свой секрет, то теперь не стоит волноваться.

— Кто-то уже говорил с мистером Фиппсом? Где его видели?

— Кто заставил вас подумать такое? — Она разговаривала с ним, как с ребенком. — Разве я сказала что-либо, что заставило вас думать о мистере Фиппсе? Я просто сказала: ваш секрет известен.

Джек Мэггс не знал, что нужно этой девушке, но встал и стал собирать бумаги. Письмо он свернул в трубку и сунул во внутренний карман. Короче говоря, он готовился к бегству.

— Вы храбрая девушка, — сказал он сурово. — Вы красивы, и вы сами это знаете, но позволю себе сказать вам следующее: молодые щеголи, когда вы их дразните, наверное, умеют вас прощать, но я уже вышел из этого возраста. Компрене ву?[12] Подобные беседы с лакеем говорят о ваших плохих манерах.

— Плохие манеры? — гневно воскликнула Мерси. — Я страшно рисковала, решив сообщить вам эти новости!

— Так сообщайте же.

— Моему хозяину, мистеру Отсу и его жене, всем им уже все известно.

— Что я бываю в этом доме?

— Не это.

Он протянул к ней руку, а она, не поняв его, сунула ему свою ладонь. Он сжал ее так сильно, что это было почти жестоко.

— Вы уже слышали, что они говорят, будто в моей душе полно привидений и домовых?

— Да.

Он хмыкнул и отпустил ее руку.

— Пусть потешат свое любопытство еще дней шесть.

— Они говорят, — пробормотала она, зябко кутаясь в шаль, — что вы заключенный из тюрьмы штата Новый Южный Уэльс.

— Черт знает что!

— Они говорят, что вы сами им это сказали.

— Когда?

— Я услышала об этом только сейчас, а когда он об этом узнал, я не могу сказать.

— Он?

— Хозяин. Он читает мне книги. Хотел почитать и сегодня вечером, но я сказала, что заболела и должна лечь в постель. Мне несдобровать, если он узнает, что меня нет в доме.

Джек Мэггс взял свои башмаки, стоявшие у камина. Это были не туфли покойника, а его собственные ботфорты, высокие, со шнуровкой, из мешочной ткани, сшитые старым сапожником-горбуном из Параматы.

— Вы собираетесь бежать?

Проницательная малышка. Он покрепче, двойным узлом завязал зеленые кожаные шнурки. Затем, отвернувшись, незаметно спрятал кинжал в его обычное место, у правой лодыжки.

— Не убегайте, — попросила она. — Здесь, с нами, вам будет безопаснее.

Джек Мэггс взял эту девчонку за подбородок и сжал его так крепко, что его большой и указательный пальцы обхватили всю ее скулу.

— Вас послали сюда, чтобы задержать меня, а тем временем послать за полицией?

Теперь Мерси видела, что он за человек. Он больно сжал ей подбородок, и в ее глазах была мольба и тревога.

— Подумайте хорошенько, сэр. Зачем мне задерживать вас, когда я знаю, что вы сами задерживаетесь здесь каждую ночь и дремлете в кресле.

Он отпустил ее подбородок, но легче ему не стало. Закрыв пузырек с чернилами, он сунул его в карман, взял перо, но тут же бросил его на стол. Он явно не знал, что ему делать дальше.

— У мистера Бакла была сестра, — сказала Мерси, — он очень любил ее. Его сестра была сослана в Ботани-Бэй[13].

Услышав это, Мэггс вдруг переменился, он словно стал прислушиваться к ее словам, и Мерси это заметила.

— Он плакал, увидев ужасные следы от ваших ран. И плакал, когда рассказывал мне об этом. После он не смог прочесть для меня ни строчки из «Айвенго». Он ужасно был расстроен тем, что вы так страдали.

Джек Мэггс снова сел за свой стол. Мерси Ларкин почти одновременно с ним опустилась на ближайший позолоченный стул, на сиденье которого была вышита сцена охоты.

— Мы плакали вместе, — продолжала Мерси.

— И вы тоже, детка?

— Ваш секрет в безопасности.

— Его знают всего лишь хозяин и вся его прислуга, — с горечью промолвил он.

— Я не прислуга. Они называют меня горничной, но это не моя настоящая должность в этом доме. Я знала мистера Бакла с детства. Он читал мне книги на ночь много лет.

— Вы дрожите.

— Нехорошо так пугать меня.

— Я не причиню вам зла. — Он протянул ей одеяло, то самое серое одеяло, которым укрывался сам, когда засыпал здесь. — Но вы должны сказать мне всю правду. Что говорил обо мне этот джентльмен?

— Мистер Отс гипнотизировал вас, — ответила она. — У него были такие маленькие магниты, величиной с пенни.

— Я это знаю.

— Магниты действовали на вашу душу. Они прикладываются, как припарки…

— Я знаю.

— И этими магнитами он вытягивал все из вашей души и переносил вас на другой конец Земли, убеждая, что сейчас лето и вы должны снять рубаху в присутствии леди, и заставлял кричать, когда вы видели, как бьют плетью человека. Вы описали ему заморскую птицу. Вы становились злым и проклинали Господа. Вы сами выдали себя и теперь они знают, что вы беглый каторжник из Нового Южного Уэльса.

— Ублюдок!

— Вы ошибаетесь. Он честный человек и мастер своего дела, каких не сыскать.

— Только не он, а кто-то другой. А этот ученый ублюдок все скрыл от меня.

— Они не осмелились сказать вам, — уже кричала Мерси. — Они думали, что их убьют в собственных постелях. У мистера Отса жена и сын. Если вы исчезнете, то получится, что они тоже нарушили закон, укрывая вас.

— Укрывая?

— Да. Это очень опасно. Сам мистер Бакл может попасть в Ньюгейтскую тюрьму.

Он не знал, что ему делать с ней. Мерси, видимо, догадывалась об этом, потому что снова заговорила и, наклонившись, коснулась его рукава.

— Вы можете полагаться на нас, — заверила она его. — Мы ваши друзья.

Сердце у него сжалось, но он позволил ей уйти без применения силы и без угроз. Он сам сопровождал ее вверх по лестнице и сам закрыл за нею чердачное окно.

Глава 29

За стенами дома бушевала буря. В сумеречной гостиной, которая снилась Джеку Мэггсу, в тени сидел человек в военной форме.

Это вы?

Это я, ответил Призрак.

Мэггс, плотнее завернувшись в клетчатый плед, пытался сонными глазами разглядеть, в каких войсках может служить этот человек. Призрак, словно угадав его желание, зажег газовую лампу. Она горела так ярко, что Мэггс закрыл глаза рукой.

На госте была форма королевской охраны — ярко-синий камзол, черные брюки, под мышкой зажат кивер.

Я из 15-го гусиного, сказал Призрак.

Гусарского, поправил его Джек.

Призрак настаивал на своем и вдруг распахнул камзол, под которым оказалось обнаженное женское тело, — шелковистый кустик волос и нежная грудь с розовыми сосками.

Странно, сказал себе Мэггс, улыбаясь во сне. Но он знал, что это сон, что все это ему кажется, и если он не тронет Призрака, то тот не исчезнет. Мэггсу было тепло и уютно. Газовый свет грел его щеку.

Этот газ чертовски приятная штука, подумал он.

Газа здесь нет, сказал Призрак.

Джек посмотрел на лампу. Она ярко горела. За нею плавали стаи рыб, поблескивая чешуей в искусственном свете.

Я думал, что это газ.

Здесь нет газа.

А потом стало темно. Что-то легонько коснулось лица Джека. По запаху кожи он понял, что это уздечка.

Ты любишь ездить на лошади, Джек?

Уздечка снова коснулась его лица.

Да, сэр.

Я собираюсь на гору Ирвин. Надеюсь, ты умеешь пользоваться теодолитом?

Это капитан Логан?

Во сне Джек Мэггс видел себя все еще улыбающимся. Когда он подошел поближе, чтобы разглядеть лицо Призрака, то убедился, что он точная копия капитана Логана.

Я думал, вы мертвы.

Только не я, ответил Призрак, который уже не был похож на Логана: у него были светлые волосы, и он выглядел моложе Логана. Но на нем была форма 57-го пехотного полка, а уздечка оказалась не уздечкой.

Мы будем составлять карту местности, сэр?

Джек почувствовал, как его сковал холодный ужас. Никаких съемок местности не будет. И никаких уздечек.

Сто ударов плетью, отдал приказ капитан Логан, и хлестать до тех пор, пока я не увижу, костей.

Мэггс стоял, но потом упал. Он не мог вынести, чтобы его видели в таком состоянии. Он шел мимо сторожки Паркера. Впереди, за аркой у тюремных бараков был проклятый «треугольник». Раддер, палач, ждал команды.

Рыдая, Джек Мэггс повернулся к Призраку, прося милосердия. Тот отвернулся и, взяв коня под уздцы, пошел по дороге, а Джек, схватив круглый камень побольше, бросил ему вслед, целясь в голову. Призрак упал, а спящий человек поднял камень побольше и ударил его еще сильнее. Голова Призрака лопнула, как перезревший плод. Спящий повторял это еще и еще, много раз.

В Лондоне от ветра дрожали стекла в оконных рамах.

Глава 30

Перси Бакл искренне сокрушался, что ему не выпало ничего лучшего, как прятать в своем доме беглого каторжника. Однако это не означало, что он намеревался изменить свое решение, хотя оно сулило ему потерю покоя, который он обрел вместе с наследством.

Теперь же мистер Бакл потерял сон, и, к его сожалению, с этим вошло в привычку то, что после полуночи он все еще нуждался в обществе своего «Доброго собеседника», как он ее называл.

Мерси, в переднике горничной, но без чепчика, сидела у ног своего хозяина. Он был рассеян, капризен и все время менял книги для чтения, не зная, на чем остановиться. Сегодня первой книгой была «Айвенго», а затем долгая пьеса Хэзлита о юной леди, которая опозорила героя, и, наконец, — Хэзлита Мерси терпеть не могла, — французский роман мадам Валли, который английским издателем был переименован в «Имогену».

Именно когда он наконец остановил свой выбор на французском романе и, таким образом, заслужил живое внимание своего Доброго Компаньона, ему вдруг показалось, что он слышит шаги на лестнице.

— Слушай! — воскликнул он, вскочив, и приложил руку к уху.

— Ничего нет, — успокоила его Мерси. — Читайте дальше.

— Это он, — промолвил Бакл и отложил книгу.

— Господи! — простонала Мерси, — вы думаете, что он по ночам бродит по дому и думает, как убить всех нас? Если так, то он, должно быть, слабоумный. Проболтался целую неделю у нас и никого даже пальцем не тронул.

— Ш-шш, он уже идет.

— Это даже похуже Хэзлака.

— Хэзлита! — поправил ее Перси Бакл. Он отложил скабрезный французский роман и пристегнул к поясу короткую шпагу, тоже доставшуюся ему вместе с разным хламом в наследство.

Мерси растерянно смотрела на разбросанные книги. Она только начала постигать таинство слов «бальная зала».

— Это ветер, — сказала она.

— Нет, не ветер, — ответил коротышка Бакл, потуже затянув ремень своего домашнего халата и поправляя шпагу. — Потуши свечу.

Мерси крайне неохотно сделала это.

Перси Бакл медленно открыл дверь своей спальни и, остановившись на пороге, стал прислушиваться к каждому звуку в доме.

Он был невысок ростом, не более пяти футов и двух дюймов. У него была слабая грудь, и артрит рук давал себя знать, но за то время, что он был продавцом жареной рыбы, жизнь научила его умению постоять за себя при встрече с теми, кто бесчинствует и ворует, или вообще обижает тебя. Теперь, когда его сердце так сильно и громко билось, что из-за этого он почти ничего не слышал, он решил спуститься вниз, держа шпагу в руке.

— Кто здесь? — крикнул он.

В ответ было молчание. Ночь выдалась не очень темной. Тучи, плывшие над Лондоном, иногда позволяли увидеть луну, и это помогло мистеру Баклу без приключений найти дорогу в холл, а из него по опасно крутой лестнице спуститься в кухню.

Несмотря на темноту, он еще на лестнице ощутил чье-то присутствие в кухне.

— Кто здесь? — еще раз спросил он.

Ответом был еле различимый звук, однако это был не ветер и не скрип оконной рамы; звук вызвал в его воображении картину, будто кинжалом взламывают замок буфета.

Он вглядывался в непроницаемую темноту, которая была похожа на черные чернила. И вместе с тем он уловил какое-то движение.

— Я вижу вас, — промолвил Бакл. — Защищайтесь, я вынул свою шпагу.

— Прошу прощения, — сказал из темноты знакомый голос.

— Мэггс?

— Да, мистер Бакл, это я.

Ответ никоим образом не успокоил Бакла. Волосы на его затылке зашевелились, и он почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Мэггс, что вы делаете в моей кухне?

— Ем бутерброд с сыром, — ответил голос. — Я очень голоден и прозевал ужин. Я не хотел пугать вас, но ваша миссис Хавстерс послала меня отнести пакет мистеру Хауторну в театр «Адельфи». Мне пришлось там ждать целый час, а когда я вернулся, ужин уже закончился.

— Но мы бы все равно накормили вас, — вскричал мистер Бакл. — Господи, мы не собираемся морить вас голодом. Но мне не нравится, когда в доме вы крадетесь, как вор.

— А я для вас сейчас вор?

— Почему вы не зажгли свечу?

— Я хорошо вижу во тьме.

На это мистер Бакл ничего не ответил.

— Потому, что я был вором. Вы знали об этом?

— Нет, Мэггс, я не знал.

— Вы уверены? — тихим голосом спросил Мэггс, и от этого голоса у мистера Бакла побежали мурашки по телу.

— Да, уверен. Клянусь, что не знал.

— Во всяком случае, я не взломал ваш замок, мистер Бакл.

— Спасибо, Мэггс, это благородно с вашей стороны.

— Я не стал бы его взламывать у вас, поскольку это того не стоит.

— Да, я тоже так думаю, — быстро сказал мистер Бакл. — Но вор с улицы может этого не знать.

— Почему же? Ему достаточно заглянуть в окно вашей кухни.

— В окно моей кухни? А что бы он там увидел?

— «Трафальгар Доултон».

— «Трафальгар Доултон»?

— Да, «Трафальгар Доултон» в вашем буфете. Я отлично знал, что не найду в этом доме ни одного ценного серебряного блюда, раз здесь пользуются сервизом «Трафальгар Доултон». Я вижу, что напугал вас. Простите. Теперь я, пожалуй, зажгу свечу. Вы хотите, чтобы я это сделал?

— Вы так много знаете о сервизе «Доултон»?

— О, конечно, сэр. Мне положено это знать, таковы правила.

— У них всех тоже такие… правила в их работе?

— Вы хотите, чтобы я зажег для вас свечу?

— Я обедал во многих знаменитых домах, — промолвил Перси Бакл, — у богатых людей, и все они предпочитают сервиз «Трафальгар Доултон».

— Возможно, многое изменилось, пока я отсутствовал. Я был заграницей, сэр, как вам, возможно, уже сказали.

Воцарилась долгая пауза.

— Нетрудно догадаться, Мэггс, что вы были заграницей. — Бакл уставился в темноту. Самая темная часть ее двигалась. — Что вы делаете? — не выдержав, крикнул он.

— Прячу сыр туда, откуда его взял.

— Что ж, хорошо, — согласился Перси Бакл. — Мы поговорим о ваших путешествиях в другой раз. А сейчас отправляйтесь поскорее к себе в постель, Мэггс, ибо завтра нам понадобится в доме ваша сильная рука.

Сказав это, Бакл поспешил вернуться к себе и закрыл дверь своей спальни на засов.

В спальне было темно. Ощупью отыскав кровать, он лег в сонные объятия своего Доброго Компаньона.

— Это был он?

— Молчи, говори мне на ухо. Да, это был он.

— Он не набросился на вас?

— Он, возможно, не убийца, но признался в том, что вор. Сам сказал мне это с наглой гордостью. Я, мол, вор, но при этом очень хороший вор. Рассказал и об их воровской профессии, о том, что они крадут, а что нет.

— Значит, он честный человек.

— Он был пьян. А я был слишком мягок с ним.

— А какое серьезное преступление он совершил?

— Помолчи, Мерси. Он сделал себе бутерброд с сыром.

— А вы не хотите съесть ваш бутерброд с сыром?

— Ты добрая девушка, — сказал Перси Бакл и на время замолчал. А затем тихонько вздохнул.

— Неужели? — ответила она.

— Повернись, — сказал он.

— Вы должны сказать: «Повернись, моя красавица».

— Да, — согласился Перси Бакл и зарылся лицом в ее черные, как уголь, волосы. — Повернись, моя красавица, и покажи мне свою милую белую попку.

Так на короткое время хозяин дома забыл о своем сервизе «Трафальгар Доултон» и способностях некоторых видеть в темноте, как кошки.

Глава 31

— Твой отец говорит, что ты пренебрегаешь своими старыми друзьями с Флит-стрит, — сказала мужу Мери Отс.

Он был удивлен, услышав эти слова от нее, и не менее удивлен тем, что, войдя в темную спальню, нашел ее бодрствующей. Он надеялся, что она уже спит.

— Он говорит, что ты считаешь прессу недостойной тебя.

— Мери, — прошептал он, — сейчас полночь.

— Твой отец сказал, что ты никогда не отвечаешь на телеграммы газеты «Кроникл».

— Ради Бога, Мери. Мой отец дурак.

— Ты всегда так говоришь.

Тоби подошел к окну и посмотрел на улицу. Ветер, вначале дувший с востока, теперь с воем дул с севера и гнал по улице пустую бочку. Она катилась прямо посередине мостовой.

— Когда ты говорила с моим отцом?

— Он был здесь в полдень и забрал картину.

— Какую?

— Картину Маклиза.

— О черт! — воскликнул он.

— Тише, ты разбудишь Джона.

— Мери, как ты могла позволить ему украсть нашу картину?

— Нет, нет, он не украл, — ответила Мери и села на кровати. — Он хочет отдать ее почистить своему другу в Уайтчепеле. Это все виновата сажа от нашего камина в Фарнивалс-Инн. Он ведь тебе говорил об этом.

— О Господи.

— Тоби, не злись так. Я уверена, что он вернет ее.

— Тогда ты знаешь больше моего, — раздраженно ответил Тоби. Он рассчитывал сам продать эту картину. — Моему отцу ничего не стоит соврать, лишь бы деньги остались в его руках.

— Но ведь это правда, что «Кроникл» спрашивала о тебе, Тоби.

Однако его не радовал разговор о «Кроникл». В первые недели их женитьбы Мери в двух случаях высказала свое мнение относительно его работы, и он очень твердо и решительно сказал ей, что работа мужа касается только его одного.

— «Кроникл» очень заинтересована, чтобы ты писал для нее.

— Но я слишком занят, чтобы удовлетворить их просьбу.

После этого наступило молчание. Он чувствовал в темноте, как она напряжена. В последнее время в ней появилась какая-то враждебность. Теперь, когда она резко отвернулась от него в постели, он подумал, что ему пора пересмотреть свое мнение о ее «материнском характере», который, казалось, он хорошо знает.

— Ты слишком много уделяешь времени игре в бабки, — пробормотала Мери.

— Дорогая, — начал было он. Несмотря на раздражение, которое он испытывал, Тоби нежно коснулся рукой ее пухлого плеча. — Дорогая, я не играю в бабки. Ты сама придумала, что я играю в бабки с Джеком Мэггсом?

— Ты мне это сказал.

— Ты просто не так поняла меня, дорогая. В эту игру играли в прошлом веке на улице Пеппер-Элли-стэйрс. Я нашел ее в памяти того, кого гипнотизировал. Джек Мэггс умел играть в бабки. Он описывал мне пол, на котором играл. Именно об этом я сделал недавно заметки в своей тетради. Это сулит нам деньги, поверь мне. Энтуистл заплатит мне хорошие деньги за эту серию.

— Но ты же сам признался, что у тебя нет ничего написанного, — не сдавалась жена.

— Это так, Мери, но я скоро напишу рассказ.

Наконец она приняла его руку.

— Раньше ты не нуждался в магнитах. Тебе достаточно было бумаги и чернил. Ты творил, Тоби. Господи, посмотри на героев, которых ты создал. Миссис Морфеллен. Неужели, чтобы создать ее, тебе нужны были магниты?

— Разве я не зарабатываю деньги, Мери? Разве не забочусь о тебе? Тебе не нравится твой новый дом?

— Лиззи любит его.

— А ты?

— Я не смею его любить.

— Почему?

— Я знаю, что нам придется его покинуть.

— Что за глупости ты говоришь, дорогая. Не говори так. Если мы оставим его, то только, чтобы переехать в еще лучший дом.

— Но что мне делать, когда мясник отказывается давать нам даже требуху, пока мы не погасим долги.

— Пожалуйста, дорогая, уже далеко за полночь.

— А бакалейщик. Господи помоги, он не пускает меня в лавку. Пожалуйста, Тоби, ты поедешь в Брайтон?

— Брайтон?

— Да. Материал для «Кроникл».

— Да помоги мне Бог! Как мой отец узнал об этом?

— Получишь пять фунтов и тебе оплатят расходы, а потратишь на это всего один день. Пожалуйста, Тоби. Ты можешь писать прямо в дилижансе, как ты это сделал, возвращаясь из Лидса.

— Мери, ты читала мою телеграмму?

— Она лежала у тебя на столе. Что мне делать? Ты можешь оставить свои магниты хотя бы на один день?

— Ты считаешь, что я не умею обращаться с деньгами?

— Нет, дорогой, я знаю, ты хорошо в этом разбираешься. Ты очень умен, когда речь идет о деньгах, но у нас их нет.

Тобиасу не нравилось, что его жена разговаривает с ним в таком тоне, но еще больше ему не нравилось, что она права. Он не мог ей обещать, что сделает, о чем она просит, даже если он сейчас направится в кабинет, возьмет свой желтый чемоданчик и приготовится к поездке в Брайтон. Она не сможет поверить тому, что он сдался, капитулировал.

В темной спальне молодая женщина с широко открытыми глазами ломала голову над тем, что можно приготовить из саго и картофеля.

Глава 32

Джек Мэггс открыл глаза, чтобы снова увидеть то, что видел каждое утро: трагические следы, оставленные прежним жильцом на ввергающих в уныние стенах.

Комната покойного мистера Поупа была наводящей тоску чердачной дырой и, увы, так далека от особняка Джека Мэггса, покинутого им в Снейлс-Бэй, что он, едва проснувшись, неизменно испытывал чувство гнева и униженности.

Повернувшись на постели своим тяжелым от вчерашней выпивки телом, он наконец высвободил из плена одеял ноги в чулках, спустил их на пол, и тут же был награжден стуком упавшей на пол пустой бутылки из-под марочного виски — дар подвалов мистера Бакла. Он сидел на кровати, обхватив руками голову, и следил за катящейся бутылкой, пока она не скрылась под умывальником.

Накануне поздно вечером он отправился на поиски такой же бутылки и был пойман хозяином. Пьяный, он обругал хозяйский сервиз «Трафальгар Доултон». Воинственно настроенный, ни много ни мало, как признался хозяину, что он вор.

Теперь же, поднявшись с постели, он осознавал, в какой степени отныне его безопасность будет зависеть от чьей-то доброй воли. Таким образом, незаметно и устало, он сам снова превратил себя в ливрейного лакея. Он побрился холодной водой из щербатой миски для изготовления пудингов, вытер, как мог, губкой грязь со своей ливреи, — а значит, не очень тщательно, — намочил волосы и попытался привести в прежний порядок, для чего пришлось щедро напудрить их, чтобы не было видно архитектурных изъянов. И все это время в голове вертелась мысль, что пора ему устранить все шероховатости в отношениях со своим благодетелем.

Спускаясь по внутренней лестнице, он увидел, как Мерси вышла из столовой. Он постарался бесшумно прокрасться по коридору мимо двери, но замешкался.

— Джек Мэггс? Это вы, Джек Мэггс? — окликнул его из столовой хозяин.

— Да, сэр, — ответил он. — Иду, сэр. — Оказавшись перед Перси Баклом, он со смятением почувствовал, каким холодным был его тон.

— Станьте вон там, — повелительно сказал Перси Бакл. — У этой стены.

Это было для Джека Мэггса почти невыполнимым приказом, хотя он понимал, какими последствиями грозит его невыполнение.

— Я шел в кухню.

— Знаю. Станьте к стене.

Джек чуть попятился, но не смог заставить себя стать спиной к стене.

— Что еще, сэр?

Перси Бакл сделал, вид, что не заметил его сопротивления:

— Вы будете смотреть, как я ем, — сказал он, не обращаясь прямо к Мэггсу, и если бы он не повысил свой тонкий голос, то можно было бы подумать, что он разговаривает сам с собой, ту Вы увидите, как я буду есть свою копченую рыбу из дешевого старого сервиза «Трафальгар Доултон».

За этими словами последовала длинная пауза, во время которой стало очевидным, насколько оскорбленным чувствовал себя мистер Бакл. Его не надо было так оскорблять, подумал Джек: серебро на столе за завтраком явно подтверждало недобрые предчувствия Мэггса еще вчера. Сервиз не стоит того, чтобы его красть. О его низком качестве Перси Бакл как не знал, так и не узнает. Он сидел за столом, пил свой чай с молоком и время от времени бросал кусочки рыбы пятнистой кошке, вертевшейся около его ног.

— Вы не пойдете сегодня утром к мистеру Отсу.

— О? Почему, сэр?

— Это не ваше дело, Джек Мэггс.

Джек Мэггс не хотел снова спорить. Он хотел согласия, и поэтому его ошеломило заявление, что сеансы гипноза прекращаются. Он не мог терять ни единого дня.

— При всем уважении, сэр… — начал он.

— Уважение, Джек Мэггс, это главное.

— Да, сэр, это так. Это важная вещь, сэр. — Если его улыбка показалась странной, то он этого не хотел. Он всего лишь хотел показать свою добрую волю. — Но у меня договор с мистером Отсом, и я надеялся, что он проявит уважение к нему. Ведь я здесь, не так ли? Я жду его.

— Джентльмен — любитель праздной жизни.

— О, я знаю, что я не джентльмен, сэр, я слуга, и у меня нет праздного времени, но я дал ему в обмен две недели моей жизни, сэр. Такой была наша сделка с ним. Если этот джентльмен не позовет меня в эти два дня, то это будет за его счет. Я же буду считать, что я их ему отдал.

— А как же с нашей сделкой?

— Я не хочу с вами ссориться, сэр. Вы лучший из хозяев, которых мне довелось знать. Сделка у меня была только с мистером Тобиасом Отсом.

Добавляя в чай сахар, а затем размешивая его, Перси Бакл постарался сделать из этого целое театральное действие. Когда он убедился, что все сделано так, как следует, он наконец положил ложку на блюдце.

— Джек Мэггс, вы носите мою ливрею.

— Да, сэр. И с гордостью, сэр. Это сущая правда. — Перси Бакл промокнул салфеткой усы.

— В таком случае я хотел бы, чтобы человек в вашем положении оказывал уважение человеку в моем положении.

— Справедливо сказано, сэр, но что конкретно вы имеете в виду?

— Человека в вашем положении, — начал хозяин.

— Понятно, — перебил его Джек Мэггс. — Что вы понимаете под этим? Давайте называть вещи своими именами, сэр. И признайтесь: вы видели мою спину?

Но мистер Бакл не мог признаться в этом. По сути, выяснилось, что он вообще ничего не может сказать. Вместо этого он снова принялся намазывать маслом те куски хлеба, которые вначале отложил, и так углубился в это занятие, что, даже заговорив, продолжал густо накладывать масло на хлеб, словно цемент на кирпич.

— Наша сделка состоит в том, что вы остаетесь у меня лакеем. А от вас я жду уважения, Джек Мэггс.

— Да, сэр.

— Вас это удовлетворяет?

— О да, сэр.

— Поскольку вы сегодня свободны, я хотел бы попросить вас почистить мое столовое серебро.

— Да, сэр.

— Нужное для этого тряпье вы найдете в маленькой кладовой мистера Спинкса. Миссис Хавстерс вам все покажет.

— К слову сказать, мистер Бакл, вы владеете тем, что я бы назвал моим маленьким секретом.

Мистер Бакл не стал уходить от ответа.

— Все будет так, как ему надлежит быть, Мэггс. Вам не следует бояться.

— Что вы этим хотите сказать?

Перси Бакл посмотрел на него, и впервые за все время их общения он выдержал взгляд своего лакея.

— Я хочу сказать, — ответил он, — что вам не следует бояться.

Получив такое неопределенное заверение, Джек удалился.

Двумя часами позже Констебл нашел его в дальней гостиной перед потускневшим серебряным сервизом. Пока рука Мэггса еще не прикоснулась ни к одному из предметов.

— Добрый день, — поздоровался Констебл и сел. Мэггс угрюмо кивнул и принялся чистить орнамент из дубовых листьев на пузатом георгианском чайнике.

Констебл, поставив острые локти на стол, приготовился к беседе.

— Вы не слуга, мистер Мэггс, — начал он. — Вы делаете себя несчастным, притворяясь слугой.

Джек Мэггс внимательно слушал его.

— Вы пришли на Грэйт-Куин-стрит с «рекомендацией» к Генри Фиппсу. Не найдя его, вы решили остаться здесь и ждать его.

Мэггс по-прежнему молчал.

— Я могу найти его вам, если вы хотите, чтобы я это сделал.

— Вы можете найти Генри Фиппса?

— Дорогой мистер Мэггс, это не то, что я бы вам посоветовал делать.

Это было сказано очень мягко, с искренней озабоченностью, хотя не без явного расчета, что это заденет Джека Мэггса.

— Могу я знать причину такой привязанности к этому джентльмену? — далее продолжил Констебл.

— Личная причина, — холодно ответил Мэггс.

— Тогда я бы отказался от такого знакомства.

— О, вы отказались бы, не так ли, приятель?

Констебл не то чтобы вздохнул, но плечи его опустились, и он погрузился в печальное молчание, которое дало свои результаты.

— Вы хорошо знаете его? — наконец прервал молчание Мэггс.

— Я знаю его друзей, это так.

— Они могут отвести меня к нему?

— Не следует наносить неожиданные визиты джентльменам, мистер Мэггс.

— В таком случае, скажите, вы можете передать ему письмо?

— Это вполне возможно.

— А ваши друзья смогут передать мне ответ мистера Фиппса или же устроить мне встречу с ним?

— Если мои друзья найдут его, то смогут передать вашу записку. Большего я не обещаю.

— Это больше, чем записка. Попросите ваших друзей передать ему, что Джек ждет его. Скажите им, что я буду ждать его. Нет, не так. Пусть они просто сообщат ему, что у них есть для него некоторые бумаги от меня. Я передам их им перед тем, как они встретятся с ним, и, прошу, пусть они подождут, пока он прочитает эти бумаги. Они могут подождать, скажем, один час? Я им хорошо заплачу.

На губах Констебла было подобие улыбки.

— Мои друзья — это мои друзья. Они не берут платы за услуги, мистер Мэггс.

— Вы тотчас свяжетесь с ними?

— Я встречусь с ними в понедельник. — Констебл устало поднялся. — В свой свободный день.

Но до понедельника было еще три дня. Мэггсу казалось невозможным ждать еще три дня.

Глава 33

Как обычно, Мерси удалось услышать почти все из того, о чем говорили мистер Бакл и Джек Мэггс, и хотя она не возвращалась в столовую, пока Мэггс так неожиданно не был отправлен чистить столовое серебро, но все же поняла, что Джек необдуманно выдал хозяину информацию, которую она ему сообщила: шрамы на его спине видели все.

Ставя чайник со свежезаваренным чаем на загроможденный посудой стол, она знала, что хозяин, без сомнения, догадался, кто повинен в сплетнях. Бакл был щедрым человеком, но злым на язык, когда рассержен. Убирая пустую чашку со стола, она думала, что теперь уже хозяин вполне может выгнать ее из своего дома.

Мерси была гордой молодой женщиной, и ей было не все равно, у кого служить и почему. Но когда речь шла о том, что можно потерять доброе мнение хозяина о себе, она была готова пожертвовать даже собственным достоинством.

Ее единственной надеждой было теперь одно — дождаться, когда мистер Бакл по-настоящему и в полную силу проявит свой темперамент и прямо обвинит ее в преступлении. Тогда она, возможно, не отрицая своей вины, хотя бы сможет попросить у него прощения. Она готова будет лизать его башмаки и ей будет нравиться их вкус. Она станет червяком и заползет ему в ухо, проникнет в его вены и кровь и удобно обоснуется в его злом маленьком сердце. Но когда она ставила перед ним чашку с чаем, хозяин посмотрел на нее холодным и странным, каким-то кошачьим взглядом, и она поняла, что он не выйдет из себя. Он даже словом не обмолвился о ее проступке.

Он сказал, что сегодня хороший день.

День был хуже не бывает — серый туман и моросящий дождь.

Сказав, что вполне насытился, он отодвинул стул и, одарив ее еще одной тонкогубой улыбкой, покинул столовую. Растерзанная рыба на брошенной тарелке подтверждала, как он все-таки сердит и раздражен.

Мерси всегда любила эту столовую с ее большим круглым столом и янтарно-лиловыми стеклами в окнах. Иногда, обслуживая хозяина за столом, она представляла тот день, когда наконец станет миссис Бакл. Когда за окном были дождь и ветер, ей было особенно приятно стоять за несгибаемой спиной маленького человека и, заложив руки назад, вертеть пальцами вокруг того пальца, на который однажды, возможно, будет надето обручальное кольцо.

Теперь же, собирая со стола на поднос приборы и чайную посуду, она вспомнила трущобу, в которой жила на Феттер-лейн. От мысли, что она снова может вернуться туда, у нее все сжималось внутри.

Лучше умереть, чем снова вернуться к той жизни, и если уж невозможно исправить то, что наделала ее болтливость, она непременно должна объяснить свое положение Джеку Мэггсу. Он не должен подвергать ее такому риску.

В буфетной мисс Мотт резала печенку, но Мерси даже не заметила ее, и принявшись было мыть посуду, вдруг тут же все бросила. Все ее мысли были только об одном: необходимо немедленно сказать Джеку Мэггсу, что он должен держать свой рот на замке. Если он расскажет о ее визитах к нему по крыше, она погибнет навсегда.

Мерси поспешила по коридору в ту комнату, где он должен находиться. Она обогнула пролет лестницы, где круглолицая экономка пересчитывала банки с соленьями.

— Да, Мерси?

— Мне нужны лимонные корки, чтобы очистить бронзу в столовой, мэм.

Миссис Хавстерс дала ей две тронутые плесенью лимонные корки. Мерси не ожидала встречи с экономкой и впопыхах не придумала лучшего предлога для своего появления здесь. Таким образом, она сама стала жертвой выдумки о лимонных корках. Теперь ей предстоит вернуться в столовую и чистить бронзу.

В столовой она увидела мистера Мэйкписа, сидевшего за столом вместе с ее хозяином. Мистер Мэйкпис был тем самым адвокатом, который принес мистеру Баклу весть о его счастливой фортуне. Теперь, похоже, она распространила свою благосклонность и на самого мистера Мэйкписа, если судить о счетах, какие исправно опускал в ящик мистера Бакла хромой мальчишка-посыльный. Адвокат был молод, ему не было еще тридцати, что же касается черт лица — рта, подбородка и носа, — то они трудно поддавались описанию из-за его тучности. Она изменила даже его голос — это грузное тело издавало нечто похожее на дискант только шепотом. Мерси, отложив лимонные корки, придвинулась поближе к беседующим.

— Везение или фортуна, что бы это ни было, — говорил мистер Мэйкпис, — но мне кажется, я нашел вашего преступника уже в первом томе.

Под столом Мерси увидела крошки, но у нее не было с собой ни метелочки, ни совка, пришлось все собрать руками.

— Мэггс с двумя «г», — шептал со свистом Мэйкпис. — Есть еще Мэгс с одним «г», 1813 год, но это фальшивомонетчик.

Господи, испугалась Мерси.

— Я ничего не знаю о букве «г», — сказал мистер Бакл, — но что он лондонец, в этом нет сомнений.

— Тогда я нашел этого мошенника, — воскликнул мистер Мэйкпис.

Мерси взглянула на крышку стола и увидела, как адвокат поставил на нее большой в кожаном переплете том на подставке для чтения.

Беседа хозяина о Джеке Мэггсе с представителем закона показалась Мерси серьезной опасностью. Для нее адвокат был чем-то вроде судьи, а судья был сродни полицейскому, а полицейский это уже сам Гарольд Хобан, вешатель в Ньюгейтской тюрьме. Услышанный разговор настолько обеспокоил ее, что она выскользнула в коридор, где можно было много чего почистить, и принялась энергично что-то вытирать, а что-то полировать, пока пугавшая ее встреча наконец не закончилась, и визитер ушел.

После ухода мистера Мэйкписа мистер Бакл не позвал ее. Это подтверждало худшие опасения: хозяин очень сердит на нее.

Поэтому Мерси осторожно и медленно стала двигаться в обратном направлении туда, где он все еще оставался, словно этого требовала ее работа. Наконец когда она достигла двери столовой и буквально атаковала ее бронзовые ручки, причина всех ее неприятностей с грохотом сбежал с лестницы и ворвался в столовую.

— Это обман! — крикнул он, размахивая сверкавшим чайником.

Только в эти несколько минут она поняла, какой ужасной ответственностью стал для нее этот человек. Хозяин взял чайник и стал искать на нем марку.

— Если это серебро… то я… — промолвил он.

— Кто говорит о серебре? Вы не были честны со мной, сэр!

— Я не был честен с вами? — На губах хозяина мелькнула его ледяная улыбка. — Я не честен с вами? — повторил он.

— Теперь обо мне знает и мистер Констебл. Господи, еще и эта неприятность. Он был в комнате, когда я разделся догола? А она? — Он указал пальцем на дверь, где Мерси лимонной коркой изо всех сил терла ручку двери, чувствуя, как у нее краснеют шея и уши. Бронза сверкала, став почти желтой. — Вы и ее пригласили посмотреть на мой позор?

— Сядьте, Мэггс.

— Буду я сидеть или стоять, вы все равно отправите меня на виселицу.

— На виселицу?

Джек Мэггс сел, но не на стул, указанный ему мистером Баклом, а на стол. Он обеими руками потер свое лицо.

Хозяин, не обратив внимания на его дерзость, сел на стул и открыл объемистый том, принесенный ему мистером Мэйкписом из Линкольн-инн[14].

О Боже, становится все хуже.

Мистер Бакл спокойно надел на кончик острого носа очки для чтения и стал внимательно вглядываться в страницу этой толстой книги.

— Сегодня утром мы вместе с мистеров Мэйкписом ознакомились со статьями закона, имеющими отношение к вашей ситуации…

— Моя ситуация касается только меня одного.

— Здесь есть Джек Мэггс из Лондона, приговоренный в 1813 году к пожизненной ссылке. Это ваша ситуация, сэр?

Сердце разрывалось от вида того, как этот мужественный человек воспринял такое сообщение. Плечи его поникли. Он медленно покачал своей большой головой.

— Я — негодяй, не так ли? — Он кивком указал на книгу.

— Негодяй?

Мэггс встал со стола, его твердый подбородок обмяк, глаза поблекли.

— Там это написано?

— Нет, там этого нет.

— Я — таракан, не так ли? Ясно, что это должно было со мной случиться, когда моя нога снова ступила на землю Англии. Я был сослан на всю мою жизнь. Разве там не так сказано? Разве его светлость не собирается раздавить меня своим каблуком?

— Здесь нет тараканов, — быстро возразил Перси Бакл. — Но там сказано также, что Джек Мэггс был условно помилован в Мортон-Бэй в 1820 году. Из этого мы можем заключить, что как только вы снова поедете в Новый Южный Уэльс, то в любом случае… в общем, никто не потребует, чтобы вас повесили.

— Я знаю. Черт побери, я это знаю, сэр. Но видите ли, я англичанин и должен уладить все свои английские дела. Я не собираюсь прожить свою жизнь с этим паскудным клеймом. Я в Лондоне, и здесь мое место по праву.

— Немного уважения, — сказал Перси Бакл, не скрывая раздражения.

Джек Мэггс притих.

— Я требую уважения к себе, Джек Мэггс, и буду уважать вас. Я единственный, кто спас вашу шкуру. Теперь же я хочу стать вашим агентом в случае продажи вашей собственности.

— Откуда вам известно о моей собственности? Силы небесные, он смотрит на меня.

— Я сам, — сурово сказал Перси Бакл, — вчера узнал, что вы владеете недвижимостью…

— Кто надоумил вас это разузнать? Мэггс снова посмотрел на Мерси.

— Как это могло случиться? — не выдержала Мерси. — Вы мне никогда ничего подобного не говорили. — И, обращаясь к хозяину, она настойчиво повторила: — Он никогда не говорил мне этого, сэр, я клянусь вам!

— Я дам вам кров, Джек Мэггс, а затем отправлю вас туда, где вы будете жить в безопасности.

— Бог поможет мне, мистер Бакл, я только что вернулся. Я приехал в эту страну с хорошо обдуманными планами. В Дувре у меня был человек, я платил ему, и когда я предъявил ему свои документы, он не придирался. Все было в порядке, а вот теперь — этот дом с его прислугой, и каждому хочется говорить обо мне и моей жизни.

— Вы пришли к нам, а не мы к вам.

Джек Мэггс покачал головой. Они правы. Если посмотреть с этой стороны, то это не их вина; он смотрел сначала на Мерси, потом на Бакла, и лицо его было полно печали.

— Что мне делать со всеми вами? — спросил он. — Вот в чем вопрос.

Глава 34

Мери Отс немало удивилась, услышав шаги мужа на лестнице, и поняла, что он уезжает в Брайтон, чтобы написать о недавнем пожаре. Ей не следовало удивляться. Ее муж всегда думал о деньгах. Об этом говорили даже его рукописи, меченные расчетами, которые он производил, оценивая каждую из них: «фунты — шиллинги — пенсы».

Тобиас Отс точно знал, сколько стоит свинина и бекон. Он знал, сколько они с Мери задолжали мяснику, бакалейщику, портному. Когда на Сент-Мартин Лё Гран он сел в почтовый дилижанс, то тут же подсчитал все расходы и доходы, тщательно и точно, как это делает владелец фабрики. По возвращении из Брайтона он был намерен писать при свечах всю ночь. Когда дилижанс уезжал из Лондона, он один сидел на верхней его площадке: два с половиной пенса за милю, — это половина стоимости билета в салоне.

На Клепэм-Комоп моросил мелкий дождик. Тоби, поплотнее укутавшись в дорогое пальто и подняв бархатный воротник, смотрел вперед в мокрую темень, а его мозг работал: складывал, вычитал, умножал и делил. Стучали копыта, звенела конная упряжь. Он добавил к неоплаченным счетам долги водопроводчику, сапожнику, торговцу канцелярскими товарами. Глядя на пугающую общую цифру, он попробовал как бы спрятать от себя самые большие из долгов и пока на время отложить их оплату, или же записать их где-то отдельно до неминуемой неожиданной удачи.

Что касается кредита, то Тобиас Отс внес в эту графу стоимость картины, украденной отцом, — десять гиней, к этому он добавил пятьдесят фунтов гонорара за ненаписанную историю Джека Мэггса.

Хотя ему еще никогда не платили таких денег, и он пока еще не создал драматического сюжета для Мэггсмена, он уже чувствовал особую острую боль в глазницах. Она ему была знакома — точно такая, какую он впервые испытал, увидев комический образ старого Капитана Крамли. Это была особая боль, как и особое чувство напряженности в сухожилиях рук. Когда ему удалось проникнуть в душу Джека Мэггса, то ощущение было таким, будто он вошел внутрь огромной, населенной призраками машины. И хотя он еще не осознавал, где именно он находится в ней и что о ней знает, он уже ощутил мощь встревоженного разума; все произошедшее было подобно порыву ветра, ворвавшегося в разбитое окно.

Рассвет успокоил его глаза мягкой зеленью Суссекса, но мысли Тобиаса Отса остались с ним. Он настолько был погружен в созерцание скрытого внутреннего ландшафта, что, пока меняли лошадей на почтовой станции, в его глазах, несмотря на раннее утро, были все те же дневные ясность, решимость и расчет.

Таким он продолжил свой путь далее, в Брайтон, и когда наконец остановился у гостиницы «Старый Корабль», вдруг понял, что все еще находится в состоянии творческого транса, который так и не покинул его. Он тут же кликнул кэб и отправился в похоронное бюро «Хоук и сыновья» на Гиббонс-лейн.

Если другие репортеры начинали сообщения о трагедии пожара с бесед с уцелевшими детишками в больнице, Тобиас предпочел прежде побывать в покойницкой. Почему, он и сам не смог бы объяснить, хотя, бесспорно, причина крылась где-то в привычке идти навстречу тому, чего больше всего боишься и что вскоре потихоньку должно заполнить нишу тем материалом, который так захватывал его в Джеке Мэггсе.

Смерть детей всегда глубоко ранила его. А если юные жертвы были детьми бедноты, то это вызывало в нем гнев, который редактор «Кроникл» резонно мог считать весьма полезным для его газеты. Тобиас был из бедной семьи и яростно защищал обиженных детей, особенно ревностно детей, страдающих от произвола владельцев фабрик и заводов.

В Брайтоне, где какой-то недобросовестный строитель по дешевке кое-как проложил газовые трубы, ставшие причиной несчастья, Тобиасу достаточно было коснуться руки владельца похоронного бюро, чтобы тот его понял, сам он тоже не скрывал своих чувств.

— Вы хотите посмотреть усопших? — спросил Отса мистер Хоук-младший. Это был высокий белокурый мужчина со скорбным ртом, выражавшим привычное неодобрение всему живущему. — Вы хотите видеть, в каком они состоянии?

— Да. Я оставляю газете «Таймс» описывать разрушения, причиненные пожаром, — объяснил Тобиас Отс. — Уверен, что, пока мы здесь говорим, их человек уже бродит по пепелищу. «Таймс» еще не был у вас, я полагаю?

— Не был, сэр.

— А «Обзервер»?

— Вы первый, кто подумал зайти сюда.

— Я приехал, чтобы написать о детях, мистер Хоук. И полагаю, что буду единственным.

Пожилой джентльмен с большим медным ключом в руках подошел к нему, шаркая ногами, и мистер Хоук взял у него ключ. Не сказав Тобиасу ни слова, он тут же вышел из конторы. Писателю понадобилось лишь мгновение, чтобы понять, что его приглашают на осмотр. И он последовал за сутулой фигурой мистера Хоука по дорожке, чтобы затем свернуть на другую, поуже, и, наконец, выйти на аллею. В воздухе пахло каким-то сладковатым дымком, но голая стена из красного кирпича была слишком высокой, и Тобиас не смог узнать, больница ли за стеной виновата в этом или это что-нибудь совсем невинное. Наконец они вошли в узкий тупик и направились к тяжелой двери, которая после недолгих усилий открылась. Далее они спускались вниз по стоптанным ступеням при слабом свете, вдыхая сырой, пахнущий землей воздух.

Наконец они очутились в небольшом, обшитом деревом вестибюле, а за ним и в просторном сводчатом подвале. Позднее Тобиас узнал, что это подземелье находилось под городской ратушей, тогда же ему показалось, что он попал в катакомбы. От того, что он там увидел, его охватило неимоверное волнение — крохотные, ровно расставленные гробики на кирпичном полу. Мистер Хоук склонился над первым из них.

— Вот. — Это все, что он смог сказать, но лицо, когда он повернулся к писателю, сильно изменилось от охвативших его чувств.

Тобиас нагнулся и встал на колени у гроба. В нем лежала маленькая девочка, ей было не более восьми лет, в руках она сжимала букетик синих колокольчиков.

— Удушье, — коротко сказал владелец похоронного бюро. Глаза умершей были закрыты, но мистер Хоук сумел сделать так, что на лице ребенка отражалась встревоженность взрослого человека.

— Вы не узнаете их, — угрюмо предупредил он Отса. — Они теперь совсем не похожи на тех, какими их сюда привезли и какими я их впервые увидел.

В свидетельстве коронера значилось, что девочку звали Мэвис Крофтс, она была сиротой; теперь же она лежит в своем маленьком гробике, торжественная и серьезная, как солидная матрона на причастии. Тобиас почувствовал боль в глазницах. Готовя себя к описанию этого сосредоточенного детского лица, он понял, что все скрытые чувства, все, что накипело в нем, пока он ехал в Брайтон, найдут свой выход именно здесь, в этой подземной покойницкой.

— Это убийство! — не выдержал он.

Мистер Хоук яростно закивал головой, а затем повернулся к гробу, единственному, который был покрыт тонкой белой тканью.

— А теперь пройдемте к Томасу Гриффу, сэр. — Тобиас смотрел на белую кисею, точно такую же, как ночная рубашка Лиззи.

— Виноват не только дым, сэр.

— Поднимите покрывало, мистер Хоук.

— Вам не надо видеть это, мистер Отс, — прижав руки к груди, сказал мистер Хоук.

Тобиас протянул руку к покрывалу. На ощупь оно было таким же, как ночная рубашка на юном теле его свояченицы. Откинув край покрывала, он увидел нечто настолько неправдоподобное, что сначала не понял, на что смотрят его глаза. Да, это было человеческое тело, но мокрое, вздувшееся, похожее на кусок мяса с голубовато-бледными осколками костей, местами прорезавшими обгорелую в пузырях кожу.

— О Господи! — Потрясенный Тобиас отшатнулся, зажав рот рукой.

— Томас Грифф, — повторил имя мальчика мистер Хоук. — Подмастерье плотника. Старший брат в семье.

— Господи, помилуй нас, — прошептал Тобиас, прижавшись лбом к сырой холодной стене. — Прости их всех, добрый наш Господь.

Мистер Хоук опустил покрывало на гроб. Пройдя мимо Тобиаса, он открыл дверь на улицу.

— Вам следует прочитать письма в конторе.

— Письма?

— Директриса написала немало писем в контору фирмы об утечке газа. Начните со 2 января.

Тобиас Отс механически записал в своем блокноте дату: 2 января 1837 года, а у самого перед глазами был бедняга Томас Грифф — черная обгоревшая кожа, страшная голубоватая белизна костей. Он попрощался с владельцем похоронного бюро и, не раздумывая, зашагал к месту пожара. Там в обществе молодого констебля он уделил целый час осмотру газовых труб, а уж потом зашел в контору корпорации и познакомился с письмами директрисы. В три часа пополудни он вернулся на место пожара, на этот раз с президентом строительной фирмы, отвечающим за утечку газа. И все время пребывания на пепелище, когда он задавал вопросы строителю, его неотступно преследовало изуродованное тело Томаса Гриффа. Наконец у него и его спутника начали тлеть подошвы башмаков.

Потом Тобиас поговорил с усталыми заплаканными сестрами и узнал от них короткие истории погибших детей. Выжившим детям, которых эвакуировали в зал церкви Сент-Стивен, Тобиас принес сладости. Здесь для них он вынимал пенни из-за уха, вытаскивал шарф из их марлевых повязок. Он был добрым кудесником и задержался бы у них подольше, если бы не обратил внимание на молодого ординатора, который явно ждал, когда Тобиас освободится. Это был доктор Мак-Алпун, шотландец. Он был послан, чтобы передать Тобиасу приглашение больничных врачей поужинать вместе с ними.

Но Тобиас не слышал его. Он смотрел на молодого ординатора, а видел перед собой беднягу Томаса Гриффа.

Пусть Господь будет милостив к ним, но такой конец ждал и Джека Мэггса. Тобиас не знал, как он почуял это и почему такая страшная картина родилась в его мозгу.

— Несомненно, и для вас этот день был трудным днем, — промолвил ординатор и успокаивающе положил ему на плечо руку. И в это время что-то вспыхнуло, как огонь, в голове писателя. — Если, конечно, вы свободны от других обязательств, — закончил свое приглашение ординатор.

Крапчатые глаза Тобиаса смотрели на уговаривающего его врача, но видели перед собой чудовищную картину: Джек Мэггс, как в западне, в своем горящем доме; он один среди бушующего пламени.

— Нет, нет! — заикаясь, выкрикнул Тобиас. — Никак не могу.

Он отвернулся и увидел, как по горящему полу бегут во все стороны потревоженные жуки и пауки. Теперь он знал, каким будет конец его новой книги.

Глава 35

Читатель Тобиаса Отса не мог не заметить, какую роль играют врачи в его книгах: время от времени они предают его героев, покидают их, проявляют снобизм и привередливость, когда речь идет о помощи бедному люду.

Ничего из этого, естественно, не могло подготовить нас к тому, что Тобиас, узнав о приглашении на ужин, — и что эти известные и уважаемые врачи не только знают его имя, но в восторге от его комического романа, — тут же изменит свои планы и решит, что он слишком устал и лучше ему уехать в Лондон не сегодня, а завтра утром.

Конечно, это означало потерю по меньшей мере четырех рабочих часов, и если утром подобное решение казалось бы недопустимым, то сейчас для него это уже просто пустяк. Он уедет на рассвете почтовым дилижансом. А сейчас переночует в гостинице. Тобиас сам освежил воротничок, ополоснув его холодной водой, чтобы не давать чаевые горничной.

Весенний вечер был тихим и ясным. Пожалуй, неплохо было бы подышать озоном, прогулявшись по эспланаде, но вместо этого он сидел в своем номере и, свесив руки между колен, смотрел в окно на дорогу, мечтая о ждущем его неизменном успехе.

Опоздав на пять минут, Тобиас наконец стоял перед внушительного вида дверью Института Гиппократа. Его приветствовал швейцар, тут же передавший его лакею. Следуя за чрезмерно нарядным лакеем по широкой мраморной лестнице, Тобиас поймал свое отражение в зеркале и усомнился, не сделал ли он ошибки, приняв приглашение. Но он был бодр и уверен в себе, хотя в измятой одежде, наскоро починенной и еще не просохшей. Левая пола камзола обвисла из-за тяжелого блокнота в кармане.

Перед гостем открылись двери. Тобиас вошел в зал с арочными окнами, из которых было видно море, похожее на серый шелк.

Гостя встречали сидевшие за столом и уже ждавшие его восемь элегантно одетых джентльменов. Те, кто получил рыцарское звание, были при орденских ленточках.

Все они были выше его ростом. Питомцы Оксфорда и Кембриджа, они изучали греческий и латынь, Платона и Аристотеля. И несмотря на то, что им нравился роман их гостя, им все же было трудно примириться с тем, что именно этот неказистый на вид парень пользуется английским языком, словно лирой. Тобиас пожимал им руки, чувствуя их разочарование.

Сэр Стивен Уолл, позднее в своих мемуарах вспоминая этот вечер, особенно отметил, что «красногубый кокни», сев за стол, вытер свой прибор салфеткой. Сэр Стивен не преминул описать, как Тобиас все время менял местами свой стакан с вином и стакан с водой, вилки и ножи, «а это, с медицинской точки зрения, свидетельствовало о неврастеническом возбуждении».

Хотя Тобиас какое-то время чувствовал себя неуютно, пугаться он не собирался. С самым серьезным видом он смотрел на хирургов, задерживая взгляд то на одном, то на другом, словно ему было поручено изучить каждого из них. Пока он усаживался на свое место за столом, воцарилась неловкая пауза, но затем без всякого предисловия он стал рассказывать историю своей неожиданной встречи с мистером Теккереем. Рассказ был в значительной степени не в его пользу, но зато вскоре его слушатели весело смеялись.

Потом он познакомил их с Перси Баклом. Рассказал о жареной рыбе и его «Счастливой Фортуне», о мяукающих кошках, которые путаются за ужином в ногах у гостей, о паре его лакеев в желтых ливреях. Он поведал им в общих чертах, что собирается написать пьесу, которая впоследствии войдет в антологию. Ее название будет: «Бакалейщик с Грэйт-Куин-стрит».

К этому времени вино сделало свое дело, за столом стало шумно, как на студенческой пирушке в последний день семестра. Тобиас ел ростбиф, сочащийся кровью. Ростбиф был очень вкусный, и он похвалил его. Слово «вкусный» показалось ему просторечием, и он испугался, что этим выдал свое бедное детство с бутербродами, которые готовила мать из черного хлеба и остатков жира на сковороде. Однако заметив, что уже успел обворожить своих хозяев, Тобиас продолжил развлекать их в том же духе.

Когда лакеи обносили гостей тортом с заварным кремом, доктор Мак-Алпун рассказал обществу, как прошлой зимой, побывав в Лондоне, он посетил театр «Орфей» и видел Тобиаса Отса в роли такой нелепой личности, как костоправ сэр Спенсер Спенс.

Он даже вспомнил и процитировал несколько фраз, сказанных актером.

По случайности он выбрал те строки, которые не принадлежали ему, автору пьесы. Но, по сути, эта его пьеса и не была литературой, а всего лишь скетчем, некой пародией на поведение и манеры регентского хирурга сэра Герберта Кэтсуэйлера.

Сейчас, в Брайтоне, в конце этого беспокойного дня Тобиас был рад, что может отдаться вдохновению и вновь сыграть свою «роль» для собравшихся здесь врачей.

Сначала он изменил только голос, используя лишь ложку для пудинга и стакан портвейна, но вскоре образ напыщенного пустомели зажил собственной жизнью: он ходил вразвалочку по комнате и учинил сущий допрос хирургам, обзывая их «бесстыжими негодниками» и «болванами».

О Господи, все это заставляло их покатываться от смеха, и даже самый чопорный и спокойный из них, очень высокий, с землистого цвета лицом джентльмен по имени Пепперидж смеялся до слез, да так, что у него взмокла борода.

Целых три часа Тобиас был преуспевающим, умным, знаменитым. Но ближе к полуночи, когда хирурги стали разъезжаться и вскоре ночь поглотила их всех, его писательское благополучие испарилось, как дым.

Стоя на дорожке перед Институтом Гиппократа, он вдруг понял, что вел себя не как писатель, а как самый заурядный фокусник, уличный актер, маг. Повел ли бы себя так Теккерей? Никогда. Никогда. А он стал Джеремией Ститчем, Билли Биттоном, принимающим шесть пенсов от лакеев на Блек-Фрайер-роуд. Он был Тоби Отсом, сыном Джона Отса, известного мошенника.

Он сначала прошелся по набережной, вдыхая свежий соленый воздух, дувший прямо в лицо, но вскоре повернул назад и вернулся в гостиницу, где кто-то, не по сезону, разжег в его маленьком номере камин. Тобиас принялся чистить себя, чтобы быть таким, каким ему не удалось показать себя в этот вечер. Он закрыл глаза, лицо его скривилось в гримасе. Нет, он не будет вульгарен, он не шут. Взяв снова перо в руку, он решил, что теперь будет творить только во благо.

Глава 36

Тобиас, вернувшись на Лембс-Кондуит-стрит, был полон ожиданий, каким будет предстоящее утро вообще и в деталях в частности. Поскольку была суббота, он знал, что жена с сыном, как обычно, будут у ее матери, где останутся до полуденного сна ребенка. У миссис Джонс на кухне уже бурлил на плите большой котел с водой, и через десять минут он смоет всю грязь и копоть со своего усталого от поездки тела. В половине одиннадцатого он досуха вытрется полотенцем и без четверти одиннадцать сделает гимнастику. Затем наденет свой длинный шелковый халат, и когда часы в холле пробьют ровно одиннадцать, он глянет в окно гостиной и проводит взглядом миссис Джонс, с корзинкой в руках отправившуюся за покупками. Тогда он запрет дверь заднего крыльца, задвинет засов кухонной двери и, поднявшись наверх, закроет дверь парадного крыльца. В опустевшем доме останутся только он да Лиззи Уоринер, ждущая его в своей спальне.

Поворачивая ключ в парадной двери дома № 44 по Лембс-Кондуит-стрит, он думал о своей свояченице, а еще больше о том, как будет расстегивать крохотный замочек драгоценного ожерелья на ее шее.

Каково же было его разочарование, когда, проходя через холл и заглянув в открытую дверь гостиной, он увидел того самого вышедшего в отставку бакалейщика, которого с таким юмором описывал вчера гостям на званом ужине. Тот сидел, непривычно выпрямив спину, на красном диване у камина.

Отс поставил свой саквояж рядом с вешалкой и, собрав почту, накопившуюся за его короткое отсутствие, подошел к гостю, небрежно похлопывая конвертами по руке, чтобы скрыть свое раздражение, хотя этим достиг лишь обратного эффекта.

— Вы должны простить меня, сэр, — произнес Перси Бакл, вставая с дивана. — Но я чувствовал, что должен сказать вам об этом, прежде чем решусь это сделать.

— О чем вы, мистер Бакл?

— Я уверен, что виноват только я один и никто другой.

— Мистер Бакл, что случилось, ради Бога?

— Я пришел поговорить, — начал мистер Бакл в сильнейшем волнении, ибо на его лице появились явные его признаки: красные пятна величиной с флорин, как на одной щеке, так и на другой, — о нашем Джеке Мэггсе. Если говорить правду и напрямик, то он просто потерял рассудок.

— Успокойтесь, мистер Бакл. Если он сумасшедший, то, я уверен, что не вы его таким сделали.

— Он все знает.

— Сидите. Хорошо, я тоже сяду. Извините, мистер Бакл, у меня неотложное дело. Поэтому мы постараемся решить все, как можно быстрее.

— Сейчас, сэр?

— Сейчас.

Мистер Бакл говорил так тихо, что порядком уставшему Тобиасу пришлось напрячь свой слух.

— Он знает, что мы видели его шрамы.

— Очень хорошо, — сказал Тобиас. — Ничего страшного в этом нет.

— Он действительно беглый каторжник, сэр, и поэтому думает, что это очень плохо для него. Он считает, что ему грозит смертельная опасность.

— Я дал ему слово и буду молчать. Скажите ему об этом.

— Да, сэр, — неуверенно ответил Перси Бакл, теребя края котиковой шапки, лежавшей у него на коленях.

— Итак, — быстро продолжил Тобиас, — и это все?

— И да, и нет, сэр. Теперь как быть с горничной при кухне. Она тоже знает этот секрет.

— Горничная знает, что он беглый каторжник?

Перси Бакл мучительно сжал руки.

— Вы рассказали это горничной?

— Не все, мистер Отс.

— А она рассказала ему, — спросил Тобиас, повышая голос, — что вы и я видели, когда он снял рубашку?

— У нее не было дурных намерений, — почти неслышно прошептал Перси Бакл.

— Хорошо, — продолжил Тобиас. — И это расстроило вашего Мэггса?

— Я бы не сказал, что расстроило, — перебил его мистер Бакл.

— А что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что он в ярости.

— Из-за меня. Не так ли?

— Он сделал горничную заложницей, сэр.

— Горничную?

— Он запер ее в моем кабинете, сэр. Чтобы она не делилась сплетнями с остальной прислугой, но, Бог его знает, как он там с ней обращается.

Тобиас Отс в этот момент увидел свою свояченицу. Она стояла в дверях в длинной белой ночной рубашке из муслина. Она улыбалась.

— О, вы дома, мистер Отс?

— Да, как видите, мисс Уоринер. — Он чуть приподнялся на диване.

— Вы не забываете смотреть на часы?

— Конечно, нет. Я скоро освобожусь.

— Да, конечно, поскорее. Улыбнувшись, она ушла.

— Итак, мистер Бакл?

— Он взял мою шпагу, сэр, — продолжил Перси Бакл, — и приставил ее к моему горлу. — Маленький мистер Бакл, оттянув ворот сорочки, показал красную царапину на своей птичьей шее.

Тобиас Отс смотрел на бакалейщика и презирал его за сломанные зубы и двусмысленную улыбку.

— Мистер Бакл, — поднялся он с дивана, — мы все это хорошенько обсудим сегодня же после полудня.

— Он уверен, что горничная расскажет все остальной прислуге, — мистеру Спинксу, миссис Хавстерс, мисс Мотт. Он приказал мне не выпускать их из дома.

Тобиас тяжело вздохнул и снова сел.

— И вы сделали, как он сказал?

— Миссис Хавстерс завтра хочет навестить своего брата и поднимет немалый шум, если кто-то помешает ей уйти. Я попробовал объяснить это мистеру Мэггсу. Не могу же я посадить ее в клетку. Но когда я сказал ему это, он пришел в дикую ярость, именно тогда он ранил меня в шею. А вот с горничной теперь он глаз не спустит. Она будет сидеть взаперти с утра и… — Он беспомощно умолк и отвернулся.

— Ради Бога, мистер Бакл, пожалуйста, не плачьте.

— Простите, сэр. Я не хотел беспокоить вас, но подумал, что лучше рассказать вам все до того, как я пойду на Боу-стрит[15].

— Боу-стрит? Но вы укрывали в своем доме беглого каторжника! Вы не можете идти на Боу-стрит. Вы с ума сошли?

— Тогда сами вызовите полицию.

— Нет, нет, мистер Бакл. Теперь уже поздно это делать.

Перси Бакл замотал головой, как лошадь, которая не хочет, чтобы ее взнуздали.

— Тогда заберите его, сэр, — закричал в отчаянии старик. — Пожалуйста, приходите и заберите его к себе, в ваш дом.

— Вы сами настаивали, чтобы он остался у вас, — сурово напомнил ему Тобиас.

— Вы не можете заставить меня, — сопротивлялся Перси Бакл.

— Скажите мне, — ухмыляясь, спросил Тобиас. — Вам когда-нибудь посвящали книги, мистер Бакл? Кто-нибудь?

— Какая связь между этим и, скажем, ценой на яйца?

— Мистер Бакл, пожалуйста, успокойтесь. А что, если вы вернетесь к мистеру Мэггсу и скажете ему, что я лично гарантирую ему полное молчание в четырех стенах?

— Он не поверит мне.

— Скажите ему, что отныне в вашем доме вводится карантин, и ни единая живая душа не войдет в него и не выйдет. Разве это не обрадует его?

— Вы запрете мою экономку? Моего дворецкого? Сэр, прошу прощения, от этого все станет еще хуже!

Тобиас пока еще не знал, как он это сделает, но был глубоко уверен, что ему удастся.

— Если вы передадите ему то, что я вам сказал, тогда на книге, которую я сейчас пишу, в один прекрасный день будет стоять ваше имя.

Мистер Бакл ответил не сразу.

— Мое имя?

— Да.

— Где?

— Где? — необдуманно переспросил Тобиас. — Вы собираетесь торговаться со мной, сэр?

— А почему бы мне не поторговаться с вами? — с дрожью в голосе от обиды возразил бакалейщик. — Вы заставили меня нарушить закон.

— Ваше имя будет на обложке, над названием книги, — объяснил Тобиас Отс, снизив тон. — Я напишу так: «Моему другу Перси Баклу, Литератору и Покровителю искусств, без чьей помощи эта книга никогда бы не была написана». Ну, как? Правда, красиво?

— Когда меня крестили, то назвали Персивалем.

— Да, да, Персиваль. — Тобиас положил руку на костлявый локоть бакалейщика. — Я зайду к вам вечером. Вы к тому времени все ему расскажете. А текст посвящения я напишу и дам вам, чтобы вы заранее ознакомились с ним. Потом мы вместе все обсудим.

Перси Бакл позволил ему проводить себя сначала до двери гостиной, а затем хозяин заботливо помог гостю спуститься по ступеням парадной лестницы на тротуар.

Наконец Тобиас Отс тихо запер за ним дверь на засов. Наведавшись в кухню и убедившись, что миссис Джонс еще не вернулась, Тобиас снова запер дверь кухни и поспешил наверх к Лиззи.

Глава 37

Мистер Бакл не расстался с привычками и манерами мелкого торговца. Обычно он был скромен и порой даже подобострастен. Теперь же, узнав о том, что Мэггс не только заточил в темницу Мерси, его «Доброго собеседника», но и завладел его письменным столом, он не на шутку разгневался. Негодование подогревалось еще и тем, что он не мог выразить его из-за запрета на любой вид общения с прислугой.

Он внимательно присматривался к Мерси, ища каких-либо следов насилия, и хотя ничего не обнаружил, все же не успокоился.

— Садитесь на оттоманку, — предложила ему Мерси.

— Я постою, большое спасибо.

Мерси отложила вязание.

— Я не устала.

— Сидите, — строго приказал ей мистер Бакл.

А потом, сложив свои грубые рабочие руки на груди, он прислонился к стене и стал ждать обещанного визита Тобиаса Отса.

Вскоре, слава Богу, послышался звонок у парадной двери, а затем голоса и шаги Констебла по лестнице. Когда шаги приблизились, Перси Бакл тоже сделал несколько нетерпеливых шагов к двери кабинета, но был грубо отодвинут в сторону Джеком Мэггсом, который первым заговорил с вошедшим лакеем, а ему, Перси Баклу, хозяину дома, пришлось молча созерцать взмокшую спину вора-грубияна. Мэггс, узнав, что в дом пожаловал доктор, чертыхнулся и, вернувшись к хозяйскому столу, самому хрупкому предмету мебели в кабинете, беспощадно ударил по нему кулаком.

Мистер Бакл понял, что ему остается делать вид, будто этой безобразной выходки просто не было в его доме.

— Это доктор Крон? — спросил он у лакея.

— Нет, сэр, — ответил Констебл и, как положено опытному лакею, сделал вид, будто не замечает накаленной атмосферы в комнате. — Это не доктор Крон. Джентльмен говорит странно, а имя его я не расслышал.

— Тогда скажите, что меня нет дома…

— Примите его, сэр, — вмешался Джек Мэггс. — Никто не должен думать, что между нами что-то произошло.

— Принять его! — Голос мистера Бакла поднялся до визгливого крика. — Вы впадаете в панику, стоит кому-нибудь из нас сказать другому хотя бы единое слово. Чего ради я должен кого-то принимать?

Мэггс, игнорируя мистера Бакла, обратился прямо к Констеблу:

— Вы войдете сюда вместе с ним. Проследите, чтобы никто не нарушил наших планов.

— Констебл останется с Мерси? — предположил мистер Бакл.

— Идите вместе с вашим хозяином, — продолжал распоряжаться Мэггс, обращаясь к Констеблу. — О Джеке Мэггсе никто не должен упоминать.

Мерси Ларкин делала вид, будто ей безразличны эти раздраженные пререкания, однако от мистера Бакла не ускользнуло ее притворное безразличие и то, что она пыталась скрыть его чрезмерным вниманием к своему рукоделию. Мистер Бакл понял, что ей стыдно за него. Рассерженный и униженный, он покинул комнату вместе с Констеблом.

Гость оказался весьма странной личностью: тучный, в камзоле эпохи Регентства, он стоял спиной к холодному камину, широко расставив ноги и прижав к животу большой саквояж.

Мистер Бакл направился к нему с протянутой для пожатия рукой.

— Перси Бакл, эсквайр, к вашим услугам, — представился он.

— Отпустите его.

— Простите, сэр?

— Лакея. Пусть уходит.

— Возможно, он понадобится…

— Пусть уходит. Вон! Вон!.. — Доктор повысил голос и тут же замахал руками, требуя тишины. Констебл осторожно широкими шагами, как диковинная длинноногая болотная птица, попятился назад.

— Эй, послушайте, — не выдержал Перси Бакл, которому надоело, что его все время отодвигают в сторону. — Я с болью воспринимаю то, что происходит в моем доме.

— С болью? — Доктор ткнул мистера Бакла в бок своим коротким квадратным пальцем. — Я сделаю вас по-настоящему больным, сэр. На улице Грэйт-Куин-стрит эпидемия, а я здесь, чтобы принять экстренные меры и помочь вам всем избежать катастрофы.

Глава 38

Вскоре Эдвард Констебл был снова вызван в гостиную. Теперь в ней горели всего две свечи вместо шести. Они стояли в дальнем конце комнаты возле зашторенного окна, и в гостиной было так сумеречно, что лакей едва разглядел гостя. Затем из глубины хозяйского кресла раздался незнакомый чих.

— А, вот где вы. Принесите мне хороший кусок чеширского сыра и стакан портвейна.

— Я не уверен, сэр, что у нас есть чеширский сыр. — От мерцающих свечей лицо гостя казалось гладким, как у восковой фигуры. — Но, кажется, есть очень хороший «глостер».

— Это ваш единственный лакей, мистер Белт?

— Бакл, сэр, — поправил гостя хозяин, встав со стула, стоявшего рядом с креслом.

— О, пожалуйста, не стойте перед ним. Мистер Бакл, у вас один лакей? Сядьте, сядьте, мистер Бакл.

— Нет, у меня два лакея.

— Тогда пришлите мне второго, — сердито выкрикнул доктор. — Этот мне совсем не нравится.

— О нет. Не стоит заходить так далеко.

— Пришлите его мне. Я все равно должен видеть их всех.

Констебл, уже стоявший минут пятнадцать, приложив ухо к двери, тут же позвал мистера Мэггса занять его место в гостиной, хотя сам не понимал, для чего это доктору понадобилось.

— Что-то здесь не так, — заметила Мерси. — Если ты при нем, Эдди, зачем ему еще мистер Мэггс?

— Он из тех, кого называют: «господа с причудами». Богат, да не отесан.

Мэггс повернулся к Констеблю:

— Выгляните-ка на улицу.

— Зачем? Чего я там не видел?

— На улицу, черт побери! Может, там кто-нибудь болтается неспроста.

— Вас не слишком обременит… — Констебл чувствовал, как у него перехватило горло от волнения, — …закончить вашу просьбу таким словом, как «пожалуйста»?

Беглый каторжник посмотрел на лакея тяжелым, но понимающим взглядом.

— Пожалуйста, — промолвил он.

Констебл, готовившийся увидеть на лице Мэггса иронию или насмешку, не увидев их, тут же молча вышел под мелкий ночной дождик, чтобы увидеть проститутку с плетеной кошелкой и мальчишку с фонарем, сторожившего чью-то лошадь. Вернувшись в дом, Констебл так же неслышно на цыпочках поднялся по лестнице, минуя гостиную. Он встретил на лестничной площадке Джека Мэггса, который прятал в свой высокий башмак грубой работы нож.

Когда Констебл рассказывал ему, что он видел на улице, Мэггс, стиснув зубы и спрятав глаза под нахмуренными бровями, внимательно выслушал его.

— Очень хорошо, — коротко сказал он и вернулся в кабинет хозяина. Здесь он вынул из ящика стола листы писчей бумаги, а затем, свернув их в трубку и перевязав тесьмой, сунул во внутренний карман камзола.

— Если делать, — промолвил он, — так побыстрее.

Мерси взмолилась не запирать ее в кабинете. Она крестилась и, поплевывая себе на ладони, поклялась, что не выдаст его.

В конце концов оба лакея поспешили вниз по лестнице, прыгая через две ступени, забыв запереть Мерси в комнате хозяина. Когда они опять оказались в темной гостиной, Констебл с трудом справился со своим сердцем, так отчаянно оно колотилось. Он сразу различил во тьме бесформенную фигуру доктора, напоминавшую спутанный клубок шерсти. Он поднялся с кресла и сразу же протянул руку к Мэггсу. В руке что-то блеснуло.

— Покажите ваш язык.

— Зачем я должен это делать, сэр?

Доктор высоко поднял в воздух какой-то предмет из серебристого металла.

— Затем, — громко сказал он, — что в доме зараза. Мэггс схватил доктора за руку и так дернул ее вниз, что тот вскрикнул от боли. Металлический предмет со звоном упал на пол.

— Джек Мэггс! — вскричал Бакл, испуганно метнувшись к ним. — Джек Мэггс, я приказываю!..

Что он собирался приказать, так и осталось неизвестным, потому что Мэггс уже тащил доктора, похожего на какое-то большое с раздутым туловищем насекомое, куда-то в угол.

— Господи спаси! — закричал в панике доктор. Мэггс, схватив доктора за руку своей покалеченной левой рукой, правой прихватил две оставшиеся свечи. Наконец он опустил доктора на пол.

— Ты чертов верблюд! Я готов тебе глотку разорвать!

— Прекратите сейчас же! — взвизгнул Перси Бакл. — Ведь это мистер Отс!

Констебл, не поняв, невольно оглянулся на дверь, — там никого не было.

Мэггс приблизил свечу к лицу гостя и увидел толстый слой грима и пудры. Стоявший на коленях Тобиас Отс смотрел на огонь свечи широко открытыми от испуга глазами.

— Узнаю его проделки, — злобно проворчал Мэггс.

— Дослушайте меня, добрый человек, — торопливо остановил его Перси Бакл, и, поскольку Мэггс все еще не выпускал из рук свою жертву, тихонько что-то шепнул ему на ухо.

Глава 39

Джек Мэггс проводил доктора в кухню, где стал свидетелем, как доктор учил всех должным образом мыть руки. «Сэр Спенсер Спенс» заставил каждого из прислуги, а затем и их хозяина проделать эту процедуру, никому не сделав поблажки. Когда мистер Спинкс попробовал было отказаться, доктор обрушился на него с такой злобной бранью, что ввел старика в дрожь.

Наконец, когда руки бедняги дворецкого были вымыты, насухо вытерты и вполне отвечали требованиям доктора, он поставил на кухонный стол большой черный саквояж и, открыв его, вынул продолговатый предмет, завернутый в черный бархат. Это оказался зловещего вида нож с зазубренным лезвием.

— О Господи, — охнула мисс Мотт.

Затем доктор извлек второй предмет из своего саквояжа — тоже продолговатый, но с длинным острым концом, похожим на штопор. Он хвастливо поиграл им, говоря что-то об «органах внутренней секреции», а потом сказал, что этот инструмент меняет свою форму и цвет, если человек заражен. Он тогда разбухает и становится похожим на голубой шар. Доктор размахивал им, словно хотел тут же его испробовать. Наконец, к облегчению всех присутствующих, ужасные инструменты были снова упрятаны в саквояж.

Но на этом мучения прислуги не закончились, ибо доктор заявил, что теперь он осмотрит каждого из них отдельно.

И хотя тяжелые шторы алькова в кухне были плотно задернуты, все, что происходило за ними, было слышно в кухне. Первой вошла в альков миссис Хавстерс, за нею последовал старый дворецкий; каждая жертва послушно кашляла, отхаркивалась и сплевывала в серебряную плошку. Все выходили с потупленным взором и красными пятнам смущения на щеках.

Джек Мэггс вошел последним. В тесном маленьком алькове наедине с Тобиасом Отсом он вновь ощутил силу воздействия этой личности: она оказалась куда большей, чем он подозревал. Этот доктор с кривой улыбкой на слишком алых губах и бесовским блеском в глазах казался теперь неправдоподобным, странным и даже комичным, но он все же существовал, вызванный к жизни искрой злой и магической фантазии своего создателя. Суетливый маленький писатель исчез. Его место занял демон с горящими глазами: это существо схватило Мэггса за подбородок своими сухими квадратными ладонями и попыталось заставить его раскрыть рот, чтобы сунуть туда некое подобие металлической ложки.

Когда Джек перехватил его руку, дьявольское отродье не сдалось. Вопросительно вскинув темные брови и придвинув поближе к лицу Джека свой маленький нежный рот, оно насмешливо прошелестело ему в ухо:

— На виселицу захотелось?

Выглянув из-за шторы, Джек увидел в кухне то, что и ожидал увидеть: все сплетники были в сборе и смотрели на него.

— Сплюньте, — приказал доктор и сунул ему ложку в рот.

Пять минут спустя дом был объявлен на карантине. Благодаря диагнозу «больное горло», Джек Мэггс добился того, чего хотел: каналы сплетен перекрыты. Постаравшись обезопасить свою территорию, беглый каторжник особым чутьем почуял, что стал пленником того, что сильнее его и выше его понимания.

Глава 40

Как только «сэр Спенсер Спенс» покинул дом, Мэггс спустился в подвал, где отыскал заржавевший молоток и коробку гвоздей.

Первый гвоздь он вбил над замком парадной двери. Он вбил его глубоко, под углом, так, что он вошел в дубовую раму. С каждым ударом молотка ему становилось легче.

— Мой дом, — воскликнул с болью мистер Бакл, неожиданно появившийся у него за спиной.

Мэггс вбил второй гвоздь на три дюйма ниже замка.

— Так велел доктор.

— Он ничего подобного не говорил. Прекратите! Вы не имеете права разрушать мой дом.

Мэггс, встав на цыпочки, прилаживал третий гвоздь над дверной рамой.

— Вы расколете раму!

Но Мэггс вбил гвоздь. Затем он повернул ручку двери и потянул ее на себя.

— Вот это я называю карантином.

— Посмотрите, что вы наделали! Сколько трещин. Сейчас же прекратите, я приказываю. Это не карантин. Мистер Отс ничего подобного не замышлял.

Мэггс уже пересек гостиную. Он отдернул тяжелые шторы на окне и постоял перед ним какое-то время, глядя в лицо ночи, а потом, опустив шторы, один за другим забил в раму девять гвоздей.

— Вы неправильно поняли его, — бесполезно уговаривал его хозяин. — Я сейчас принесу словарь. Не трогайте мои окна, пока я не принесу книгу. Я приказываю!

Но Джек Мэггс уже не был чьим-то слугой. Принеся из столовой стул и держа во рту торчащие шестидюймовые гвозди, он принялся одно за другим заколачивать три окна в гостиной — бах! бах! бах!

— Вот, — вновь вошел в комнату Перси Бакл с открытым словарем в руках. — Здесь нет ни слова о гвоздях во время карантина.

Но в гостиной окна были уже заколочены, шторы опущены и прибиты сверху и снизу. Мэггс перенес стул в столовую и зажег там свечи.

Перси Бакл положил словарь на обеденный стол.

— Это мой дом, — опять повторил он.

Но Джек Мэггс уже двинулся в следующую комнату.

Глава 41

Когда дом был наконец обезопасен, Джек отнес молоток и гвозди в подвал на их обычное место. Это помещение — владение экономки миссис Хавстерс представляло собой затхлый лабиринт закоулков, углов, входов и выходов из-за гор сваленного здесь старого хлама: канатов, кусков декораций, театральных костюмов, которые остались еще со времен театра покойного мистера Квентина. Не успел Джек осмотреться в подвале, как услышал, что наверху открылась дверь, и чья-то освещенная свечой тень стала спускаться вниз. Тихий голос горничной позвал его.

— Я здесь, — недовольно проворчал он и поднял лампу.

Они встретились не без смущения возле старинных костюмов: бальных платьев, чьи пышные кисейные рукава были покрыты плесенью.

— Вы заколотили окно моей спальни, — сказала Мерси медленно и каким-то сонным голосом.

Он признался, что действительно был в ее комнате и сделал все, что требовалось.

— А почему вы не сделали этого в комнате миссис Хавстерс?

Неужели она плакала? В темноте он успел разглядеть ее распухшую верхнюю губу.

— Думаете, она поднимет шум на весь квартал? — насмешливо спросил он.

— Я уверена, что вы знаете, что она слегла от этой эпидемии.

Джек не знал этого. Вонь и грязь подземелья обострили его чувственность, пробуждая жизненные инстинкты; и сейчас, вдыхая этот запах, он на мгновение познал то лучшее, чем когда-то дорожил.

— Конечно, — болтала Мерси, — это не эпидемия, что бы там ни говорил этот доктор. Это гипнотические флюиды, вы сами это знаете. Бедная старая корова заглотнула свою долю.

Мэггс вопросительно поднял бровь.

— О, вы меня считали невежественной? — воскликнула Мерси.

— Нет, не считал.

— Так вот, к вашему сведению, сэр, мы с мистером Констеблом на Рождество были в концерте на Уиндмилл-стрит. Там выступала леди, она пела и танцевала, а потом вся вдруг затряслась. А произошло это от магнитных флюидов. То же самое делал с вами доктор, когда разводил руками. Да, то же самое. Так он заговаривал вашу боль. Думаете, я не знаю, что здесь происходит?

— Какое это имеет отношение к миссис Хавстерс?

— Вы думаете, я не знаю, что тут нет никакого доктора? Это мистер Отс с напудренной головой.

— А другие знают, что это мистер Отс? — спросил он тихо.

Мерси, погасив свою свечу, опустила ее в карман передника.

— Они не узнают даже собственный нос во время чиха.

— Но вы им сказали?

— Нет еще.

— Тогда пойдемте со мной. — Джек взял ее за руку.

— Нет! Отпустите меня! — Она вырвала руку и отшатнулась.

— Черт побери! — рассердился он и схватил ее за талию так неожиданно, что у нее слетел чепец с головы. Ее волосы задели его лицо, обдав легким запахом сажи.

— Я не разрешу себя запереть.

— Черт побери, позволите, и еще как!

Она была быстрой и ловкой, но он крепко держал ее, и, позволив вовсю брыкаться, понес ее по каменным ступеням на первый этаж. Старая лампа, которую он держал в изуродованной руке, опасно болталась, касаясь юбок Мерси.

В этот час коридор был пуст, и Мэггс опустил ее на пол. Они стояли, глядя друг на друга и тяжело дыша.

— Можете запереть меня, — не выдержала она, — мне все равно!

— Хорошо.

Мерси тряхнула головой и убрала волосы с глаз.

— Мне все равно.

— Хорошо.

— Заприте меня на всю ночь.

В молчаливом согласии они поднялись по лестнице. Под дверью спальни хозяина виднелась полоска света. По задней лестнице они поднялись на чердак. Черная юбка Мерси трижды обвилась вокруг колена Мэггса. Он остро ощущал это, и ему казалось, что Мерси, несмотря на одежду, уже основательно познакомилась с его коленом. Когда она переступила порог своей комнаты, он, не колеблясь, шагнул за ней.

Это была премиленькая комнатка, которую она обустроила для себя по своему вкусу, с обилием вышитых подушечек и красивым портретом девушки в рамочке: она сидела возле ветряной мельницы, держа на коленях тряпичную куклу.

— Сколько вам лет?

— У леди не спрашивают возраст.

Он передал ей лампу, и Мерси, приподнявшись на цыпочках, повысила ее на крюк, свисавший с потолка. Пока она занималась этим, Мэггс успел вынуть ключ из замка ее двери. Услышав скрежет металла, она быстро обернулась.

— Не надо!

Но Мэггс уже вышел за порог.

— Доброй ночи, — сказал он и быстро, словно боясь передумать, повернул ключ в замке.

Минуту спустя он уже был на крыше, унося с собой в соседний опустевший дом всю сумятицу пережитых эмоций. Здесь же он вновь принялся писать страницу за страницей, доверяя бумаге свою тайную историю: «Дорогой мальчик…»

В шесть утра он снова пересек скользкую крышу и вернулся в дом мистера Бакла. Открыв дверь комнатки горничной, он застал ее уже одетой и ожидавшей его.

Глава 42

Мерси Ларкин прибегла к помощи средств, знакомых «нянькам-горничным»: она пощипала щеки, чтобы порозовели, тихонько «охая» и «ухая», похлопала их ладонями. Этому косметическому приему она научилась у матери, которая энергично проделывала это, до того как решилась впервые вывести дочь на Хаймаркет.

Потом, ожидая, когда откроется запертая дверь, Мерси позаботилась о нижней губе. У нее не было зеркала, чтобы подправить недостатки, но покалывание в губах и пощипывание кожи на лице подсказывали ей, что она достигла нужной цели. Тогда она, наконец, уселась на трехногую табуретку и, сложив руки на коленях, принялась ждать. Ее лицо, обращенное к двери, чуть опухшее, со следами легких царапин, бывало, всегда приводило в любовное волнение мистера Бакла.

Когда дверь наконец открылась, она, казалось бы, должна была отшатнуться, увидев перед собой Джека Мэггса в таком виде: небритого, с красными глазами, с волосами в недопустимом беспорядке.

— Вы собираетесь теперь запереть меня в кабинете мистера Бакла? — Не дожидаясь, что он скажет, спросила она.

Но вместо ответа он просто открыл дверь, пропуская ее первой. Минуя полуоткрытую дверь хозяйской спальни, Мерси почувствовала, как привычно зачесались губы — признак того, что ее ждет поцелуй.

Они с Мэггсом вместе спустились в кухню. Тут Мерси сразу же почувствовала на себе оценивающий взгляд голубых глаз миссис Хавстерс. Неужели она перестаралась и чересчур нащипала щеки? Экономка открыла было рот, чтобы отчитать ее, но всего лишь глубоко вздохнула и опустила на руки обвитую косой голову.

В полной тишине Мерси надела передник и взяла у мисс Мотт сковороду с рыбой, повернувшись к ней так, чтобы кухарка не разглядела ее распухшие губы.

Мгновение спустя она увидела мисс Мотт, сидевшую за столом. Такого с кухаркой никогда не случалось, даже когда она пила чай. Прошло какое-то время, прежде чем Мерси наконец сообразила, что никому здесь нет дела до ее губ и любовных ожиданий. Все здесь были больны: мисс Мотт, миссис Хавстерс, мистер Спинкс.

Намазывая хлеб маслом для тостов, она слышала кашель старого дворецкого. Она прислушивалась к хрипам и бульканьям магнетических флюидов в его груди. В дом проникла инфекция, в этом не было сомнений.

Быстро позавтракав сама, Мерси отправилась в столовую готовить завтрак хозяину.

Не прошло и минуты, как в столовой появился Джек Мэггс; не поворачиваясь, она чувствовала спиной его взгляд. Зная, что хозяин может войти в любую минуту, она молила Бога, чтобы ничего плохого не случилось. Торопливо накрыв на стол, она позволила Джеку Мэггсу отвести ее в хозяйский кабинет, в котором они с ним провели вчера весь день.

Здесь она с волнением повернулась к нему. В горле у нее пересохло, сердце учащенно билось.

Она уловила неуверенность в его темных глазах и ожидала, что он улыбнется, но он прошел мимо нее прямо к столу. Разочарованная, Мерси смотрела, как он перебирает в ящике хозяйского стола новые гусиные перья.

— Ему не понравится, что вы это делаете, — не выдержала она.

Джек Мэггс лишь подмигнул ей. Срезав верхушки перьев, он почистил их и сделал шесть быстрых надрезов. Приготовив таким образом новое перо, он сел за работу.

— Это что-то, должно быть, очень важное.

— Да, это так.

— К закадычному другу, конечно.

— Надеюсь.

Так, несмотря на ее надежды и старание, он оставил ее одну на оттоманке. Остается только вязать и ждать, что будет дальше. Время от времени она тайком прихорашивалась, но уже мало надеялась на результат.

Утро прошло в молчании, и Мерси оставалось лишь удивляться той одержимости, с которой бегала по бумаге эта странная рука. Хотя однажды, в самом начале, рука Мэггса неожиданно остановилась. Где-то в холле скрипнула половица. Мэггс приложил палец к губам и, осторожно отложив перо, подошел к двери.

Тогда-то она и увидела его кинжал. Вообще-то она никогда раньше не видела кинжала в руке человека. Он показался ей одновременно пугающе странным и совершенно знакомым — уродливое темное лезвие с загнутым острием. Его вид должен был бы отпугнуть ее от Мэггса, но этого не случилось, наоборот, она любовалась, какими изящными были его крадущиеся шаги, когда он приближался к двери.

За дверью на лестничной площадке вдруг кто-то застонал, а когда Джек дернул за ручку и дверь отворилась, послышался глухой стук, будто что-то упало на пол. Мерси вскочила и тоже выбежала вслед за Мэггсом.

— Какого черта! — рассердился он и втолкнул ее обратно в комнату, однако Мерси успела увидеть на полу распростертое тело мистера Спинкса.

Ключ щелкнул в замке, и она снова оказалась одна в комнате. Ей оставалось только прислушиваться к тяжелым медленным шагам Мэггса, спускавшегося по лестнице вниз в помещение прислуги.

Тогда она вспомнила, что он оставил на столе свое недописанное секретное письмо.

Глава 43

У Сайласа и Ма Бриттен (писал Джек) была одна чрезвычайно смелая задумка: серия хорошо продуманных краж: даже без прикосновения к вещам. Как только они научат Софину и меня действовать на уровне искусства, обещал Сайлас, кража для нас станет похожей на охоту с хорьками-ищейками, только не будет необходимости носить с собой клетку для них.

С его точки зрения, это будет неплохой бросок вперед. Прежде всего ваш покорный слуга влезает в дымоход, — а я к тому времени умел это делать так же легко и быстро, как спрыгнуть с кровати, — и зажигает свечу, а затем осматривает все замки на буфетах и горках. Если необходимо, я открываю дверь в кухню и свистком вызываю взломщика, здоровенного придурка, бывшего боксера, по имени Вексхолл, получившего в свое время слишком много ударов по голове. Ему же надо сделать сущий пустяк — взломать замки и поскорее исчезнуть с глаз долой; за это он получит свои шесть пенсов серебром. А затем приходит очередь Софины, она входит в дом с маленьким букетиком цветов в руке, — я и сам не знаю, для чего это, — в премиленькой шляпке. Именно ей доверялось отобрать самую дорогую серебряную посуду, я же, ее черномазый помощник, должен был упаковать нашу добычу в мешок с сажей. Мы с Софиной, счастливые восьмилетки, всегда работаем вместе и при этом без умолку болтаем.

Сайлас тем временем договаривался со старым мусорщиком мистером Фиггсом о доставке мешка, который я всегда оставлял для него за дверью. Сайлас говорил мне, что мистер Фиггс уверен, будто он таскает мусор и золу, и был рад таскать их к себе на свалку в Уэппинг, получая за это по пенни за мешок. Возможно, это была ложь, но тогда я верил этому.

Летом 1801 года нам удалось выполнить двадцать таких «заданий». Дела наши шли настолько хорошо, что до того, как в лондонских особняках стали разжигать камины ежедневно, мы успели покинуть наш гнилой маленький дворик у Лондонского моста и переселиться вместе с Сайласом и Софиной в Айлингтон. Мы сняли весь этаж над табачной лавкой на Верхней улице, и здесь Ма Бриттен продолжала свою деятельность так же успешно, как всегда, изготовляя чудодейственные «колбаски» и помогая своим клиенткам. Если раньше она врачевала в отгороженном занавеской закутке у печки, то теперь пользовала их в небольшой комнатке в дальнем конце дома.

Никто из нас больше не промышлял на бойнях в Смитфилде. Ма Бриттен, дав записку и полкроны на расходы, посылала меня в лавку приличного мясника, где краснолицые парни, каждого из которых звали мистером Айресом, завертывали мне в бумагу несколько отбивных из молодого барашка или кусок печенки.

Моя жизнь стала намного лучше. Я ел много мяса с тушеным картофелем. Том редко бывал здесь, но приходя, больно выкручивал мне руки или другим образом причинял мне боль. Если нам не разрешали играть с приличными детьми, Софина и я никогда не скучали вдвоем. Сайлас, надо отдать ему должное, часто водил нас в парк, где мы играли в прятки, серсо или прыгали через обруч.

Увы, жизнь Тома не была такой веселой, он тосковал по дому. Каждое воскресенье на рассвете он покидал дом своего мастера и направлялся в Айлингтон еще до того, как зазвонят колокола к заутрине. Я просыпался от громкого стука его больших башмаков по лестнице. Попав в наш новый дом, он тут же шел в комнату матери, залезал к ней в кровать и начинал плакаться.

Том не любил ни Сайласа, ни Софину. Мне как бы повезло от этого, потому что он перестал ненавидеть меня. Теперь я был его приятелем и в свои воскресные визиты он старался все время проводить со мной, делясь секретами, надеждами и планами.

В одно сентябрьское утро, когда я не успел еще озябнуть после теплой постели, он потащил меня в Сент-Джеймс-парк. Здесь он купил мне стакан молока у лотка с коровами, где всегда продавали парное молоко; возле него всегда было много девушек-служанок, которым кто-то сказал, что нет ничего лучше для цвета лица, чем стакан молока. Но Тому было не до девушек.

Он заботился обо мне. Все время следил за мной. С его длинного костлявого лица не сходила настороженность и недовольство.

— Сайлас покупает тебе молоко?

По правде говоря, Сайлас часто угощал нас с Софиной молоком, но я знал, что мне надо отрицать это.

— Этот злодей держит вас в черном теле, — заявлял решительно Том. — Он использует вас, забирает у вас все деньги и даже стакан молока не купит.

Я пробовал было возразить и сказал, что он многому меня научил.

— Нам совсем не нужно, чтобы посторонние люди ночевали в нашем доме, — проворчал Том в ответ.

Я сначала подумал, что он говорит об одной из клиенток Ма Бриттен, которую всю ночь рвало в маленькой комнатушке в конце дома, и согласился с ним, сказав, что мне тоже это не нравится.

— Нам надо спустить его с лестницы, — продолжал Том, — вместе с его латинскими книгами.

— Кого?

— Сайласа, дурная твоя голова, о ком мы еще говорим?

Я напомнил Тому, что это Сайлас устроил нам такую хорошую новую жизнь, без него мы бы по-прежнему жили в одной комнатенке на Пэппер-Элли-стэйрс.

— Зато мы были там счастливы, — упорствовал Том, — до тех пор, пока он не появился и не сунул свой длинный красный нос в нашу жизнь. Ты и я, и Ма, у нас были хорошие денечки. У нас не было этого свинячьего храпа по ночам.

— И все же, Том…

— И все же мы должны избавиться от него.

— Софина моя подружка.

— Я никогда ничего не говорил против нее, — ответил Том. — Если хочешь знать мое мнение о ней, то она просто глупая коза, но я не собираюсь ссориться с ней. А вот от него мы должны избавиться.

— Как же мы это сделаем, Том?

— Я не говорю, что прямо сейчас. Я вообще говорю, — и он внезапно приблизил ко мне свое грубое лицо. — Сайлас обманщик и лжец, и он не из нашей семьи.

В тот день Том порядком напугал меня. Когда мы возвращались из Хаймаркета, я подумал, что он мне больше нравился тогда, когда мы были врагами.

Гуляя со мной, он почти вплотную прижимался ко мне, и мы все время сталкивались. Тогда он начинал шептать мне на ухо о своих планах; говорил, что может достать много денег и подумывает бежать в Бристоль. Рассказывал, что у его мастера есть железный сундук, полный золотых слитков, и я должен пойти с ним, влезть в дом через дымоход и открыть ему дверь.

Когда я сейчас пишу все это, то вижу перед собой то, чего тогда совсем не замечал. У Тома было не все ладно с головой. Наверное, это было с самого рождения. Или на него так повлиял отказ матери жить вместе с ним, и от этого он окончательно тронулся. В тот день я совсем не мог понять, что он говорил, но винил в этом самого себя, ибо считал, что я и вправду туп и глуп, как всегда твердил мне Том. Когда я попытался убедить его, что если он живет в доме мастера, то мне незачем лезть в дымоход, чтобы открыть ему дверь изнутри, он так рассвирепел, что успокоился, лишь когда я пообещал ему бежать с ним в Бристоль. К счастью, он вскоре сам забыл об этом.

В этот раз он пришел к нам в середине недели. Я не знаю, как он проник в дом, только я проснулся от того, что он тряс меня за плечо. Низко склонившись надо мной, он велел мне молчать и побыстрее одеться. Из его рта на меня пахнуло чем-то гнилостным.

Я выскользнул из кровати, где спал с подружкой, и Том вывел меня во двор. Там мы стояли в тени грушевого дерева, и Том крепко держал меня за руку, то и дело дергая ее, а сам молчал и весь трясся.

Я спросил его, чего мы здесь ждем.

Вместо ответа он дал мне подзатыльник и прижал палец к губам. Так мы прождали добрые полчаса, как вдруг раздался громкий стук, затем крики, в доме зажглась свеча, и вскоре я увидел под окном людей с фонарями. Это была полиция.

— Это хорошенько проучит нашего умника и болтуна, — наконец заговорил Том.

Потом мы вернулись в нашу комнату, Сайласа в доме уже не было, а Ма Бриттен казалась бледной и притихшей. Внимательно посмотрев на Тома, она поинтересовалась, почему он так рано пришел.

Я же отправился утешать бедняжку Софину, которая жалобно плакала.

— Джек, Джек, — шептала она сквозь слезы, — они забрали моего Па. Кто будет теперь заботиться обо мне, раз они забрали моего Па?

Глава 44

В маленьком хозяйском кабинете было жарко и душно, и при каждом движении Джека Мэггса в воздухе, как казалось Мерси, поднимался крепкий мужской запах, как по утрам от еще не остывшей постели. Иногда она думала, что более не выдержит ни единой минуты этого заточения с ним.

Он же словно не замечал ее присутствия. Однако в какие-то моменты она вдруг ощутимо чувствовала на себе его пристальный взгляд; это бывало тогда, когда сам он был уверен, что она этого не замечает.

Если она сейчас не привлекает его, то виной этому сплетни на кухне. Он знает, что она — как треснувшая и снова склеенная чашка в буфете богатого хозяина. Он, да и все в доме, заглянув ей в глаза, понимают, сколь много темных отметин успело остаться в них.

Но ведь и он тоже мечен, однако это не сделало его непривлекательным для нее. Узнав, как плохо с ним обошлась судьба, она переполнилась состраданием. Почему же он не может тоже быть сострадательным к ней?

Мысленно она видела его шрамы и живо представляла, как могла бы смазать их мазью или делать целительные примочки. Но, увы, он занят, он пишет письма своему любимому сыну, и она, Мерси, ему не нужна.

Маленький письменный столик, очень подходивший хозяину, однако не годился Джеку Мэггсу. Она видела, как трудно его большим ногам разместиться под этой изящной вещицей, и когда у Джека настроение менялось, от волнения он почти отрывал стол от пола своими могучими коленями; тогда кедровая столешница была похожа на палубу корабля на сильных волнах. Но и в таком неудобном положении он продолжал прилежно писать справа налево, как пишет китаец свои иероглифы. Мерси вдруг померещилось что-то вроде сияния за его плечами, будто там открытая дверца пылающей печи. Его толстые губы шевелились, а сощуренные глаза казались закрытыми.

Лишь к полудню второго дня, когда он ушел, чтобы перенести мистера Спинкса в его комнату, у Мерси появилась возможность взглянуть на письма.

«Том не любил Сайласа и Софину», — прочитала она в зеркальном отражении, но строка вдруг исчезла. Как Мерси ни вглядывалась, как ни смотрела на свет, бумага хранила свой секрет. То же произошло со всеми страницами письма.

Услышав шаги на лестнице, Мерси немедленно вернулась на оттоманку.

Джек, войдя, даже не посмотрел в ее сторону, зато внимательно стал разглядывать письмо, да так долго, что Мерси испугалась, не оставила ли она какой-то след на нем. В руках у Джека были какие-то предметы, но она посмотрела на них только тогда, когда он все положил на стол: три лимона, кусок бечевки, листы грубой упаковочной бумаги и, наконец, великолепное в серебряной оправе зеркальце.

— Как себя чувствует мистер Спинкс? — Мерси старалась говорить спокойно, но голос ее чуть дрогнул.

Мэггс сурово посмотрел на нее.

— Болен. — Он протянул ей зеркало. Сначала она подумала, что это подарок, и рука ее задрожала, когда она взяла его.

— Какое красивое, — промолвила она.

— Тот, кто его сделал, свое дело знал. Он уже умер. — Мэггс протянул руку, и Мэрси поняла, что должна вернуть зеркало. Он принялся заворачивать его в бумагу.

— Это подарок? — улыбнулась она, стараясь скрыть, что разочарована.

Он молча продолжал заворачивать зеркало в грубую бумагу.

— Дайте мне, я заверну, как следует. С вашей упаковкой она подумает, что вы купили ей рыбу в подарок.

Мерси разгладила измятую бумагу и аккуратно упаковала в нее зеркальце. Она чувствовала, как он следит за ее руками, и ощущала на шее его теплое дыхание.

— Вы хотите, чтобы я завернула и лимоны тоже? — спросила она шутливо.

Не улыбнувшись, он положил перед ней три лимона.

Он стоял рядом с ней, очень близко, и она чувствовала, с каким вниманием он смотрит, как она быстро упаковывает лимоны в небольшой аккуратный пакет. Покончив с этим, Мерси собрала вместе листки письма в отдельный пакет. Наконец, когда все три пакета были готовы и скреплены, как поцелуем, печатью, она положила их стопкой, один на другой, в центре стола. Ей казалось, что каждый волосок у нее на голове шевелится, помогая ей. Ей хотелось что-то сказать, все равно что, лишь бы потом он подумал о ней.

— Я не против того, что вы запираете меня на ключ, — наконец сказала она.

В его глазах появилось что-то похожее на волнение.

— Я никому о вас ничего не говорила, — продолжила Мерси.

Он вдруг нагнулся и поцеловал ее. Поцеловал в лоб, как епископ или родной дядюшка.

— Как это малютке Баклу удалось заполучить вас? Не пойму, вы совсем не пара.

— Для этого большого ума не надо.

— Вы потеряли отца.

— Что?

— Вы потеряли отца?

Его карие глаза светились добротой. Суровость, которую она видела вчера вечером в подвале, исчезла. Мерси смотрела на него, пытаясь понять, что он сейчас чувствует, а он поднял свою искалеченную руку и погладил Мерси по волосам.

— Потеряла своего Па? — повторил он грубовато. — Бедняжка, она потеряла Па.

Мерси плакала, уткнувшись лицом в его пахнувшую потом рубашку, и чувствовала, что ему жаль ее. Он не обнял ее, но продолжал легонько гладить по волосам, и ей хотелось, чтобы так продолжалось до бесконечности, но кто-то уже стучал в дверь.

Отпустив ее, он быстро отошел в сторону.

— Это Констебл, — сказал он. — Пришел за пакетами.

Однако за дверью был не только Констебл, но и хозяин, который буквально ворвался в комнату и, высоко вскинув брови, впился глазами в Мерси. Напуганный, бедняга подпоясал халат кушаком со шпагой, которая со звоном зацепилась за дверь, когда он входил.

— Все спокойно? — настороженно спросил он, не отрывая глаз от Мерси.

Джек словно бы и не заметил его присутствия.

— А теперь слушайте, что я скажу вам, Эдди, — обратился он к Констеблу. — Вы считаете, что ваши друзья могут отыскать Генри Фиппса. — Говоря это, Джек уже передавал свои пакеты в руки Констеблу.

Это не любовные письма, подумала Мерси.

— Пусть они скажут мистеру Фиппсу, что прежде надо выжать сок лимонов в миску, а потом сбрызнуть им листки этой бумаги. Чтобы прочитать письмо, необходимо использовать зеркало. Пусть скажут ему, что это хорошее зеркало, я ему о нем уже писал в своем первом письме. Пусть они скажут ему, что это не все, и у меня есть еще много чего рассказать ему, но лучше будет, если он приедет домой, и сам услышит все от меня лично, и чем скорее, тем лучше, потому что я не могу больше оставаться в этом доме. Вы запомните все, что я сказал?

Мерси высморкалась.

— Лимонный сок, побрызгать бумагу, зеркало, — перечислил Констебл. — И еще что сказать?

— Пусть они подскажут место, где бы мы с ним смогли встретиться наедине. Он может написать мне записку, — Мэггс повернулся к мистеру Баклу, — и тогда вы избавитесь от меня. Я исчезну из вашей жизни…

— Нет, нет, — воскликнул мистер Бакл, но его честное личико хорька не смогло скрыть откровенного облегчения. Мерси впервые видела его таким, и лучше бы ей не видеть. Ее спаситель в ее глазах теперь был весьма жалкой фигурой.

Глава 45

Выйдя из экипажа на дурно пахнущей Цветочной улице, Констебл, держа в руках свертки, прямо направился к двери с обшарпанной грязной вывеской: «Мафуз и сын. Импорт фиников и кофе». Над ней висел небольшой фонарь, видимо, расточительно горевший с ночи. Когда Констебл дернул шнурок звонка, на востоке едва забрезжил рассвет, но даже в такой неурочный для гостей час глазок в двери держали открытым, ибо тут же чей-то голос справился, по какому делу пожаловал гость.

После ответа, видимо, удовлетворившего того, кто спрашивал, Констебл был впущен в затуманенный, пропахший табачным дымом коридор, где какая-то поблекшая личность с нарумяненными щеками и мешками под глазами охотно приняла от него шляпу и перчатки.

Это был Магнус, такая же достопримечательность для определенной касты лондонцев, как новая колонна на Трафальгарской площади. Магнус некогда был героем множества анекдотов, большинство из которых касалось похождений в молодости этого некогда небывало красивого персонажа; таким он был в начале правления Георга Третьего, то есть в период, к которому также относился украшающий его ныне парик.

В те времена этот клуб был весьма известен в Ковент-Гардене. Само собой разумеется, что мелкие торговцы рынка тоже знали, какого сорта джентльмены (называвшие себя «Друзьями Мастера») бывали в верхних комнатах лавки Мафуза. Поговаривали, что и простым торговцам по окончании трудового дня и стаканчика бренди, выпитого в местном кабачке «Собака и Свисток», нередко, после должных уговоров, тоже удавалось побывать там, и тогда веселью не было конца: танцы длились до рассвета, особенно по субботам, а то и до воскресного утра, а то и до того часа, когда Эдвард Констебл был послан сюда, чтобы разыскать мистера Генри Фиппса.

Ни словом, ни жестом Магнус не дал гостю понять, здесь мистер Фиппс или нет. Однако он все же провел гостя в небольшую комнату со смелой геральдически выполненной надписью на двери: «Лорд Стратвэлл». Обставлена она была истинно по-мужски: боевые флаги, штандарты, кресла, обитые марокканским сафьяном.

Здесь Констебл, усевшись в кресло, приготовился ждать, положив свертки на колени. У него не было ни малейшего желания разглядывать тисненые гравюры, заполнявшие полки, хотя в иные, лучшие времена они возбуждали в нем чертовски дерзкие желания. Так он просидел полчаса, повернувшись спиной к полкам, пока не услышал, как позади открылась дверь.

Когда Генри Фиппс вошел в комнату, сомнений не было, что он пьян. Тяжело опустившись в кресло, он вытянул свои длинные ноги в тесно облегавших их замшевых бриджах, откровенно подчеркивающих его мужские достоинства.

Это был высокий, хорошо сложенный молодой мужчина приятной наружности. У него были прямые светлые волосы, длинные бакенбарды, красивый прямой нос и чистые голубые глаза, но что касается его рта — самой выразительной и переменчивой детали его физиономии, — то привлекая обаятельностью улыбки, он тут же мог оттолкнуть откровенной грубостью и неприязнью.

Сейчас же он недружелюбно покосился на Констебла.

— Вы не тот парень с Грэйт-Куин-стрит?

— Мне кажется, вы хорошо знаете меня, сэр.

— «Скаковая лошадь», а?

Эдвард Констебл недобро сжал рот. Генри Фиппс не настолько был пьян, чтобы не заметить этого.

— Господи, — проворчал он, закрыв глаза, — прошу, пожалуйста, не изображайте из себя лакея.

— А я и есть лакей, сэр, у вас есть причина это вспомнить.

Генри Фиппс открыл глаза настолько, насколько нужно было, чтобы получше оценить Констебла.

— Меня зовут Эдвард Констебл. Человек, который умер, был моим другом.

Фиппс нагнулся ближе к Констеблу и заговорил тише, чем начал:

— Как я уже вам сказал, я не намерен больше обсуждать этот случай. — Он сделал движение, словно хотел встать.

— Сидите, сэр. Я пришел по другому делу.

Мистер Фиппс облегченно вздохнул.

— Может, вы обвините меня за вчерашний дождь? Что ж, я в этом виновен, сэр. Я слишком высок ростом. Вполне возможно, я растревожил небеса.

— Нет, я по другому делу.

— Небо любит меня, вот и идут дожди, поэзия есть поэзия, — он снова тяжело откинулся на спинку кресла, — следовательно, во всем надо винить меня.

— Мистер Фиппс, я не поэтому к вам пришел, это совсем другая…

— Не по поводу ли моих воображаемых обязательств перед вами?

— Нет, сэр, совсем по-другому.

— О Господи, это уже становится назойливым и скучным.

— Я здесь с поручением от мистера Джека Мэггса.

— Только этого не хватало, черт побери!

— Да, это так, сэр.

Поведение Генри резко изменилось. Он поднялся и сел на ручку кресла, положив на колено свои крупные руки. Он внимательно смотрел на Констебла.

— Как он? Как себя чувствует Джек Мэггс?

— Я бы сказал, что он очень тоскует по вам.

— Тоскует, вы сказали? Странно. Да сядьте вы, Эдвард. Расскажите мне, какой он? Разбойник, я полагаю?

— Он очень недурен собой, если на то пошло.

— Да неужели? «Скаковая лошадь»?

— Временами бывает суров, но леди все равно находят его привлекательным.

— Леди?

— Кое-что в его поведении напоминает о прошлом, но о пытках, которые он вынес, никто не догадается, пока не увидит его шрамы.

— У него шрамы?

— Его секли плетью, сэр. Для человека, вынесшего столь жестокое обращение, у него, как вы удостоверитесь сами, довольно мягкий характер.

— Дело в том, старина Эдди, что у меня, я полагаю, не будет такой возможности «удостовериться», как вы изволили выразиться. Я отбываю.

— У вас был точно такой же предлог и в тот, первый раз, не так ли, сэр? Мистер Мэггс думает, что причиной вашего отбытия тогда был его визит к вам.

— Предположим, меня пригласили в далекую поездку.

— За пределы страны?

— Еще дальше. Впрочем, не ваше дело расспрашивать меня.

— В любом случае, сэр, он просил передать вам вот это.

Констебл протянул Генри Фиппсу три пакета. Джентльмен не сразу взял их, какое-то время он просто смотрел на них.

— Что это?

— Думаю, что один из них это зеркало.

— Зеркало? Он решил подшутить надо мной? Что, черт побери, означает такой подарок мне, как зеркало?

— А в пакете, лежащем сверху, три лимона.

— Лимоны?

— А самый большой пакет, как я понимаю, это документ, который мистер Мэггс считает, вы должны прочитать.

И Констебл наконец вручил ему все три пакета.

— Официальный документ? — спросил Генри Фиппс, не в силах скрыть возрастающего интереса.

— Нет, думаю, что нет.

— Возможно, право собственности на дом?

— Мне кажется, что это что-то вроде письма.

— Письма? — воскликнул Генри Фиппс, неожиданно рассердившись. — Неужели вы думаете, что я могу переписываться с такой личностью, как он? Вам не кажется, что вы ставите себя в двусмысленное положение? Вы нарушаете законы. Вам известно, где он находится, но вы не сообщаете об этом. Он опасный человек, этот мистер «Скаковая лошадь», он осужден на пожизненное заключение. Если вы хотите сообщить ему, где я нахожусь, клянусь, вы пожалеете о том, что родились на свет.

— Сэр, мне известно, что он сидит по ночам и пишет вам объяснение, кто он такой.

— Он сказал это вам?

— Послушайте, сэр, он думает только о вас. Если он вам когда-нибудь причинил зло, я уверен, он очень сожалеет об этом.

Констебл в третий раз попытался вручить Фиппсу послания от Джека Мэггса.

— Он сказал, что надо выжать на листки бумаги немного сока из лимонов и прочитать их с помощью зеркала. — Констебл немного помолчал. — Он очень любит вас.

— А я его нет. Скажите ему, что для меня одно упоминание о нем кажется грехом.

— Неужели я не могу сказать ему ничего такого, что обрадовало бы его?

— Можете сказать ему, что я хорошо помню все обязательства, которые он возложил на меня, и что в данный момент он может рассчитывать на мое молчание.

На этом разговор закончился, и Генри Фиппс покинул комнату.

Глава 46

Констебл, обыскав дом сверху донизу, наконец нашел Джека Мэггса в спальне мистера Спинкса. Он вошел, не постучавшись.

Австралиец сидел у кровати больного. Он сидел спиной к двери и пытался уговорить старика проглотить ложку бульона.

— Злому духу никогда не надо смотреть в дурной глаз. В этом глазу вся сила этих черных колдунов и магов.

Он придвинул ложку поближе к губам больного. Тот отвернул голову. Ложка чуть отодвинулась.

— У каждого существа есть своя сила, — продолжал Мэггс. — У магов вся сила в их глазах. Не будь у них таких глаз, они были бы так же беспомощны, как только что вылупившиеся цыплята.

Мистер Спинкс оттолкнул ложку и капли бульона упали на простыни.

Джек Мэггс терпеливо поставил миску с ложкой на столик. Больной дворецкий отодвинулся подальше в кровати, пока не уперся в ее спинку. Перепуганный, он даже не заметил Констебла в дверях.

— Не смотрите на меня так, старина, — увещевал его Джек Мэггс. — Я не колдун, который посмотрит и околдует.

Мистер Спинкс скрестил руки на груди.

— Его зовут Тобиас Отс.

— Колдун! — прохрипел мистер Спинкс с сарказмом.

— Оказывается, вы можете открывать рот, если хотите.

Мэггс снова предложил ему ложку бульона, но губы дворецкого были крепко сжаты.

— Ну, хорошо. — Мэггс большим и указательным пальцами ухватил небритый подбородок старого упрямца и, разжав ему рот, влил в него ложку бульона. — Так я поил лекарством своих овец в Новом Южном Уэльсе.

— М-ы-м… — замычал Спинкс.

Слезящиеся глаза дворецкого, всячески отбивавшегося от очередной ложки супа, наконец, заметили в дверях Констебла. Тот ободряюще улыбнулся ему. Спинкс хотел что-то сказать, но в его открывшийся рот тут же была влита еще одна ложка бульона, а грубая рука Мэггса закрыла ему и рот, и нос. Бедняге ничего не оставалось, как сделать глоток.

— Флюидами убивают флюиды.

В полном отчаянии мистер Спинкс кивком указал на дверь.

Джек Мэггс, увидев Констебла, быстро поставил миску на столик.

— Он выжал лимоны? Он понял, как обращаться с зеркалом?

Когда мистер Спинкс снова стал прятаться под простынями, мистер Констебл поспешил отдать Мэггсу его пакеты. Он наблюдал, как тот тщательно осматривал их, проверял каждый узел и печать.

— Видимо, о нем там не знают.

В это время наконец раздался храп уснувшего Спинкса. Джек Мэггс заботливо укутал тощее тело старика одеялом; когда он повернулся к Констеблу, его глаза ничего не выражали.

— Если человека не удается найти сразу, — сочувственно произнес Констебл, — то это значит, что его уже нет там. Чтобы спрятаться, лучшего места, чем Лондон, не сыщешь.

Но Джек Мэггс не проявил дальнейшего интереса к этой теме.

— Мерси занимается женщинами, — сказал он. — Я же пообещал позаботиться о Епископе.

— Есть чистое белье, — предложил Констебл. — Если вы поднимете мистера Спинкса, я поменяю простыни.

Констебл снял свой парадный камзол и заботливо повесил на спинку стула. Когда Джек Мэггс поднял дворецкого, Констебл быстро сорвал с древнего матраса старую простыню и заменил ее свежей и прохладной. Он проделал это ловко и умело, как истый гвардеец, но вид разрушенного старостью тела Спинкса на руках у своего коллега был для него подобен ураганному ветру, вдруг принесшему с собой воспоминания о библейских образах на витражах маленькой церкви Сент-Мери-ле-Боу. А за ними — тревожащую память об изуродованной шрамами спине Мэггса и о его могучем теле, которое вдруг вызвало у него неудержимое желание самому ощутить ту заботу, которая сейчас отдается старому Спинксу, а не ему, Констеблу; он хотел, чтобы Джек Мэггс положил его голову к себе на колени и погладил ее.

Он боролся с опасным побуждением признаться Джеку, что он нашел Генри Фиппса, и рассказать, как он глупо и неосторожно открыл человеку, который не желает добра Мэггсу, где тот находится.

Он понимал, что это признание неразумно и опасно, но ему отчаянно хотелось облегчить душу, открыть Мэггсу правду и рассказать ему, что он тоже знает Генри Фиппса, знает близко и очень интимно. Этот джентльмен обольстил его и сбил с пути истинного.

Однажды Констебл был послан к молодому соседу, чтобы передать ему приглашение от мистера Бакла на чай. И как-то незаметно для себя он был вовлечен молодым соседом в разговор о Западной Англии и ее красотах. Его даже пригласили на верхний этаж дома, чтобы показать небольшой этюд маслом с изображением шторма в Бристоле. Но картины почему-то не оказалось на том месте, где полагал хозяин. А затем он позволил уговорить себя остаться еще и помыть голову молодому хозяину дома и, вытерев досуха, прижать к своей груди. Он слушал тихие уговоры и обещания, его называли ангелом — и он не устоял, он поддался.

Он чувствовал себя, черт побери, принцессой.

Целых две недели в 1836 году Эдвард Констебл пил пиво с Генри Фиппсом, бредил Генри Фиппсом и был обманут, использован и в буквальном смысле слова распахан им так, что едва мог прямо держаться на ногах, обслуживая за столом. Он получил приглашение поехать вместе с Генри в Италию, но прежде чем дать согласие, он рассказал об условиях поездки дорогому Альберту Поупу, своему искреннему интимному другу на протяжении всех пятнадцати лет их совместной службы в армии.

На следующий день Альберт размозжил себе голову выстрелом из этого ужасного маленького пистолета.

Он мог бы рассказать Мэггсу, как мерзко вел себя Генри Фиппс после смерти Альберта, но он хранил эту тайну, как золотоносный песок в прижатом к сердцу кулаке.

Мэггс попробовал снова укрыть Спинкса, но старик, беспокойно ворочаясь, все время сбрасывал одеяло и тянул за ворот свою свежую рубашку, словно хотел содрать ее со своего тела.

Констебл собрал с пола грязные простыни и связал их в узел. Хотя на нем была воскресная одежда, он, не раздумывая, взвалил узел на плечо и покинул спальню. В коридоре он с удивлением обнаружил, что Джек Мэггс следует за ним.

Глава 47

Майское солнце прямыми лучами падало на белье, вздувшееся пузырями и булькающее в прачечном котле.

В данный момент стирка была единственным занятием Эдварда Констебла, который решил, что неплохо бы урвать минутку и погреться на солнышке. Но и здесь он заметил, что Джек Мэггс, словно приклеенный, с ним рядом, и теперь темная, наполненная паром прачечная стала казаться Констеблу куда привлекательнее, чем солнечные лучи.

Пока он помешивал в котле простыни и наволочки, его напарник, прислонившись к старой стене, был занят менее полезным делом — он с беспечным видом дымил трубкой; ароматный табачок действовал на Констебла тонизирующе, он глубоко вдыхал в себя удивительную смесь черного табака с мыльными парами.

— Груша зацвела, — нарушил молчание Констебл.

— Да, груша, — отозвался Мэггс.

После этого оба снова замолчали. Констебл чувствовал легкое покалывание в шее и общее напряжение в мышцах, отнюдь не всегда неприятное, от того, что кто-то, пока еще незнакомый, кружит вокруг тебя.

— Я долго жил с секретами, — наконец подал голос Джек Мэггс.

У Констебла екнуло сердце.

— Вы знаете, откуда я? — в упор спросил его Джек.

— Нет.

— Не сомневаюсь, вам уже все рассказала наша маленькая мисс. — Джек Мэггс стал чаще попыхивать трубкой. — Я из Нового Южного Уэльса. Вот так. Теперь вы услышали это от меня самого.

Констебл в смущении уставился на клубившийся над котлом пар.

— Зачем вы мне говорите это, мистер Мэггс?

— Три года из этого времени мне довелось провести в аду, который называется Моретон-Бэй. Там могли убить человека за то, что ему известен чужой секрет.

— Убить? — Констебл невольно вспомнил о тех, у кого были такие же секреты, как и у него: лейтенанта Джона Хепберна, барабанщика Томаса Уайта и других отличных ребят, которых судили и признали виновными. После Ньюгейта они канули в Лету. — Вы хотите сказать, что всех их ждала виселица?

— Нет, нет, — нетерпеливо отмахнулся Мэггс. — Выслушайте меня: если вы знаете что-то такое же опасное, как то, что теперь знаете обо мне, значит, вы опасны для меня.

— Вы можете быть откровенны со мной, Джек.

— Я стараюсь, Эдди. Слушайте дальше: в колонии Моретон-Бэй все заключенные шпионили друг за другом. Таким образом им удавалось держать нас в ежовых рукавицах. Если бы мы с вами были приятелями там, то вы обязаны были бы рассказать мне свой секрет, если случайно узнали мой. Мы были бы тогда в одинаковом положении.

— Джек, вы никак исповедуетесь?

— Нет. Я хочу поторговаться с вами. Я расскажу вам свой секрет.

— Но вы уже рассказали.

— Теперь мне нужен ваш секрет. Я заплачу за него вдвойне.

— У меня нет секретов, — осторожно сказал Констебл. — Какой секрет?

— Тот, что я увидел на вашем лице, когда вы вошли в спальню мистера Спинкса.

— Вы считаете, что мой секрет был написан на моем лице?

— Да.

— Он был в моем поведении? Или в том, как я говорил?

— Он был на вашем лице.

— Так очевидно?

— Так очевидно.

— Что же вы мне скажете?

— А то, что Генри Фиппс мой сын.

— Ваш сын? — Констебл растерялся. — Вы хотите сказать, что он для вас вроде сына? Как бы сын?

— Смысл этого слова достаточно ясен.

— Вы хотите сказать, что он ваше родное дитя? Или вы, как старший по возрасту, стали для него, младшего, как бы отцом… в большинстве случаев.

— Как бы это ни называлось, здесь все совершенно ясно, — сказал Мэггс, и Констебл понял, что ему придется выдержать его потемневший взволнованный взгляд.

— Генри боится меня, не так ли? — потребовал ответа Мэггс. — Ваши друзья видели его, так?

Констебл колебался.

— Тогда они должны сказать ему, что не следует бояться Джека. Я его отец. Я скорее умру, чем причиню ему зло.

— А его мать? — осторожно спросил Констебл. — Где она?

— Мы никогда с нею не встречались.

— Значит, вы не можете утверждать, что он ваш сын.

— Не будьте таким тупоголовым, — оборвал его Мэггс. — Я ясно сказал. А теперь рассказывайте мне свой секрет.

Последовала долгая пауза, а затем, сильно сконфузившись, Констебл принялся вытаскивать из котла первую простыню и направлять ее в отжимной каток.

— Мой секрет вам не понравится, — наконец сказал он.

— Понравится не понравится, все равно говорите. — Мэггс подошел к катку и, взявшись за ручку, стал медленно вертеть его. Оба мужчины сосредоточенно следили за тем, как зажатая в тисках все еще дымящаяся простыня постепенно выпрямляется и, отжатая, аккуратно ложится в каменное корыто.

— Мой секрет?

— Да.

— Вы мне нравитесь, — сказал Констебл. Каток остановился.

— Я вам нравлюсь? — растерянно спросил Мэггс.

— Да, нравитесь.

— Значит, вот что было у вас на уме, когда вы вошли в комнату Спинкса? Я вам нравлюсь?

— Да, именно так.

Но тут, в самый деликатный момент их разговора, он был прерван громким, полным отчаяния плачем. Оба мужчины выбежали во дворик узнать, что случилось, и увидели Мерси Ларкин в окне спальни мистера Спинкса.

— О Господи, — кричала она, — скорее, скорее. Мистеру Спинксу плохо!

Джек остановил Констебла за плечо.

— Скажи мне… ваши друзья видели моего Генри? Он не хочет встретиться со мной? В этом ваш секрет?

Констебл по натуре не был лжецом, и, глядя в эти спрятанные под нависшими бровями жадно ждущие ответа глаза, ему более всего хотелось сказать правду. Но он боялся: когда Генри Фиппс найдется, Джек Мэггс будет потерян.

Поэтому он соврал.

— Нет, — сказал он, прямо глядя Мэггсу в глаза. — Клянусь. Они не нашли его.

Глава 48

В три часа пополудни в этот первый день мая Джек Мэггс нашел маленького бакалейщика в его спальне, прячущегося от весеннего солнца у плохо растопленного и дымящего камина. Шторы на окнах были задернуты, горели свечи, а мистер Бакл в шелковом вышитом шлафроке сидел, уткнув свой острый нос в раскрытую книгу. В комнате стоял резкий и неприятный запах. Мэггс вскоре понял его причину: на подносе рядом со стаканом вина, прямо под рукой у хозяина лежал желтый кусок сыра «Стилтон». Мистер Бакл, увидев в комнате Мэггса, вскочил так быстро, что чуть не смахнул на пол поднос.

— Кто здесь? — громко спросил лакей, услышав шум. Когда мистер Бакл в испуге метнулся к камину, его шлепанцы с острыми загнутыми носками, похожие на восточные джонки, сверкнули из-под брючных манжет. Они были настолько необычными, что на мгновение привлекли внимание Мэггса; это дало Баклу время схватить угрожающего вида кочергу и спрятать ее, прижав сзади к ноге.

— Не надо бояться меня, мистер Бакл, — успокоил его Мэггс.

— Бояться? — язвительно переспросил мистер Бакл, пятясь к шкафу.

— Сядьте, прошу вас, ваша светлость.

Мистер Бакл вынул из-за спины спрятанную кочергу и, чтобы оправдать себя, принялся ворошить угли в камине.

— Сядьте.

Мистер Бакл неожиданно послушался его и сел:

— Да?

— Это касается хрипов мистера Спинкса, сэр.

— Хрипов?

Мэггс с удивлением заметил, как испуганные глаза хозяина вдруг стали холодными, а манеры официальными.

— Вы хотите сказать, кашель?

— Хрипы есть хрипы. Тут нет никаких сомнений. Нам лучше позвать доктора и как можно скорее.

— А что кроме кашля?

Когда Мэггс начал рассказывать ему о симптомах, мистер Бакл слушал его, чуть склонив голову набок и сложив руки на коленях. Казалось, что он полон сочувствия, но вскоре стало ясно, что хотя он сначала испугался и встревожился, по сути, его мало беспокоило состояние мистера Спинкса.

Когда Мэггс попытался уговорить его навестить больного и убедиться самому, в каком он состоянии, мистер Бакл вместо ответа еще глубже вдавил свой тощий зад в кресло.

— А где же мистер Отс? — наконец крикнул он. — Что мы с вами будем там делать?

— В каком смысле?

— Я был бы глупцом, если бы сам, без разрешения мистера Отса, бросился искать врача.

— Почему?

— Доктора должен вызвать только мистер Отс, — продолжал противиться мистер Бакл. — Это он виновен в ущербе, нанесенном здоровью старика.

— Он заколдовал его?

— Да. Именно так.

— Ладно, — согласился Мэггс. — Тогда позвольте мне послать записку мистеру Отсу.

— Но все это было шуткой, розыгрышем, — вынужден был признаться Перси Бакл, шумно гремя кочергой в камине. — Это все меняет. Здесь мы должны быть очень осторожными. Что подумает Отс, если я ему скажу, что из-за его шутки умирает человек? Он подумает, что я пытаюсь обвинить его в том, в чем не имею права обвинять. Вы, возможно, этого не знаете, но я изучал юриспруденцию. Отс может подать на меня в суд за клевету. А если может, то обязательно сделает. Я слышал, он яростно оберегает свою репутацию.

— Скажите ему, что его гипнотические флюиды попали Спинксу в легкие, и он умрет, если мистер Отс не будет столь великодушен и немедленно не снимет порчу.

— Нет, нет!

— Черт побери! Тогда я сам его сюда притащу.

— Его может не оказаться дома, — в отчаянии крикнул Перси Бакл.

Но Джек Мэггс уже рылся у себя в кармане в поисках шиллинга, чтобы нанять экипаж.

— Еще одна вещь, ваша светлость.

— Я вас слушаю, — ответил Бакл, принявшийся было причесывать усы.

— Вы сейчас услышите, как я буду вырывать гвозди из двери парадного входа.

— Очень хорошо, мистер Мэггс.

— Но я убью любого, кто попытается покинуть дом.

— Да, да, — сказал Бакл, но так рассеянно, что Джек Мэггс, спускаясь по лестнице, засомневался, слышал ли хозяин, что он сказал.

Мистер Бакл, однако, все отлично слышал, и когда каторжник быстро сбегал по лестнице, он преспокойно остался сидеть перед огнем камина — ему уже мерещились козлы и демоны, пляшущие в языках пламени над раскаленными углями.

Глава 49

Мистер Бакл любил свой дом и отмечал день Доброй фортуны не только четырнадцатого числа каждого месяца (уединяясь в своем маленьком кабинете и в который уж раз перечитывая завещание), но буквально каждую минуту и почти каждый день.

Его часто можно было видеть вдруг неподвижно замершим и глядящим в пространство; по словам прислуги, он был в некотором экстазе. Мисс Мотт в таких случаях говорила, что он увидел ангела у себя в коридоре. Но мистер Бакл видел не ангела, он просто боготворил все в своем доме, и думал о том чуде, которое произошло и сделало его владельцем этих стен в темно-зеленых обоях, разноцветной фрамуги и блестящего, отлично натертого дубового пола.

Ему можно было подать ветчину с душком и две недели не менять постельное белье, он все это стерпит, но Боже упаси, если в доме ежедневно не натерты полы, а с каминной доски забыли смахнуть пыль. Бакл хотел, чтобы доставшееся ему наследство сверкало безупречной чистотой. Поэтому новое нанесение ущерба парадной двери ушедшим из дома Мэггсом расстроило хозяина больше, чем он предполагал, когда увидел, как ржавые гвозди испортили отполированную черную поверхность.

Словно обессилев, он опустился на колени перед дверью. Гвозди были вырваны варварски грубо, оставив после себя рваные раны, дыры, зазубрины, свежие щепки. Осторожно и нежно Бакл вкладывал их опять в зияющие трещины, но разрушения были слишком велики, чтобы таким образом скрыть их.

Вернувшись в гостиную, он попытался звонком вызвать Констебла, но, не дождавшись его, вернулся к парадной двери и сам собрал все эти ужасные гвозди. Опустив их в карман, он быстро спустился по опасно крутой лестнице в кухню. Здесь в плите не горел огонь, а на столе странная розовато-серая мышь грызла сухарь. Три легкие морщины на переносице у мистера Бакла стали еще глубже. Поначалу он хотел чем-то ударить мышь, но вся энергия ушла на подавление охватившей его дрожи отвращения. Он поспешил вернуться на первый этаж, а оттуда, по задней лестнице, поднялся в свой кабинет.

Но там он неожиданно нашел Мерси и Констебла, сидевших рядом на оттоманке. Они преспокойно беседовали о чем-то, как две престарелые дамы на балу.

Бакл вежливо обратился к ним. Они ответили лениво и небрежно. Хозяин попросил их спуститься вниз и убрать мусор, гвозди и щепки перед входной дверью. Не став ждать, когда они выполнят это распоряжение, он удалился в гостиную, где взял в руки первое же издание из поступившей прессы, — а выбирать было из чего, — но почему-то в его руках оказалась брошюра Рабочей Ассоциации.

Он сделал вид, будто читает, хотя был слишком расстроен, чтобы понимать, что там написано. Все его внимание занимало поведение слуг, которые, хотя и спустились вслед за ним, продолжали так же непринужденно беседовать друг с другом.

Когда они наконец подмели сор и убрали щепки, то позволили себе спокойно без всякого приглашения войти в гостиную.

Мерси села у окна. Констебл остался стоять. Так они приготовились, догадался Бакл, ждать каторжника, который должен вот-вот вернуться.

— Я должен сказать ему это, Мерси, — шепотом обратился Констебл к девушке. — Нехорошо, если у меня будет секрет от него.

— Не будьте так строги к себе, Эдди. Несправедливо, что вы должны решать это.

Мистер Бакл не понимал, о каком секрете они говорят, да ему это было безразлично. Он перевернул страницу брошюры.

— А кто другой может решить? — спросил Констебл. — Ведь только я это знаю.

Лицо хозяина за брошюрой было бескровным по сравнению с их разгоряченными лицами. Мерси что-то шепнула Констеблу, но Бакл не расслышал. Констебл с несвойственной ему горячностью вдруг сказал:

— Любая клятва Генри Фиппса плевка не стоит. Мистер Бакл отложил брошюру.

— Мистер Констебл, — возразил он, — вы не должны так говорить о джентльмене.

Мерси вопросительно вскинула бровь.

— Что вы этим хотите сказать, мисс?

— Я удивлена, сэр, — ответила она так игриво, будто уже полночь и дверь хозяйской спальни надежно заперта.

— Почему вы удивлены?

— Просто так, сэр.

— Отвечайте! — выкрикнул Бакл, и Мерси поняла наконец, что он по-настоящему рассержен.

Она изменила игривый тон на серьезный.

— Как я помню, вы не были особо высокого мнения о джентльмене, живущем в доме рядом.

— Вы дорожите своим положением здесь, мисс? — прошипел Бакл.

Мерси невольно выпрямилась и заложила руки за спину.

— Мне очень жаль, сэр, — сказала она. На какое-то время воцарилось молчание.

— Прошу прощения, сэр, — наконец вымолвила Мерси.

— И я тоже прошу вас простить меня, мистер Бакл, — сказал Констебл. — Я забылся.

Сузив глаза и поджав губы так сильно, что его рот стал совсем крохотным, Бакл посмотрел на свою горничную. Она в конце концов испугалась, это было видно по ее глазам. Бакл, погладив усы, сложил свои бледные сухие руки на коленях.

— Вы заходили в мою спальню?

— Да, сэр. Я сделала это, как только вы попросили.

На улице кто-то выкрикнул:

— Тпру!

— Это он?

— Нет, сэр.

— Что это у вас там в кармане, Мерси? С чем это вы играете?

— Ничего, сэр.

— Дайте-ка мне это «ничего».

Девушка подошла поближе, что позволило Перси Баклу схватить ее руку и с силой привлечь к себе.

— Ба, — воскликнул он, раскрывая ее зажатую ладонь, — это детский локон.

— Два локона.

— Да, два локона, — согласился он. — Волосы хранились долго и потеряли цвет.

— Это было в кармане его камзола, сэр.

— Итак, наш каторжник, оказывается, отец семейства, — сказал Бакл, глядя на возбужденную Мерси. — Как вам удалось раздобыть такую личную вещь, моя дорогая?

— Как, сэр? — быстро ответила она. — Довольно умело, как вы сейчас убедитесь. Он снял свой камзол, когда сел писать письмо. А тут мистеру Спинксу стало плохо. Мистер Мэггс покинул меня, чтобы помочь мистеру Спинксу. А локоны оказались в маленьком конверте в нагрудном кармане. Это волосы ребенка, сэр, не так ли?

— Возможно, это волосы мистера Генри Фиппса, — предположил Констебл.

— Какой вы догадливый, — съязвила Мерси. — Как они могут быть волосами Фиппса? У этого ребенка темные волосы.

Констебл оставил свой пост у окна и спросил, нельзя ли ему их потрогать.

Мистер Бакл сразу не решил, что это: нахальство или все же будет правильным разрешить лакею удовлетворить свое любопытство. Он сидел в своем кресле и нервно смотрел, как его лакей держит в своих длинных ловких пальцах локон. Так они втроем разглядывали чужую печальную реликвию, когда во входную дверь кто-то постучал.

Глава 50

Тобиас с сознанием чувства долга начал свою статью для газеты «Морнинг кроникл». Написал заголовок: «Пожар в Брайтоне» и подчеркнул дважды, а под второй чертой мелкими буквами сделал красивый росчерк.

Не успели высохнуть чернила, как ему уже помешал первый посетитель: маленький болтливый судебный исполнитель в грязных башмаках с тремя векселями, подписанными его отцом Джоном Отсом добрым именем сына.

Тоби заменил эти три векселя на один со своей подписью, где обязался погасить долг в сумме семьдесят восемь фунтов в течение двадцати дней.

После этого, взяв чистый лист бумаги, он написал жалостливое письмо отцу, уверяя, что более не в состоянии брать на себя ответственность за его долги. Это заняло у него не более пяти минут, но почти полчаса ушло на сочинение более осторожного текста в отдел объявлений. Он собирался поместить его в той же газете «Морнинг кроникл». Когда Тобиас наконец составил удовлетворяющий его текст объявления, он сделал с него три чистых копии и вложил каждую в отдельный конверт, адресуя в три газеты: «Таймс», «Обзервер» и «Морнинг кроникл». Расходы на эти объявления заставили его тут же подсчитать на отдельном листке свои расходы и приходы за текущий квартал. Итог был печальным, поэтому он отложил в сторону статью о пожаре в Брайтоне и быстро решил поработать над очерком характеров для газеты «Обзервер». Эта газета теперь платила пять фунтов за скетчи легкого шутливого содержания, и вскоре Тоби, встав на стул, стал искать свои подборки и заметки к таким очеркам, как «Айлингтонская женщина-канарейка», «Старый Том Уикс из Кемден-тауна», и другие материалы на темы «Типажи» и «Характеры», которые он постоянно собирал для этой цели. Наконец он остановился на образе мальчишки-подметальщика на уличном перекрестке и, сев за стол с новым листом бумаги, принялся за дело:

«Те из читателей, кому знаком ресторан мясных блюд Мак-Кензи на Феттер-лейн, и кто, без сомнения, отдает должное метле Титчи Тейта, разумеется, не подозревают, что тот, кто так лихо и ловко использует свое орудие труда, — добиваясь при этом фантастического эффекта, — считает себя счастливейшим парнем во всем Лондоне».

Он успел бы еще до ленча написать скетч о Титчи Тейте и статью о пожаре в Брайтоне, если бы Лиззи снова не задержала его для какого-то тайного разговора (о чем, он так и не узнал, ибо она, не сказав и половины, убежала из комнаты).

А потом пришла жена, крайне расстроенная из-за гнойничка на груди у ребенка. Тоби тоже обеспокоило то, что он увидел, он посоветовал жене обмывания соленой водой, и Мери с ним согласилась, посчитав это умным советом, после чего он смог наконец вернуться к себе и снова взять перо в руки.

Но тут на пороге появился Джек Мэггс и потребовал от него вызвать доктора для больного дворецкого. Делать было нечего. Отс отложил скетч о Титчи Тейте и, взяв листок бумаги, написал записку доктору Гривсу, живущему на Грэйт-Инн-роуд, в которой просил его, если он будет настолько любезен, осмотреть дворецкого на Грэйт-Куин-стрит в доме № 20. Письмо он вручил экономке миссис Джонс, попросив эту пожилую, но все еще крепкую женщину накинуть на плечи шаль и отправиться в гостиницу на Чансери-лейн, куда обычно в часы ленча захаживал доктор.

Тобиас не верил, что жизни дворецкого грозит опасность, но он был осторожным человеком и помнил свою шутку с карантином. Он подумал, что будет благоразумным, если он тоже появится в доме на Грэйт-Куин-стрит и сам представит врачу больного. Поэтому он стал одеваться, все время прислушиваясь к нетерпеливым громким шагам Мэггса в холле.

Спустя несколько минут он уже следовал за Джеком Мэггсом по мокрым улицам Холборна, раздумывая, что, по сути, этот человек сейчас вынул у него из кармана пять шиллингов и теперь ему придется как-то возместить эту потерю.

Зуб за зуб. Он вспомнил холодный блеск кожи, туго обтягивавшей кости лица Джека Мэггса, особенно скулы и подбородок. Завтра, возможно, он им займется. А на следующий день вернется к более глубинным и более болезненным спискам, которые должны многое высвободить из памяти Джека Мэггса.

С каждым часом росли его амбициозные надежды на новый роман. «Капитан Крамли» — это комедия, пантомима, веселые шутки. Грубоватый, порой вульгарный рассказ о старом Лондоне, где у мистера Дэвидсона, мясника, каждый раз, когда он ждал новую партию товара, начиналась горячка. Но во всей английской литературе еще не было ничего подобного тому темному путешествию, которое Тоби собирался совершить в Криминальный мозг. Он уже сейчас, шагая по тротуару, обдумывал и оттачивал сюжет романа. У него уже составлен план в результате отвлеченных, почти алгебраических рассуждений: от Рождения до Смерти, из Света во Тьму, из Воды в Пламень. Поэтому Отс был раздосадован, когда они, наконец, пришли к дому Бакла, — он вынужден был отказаться от своих отвлеченных размышлений и вернуться к реальной жизни.

Войдя в гостиную Перси Бакла, Тобиас увидел, что врач уже здесь; он стоял спиной к камину. Доктор Гривс был аккуратным, хорошо одетым господином и, несмотря на свои без малого пять десятков, производил впечатление физически крепкого и атлетически сложенного человека. Он всегда был спокоен и даже чрезмерно сдержан и вежлив. Глядя на его строгое лицо и плотно сжатые губы, Тобиас невольно стал извиняться, что прервал его ленч.

— Лучше было бы вам прервать мой завтрак, — сурово остановил его доктор.

— Пациент действительно болен?

— Пациент действительно умер, если говорить без всяких обиняков.

В наступившем молчании Отс мог слышать жалобные причитания, доносившиеся из кухни.

— О Господи! — сокрушенно промолвил он. Доктор молчал.

— Неплохой был старик, — добавил Тобиас. Мистер Бакл энергично закивал головой в знак согласия.

— Он умер легко? — обращаясь к нему, спросил Тобиас.

Но прежде чем хозяин успел ответить, доктор попросил Бакла оставить их с Отсом одних.

Когда мистер Бакл покинул гостиную, доктор сел в кресло поближе к огню камина. Положив руки на колени, он долго смотрел на черные дымящие поленья в камине.

— У вас видна сорочка, сэр.

Тобиас Отс, проследив за взглядом доктора, опустил глаза и увидел конец своей ярко-зеленой сорочки, торчащей дюйма на три из незастегнутой ширинки. Краска стыда залила его лицо. Доктор заговорил, не дожидаясь, когда он приведет в порядок свою одежду.

— Теперь поговорим о другом. Я, черт побери, даже не знаю, что вам сказать.

— К кому же еще я мог обратиться за помощью, как не к своему домашнему доктору?

— Господи, мистер Отс, кто вам позволил убивать людей в этой округе?

— Я уверяю вас…

— Вам возбраняется, приходя в этот дом, сэр, выдавать себя за члена Коллегии хирургов. Представьте себе, что будет, если вас обвинят в обмане? Что скажет судья, услышав, что вы убедили умирающего, будто вы хирург?

— Это была шутка, розыгрыш.

— Мистер Отс, старик умер.

— Но не из-за моей шутки.

— Мистер Отс, если бы вы были студентом последнего курса Бейллиол-колледжа[16]… — Для Тоби это прозвучало, как намек на то, что он по происхождению не джентльмен.

— Но поскольку это не так, — горько улыбнулся Тобиас, — то меня, следовательно, можно обвинить в убийстве?

— Я напишу заключение, что причиной смерти была пневмония, но, если хотите знать мое личное мнение, вы просто заколдовали его.

— Сэр, вы же человек науки!

— Человек познается по своим делам, сэр. А вы просто заколдовали его, как заколдовали кухарку и экономку, которые — хотя вам и не пришло в голову даже справиться об их здоровье — очень сокрушаются по поводу смерти своего друга. Сами они в настоящее время в безопасности.

— Ну конечно же, он был старым человеком. В таком возрасте трудно избежать пневмонии.

— Не просвещайте меня, пожалуйста, в моей же работе, мистер Отс. Мне приятно было видеть вас своим гостем. Мне были интересны наши беседы по вечерам.

— И мне тоже.

— Но я не могу благодарить вас за то, что вы вынудили меня решиться на лжесвидетельство, подписав свидетельство о смерти.

— Возможно, доктор, это совсем не лжесвидетельство. Я не стану отрицать, что виноват в том, что не навестил его, но…

— Лжесвидетельство. Я не прощу вам этого.

Тобиас в отчаянии обхватил голову руками.

— Я прошу у вас прощения, — наконец сказал он. Когда Отс поднял голову, на лице его было подлинное огорчение.

— Пусть Бог простит вас, — сурово ответил доктор. — Вот с ним вы и должны объясниться. У меня же нет намерений погубить вас.

Последняя фраза возымела свое действие. Когда молодой писатель посмотрел на врача, его курчавые волосы были взъерошены, а глаза полны слез.

— Я готов сделать все, чтобы искупить свою вину.

Доктор встал.

— В таком случае молитесь. А пока на какое-то время свидетельство о смерти защитит вашу репутацию, хотя будет грозить моей. Вы должны понять меня, я более не могу быть домашним врачом вашей семьи.

— Но если у меня заболеет ребенок?

— Вы отнесете своего ребенка к другому врачу, он вылечит его, и вы будете счастливы.

— Но я не знаю ни одного врача, кроме вас. У ребенка сегодня утром обнаружилось что-то вроде нарыва…

— Мистер Отс, Лондон большой город…

— Я знаю Лондон, сэр, знаю его, возможно, даже лучше вас. Он слишком большой, и если мой ребенок заболеет…

— В этом большом городе вы найдете множество прекрасных врачей.

— Вы мне кого-нибудь порекомендуете?

— Пожалуйста, мистер Отс, как могу я это сделать? Я уже рискнул своим добрым именем.

— Вы отказываетесь от меня?

Вместо ответа доктор потянул за шнур звонка.

— К кому теперь я могу обратиться?

На звонок доктора ответил небрежно и странно одетый Мэггс. От Тоби, поверженного в отчаяние, не ускользнуло удивление доктора, который, однако, попросил этого неопрятного, в чем-то испачканного человека подать его пальто и саквояж.

— Если заболеет моя жена, кого же мне звать к ней?

Вместо ответа доктор, сдержанно кивнув, вышел в холл, где Джек Мэггс уже держал в руках его теплое пальто. Доктор медленно надел его и застегнул на все пуговицы. Не промолвив более ни слова, он покинул дом Перси Бакла.

Каторжник закрыл за ним дверь, но остался стоять перед ней.

— Спасибо, — поблагодарил его Тоби, дав понять, что он тоже уходит, но Мэггс не двинулся с места.

— Мистер Отс, — вдруг сказал он. — Мне необходимо перекинуться с вами парой слов.

— Сейчас я не могу даже думать об этом… — возразил Тобиас Отс.

Каторжник, выйдя вперед, приблизился к Тобиасу так близко, что тот уловил в его дыхании запах рома. Не успев опомниться, он вдруг почувствовал, как его ноги оторвались от пола, а затем его стали трясти так сильно, что у него застучали зубы. Запах алкоголя усилился. У Тобиаса теперь была возможность разглядеть поры на носу своего мучителя, его твердые, словно из железа, бакенбарды, начавшийся тик щеки и темные, полные ярости глаза.

Жизнь Тобиаса рушилась.

Глава 51

Самый ужасный четвертый год своей жизни Тобиас провел в сиротском приюте в Шропшире, где терпел постоянные обиды и побои. После приюта он прожил год в Девоне, у матери, которая, не стесняясь, выражала свое недовольство его присутствием. В беззащитном пятилетнем возрасте привезенный ею в Лондон Тобиас вскоре был отдан на воспитание своему отцу, но жестокое отношение этого джентльмена заставило его сына вскоре самому искать себе дорогу в городе, готовом любого втоптать в грязь.

Он был брошен на произвол судьбы, но не превратился в бездомного бродягу или отребье.

Ему не пришлось учиться в настоящей школе, но он сам научился читать и писать, силой собственной воли он сам воспитал себя, сделал человеком и кудесником в этом большом неласковом городе.

Теперь ежедневно в «Морнинг кроникл» и раз в две недели в «Обзервере» Тобиас Отс создавал свой Лондон. Увлеченно, сам себе удивляясь, он придумывал ему названия, чертил его карты, расширял улицы и сужал грязные переулки, рисовал его пейзажи и глядел на них, словно в грустные окна своего детства. Он представлял себе собственную респектабельную жизнь: жена, ребенок, свой дом. Он сам создал себе имя юмористическими рассказами. Он преуспевал, отрастил брюшко, стал другом титулованной дамы, вторым его другом был известный актер, третьим — кавалер Ордена английского королевства, четвертым — тоже писатель и наставник юной королевы Виктории. Ему было даже страшно оглянуться назад, так далеко он ушел.

До того утра, когда его шутка и розыгрыш убили человека.

А потом — отказ доктора иметь с ним дело, и этот каторжник, из отбросов общества, позволил себе схватить его и трясти, словно кролика.

— Вам лучше успокоиться, сэр, — сказал он Джеку Мэггсу, хотя это он, Тобиас Отс, стал по злой прихоти судьбы преступником. — Если хотите, чтобы все кончилось благополучно, держите себя в руках, — крикнул он испуганно.

Освободившись от рук Мэггса, Тобиас стал искать пуговицу, оторванную во время потасовки.

— Вот ваша пуговица, сэр. Дайте мне ваше пальто. Горничная займется этим.

— Успокойтесь, — велел ему Тобиас.

— Хорошо, сэр. Я буду спокоен.

На какое-то мгновение этот хулиган успокоился, хотя не сводил с писателя своих полных презрения темных глаз.

— Вы оторвали мне пуговицу, — удивленно сказал Тобиас. — Разве вы не лакей, Джек Мэггс? Вы же слуга, черт побери!

Ничего не ответив, Мэггс вызывающе сел в хозяйское кресло и скрестил свои массивные ноги.

— Я застрял здесь, — сказал он. — Две недели. Похоже, я уже застрял по пазуху в этом болоте.

Он потер свою заросшую темной щетиной щеку, и Тобиас заметил подергивание щеки от начинающегося тика.

— Вы увязли со мной, и я увяз с вами. С каждым прошедшим днем и вам и мне становится только хуже. Для меня вы придумали вашу эпидемию. Вы, разумеется, не могли предполагать, что это может окончиться так прискорбно.

— Я едва ли повинен в случае с пневмонией.

— Я же сказал, что вы не могли этого предполагать. После этих слов наступила пауза, и Тобиасу показалось, что ему угрожают.

— Я не дождусь, — продолжал Джек, — когда смогу пуститься в путь, но я не могу сделать этого, пока не найду Генри Фиппса. Как только увижусь с ним, тотчас же уеду. Задержка не входила в мои планы, но такова жизнь. — Он промолчал. — А то, что вы сделали с магнетическими флюидами мистера Спинкса…

Тобиас Отс посмотрел в лицо каторжника — кустистые черные брови, сухие потрескавшиеся губы. Это было отталкивающее, недоброе лицо.

— Думаете, меня можно шантажировать?

— Я хочу получить то, что мне причитается: имя этого «Ловца воров».

— Убирайтесь к черту, жулик вы эдакий!

У Мэггса дернулась щека, тик усилился. Тобиас заметил это.

— Вы мне обещали.

Глядя в сверкающие гневом глаза противника, Тобиас вдруг понял, что потерять его он не может.

— Вы продали мне четырнадцать дней, Джек Мэггс. Я воспользовался лишь одиннадцатью из них.

— Но прошло уже две недели со дня нашего договора.

— Вы были у меня на сеансах всего одиннадцать раз. Каторжник прижал свою изуродованную руку к дергающейся щеке.

— Два дня, — принялся объяснять Тобиас, — у меня ушло на поездку в Брайтон — туда и обратно.

Мэггс никогда ничего не просил. Это было видно по нему — он будет стоять прямо с высоко поднятой головой. Но сейчас все было не так, и Тобиас необъяснимым образом понял, что Мэггс готов был сломаться.

— У меня есть деньги. — Джек попробовал улыбнуться, но тик не позволил ему этого. — Двадцать гиней. Как вы на это смотрите? Я заплачу вам за адрес этого человека. Если будут другие расходы — я в вашем распоряжении.

Сумма потрясла Тобиаса. Он как-то резко и недоверчиво хохотнул.

— Тогда назовите вашу сумму. — Мэггс уже сидел на краю кресла. Подергивание мышц лица разительно изменило его — от боли оно стало странно бледным и морщинистым. — Тридцать, если хотите. И тогда я исчезну из жизни всех вас.

— Мне очень жаль, старина, — холодно сказал Тоби. — Но вы должны вернуть мне мои три дня.

— Ради всех святых, сжальтесь. Я не могу ждать три дня. Я не выдержу этого.

— Но вы по-прежнему мой субъект, сколько бы ботинок ни меняли.

Но Мэггс почти не слышал его. У него закатились глаза, и он с глухим стоном схватился обеими руками за лицо.

Тобиас смотрел, как его противник медленно опустился на подушки кресла. Горничной, внезапно появившейся из темноты, он сказал:

— Вы можете послать его ко мне завтра утром в девять. Я полечу его.

Глава 52

Когда Тобиас вернулся домой, уже стемнело. Он нашел жену, свояченицу и экономку в кухне, купающих в железной ванночке жалобно плачущего ребенка.

— Что это? Что случилось?

Женщины даже не обернулись в его сторону, и это заставило его пульс лихорадочно забиться.

— Что здесь происходит? — крикнул он, протискиваясь в их круг, и увидел своего сына: лицо бледное, крохотная грудка ребенка воспалена. Вчерашний нарыв превратился в очень твердую опухоль багрового цвета. Когда же папа коснулся ее пальцем, сынок издал жалобный крик.

— Что с ним, Господи! Что это!

— Ведьмино молоко, — пробормотала экономка, тоже легонько коснувшись опухоли кончиками пальцев. — Твердая как камень, — заключила она.

— У него температура, — пожаловалась жена. — Я послала сына бакалейщика за доктором Гривсом, но мальчишка, видимо, чем-то рассердил доктора. Он прогнал его, так ничего и не ответив.

— Этот мальчишка! — сердито воскликнула старая экономка. — Его лучше послать обратно в Ирландию. Ему и его мамаше здесь делать нечего.

— Проклятый Гривс, — невольно вырвалось у Тобиаса, и три женщины с испугом уставились на него, но он стал улыбаться, ворковать и размахивать руками над больным младенцем.

— Гривс… о, этот Гривс, — наконец промолвил он. — Бедный старый Гривс.

— Что случилось с доктором Гривсом?

Что он мог им ответить? Поэтому, быстро сказав, что он сам поедет за доктором, он бросился вон из дома на Лембс-Кондуит-стрит, по которой, к счастью, гремя колесами, проезжал экипаж.

Он окликнул его, сам еще не зная, что будет делать дальше.

Тобиас посмотрел на неподвижное лицо кучера, прочно укутанного в многослойную накидку, тот со своих высоких козел сердито покосился на пассажира. Кучер был крепкого вида мужчина с кустистыми бровями и желтыми крупными, похожими на могильные плиты, зубами.

— Куда прикажете, сэр?

— Мне нужен доктор, который живет поблизости. Вы знаете такого?

— Доктор, сэр? Да, сэр. Прямо здесь, чуть подальше. Экипаж тронулся по Лембс-Кондуит-стрит, потом вдоль Грейс-Инн-роуд мимо нескольких домов, где фонари освещали таблички с именами врачей.

— Послушайте, вы…

— Да, сэр.

— У меня всего шиллинг или два в кармане. Куда вы меня везете?

— Как куда? На Мертон-стрит, к доктору Хардуику.

— А какой он доктор?

— Бог его знает, сэр, — бодро крикнул кучер, — но он доктор, и о нем хорошо говорят, я это знаю.

У Тобиаса Отса невольно мелькнула мысль: какого же сорта люди хорошо говорят об этом докторе и почему. Однако иного выбора у него не было.

— Ладно, — согласился он, — везите к доктору Хардуику.

Вскоре они въехали в темную маленькую улочку в Клеркенуэлле. Экипаж остановился у высокого узкого дома с закопченным, еле светившим фонарем у двери. Если бы не этот фонарь, Тобиас подумал бы, что в этом доме никто не живет.

— Если у вас всего один шиллинг, — сказал кучер, — возвращайтесь побыстрее, сэр.

— Хорошо, — ответил Тобиас. Выйдя из экипажа, он осторожно приблизился к одинокому дому. Входная дверь его перекосилась, а на лестнице крыльца стоял крепкий запах кошек, словно их стая ночевала здесь.

Тобиас постучал в дверь один раз, затем другой посильнее.

Вскоре где-то в глубине дома послышались шаркающие шаги, и наконец голос спросил:

— Кто там?

— У меня болен ребенок. Мне нужен врач.

Мужской голос что-то сказал, — всего одно слово, но Тобиас не расслышал и постучал сильнее.

— Мне нужен доктор.

Послышался звон сброшенных на пол цепочек, высокая дверь чуть отворилась. В темноте — ибо казалось, что в доме нет ни единой зажженной свечи, он разглядел мужское лицо, видимо, старика и, судя по голосу, довольно дряхлого.

— Кто здесь?

— Простите меня. Вы доктор Хардуик?

— Да, сэр, я доктор Хардуик, им всегда был и буду еще немалое время, надеюсь. С кем имею честь, мистер, раз вы постучали в мою дверь и прервали мое общение с селедкой?

— Моя фамилия Отс, и мой ребенок болен.

— Сколько ему лет?

— Ему три месяца.

— Тогда вы должны знать, как непреложный факт — дети всегда болеют. Такова их природа. Как он болен?

— У него температура. У него на груди огромная опухоль.

— Если вы хотите заплатить мне только шиллинг, — с улицы донесся голос кучера, — то я не могу ждать, пока вы подпишете мирный договор.

— Кто это? — спросил доктор.

— Кучер наемного экипажа.

— Вы должны ему деньги?

— Сэр, вы поедете со мной?

— А вы сможете оплатить мой визит? — спросил доктор. — Такой вопрос всегда не мешает выяснить сразу, — добавил он.

— Да, да, я заплачу вам, — поспешил успокоить его Тобиас Отс.

— Я беру за визит пять шиллингов, сколько брал всегда со времен битвы при Ватерлоо.

— Прошу вас, доктор…

— Но все знают, что я вместо денег беру китайские чашки и нередко небольшие вещицы из дельфтской керамики[17]. Не настаиваю на этом, просто говорю на всякий случай.

— Спасибо, — поблагодарил Тобиас, у которого не было ни дельфтской керамики, ни китайских чашек, чтобы ими оплатить визит доктора.

— Я просто хочу, чтобы вы это знали.

— Я благодарю вас за то, что вы дали мне возможность подумать. — После этих заверений терзаемый страхом отец больного ребенка наконец усадил доктора в экипаж, более не думая о своих финансовых затруднениях.

Поездка проходила в полном молчании, из нее Тобиас запомнил лишь сильный запах селедки, которую доктор, видимо, ел с большим удовольствием. Только когда они достигли Лембс-Кондуит-стрит, у Тобиаса появилась возможность немного рассмотреть доктора, а потом, еще получше, при свете свечи, высоко поднятой в руке Мери; она встречала их у дверей. Тогда он наконец увидел, каков собой доктор Хардуик. Это был человек лет шестидесяти, с круглой лысиной на макушке, обрамленной буйной рыжей шевелюрой, тронутой сединой. Его брови, тоже рыжие, сурово нависали над утратившими блеск глазами и словно давили на них — они были главенствующей чертой этого старого лица.

На докторе была старая изношенная одежда: просторное пальто с обтрепанными подолом и рукавами. Мери Отс, тоже успевшая разглядеть доктора, стала такого же цвета, как восковая свеча у нее в руке.

— Это доктор Хардуик, дорогая, — представил его Тобиас.

У его жены брызнули слезы из глаз, и она убежала в кухню. Спустя несколько минут доктор и ее муж нашли ее там, в отчаянии прижимавшую к себе плачущего ребенка.

Непритязательного вида доктор вошел в кухню, как в собственный дом. Бросив саквояж на стол, он потребовал воды, чтобы вымыть руки.

Скребя щеткой свои большие, усеянные веснушками руки, он повернулся к миссис Отс, которая, забившись в угол, качала сына и что-то нашептывала ему.

— Итак, мадам, — обратился к ней доктор, — прошу дать мне моего пациента.

Мери Отс со страхом смотрела на мужа, но он повторил слова доктора. Хозяин дома, глядя на то, как его сын переходит из рук матери в руки старого доктора, тут же вспомнил случай с доктором Снайпсом из Уэппинга, убившем трех вдов, своих пациенток, и скормивших их своему фокстерьеру. Ему захотелось закричать: остановитесь! Хватит! Но он лишь молча следил за тем, как посторонний человек, сняв с его драгоценного сына пеленку, сжимает ему живот своими узловатыми пальцами.

— Подержите его. Нет, не вы, мадам. Вы, сэр.

Тобиас послушно сделал, как было приказано: он держал своего сына, прижав его к столу. Доктор, вынув из саквояжа небольшую спиртовку, зажег ее, и Тоби на мгновение отвернулся. Когда он снова посмотрел, старый доктор проводил лезвием пинцета по голубому язычку пламени спиртовки.

— Держите его крепко, сэр. Мадам, отвернитесь.

Тобиас Отс глянул на трех женщин, сбившихся в кучку, в углу у посудомойки, его жена посередине. У обеих сестер было одинаковое выражение лица — широко раскрытые от ужаса глаза и рты.

Тобиас Отс быстро отвернулся.

— Папа с тобой, — прошептал он, чувствуя себя лжецом и полным дураком. — Папа с тобой, мой дорогой сыночек.

По мере того как скальпель приближался к тельцу ребенка, глаза Тобиаса наполнялись слезами. А когда скальпель коснулся нарыва и широкой струей выплеснулся ГНОЙ, лицо ребенка свела судорога боли, и маленькое существо издало отчаянный крик протеста. Тобиас Отс тоже закричал. Ему было все равно, что подумают о нем те, кто видит его в эту минуту. Его отец так и остался глубоко в нем, и, глядя на гной, текущий из раны невинного младенца, он понял, что это течет его собственный яд.

Глава 53

Когда рана была зашита и старый доктор обильно смазал всю грудь маленького Джона какой-то яростно-красной жидкостью, отчаянный плач маленького пациента стал стихать, вся женская половина домочадцев поспешно удалилась с ним в детскую, доктор убрал хирургический нож и спиртовку в свой огромный саквояж и громко защелкнул его. Затем его слезящиеся глаза под табачно-рыжими бровями остановились на Тобиасе Отсе.

— А теперь… — начал он.

Ему не пришлось продолжать, ибо Тобиас знал, что последует за этим, и поспешил предупредить:

— Я жду ваш счет, — сказал он доктору.

Тут вся заботливость, внимание и доброта, с какими старые пальцы доктора касались детского тельца, исчезли. Тобиас Отс видел перед собой голову старика, втянутую в плечи по уши, как будто кожа сжалась на его костях.

Доктор Хардуик сложил руки на своем выцветшем жилете, а его кустистые брови опустились так низко, что почти закрыли глаза.

— Я не выписываю счетов, — холодно сказал он. — Я не держатель гостиницы. Мне нужны мои пять шиллингов, сэр, я ясно дал вам это понять, когда вы меня вытащили из дома, прервав мой ужин.

— Прошу, не ставьте меня в неловкое положение… — начал было Тобиас.

— Прошу, не злите меня, — прервал его доктор, понизив голос.

Он быстро схватил саквояж и свое обтрепанное пальто. Тобиас облегченно вздохнул, решив, что мучительная для него сцена на этом и закончится. Он прошел вслед за доктором в холл, но тут оказалось, что этот посторонний ему человек не только не уходит, но намерен гораздо глубже познакомиться с жизнью его семьи.

Доктор Хардуик, вынув свечу из настенного канделябра, направился в гостиную и стал осматривать все, что стояло на столах и висело на стенах.

— Вы недавно въехали в этот дом? — спросил он тоном покупателя на аукционе, а не гостя в чужом доме.

Вопрос показался Тобиасу настолько нахальным, что он вначале не счел нужным на него отвечать, но, вспомнив, в каком двусмысленном положении находится при своем полном безденежье, все же сказал:

— Всего несколько месяцев.

— Какая у вас профессия, сэр?

— Я литератор, сэр.

Доктор внял с каминной доски какую-то фаянсовую безделушку, повертел ее в руках и поставил обратно.

— Вам следовало бы немного погодить с женитьбой. До того времени, пока у вас не появился хотя бы небольшой капитал.

Тобиас попытался рассмеяться.

— Что вы знаете о моем капитале?

Доктор держал в руке голубое расписное блюдо, которое Мери с гордостью всегда всем показывала, — оно стояло в центре каминной доски.

— Знаю только то, что вижу. И это говорит мне об обратном.

Лишь потом, когда доктор ушел, Тобиас Отс осознал, каким грубым и невоспитанным он был, как временами откровенно оскорблял его; он был подобен человеку, который издалека наблюдает, как кто-то бросается с моста Ватерлоо, однако едва верит тому, чему является свидетелем. Когда в конце этого нравоучительного разговора вошла Лиззи, сообщая, что мальчик наконец уснул, ничто в поведении Тобиаса не говорило о том, что здесь было сказано нечто для него неприятное и даже недопустимое. Тобиас сделал вид, будто все хорошо.

— Я только что сказал доктору Хардуику, что мы переехали на Лембс-Кондуит-стрит совсем недавно.

— Да, — оживленно подтвердила Лиззи. — Мы до этого жили на Фарнивал-Инн.

Доктор высоко поднял свечу.

— И в Фарнивал-Инн вы получили такой подарок, как ваше ожерелье?

— О! — Рука Лиззи невольно дотронулась до ожерелья на шее, небольшого, старинного, из серебра и маленьких голубых камней. — Да, это было в Фарнивал-Инн, хотя это и печальный подарок. Оно было завещано мне моей бабушкой, дорогим мне человеком, которого я очень любила.

— Дайте его сюда, — сказал доктор. Лиззи смешалась.

— Нет необходимости снимать его, — поспешил вмешаться Тобиас, протянув руку за свечой. — Я подержу свечу, пока доктор Хардуик рассмотрит ожерелье.

— Нет, нет, — доктор пристально посмотрел на молодую женщину, — будьте так добры, снимите колье.

— Нет! — воскликнул Тобиас. — Не надо снимать.

Он угадал намерения доктора, но, когда Лиззи, легонько упрекнув своего зятя, подняла свои красивые маленькие руки к замочку колье, Тобиас понял, что если он попробует еще раз запретить ей делать это, то не выдержит и окончательно сорвется. В полном отчаянии он смотрел, как она отдает драгоценное колье, которым больше всего в мире дорожила, в эти чужие, веснушчатые руки.

Доктор Хардуик рассматривал драгоценность, чуть склонив голову, — так, показалось Тобиасу, смотрит ворона на кучу мусора. Но потом, когда он еще раз взглянул на колье, глаза его оживились.

— Очень красивое, — сказал он.

— Спасибо, — ответила Лиззи, зардевшись от удовольствия. — Не думаю, что до этого мой зять когда-либо его замечал.

— Элизабет!

— Оно стоит гораздо больше, чем пять шиллингов, — заметил доктор.

— Да, конечно, — воскликнула Лиззи, — еврей-ювелир в Хай-Холборне предложил мне за него две гинеи, хотя я не просила его оценивать колье.

— Значит, оно стоит все четыре гинеи, — сказал доктор. — Вы позволите мне, если я пообещаю вам быть очень осторожным с ним, одолжить его у вас на день или два?

Лиззи в замешательстве смотрела на неприятного старого джентльмена. Он улыбнулся ей. Она покраснела и повернулась к Тобиасу, который — об этом она потом много думала — совсем не помогал ей.

— Я уверен, что верну колье юной леди не позднее среды. Что вы скажете на это, мистер Отс?

— Тобиас?..

— Я понадоблюсь вам, — продолжал доктор, — думаю, еще раз в среду или в четверг, если не снизится температура. В любом случае, я уверен, вы будете рады видеть меня.

— Вы дадите нам расписку, надеюсь, — спросил Тобиас.

— Если у вас есть перо и бумага, — обратился доктор к Лиззи, — и если вы будете настолько любезны и сами дадите точное описание колье, я подпишу расписку.

— Я могу только написать то, что это колье моей бабушки, сэр, но зачем это вам?

— Я студент, — ответил старый доктор, опуская колье в бездонный карман своего грязного пальто, — студент, изучающий человеческое тело и его натуру, а также любые произведения искусства.

— Тобиас? — Лиззи обратилась к своему зятю.

Но Тобиас Отс снова сделал вид, будто не слышит ее. У маленького столика у окна он занимался тем, что со скрупулезной точностью описывал колье и его замочек. Пока он писал эти сто слов, его взбудораженные мысли уже перекинулись на деньги, как их найти, да побыстрее, чтобы без ущерба вернуть колье домой.

Глава 54

Пока ее зять провожал этого странного старого доктора, Элизабет Уоринер стояла у окна и сквозь кружевную занавеску смотрела на залитую лунным светом улицу.

Хотя потеря колье и беспокоила ее, эта утрата была всего лишь крохотной каплей дождя в той буре, которая невидимо сотрясала ее хрупкую фигурку. Проводя глазами мелькнувшего за окном доктора, она повернулась, чтобы увидеть перед собой того, кто занимал все ее мысли, чье дорогое ей лицо так хорошо можно было разглядеть при свете луны.

— Лучше зажечь свечу, — шепотом сказал он.

— Она уже легла спать.

— А миссис Джонс? Ей покажется очень странным, если она увидит нас в темноте.

— Миссис Джонс спит в детской возле маленького Джона. — Лиззи взяла из рук Тоби незажженную свечу в надежде, что теперь он обнимет ее. — Она уже спит, — убеждала его она.

Лиззи видела, как у него кривились губы и дрожал подбородок.

— Мне так жаль, — сказал он. Она приложила палец к его губам.

— О Тоби, какой ты глупый.

Лиззи обняла его, но его тело словно застыло от свалившихся бед, поэтому, услышав скрип половиц наверху, он мгновенно отшатнулся от нее.

— Мы должны зажечь свечу, — настаивал он. Когда Лиззи взяла его за руку, он судорожно ухватился за нее.

— Извини меня за колье, — промолвил он. — Завтра ты получишь его обратно.

— Тобиас, мне плевать на это глупое колье.

— Милая, дорогая Элизабет. — На этот раз он обнял ее по-настоящему, прижав к себе так крепко, словно хотел почувствовать, что же так тревожит ее сердечко. — Милая, прелестная Элизабет, ведь это единственное твое украшение. Что ты говорила жене Клостера о камешках? Ведь я слышал. Разве ты не говорила, какую радость тебе доставляет просто смотреть на них в оправе?

— Теперь это не так важно.

— Не так важно, потому что я совершенно по-идиотски позволил украсть их у тебя?

— Тоби, ты же не считаешь это кражей.

— Ты получишь колье обратно завтра к полудню, обещаю тебе.

— Даже если бы его украли, мне было бы все равно. Другие события поважнее этого. Маленький Джон, кажется, скоро поправится. — Лиззи посмотрела в лицо Тоби и поняла, что он совершенно не замечает ее взволнованного состояния.

— Малыш вел себя храбро, — осторожно сказала Лиззи. — Я хочу поговорить с тобой о важном вопросе, дорогой Тоби.

Лицо его стало серьезным.

— Говори, дорогая.

— Что говорить, дорогой Брат?

— То, что хочешь сказать.

— Муж, — произнесла она, и он, услышав это запретное для них слово, снова обнял ее и покрыл ее лицо поцелуями.

— Ты любишь меня, мой Муж?

— Ты же знаешь, что люблю. Ты хорошо это знаешь.

— И любишь все, что во мне?

— Все до остриженных кусочков твоих прелестных ноготков.

— И…

— Дай я поцелую тебя за все твои мысли.

Она высвободилась из его объятий.

— Боюсь, милый, что мои мысли не понравятся тебе.

— О Лиззи, — шутливо упрекнул он ее. — Как ты можешь такое говорить обо мне?

— Потому что мои мысли о нашем ребенке.

— Детка, этого не может быть!

— Нет, Тоби, может и уже случилось.

Он отпрянул от нее.

— Господи, Лиззи, что ты говоришь?

— Я знала, что мои мысли не понравятся тебе. Не надо было меня расспрашивать.

— Лиззи, не шути надо мной.

— Я не шучу, мой Муж.

— Это твое воображение.

— Воображение? — Она повысила голос. — Никакого воображения. Ничего, во всяком случае не более того, что ты и сам мог бы предвидеть, когда взялся мне помогать складывать тяжелое покрывало.

Так приглушенными и взволнованными голосами переговаривались они в темной гостиной, пока не заметили мерцающий огонек на лестничной площадке, который приближался, скользя, как некий дух, а за ним вскоре можно было разглядеть округлую фигуру в белой ночной рубашке.

В дверях гостиной показалась Мери. Ее свеча осветила сестру, все еще стоявшую в темноте у окна. Тобиас был у камина, но когда Мери вошла в гостиную, он сдвинулся с места и протянул свою незажженную свечу, чтобы зажечь ее от той, что была в руке жены.

— Тобиас? Ты ссоришься с Лиззи?

— Нет, ничего подобного, дорогая.

— Но, Лиззи, почему ты плачешь?

И правда, увидев свою добрую непримечательной внешности сестру с искренней заботой на лице, Лиззи поняла, что ей не удержаться от слез.

Мери обняла ее своей пухлой рукой.

— Что с тобой, милая малютка Лиззи?

— Мое колье, — плакала навзрыд Лиззи.

— Что случилось с ее колье, Тобиас?

— Он позволил оборванцу доктору украсть его. Он позволил ему положить колье себе в карман. Он не остановил его, ему было безразлично.

— Мне не было безразлично, — воскликнул задетый Тобиас. — Мне совсем не безразлично.

— Ему было все равно, — рыдала Лиззи. — Он думает только о собственных удовольствиях.

Последнее обвинение вызвало долгую и странную паузу.

— Тобиас, это правда? — наконец спросила Мери.

— Доктор взял колье только в залог, пока не получит деньги за визит.

— Это был ужасный старик, — заключила Мери. — Я очень серьезно поговорю с доктором Гривсом, когда увижу его в следующий раз. Заставить нас отдать нашего ребенка в руки какого-то… ростовщика! Тобиас, ты обязательно должен вернуть колье Лиззи.

Лиззи посмотрела на Тобиаса, который как-то неуклюже облокотился о каминную доску. Он всегда казался ей сильным и по-отечески заботливым, но теперь она увидела, как высока для него доска камина и как ему приходится изощряться, чтобы небрежно облокотиться о нее. Вид Тобиаса обескуражил и разочаровал ее; лучше бы она не видела его таким.

Глава 55

Когда Тобиасу Отсу было пять лет, его отца обвинили в убийстве человека по имени Джад в таверне на Уордор-стрит. Джона Отса судили в Олд Бейли и наказанием была смертная казнь через повешение.

Воспоминания маленького Тоби ограничивались зловонным запахом маленькой камеры смертника, где его отец днем и ночью писал прошения о помиловании.

Ньюгейтские тюремщики благоволили к «Джону-забияке», угощали его пирогами и в изобилии пивом, поэтому Тоби, которому разрешали навещать отца, нередко находил его то в возбужденном состоянии, то в мрачном. Будучи в подавленном состоянии, он кричал жене и сыну, что он не хочет умирать.

Все это, конечно же, отразилось на маленьком мальчике.

В конце концов отец добился помилования, но, как сказала его жена, «его характер от этого лучше не стал». Поселившись в Сохо, он вскоре стал своего рода знаменитостью у городских жокеев и букмекеров.

Однако с годами Тобиас поверил, что его отец мог быть виновен в убийстве Джада. В газетах немало говорилось о физической силе и жестокости убитого и слабости и хрупкости осужденного, и все же, несмотря на эту разницу в физической силе, Тоби знал, каким агрессивным мог быть его отец.

Джон Отс считал, что надо в открытую встречать все, что тебе угрожает. Если закоулок темный, ты входишь в него, досталась норовистая лошадь, ты все равно должен оседлать ее. Свирепствует буря, не спеши укрыться. Тобиас был такого же роста, как и его отец, и тоже унаследовал от него привычку открыто встречать опасность.

Страшась бедности и нищеты, он со страстным увлечением начал писать о бедных. Его мучили кошмары о казни через повешение, и он стал посещать места казней и писать о них для магистрата. Но ужасное утро, когда умер мистер Спинкс, и то, о чем поведало ему прелестное существо, почти ребенок, обманутое и соблазненное им и ждущее от него ребенка, стало самой грозной и зловещей тучей на спокойном горизонте его жизни.

Ночь он провел в самой паршивой ночлежке на Фокс-стрит, совсем недалеко от дома. Он уже бывал здесь и написал заметку в «Кроникл» о чудовищном состоянии этого заведения, но никогда еще его тело не касалось этих зловонных соломенных тюфяков. Это была действительно самого низкого пошиба ночлежка, ее спальные комнаты кольцом окружали центральный двор, мокрый и скользкий от сточных канав. Скрипучим голосом парень в переднике потребовал от него пенни, а потом еще полпенни за ночевку. Он провел Тобиаса в комнатку без окон, похожую на шкаф, где уже лежала парочка бродяг, а в воздухе густо пахло элем и луком.

Здесь автору книги «Капитан Крамли» предстояло притвориться спящим и дать возможность своим соседям обшарить его карманы. Это были грубые парни с кустистыми бровями и широкими носами. Тобиасу было нестерпимо чувствовать на своем теле их бесстыжие ощупывающие пальцы, когда они лезли ему под подушку и тонкое одеяло. У него было такое чувство, будто по его телу бегают крысы.

Потом они оставили его в покое, о чем-то пошептались и занялись, как он понял, своими бесстыжими играми, со стонами и проклятиями.

Наконец они утихомирились и уснули, и Тобиас Отс вылез из-под своего одеяла. Эти эпизоды и специфическая атмосфера ночлежки позднее будут описаны не только в его книгах «Смерть Мэггса» и «Майкл Адамс», а по сути, в каждой из работ, которые потом напишет Тобиас Отс. У него дворы всегда будут покрыты зеленой, дурно пахнущей слизью, маленькие каморки будут шкафами с удушливым воздухом и запахом эля и лука. Везде будут стены с оборванными обоями и жилетки, запачканные яичным желтком. Это будет мелькать время от времени в его серийных заметках, но если ему за это хорошо платили, тогда, значит, все хорошо. Ибо Тобиас Отс появился в Хай-Холборне, не поборов своих страхов, а умножив их, и можно поручиться, что он скорее утопится, чем позволит, чтобы жизнь его семьи опустилась до подобной нищеты.

Однажды станет известно, что он был неверен жене и погубил ее юную сестру, и тогда кто захочет взять в руки книгу с его именем на корешке? Спускаясь к Темзе, минуя район Боро, Тобиас Отс представлял эту всеми осужденную личность, которая не смеет снова смело поднять голову; он будет беден и всеми презираем. Он шел по улицам, прислушиваясь к эху собственных шагов и думая о деньгах так, как будет думать о них скупец, герой его будущей книги «Французская улица». Его скупец удивительно будет похож на автора, хотя читатель об этом не догадается. Правда, Тобиас не так богат, как Скотти Мэггит, но сейчас он шел по тем же улицам, по которым пройдет Скотти в первой главе книги, складывая и вычитая, складывая и вычитая, произнося это так, как иной смертный произносит слова молитвы.

Сколько бы Тобиас ни вел счет, общая сумма получалась всего лишь восемь фунтов и шесть пенсов. Этого было недостаточно. Совсем недостаточно.

Рассвет застал его все еще на новом Лондонском мосту, когда на горизонте ядовитые старые чернила ночи были разбавлены первым красным мазком луча восходящего солнца. Тобиас увидел, что новый мост был построен над лабиринтом улиц, где его сомнамбула, Джек Мэггс, провел свои младенческие годы.

Улица Пеппер-Элли-стэйрс исчезла. Крыши ее уцелевших домов были серыми и розовыми и блестели от мелко моросящего утреннего дождичка. Внизу под его ногами жили злобные существа из памяти Джека Мэггса. Здесь Том по серым мокрым ступеням тащил в дом сумки со свежими мясными обрезками, раздобытыми на бойне. Память об этом продолжала жить в Криминальном сознании Мэггса. Рождаясь, эти видения убеждали Отса в огромной важности задуманной им книги. Для него это было знаком, что однажды он может создать книгу подлинного значения. Как же он отнесся к этому предназначению? Как ростовщик. Он изучал свой великий план с лупой ювелира в руке. Возможно, ему удастся уже сейчас, сегодня продать исключительное право на издание и продажу книги, хотя он еще не написал ни единой строки.

Сейчас нет еще шести утра, слишком рано для делового разговора с издателем, но мысль о перспективе подобных радикальных переговоров вызвала румянец на его щеках. Он быстрым шагом пустился в обратный путь, с нетерпением предвкушая, как будет перебирать в руках каждый фунт из того, что причитается ему уже сегодня. Он снова пересек Лондонский мост, под которым против течения шли баржи, груженные овощами, спеша на рынок в Ковент-Гарден. Да, пока еще слишком рано заходить к Чири Энтуистлу, но как раз время наведаться к человеку, который обещал ему целое состояние за адрес «Ловца воров».

Подобно старику Эггиту, Тобиас еще не знал, как деньги могут защитить, помочь избежать невзгод и укрыться, как за бастионом, от штормовых ветров. Но в семь утра он уже стучался в дверь дома мистера Бакла, полный желания продолжить свои деловые отношения с Джеком Мэггсом.

Ему открыла горничная в трауре по скончавшемуся мистеру Спинксу.

— Вот и вы наконец, сэр! — воскликнула она, неприятно задев его фамильярностью тона. — Я собиралась пойти за вами, чтобы привести сюда.

Ничего более не объяснив, она повела его, но не в гостиную, а по пустой мрачной лестнице, которая в другом, более благоустроенном доме была бы непременно освещена приличной лампой.

Маленькая горничная вскоре опередила его на целый этаж, судя по ее голосу, доносившемуся издалека.

— Сюда, сэр. Все плохо, очень плохо.

Тобиас Отс, слегка сконфуженный, схватившись за перила, попробовал ускорить шаги, чтобы догнать горничную. Но это ему не удалось из-за предательски неровных ступеней.

Дом казался странно пустым и безжизненным. Он был более высоким, чем думал Отс, с очень малым количеством окон. Поэтому, когда Тобиас добрался до площадки второго этажа, он не заметил лакея, пока тот не сунул ему в руку листок бумаги. Тобиас вздрогнул и даже вскрикнул от испуга.

— Простите меня, — шепотом произнес Эдвард Констебл. — Я не знаю, что сказать мистеру Мэггсу, сэр. Я не знаю, как ему помочь.

Тобиас, ничего не понимая, посмотрел на листок в своей руке.

— Сюда, сэр, — позвала его горничная.

Тобиас повернулся к лакею, но тот уже исчез. Он сунул бумагу в карман и поспешил дальше, пока не стукнулся головой о потолок. Тогда он понял, что достиг чердака. Услышав какой-то шепот впереди, он пошел на него.

Господи, неужели еще кто-то из прислуги умер?

Открылась дверь, и слабый свет осветил площадку. Обойдя то, что показалось ему грудой свернутых ковров, он вошел в душную комнатушку на чердаке.

Он боялся найти здесь миссис Хавстерс или мисс Мотт, но увидел на постели знакомое большое тело человека, к которому он пришел, чтобы получить свои пятьдесят фунтов. В глаза тут же бросилась странная восковая желтизна его больной щеки. Опять все тот же проклятый tic douloureux.

Тобиас осторожно отвернул угол серого одеяла, прикрывавшего больного. Тот жалобно захныкал, как ребенок, лишившись последней защиты.

— Доброе утро, Джек Мэггс.

Услышав голос Тобиаса Отса, Мэггс попытался встать. Он был полностью одет вплоть до ботинок с высокими голенищами на шнуровке, однако вид у него был неважный. Он смотрел на своего гостя сквозь щелочки опухших глаз.

— Это вы, сэр?

— Да, это я, мистер Отс.

— Вы поможете мне найти Генри Фиппса? — жалобно спросил Мэггс. — Это все, что мне нужно, и я тут же уеду.

— Пятьдесят фунтов, как мы договорились? Я поведу вас к «Ловцу воров».

— Спасибо. — Мэггс уцепился за рукав Отса. — Тогда я смогу уехать и не буду больше причинять вам неприятностей. Отдам вам наличными прямо в руки и оставлю вас в покое. Господи, как болит эта проклятая щека, сэр! Это тот чертов Призрак, о котором вы говорили.

— Вы можете достать эти пятьдесят фунтов сегодня же?

Больной Мэггс снова попытался встать, но не смог. Он лег на матрац и закрыл глаза рукой.

— Дайте мне пару минут, пару минут.

— Хорошо. Давайте прежде попробуем прогнать Призрак.

Тобиас сам ужасно устал, но он нагнулся над кроватью и начал свой нелегкий сеанс гипноза. Гипнотизировать лежащего субъекта было неудобно, но они оба уже имели опыт. Тобиас искусно делал пассы, и вскоре голова Джека Мэггса свободно опустилась на подушку.

Тобиас, взяв табурет, уселся на него, подтянув согнутые колени до подбородка, как в лодке «гуари». В животе у него урчало. Глубоко втянув в себя воздух, он закрыл глаза. Когда он заговорил, голос был монотонным и безразличным.

— Что вы видите?

— Ничего. Темноту.

— Вы видите Призрака?

— Как я могу видеть что-либо сквозь чертову кирпичную стену? Конечно, нет.

Тобиас позволил себе устало улыбнуться. Когда имеешь дело с Джеком Мэггсом, всегда встречаются непредвиденные препятствия: то стена, то крепостной ров, то мост, — что-то такое, что надо преодолеть, чтобы войти в замок Криминального сознания.

— Тогда придется вынимать кирпичи, Джек. Мы разрушим цемент и посмотрим, что там.

— Не стоит трудиться, приятель. Поверьте моему слову.

— Не лгите мне. Вы знаете, что там. Знаете, что у нас по одну сторону и что по другую.

Джек Мэггс скривил губы, но ничего не ответил.

— Вынимайте кирпичи.

— Поверьте мне, сэр, это невозможно.

— Джек Мэггс, я приказываю вам! Вынимайте кирпичи!

— Черт побери! — не выдержав, крикнул больной Мэггс, пытаясь встать с кровати. — Не заставляйте меня смотреть на то, что уже сделано.

Тобиас потянулся вперед на своем табурете.

— Покажите мне, — потребовал он. Ответа не последовало. А затем неожиданно:

— Софина. Она в отчаянии.

Но не этого ждал гипнотизер. У него уже было около сорока страниц заметок и все о любви Джека Мэггса и Софины Смит, и сейчас, в этот момент, когда он не умыт, устал и ждет свои пятьдесят фунтов, снова слушать об этом не хотелось.

— Тогда пусть Софина вытащит кирпич из стены.

— Там нет стены.

— За спиной Софины кирпичная стена. Из нее надо вынуть кирпич.

Но сомнамбула уже страдал от ревности.

— Смотрите, как она берет Тома за руку. А он делает вид, будто утешает ее.

— Джек, Призрак по ту стороны стены, он прячется за ней.

— Я не буду смотреть на них. Я не вынесу этого.

— А вот и Том. У него в руках стамеска, он ковыряет цемент в кладке.

— Он хочет заставить меня смотреть на все это, ублюдок. Но я закрою глаза.

— Кирпич вынут.

Большой мужчина на кровати захныкал, как ребенок, и закрыл лицо руками.

— Уберите руки. Разве это не Призрак?

Джек неохотно отнял руки, открыл глаза и уставился в мутное, в дождевых каплях окно комнаты. Он не сказал, что увидел там, но издал вопль такой долгий и полный ужаса, что писатель опустил голову и закрыл глаза.

Глава 56

Мэггс метался в своих магнитных цепях. Он сел, подавшись вперед, и его темные глаза теперь светились, как джин в стакане. Тобиас решился на этот сеанс лишь для того, чтобы получить пятьдесят кусков, но сейчас он уже не думал о своей выгоде.

— Остановитесь! — крикнул он и смело встал перед Джеком Мэггсом, расставив ноги и выбросив перед собой руки, словно защищался или благословлял.

Казалось, что Джек смотрит на него, но кто мог знать, что видел перед собой этот обезумевший взгляд.

— Стойте, Джек! Стойте! — Тобиас своими мягкими ладонями словно уперся в воздушное пространство между собой и Мэггсом. Делая ладонями движения, будто толкает перед собой воздух, он заставил Мэггса отступить к кровати. Решив показать все свое мастерство до конца, Тобиас сделал полшага вперед. Но Джек Мэггс еще полностью не сдался; полулежа на кровати, он оперся на локоть и в этой позе напоминал сжатую пружину. Он был остановлен, загипнотизирован, хотя Тобиас на этот раз не был полностью уверен в успехе этого сеанса.

Мгновение спустя он даже испугался, что проиграл. Джек Мэггс, широко открыв рот, внезапно издал крик, но не от боли, а от ужаса того, что видел только он один. Когда оглушительное «Нет!» вырвалось из его груди, он не вскочил, а встал, как, должно быть, встал бы Гулливер, если бы лилипуты не так крепко привязали его веревками. Распрямившись во весь свой рост, он головой коснулся потолка, заполнив собой комнату и закрыв свет окна. Тобиасу понадобились все его силы и смелость, чтобы сохранить свое превосходство.

— Сядьте! — скомандовал он. — Я приказываю.

Он стоял, опасаясь, что сделал что-то противоестественное нормальному ходу вещей, и невольно выпустил демонов, о которых он сам не знает, разворошил темное гнездо, кишащее омерзительными гадами. Не сводя глаз с субъекта, он украдкой поглядывал, нет ли поблизости чего-нибудь вроде хорошей палки или кочерги, чтобы в случае чего быть готовым к обороне.

— Ради всех святых, я приказываю вам не двигаться.

Джек наконец замер, моргая глазами.

— Тише, — повысил голос Тобиас. — Вы сейчас успокоитесь.

Пациент качнулся, наклонился посреди комнаты и стал тереть больную щеку.

— А теперь ложитесь на кровать. И не поднимайтесь до тех пор, пока я не дам команды.

Джек Мэггс сел на кровать, стащил с себя башмаки и тяжело опустил их на пол.

— Господи, — воскликнул он и лег на постель; его руки теребили лицо.

Тобиас думал, как бы ему навсегда утихомирить этого Призрака. Он, очевидно, забыл, если вообще осознавал, что гнев и ярость — это его изобретение, некая персонификация боли, которую он внушил чужому сознанию. Он приказал сомнамбуле описать ему того, кто преследует его. Он, конечно, и сам мог бы описать его — холодные голубые глаза, прямой хищный нос, светлые, пшеничного цвета волосы. Но его целью было заставить субъекта сконцентрировать внимание на Призраке, а потом, разработав какую-нибудь дьявольскую стратегию — он еще не знал какую, — отделаться от него раз и навсегда, бросив, как свинью в море.

И Тобиас вдруг указал на пятно на стене.

— Он вон там, Джек, там.

Джек Мэггс сопротивлялся. Он тряс головой, закрывал глаза, мял щеку, давил на нее пальцами и вонзался в нее так глубоко, как лопата в глину.

— Он темноволосый, Джек? — спросил Тобиас, зная, что Мэггс любит спорить. — Он черный?

— А, нет, — вздохнул каторжник. — Он блондин, очень светлый.

— У него белая кожа?

— У него мой ребенок.

Тобиасу, уставшему и злому, хотелось поскорее лечь в постель, но он продолжал спокойным тоном устранять последнее препятствие.

— Тогда заберите у него ребенка, — сказал он. — Пойдите к Призраку, протяните к нему руки. Ему он не нужен. Он отдаст его прямо в ваши руки.

— Он по другую сторону стены.

Тобиас подумал, что субъект говорит о Призраке.

— Вы вынули кирпич, — раздраженно напомнил он Мэггсу. — А теперь надо вынуть второй. Если понадобится, вы будете ломать всю стену, чтобы добраться до него.

Мэггс печально скривился.

— Они бросили его в сортир.

— Призрак выброшен?

— Мой ребенок! Мой ребенок умер.

— А где же ваш Призрак, Джек? Расскажите мне еще раз, как он выглядит?

— О, он солдат Короля, — с горечью ответил каторжник. — Он настоящий паскуда, таракан, а мой дорогой бедный мальчик лежит в сточной канаве. — К превеликому смятению Тобиаса, Мэггс разрыдался. — Господи, великий и добрый! Его нежная детская щечка разрезана.

Джек Мэггс лежал на кровати и, по-детски поджав к груди колени, горько плакал.

— Не заставляйте меня смотреть на это, — просил он, царапая больную щеку ногтями. — Боже, лучше мне умереть, смилуйся надо мной, прошу тебя!

— Послушайте меня, сэр.

— Оставьте меня, оставьте меня в покое.

— Я вылечу вашего сына.

— Вы не можете вылечить его. Он умер.

— Мы закроем его рану. Я прошу вас.

— Оставьте его в покое, вы, ублюдок, всюду сующий свой нос!

Но Тобиаса Отса осенило:

— Смотрите, Джек, смотрите, рана затянулась. Как только это произойдет, у вас тоже прекратится боль. Это та же рана, и та же боль.

— Я хочу, чтобы моя боль осталась.

— Нет, посмотрите на рану, она зажила! Боль прошла.

— Я хочу испытывать боль! — закричал Мэггс, поднимаясь на локте и впиваясь взглядом в Тобиаса Отса с такой настороженностью, что было трудно поверить, что он в гипнотическом сне.

— Мне нужна боль, глупец. Это все, что у меня осталось от него.

Глава 57

Тик не удалось победить, но воздействие магнитов дали Джеку Мэггсу некоторую передышку, и он смог залезть рукой под матрац, где хранил немалую часть своего спрятанного богатства.

Он повернулся спиной к Тоби, опустив свои широкие плечи так низко, чтобы тот не смог увидеть слишком много.

— Доверяя вам, пока даю десять, — сказал он. Выглядел он все таким же больным, но в глазах появился прежний разбойный блеск.

— Вы решились на чертовски нелегкую сделку, — грубо заметил он и схватил Тобиаса за руку. — Но вы, черт побери, убедитесь, что я выполняю свое слово.

Он притянул к себе писателя так близко, что до Тобиаса донеслось его нездоровое дыхание. У Тобиаса одна рука была сжата в кулак, но Джек Мэггс грубо разжал ее крючковатыми пальцами изуродованной руки.

— Завтра у нас встреча с этим джентльменом, — напомнил он.

— Он живет в Глостере.

— Тогда, парень, едем в Глостер. А когда я получу его, то вложу в вашу руку сорок этих золотых красавиц.

С этими словами он торжественно отсчитал в открытую ладонь Тобиаса Отса десять теплых золотых соверенов.

Позднее, когда нанятый экипаж вез его по Грэйт-Куин-стрит, пальцы Тобиаса нервно перебирали монеты в кармане. В быстро меняющихся картинах, рождавшихся в его беспокойном мозгу, он видел и обстоятельства, которые могут не миновать его. Как всегда, он верил своему богатому воображению и все, что возникало перед его мысленным взором, воспринимал так же реально, как улицу, по которой сейчас ехал. Он видел хижину, освещенную луной, удар кинжалом, упавшую на пол лампу, вспышку огня, а затем пожар в темноте австралийской ночи. Эти видения неизменно возвращали его к замыслу романа о Джеке Мэггсе. Он уже репетировал свою встречу со старым Чири Энтуистлом, издателем.

Затем так же внезапно его мыслями полностью завладели детали появления на свет Божий своего героя. С помощью гипноза он узнал, что младенцем Мэггс был сброшен с Лондонского моста, и теперь ему представлялось, что каторжник Мэггс мог оказаться, как Ричард Севэдж, незаконным сыном знатных родителей. С этого он, пожалуй, и начнет свою беседу со стариной Чири Энтуистлом. Он уже видел себя шагающим взад и вперед по комфортабельному кабинету старого издателя, который с удовлетворением слушает его, сложив руки на брюшке, обтянутом жилеткой.

Но вернувшись к действительности, он вдруг обнаружил, что экипаж стоит, а взглянув в окно, увидел, что кучер экипажа и водитель омнибуса стоят посреди улицы с поднятыми друг на друга кулаками.

Вот где он может сразу же заработать две гинеи. И всего за какой-нибудь час: скетч «Перебранка в Хай-Холборне».

Если прибавить скетч о мальчишке-подметальщике (две гинеи);

да к этому добавить скетч о женщине-канарейке (две гинеи);

и задержать оплату счета бакалейщику или мяснику, то в итоге можно собрать четыреста фунтов, пока на его голову не польется золотой дождь.

Экипаж тронулся, кучер подстегнул лошадь. Тобиас, вынув записную книжку, начал писать и успел настрочить двести слов, не менее, прежде чем снова закрыл ее на Мертон-стрит. Здесь он попросил кучера подождать и быстро зашагал по пахнущей кошками дорожке к двери дома доктора Хардуика.

Доктор сам открыл дверь; в руках у него была грязная, можно сказать, антисанитарная тряпка.

— Доктор Хардуик, — промолвил Тобиас с достоинством. — Я принес ваш гонорар, как и обещал.

Это известие почему-то смутило доктора.

— Я — Тобиас Отс.

— А, это вы? — спросил доктор Хардуик и, повернувшись, пошел назад в прихожую, оставив входную дверь дома открытой. Не будучи приглашенным войти, Тобиас остался ждать на пороге, гадая про себя, что же ты за доктор, если сам открываешь входную дверь. По теням, мелькавшим по стене гостиной, он понял, что доктор наконец вернулся к входной двери, но в руках у него не было колье.

— Вот вам соверен, — поспешил сказать ему Тобиас. — Я считаю себя вашим должником в пределах пяти шиллингов.

Доктор Хардуик с удивлением смотрел на протянутую ему монету.

— Как мой пациент? — спросил он.

— Малыш чувствует себя хорошо. Надеюсь, у вас найдется сдача, сэр.

На этот вопрос доктор ответил сразу же, но колье не вернул.

— Мне кажется, у вас осталось кое-что, что принадлежит мне, — наконец не выдержал обеспокоенный Тобиас.

Доктор Хардуик вопросительно нахмурил брови.

— Вам?

— В таком случае то, что принадлежит сестре моей жены.

— О, вы хотите получить ожерелье этой девушки? — Старик стал шарить по карманам сюртука.

— Надеюсь, вы не потеряли его?

В это время доктор медленно извлек колье из маленького, где обычно носят часы, кармашка своей жилетки.

— Вы слишком выдаете себя, — сказал он Тобиасу, подняв перед ним в воздухе колье Лиззи.

— Сэр? — промолвил Тобиас и сильно покраснел. Доктор Хардуик опустил колье в нетерпеливые руки Тобиаса.

— Я надеюсь, вы отнесетесь к сестре своей жены с такой же бережностью, с какой я отнесся к ее ожерелью.

Тобиас не поверил своим ушам. Он смотрел в желтоватые глаза чужого ему человека, который смело встретил его взгляд. Под выцветшими бакенбардами Тобиасу почудилась добрая улыбка. На какое-то мгновение возникло желание рассказать ему о всех своих бедах, найти медицинское решение того кризиса, который грозит разрушить весь его мир.

Но, заметив презрительную усмешку на губах старика и холод в его глазах, он круто повернулся и пошел к ждущему его экипажу.

Глава 58

Дорогой Генри!

Я представляю, как ты ждешь меня, как ищешь. Я вижу тебя стоящим в дверях дома, вижу, как ты выходишь на улицу, как смотришь из окна в щелку занавески. Я представляю, как ты думаешь, что за человек твой Па. Ты осторожен.

Я тоже был осторожным пареньком. Особенно я следил за Томом, и правильно делал. Том в свои восемнадцать стал высоким и почти красивым. Волосы у него были густые и кудрявые, и в этом была его удача — они скрывали его уродливые уши. А вот его рот с красными сочными губами, казалось, служил ему только для того, чтобы изливать мне свою концентрированную злобу и утолять аппетит. Этот парень был охоч и до поцелуев, но окружил себя каким-то ореолом конспиративности, а в его глазах неизменно были жестокость и злоба.

— Мы братья, Джек, — бывало, говорил он, низко наклоняясь ко мне, когда мы сидели за знаменитым резным дубовым столом в таверне «Лебедь о двух головах». — Нам не нужны чужаки в нашей работе.

«Чужаками» он считал Сайласа, который, несмотря на заключение, из камеры контролировал большую часть нашей деятельности и, по мнению Тома, присваивал себе львиную долю добычи. Мери Бриттен запретила ему говорить с ней об этом, поэтому все свои обиды и накопившуюся горечь он изливал мне. Схватив меня за запястье и больно сжав его, он доверительно шептал:

— Ты наш не по крови, но ты член семьи. Я готов умереть за тебя, Джек, — и так далее.

Подобные излияния чувств смущали меня, и даже когда я сам научился отвечать ему тем же, — потому что он был вспыльчив и уязвим и нуждался в похвалах, — и сказать по правде, мне просто было жалко его.

Итак, глядя на Тома сверху вниз, я перестал следить за ним пристально, так, как следовало бы.

Подшучивая над Томом, я пытался этим привлечь Софину на свою сторону, но она решительно отказывалась.

— Тебе должно быть стыдно, — говорила она, — имея брата, готового умереть за тебя, насмехаться над ним.

В Томе — это дорого потом ей обошлось — она видела только то, что хотела видеть. Она не понимала, какую ненависть он испытывал к ее отцу.

Том был скрытен в своих поступках и тщателен и искусен в обращении с инструментами, это счастливое сочетание сделало его талантливым взломщиком. Перестав пренебрегать своими обязанностями подмастерья, он стал любимчиком мастера. Тот и понятия не имел, что Том Бриттен вор. Более того, он хвастался им, говоря, что во всем Восточном Лондоне не найдется другого подмастерья, способного так скоро и чисто выточить такую деталь, как «ласточкин хвост»[18]. Я не сомневался в этом, Том как-то говорил, что когда дерево поддается ему, он чувствует себя так, будто побеждает дикого зверя. Его охватывает особое чувство, и не самое лучшее.

Том мог бы в конце концов найти свою цель в жизни, полезную и честную, но он был сыном своей матери, у них были иные, далеко идущие планы.

В 1806 году мы ели лучшую грудинку, хрустящие отбивные, ростбиф из мясной лавки на Аппер-стрит, а миссис Бриттен стала владелицей двух земельных участков; в ее комнатах теперь бывали женщины среднего класса, которые хотя и боялись показываться в таком районе, как Айлингтон, но зато были спокойны, что здесь не встретят тех, кто их знает.

Теперь Ма одевалась во все белое — платье, которое она сама себе придумала и сшила, и странную, тоже белую, шапочку. Она больше не торговала «колбасками от живота». Вместо них она рекламировала быстро помогающие от женских болезней пилюли. Она готовила их из спорыньи, которая оставляла на наших руках неприятный запах рыбы. Софина и я часто по утрам считали эти грубо сделанные красные пилюли и наполняли ими маленькие темные бутылочки.

К четырнадцати годам я так вырос, что уже не мог спускаться по дымоходам, но я и Софина теперь хорошо разбирались в старинном серебре. Вместе с Томом, научившимся многому за долгие годы пребывания в подмастерьях, мы довели свое мастерство до такого высокого уровня, какой не мог бы представить себе даже Сайлас.

Иногда Том взламывал замок, но чаще просто подпиливал его лобзиком, чего было достаточно, чтобы потом справиться с ним пальцем. Софина и я не присутствовали при проникновении в дом, но мы легко представляли себе, как Том чутьем находил нужную дорогу, вооруженный всеми своими инструментами: это хорошо просмоленная бечевка, особые щупальца из тонкой проволоки и пилка не толще человеческого волоса. Он работал бесшумнее жука-точильщика. А когда заканчивал, то дверь открывалась тихо и легко, как страница книги, и он тогда спокойно ждал нас в доме.

Когда он встречался с нами и инструктировал нас перед очередным походом, то превосходил самого себя. Его движения были быстры и легки, он испытывал одновременно огромное удовольствие и смущение. Я видел, какие взгляды он бросал на Софину из-под своих длинных ресниц, а показывая нам, как он сам прокрадывается в дом, всегда подчеркивал ту опасность, которой подвергался. Он действительно хотел показать нам, что он главный в упряжке. Он не разговаривал с Софиной или с кем-нибудь о ней, но я не был слеп и видел, насколько сильно его чувство к ней.

Когда он бывал в Айлингтоне, то старался игнорировать нас, меня и Софину. Он засиживался допоздна, беседуя с матерью в столовой, где, склонившись над обеденным столом, они бесконечно просматривали свои «бумаги». Что это были за бумаги, я не знал, хотя верил, что среди них было письменное показание под присягой о невиновности Сайласа, и права Ма на два землевладения — хотя я никогда не видел второго, — со слов Ма, это был «просторный и удобный дом» в Ноттинг-Хилле.

По воскресеньям они, попивая джин из желтых венецианских стаканов, изучали бумаги со столбиками цифр и таинственно шептались, делясь секретами. Что это за секреты, я и по сей день не знаю. Я не могу сказать тебе, знала ли Ма, что Том предал Сайласа, или все было сделано вообще по ее указанию. Что бы ты ни вообразил себе об этой паре, знай: для нее не было ничего невозможного.

Иногда Том уходил от матери рано, расстроенный какой-нибудь их размолвкой, но чаще он задерживался надолго, когда Софина и я уже уходили спать в нашу маленькую комнатушку.

К вечеру мы с Софиной ужасно уставали, и не только потому, что несколько ночей в неделю приходилось пешком пройти половину Лондона — нет, не только из-за этого, — мы еще должны были следить за чистотой и порядком в доме, мыть и чистить его так, как не доводилось, пожалуй, ни одной черной служанке в господском доме.

Верхний этаж не так изнурял нас, как уборка нижнего этажа, который Ма Бриттен весь отдала «своим леди», как она называла пациенток. Комнаты эти были таковы, что в них не разрешалось ни есть, ни спать; если в них кто-то позволил бы себе появиться с куском хлеба, намазанного топленым говяжьим жиром, он подвергся бы самому суровому выговору; они были меблированы и убраны согласно вкусам и пониманиям Ма о том, что такое дамская гостиная.

Мери Бриттен не была образованной и ее высокая, крепко сколоченная фигура была полна той грубой силы, которая скорее под стать уличной торговке, чем медицинской сестре, но она со всей страстностью своей широкой натуры мечтала стать светской дамой, прогуливаться по Сент-Джеймскому парку и получить беспрепятственный доступ на выставки и фестивали в парке Рейнлаг. Поэтому, не колеблясь, она сделала первую комнату нижнего этажа своего рода алтарем, воплощением своих задумок и желаний, и не пожалела денег на дорогие воланы, рюши, кружева, салфеточки, статуэтки смуглых девушек, в чьи протянутые руки можно было вставить зажженные свечи. И вот что странно: я, бывавший в богатых домах гораздо больше, чем она, не стал бы подвергать критике ни ее умение, ни ее вкус.

Софина и я, разумеется, немало времени уделяли обсуждению ее вкусов, ибо в наши обязанности входило убирать эти две комнаты — одну красивую, а другую самую обыкновенную, как мы ее называли.

Красивая комната была нашим кошмаром из-за дубового пола, который надо натирать воском, и тяжелых ковров (которые следует выбивать). Спаси нас Господь, если плинтус не надраен до блеска, если с каминной доски плохо стерты следы чьих-то локтей (значит, пожалели пасты), а на серебряной вазе, которую я украл у фермера в Хеэмптэде, оставлен след от полировальной смеси для серебра.

Простую комнату убрать было легче и в то же время труднее: легче, потому что здесь не было воланов и всяких вязаных салфеток, но труднее, потому что мы здесь могли невзначай увидеть такое количество крови, которое способно напугать любого малолетку, и в тазу, прикрытом марлей, обнаруживали нечто такое, что продолжает преследовать меня до сегодняшнего дня. Между собой мы никогда не говорили об этой комнате и молча опорожняли тазы в сточную канаву в конце сада. Мы мыли эту простую комнату мылом, скребли щетками, стараясь не дышать.

Уход из этой комнаты по лестнице на верхний этаж был похож на уход со сцены за кулисы. Здесь, наверху, мы жили своей жизнью и совсем иначе, чем прежде. Здесь был «большой шкаф» — по сути, маленькая комнатушка с окошками, — где Ма молола спорынью и сама, своими руками, готовила пилюли. Это была трудоемкая работа, ибо каждую маленькую пилюлю надо было обкатать руками. Ма уставала и тогда у нее портилось настроение. На этом этаже была небольшая кухня с жаркой черной плитой, от которой у нас были постоянные ожоги. Здесь же рядом была и спальня Ма, в которой в больших коробках, поставленных одна на другую, находились какие-то странные вещи, которые до ареста Сайласа хранились у него на чердаке в Уэппинге.

В небольшой «столовой», служившей Ма также кабинетом, в железном ящике она хранила книги, таинственные сертификаты и ордена, сохранность которых неизменно проверялась.

Нам, Софине и мне, было приказано называть ее Ма, но так, чтобы мы всегда помнили, что мы не ее дети. Когда приходил Том, они как бы объединялись против нас, а когда занимались своими бумагами, то мы с Софиной не участвовали в подсчетах, каким бы ни был наш взнос в семейный бюджет; мы неизменно помнили, что если у нас есть крыша над головой, то этим обязаны капризной щедрости своих благодетелей.

Когда Том появлялся в доме, он никогда прямо и открыто не смотрел на дочь Сайласа. Но я сознавал даже тогда, в какую ярость это его приводило.

Тебе может показаться невероятным, что я, так хорошо знавший Тома, мог оставить мою драгоценную подружку без защиты. Если же это когда-нибудь случалось, то потому, мой дорогой мальчик, что я уже стал зятем Сайласа. Это не значило, что мы с Софиной обвенчались в церкви, хотя мы с ней часто обсуждали это и мечтали о том дне, когда сможем сказать всем об этом и нас за это не подвергнут наказанию.

Любовь. Люблю.

Я люблю девушку,

Она так мила и нежна.

Нам тогда, как я помню, было лет по четырнадцать. Ночью мы лежали под одним одеялом, засыпали в объятиях друг друга и думали, что нам ничего не грозит, во всяком случае нашему искреннему и глубокому, взаимному чувству друг к другу.

Глава 59

Генри, может, тебе довелось слышать глупейшую речь судьи Денмана перед присяжными заседателями о ядовитой крови, текущей в жилах таких бандитов, как я, слышал ли ты, как этот старый флегматик огласил целый список моих судебно-наказуемых проступков, и ты, возможно, мог подумать, что я вор, и только этим занимался с утра до ночи.

У Софины и меня была тяжелая работа, это верно, но скорее работа поденщиков, а не воров. Когда мы скребли полы в доме нашей Ма и полировали перила лестниц, нам казалось, что время остановилось. А сколько прекрасных летних дней мы провели взаперти в комнатах верхнего этажа, где единственным развлечением было лечь на пол и, приложив ухо к стакану, прижатому к половицам, пытаться разгадать маленькие печальные драмы, происходившие в комнате под нашей кухней.

У Сайласа в его тюрьме было больше свободы, чем у нас. Ему нередко разрешали стоять у открытой двери тюрьмы в своем отлично сшитом сером костюме и, попыхивая индийской сигарой, обмениваться мнениями с любым, кто проходил мимо. Софине и мне не позволяли показываться на узкой улочке перед нашим домом. Нам не разрешали даже поиграть на ней в «классики».

Поэтому ничего удивительного не было, что мы скорее с нетерпением ждали наших воровских походов, чем думали об их возможных последствиях. И это была не дурная наследственность в нашей крови и не наше криминальное сознание, а просто естественное человеческое желание каких-то перемен в нашей скучной жизни взаперти. Поэтому мы ждали, когда нас позовут пойти на этот риск, а пока прислушивались к разговорам внизу, ждали стука наковальни из кузницы через дорогу или громкого жужжания мухи, отчаянно бьющейся в зеленое стекло окна.

Звонок у входной двери звенел часто, но это были леди, пришедшие к нашей Ма, к нам они не имели никакого отношения. Если кто-то и вспоминал о нас, то чаще это случалось вечером, после ужина, когда мы скребли кухонные столы.

— Подите-ка сюда, мои дорогие, — вдруг раздавался голос, и мы отрывали глаза от серого куска мыла и жесткой щетки в руке, чтобы увидеть в двери кухни знакомого извозчика.

— Я дядюшка Дикс, и я пришел забрать вас на небольшую прогулку.

Нам хватало каких-нибудь трех минут, чтобы одеться и, громко стуча башмаками, скатиться вниз с лестницы, оставив миску с мыльной водой на столе для нашей Ма, — она никогда не задерживала нас, когда мы спешили на свою работу.

Каждому в Лондоне известно, что у братства извозчиков есть немалые связи с миром преступности, но наши дядя Дикс и Красавчик Микс были исключением, хотя бы на какое-то время. Сам Сайлас нанял их, и какими бы хулиганами или жуликами они ни считались в понедельник поутру, в такие тихие летние вечера самым криминальным их поступком было доставить нас в гостиницу.

Они были, как нам сказал Сайлас, основным звеном золотой цепи.

Как всегда, Том взламывал дверь дома и, как всегда, не входил в него. Как всегда, моя прелестная подружка и я выбирали самое достойное из серебра, которое находили и упаковывали в прочные мешки, а затем выносили их, но не дальше кухонной двери.

— Вы не нарушаете закона, — убеждал нас Сайлас, — вы не взламываете замки и ничего не уносите из дома.

Это была работа по определенной схеме, настоящее разделение труда, какое одобрил бы сам мистер Адам Смит, но я не уверен, что когда-либо слышал от Сайласа это имя, хотя он был весьма начитанным человеком, любящим цитировать Библию и Шекспира.

Даже в Ньюгейтской тюрьме он не расставался с книгами и часто сожалел, что не все из его любимых авторов были с ним в камере. Увы, на полке ему нужно было место и для портвейна с кларетом, ибо без них он тоже себя не мыслил. Пребывая в камере, Сайлас не был лишен известного комфорта. В его меню всегда была ветчина, два или три сорта пирогов, заботливо накрытых марлей от мух. Все это доводило Тома до исступления, но я никогда не верил тому, что комфортная жизнь Сайласа в тюрьме оплачивается моим трудом. В сущности, я пришел к выводу, что моя «работа» была для меня развлечением. А когда экипаж сворачивал, как обычно, в западную часть города и на небе еще оставался легкий отблеск ушедшего за горизонт солнца, мое сердце начинало учащенно биться, а рука искала и тут же находила руку моей возлюбленной. Вокруг нас экипажи, фаэтоны, двуколки, спешащие куда-то, оглушали всех грохотом и шумом, и мы, двое детей, казались здесь букашками, сметенными внезапно налетевшей летней грозой в этот жизненный поток.

Я вытянулся, стал высоким, Софина не отставала от меня, и когда мы в этот лондонский вечер сидели в экипаже, наши глаза, оказавшись на одном уровне, были столь же любопытными и жадными, как наши сплетенные пальцы. В темноте экипажа, вглядываясь в ее серые глаза, я увидел в них странное смешение благоразумия и беззаботности.

И еще боль. Моя Софина молча таила ее в себе, и об этом никто не догадывался, потому что не слышал, как я, ее плача по ночам; была еще в ней настороженность, когда речь шла о привязанностях и симпатии, которые надо завоевать именно тогда, когда кажется, что это для тебя уже невозможно.

Но я сказал, что она была красавицей, поэтому позволь мне доказать тебе это: у Софины были роскошные темные кудри и овальное лицо с такими умными и добрыми серыми глазами, и крупный рот с красиво очерченными губами, чье серьезное выражение всегда сменялось ослепительной улыбкой. Ее губы были нежны — так нежны, что я не заканчиваю фразу и, закрыв глаза, оплакиваю их. При наших встречах с Томом в гостинице я с нетерпением ждал, когда мы войдем в намеченный для нас дом и примемся за свою работу. Ведь тогда я смогу поцеловать эти губы.

Выло ли это безопасным? В большинстве случаев да. Следует отдать должное Сайласу: он редко посылал нас в дома, где степень риска была высокой. Не следует объяснять это добротой его сердца или заботой о нас. Вернее сказать, что он был человеком, у которого имелась парочка хороших бойцовых петухов, и он не хотел так просто с ними расставаться. Этим и объяснялось его особое внимание при сборе информации.

Дважды все же были осечки. Был случай, когда мы застали в доме хозяина, сидевшего у камина, чего меньше всего ожидали. В другой раз хозяева с гостями вернулись из поездки в Суссекс раньше, чем мы их ждали. Увы, такова загадка богатых лондонских домов — они довольно часто стоят запертыми на замок своими хозяевами; именно в такие дома нас и посылали, чтобы «сделать небольшую покупку».

Будь у нас такой дом, говорили мы друг другу с Софиной, мы не спали бы ни в каких других. У нас была такая игра: все дома, в которые мы наведывались по причине нашей профессии, принадлежат нам, а серебряная посуда, которую предстоит украсть, это всего лишь покупка, которую леди и джентльмены делают для своего загородного особняка.

Мы работали быстро, быстрее, чем догадывались об этом те, кто от нас зависел, и, наполнив мешок, я осторожно оставлял его у кухонной двери, а сам спешил на верхний этаж дома, чтобы найти свою «жену», которая поднялась туда раньше.

Она, разумеется, уже лежала в постели и ждала меня.

Мой дорогой мальчик, я надеюсь, что мой рассказ не шокирует тебя, и мы не показались тебе необузданными животными; ты не станешь сомневаться, когда я скажу тебе, что мы были невинны. Софина не была одной из тех девушек, которые рано расцветают и становятся женщинами. Она созревала медленно в вечном лондонском тумане, и когда я обнимал ее, то я просто был юношей, обнимающим свою девушку.

Но и мужниной тоже, ибо мужчина, пишущий эти строки, продолжает обнимать ее, тоскует по ней, а ведь прошло тридцать лет, тоскует по нежности и белизне ее кожи, и о том огромном доме, который укрывал нас.

Самыми прекрасными мгновениями в моей жизни были наши с Софиной выходы на кражи, а затем игра с опасным соблазном сна, который потом все же одолевал нас.

Глава 60

Двадцать восьмого июля 1807 года нас доставили в большую резиденцию некоего джентльмена на площади Монпелье; поскольку вход в дом был со стороны конюшен в конце улицы, задача была несложной. У нас прежде состоялась встреча с Томом в небольшой гостинице «Золотой сноп», на одной из самых маленьких улиц, ведущих к площади.

Мы сидели и смотрели, как Том уплетает за обе щеки холодный ростбиф с маринованными каштанами. Наконец, запив все это элем, Том показал рукой в открытое окно гостиницы на тот дом, который для нас был выбран. Это был высокий, узкий, в четыре этажа дом-красавец: прямой, с гвардейской выправкой, все его металлические детали были темными, зато медные сверкали в мягком зеленом свете летнего солнца.

Мы ждали, когда стемнеет, а затем покинули Тома, допивавшего вторую кружку эля и уже раскладывавшего пасьянс.

Примерно через полчаса после того, как мы вошли в дом, Том услышал какой-то шум на улице и, встав коленями на стул, незаметно взглянул в окно. Он увидел группу сыщиков полицейского суда, которые, громко переговариваясь, переходили площадь. Тому показалось, что они направлялись к улице за домом.

Сначала это напугало его, но потом, обойдя дом снаружи и убедившись, что все его окна темны, он вернулся к своему пасьянсу. Он еще не раз производил такие проверки, а то, что мы все еще не покинули особняк, так он уже привык: нам нужно немалое время для поисков и сбора того, за чем нас сюда послали. Однако, когда часы пробили полночь, и хозяин гостиницы справился, не нужна ли ему комната на ночь, Том расплатился и вышел в темень ночи.

В другой гостинице, недалеко от этой, его ждал некий мистер Стилшенк, которого Том должен был известить, как только мешок с товаром будет готов, и соответственно наградить за услугу. Но теперь он уже стал думать, что нас задержали полицейские и мы взаперти где-нибудь в кухне или кладовой дворецкого — свет из этих окон с улицы не виден. Если это так, нас теперь ждет полиция, и послать к нам Стилшенка он не может, и вообще он уже не знал, что ему делать.

Он обошел площадь два или три раза, пока не привлек внимание дежурного полицейского, который, разумеется, спросил его, что он здесь делает. Но когда полицейский поднял свой фонарь, на площадь выехал кэб, и Том тут же окликнул его. Он велел кучеру везти его, но не туда, где его ждал Стилшенк, а прямехонько в Айлингтон, где ему предстояло решить опасную задачу — разбудить среди ночи Ма Бриттен.

Неспокойной и неугомонной Ма нередко, чтобы уснуть, приходилось выпивать на ночь стаканчик или два французского ликер-крема. А погрузившись в желанный сон, ей менее всего хотелось быть внезапно разбуженной светом фонаря в руках собственного сына. Поэтому проснувшись, она не поскупилась на брань и, конечно, была чертовски не в духе.

Я, к счастью, не был свидетелем этому, но, прожив немало с этой парочкой, думаю, что в предлагаемом мною коротком скетче не погрешу против истины.

«— Тебе бы лучше было не терять этих ублюдков, — сказала Ма, — а то, не дай Бог, Сайлас попросит шайку наведаться к тебе в гости.

— Я ничего не терял, Ма, — оправдывался Том. — Я выполнил свою работу, они вошли в дом, но, как видите, не вернулись.

— Ты куча дерьма, — не колеблясь, подвела итог она.

— Дерьма! — взвизгнул он. — Не называйте меня так. Я не трус.

— Дерьмо! — еще раз крикнула Ма».

Ей нравилось оскорблять его, оскорблять до тех пор, пока лицо его не становилось багровым, и он еще больше жаждал от нее доброго отношения и материнской ласки. Хотя он уже был взрослым мужчиной и его грубые красные руки оказывались ловкими и умелыми, когда они с матерью отправлялись в ночное путешествие, тем не менее он все еще, как прежде, мог хныкать, как мальчишка, и цепляться за материнскую юбку.

«Если ты потерял этих маленьких ублюдков, я отрежу тебе твои чертовы уши», и так далее.

Она могла называть нас ублюдками и даже кем-нибудь похлеще, но истинной причиной ее тревоги был страх лишиться курицы, несущей золотые яйца, и хотя обычно она была очень бережливой, когда речь шла о пенни, сейчас, не колеблясь, во второй раз оплатила поездку в экипаже до площади Монпелье.

Когда они приехали на улицу за конюшнями, Том уже утвердился в своем мнении, что сбежавшие нарочно устроили ему ловушку, а теперь только ждут его.

Этим своим предположением он еще раз дал матери повод назвать его кучей дерьма. Она, вырвавшись вперед, первой вошла в дом.

Несмотря на просьбы Тома не делать этого, она зажгла свечу, нашла кухню и там разыскала мешок с ворованным серебром, который мы с Софиной аккуратно упаковали. Тот факт, что ценная добыча оказалась на своем месте, убедил ее, что полицейских здесь и близко не было. Она торжествующе, походя, раз или два пребольно дернула Тома за уши и (теперь немного успокоившись) продолжила обход дома.

Том, однако, испытывал страх от такого рода перемещений. Он старался держаться далеко в хвосте, но Ма силой заставила его идти рядом, когда они стали подниматься по лестнице на верхний этаж. Для этого она ухватила его за ухо и не отпускала, пока на площадке верхнего этажа не услышала храп вашего покорного нижеподписавшегося.

Кто его знает, что подумал Том, услышав эти звуки, однако они привели его в панику.

Когда Ма велела ему задернуть занавески на окне, он куда-то исчез в темноте, и ей самой пришлось — что она потом не забыла припомнить ему — самой, стоя перед открытым окном и у всех на виду, быстро задернуть шторы. После этого она высоко подняла свечу.

— Ублюдки! — выкрикнула она.

Ее крик разбудил меня. Проснувшись, я увидел Ма с распущенными, как перед сном, волосами, в неизменной, любимой ею черной юбке, которую она носит и по сей день. Она держала свечу надо мной так низко, что капля горячего воска упала мне на голый живот, то же она проделала с Софиной; бедняжка, вскочив, перепуганно забилась в угол, пытаясь чем-либо прикрыться.

— Вон! — закричала Ма, уже обращаясь к Тому, который неожиданно появился на пороге и недоуменно пялился на нашу наготу.

— Вон! — снова крикнула Ма. Том исчез, а я сделал вид, будто не понимаю, чего она от меня требует.

— Убирайся отсюда! — крикнула она мне еще раз, не сводя глаз с бедняжки Софины.

Моим вечным позором останется то, что в тот момент я предал Софину, оставшись за дверью, дрожа, как мальчишка. А Том в это время смотрел на меня и качал головой. Из-за любопытства и желания что-либо услышать он даже временно удержался от физической расправы надо мной.

— Встань! — слышали мы голос Ма. — Руки прижми к бокам.

Потом она понизила голос, и разговор за дверью был похож на те, которые мы с Софиной слышали, прижав ухо к доскам пола на кухне. Вопросы, ответы, рыдания. Только последние слова Ма Бриттен показали, что на сей раз у нее с ее неожиданной клиенткой были совсем иные отношения. Она допрашивала ее с пристрастием.

— Пять месяцев? — наконец, не выдержав, громко выкрикнула она. — Глупая маленькая шлюха!

Значит, она узнала, понял я, сколько месяцев мы с Софиной были мужем и женой.

Глава 61

Тоби совсем исчез из дома. Он спал в ночлежке, гипнотизировал каторжника, возвратил себе колье, пил сначала кларет, а потом бренди в компании с Чири Энтуистлом.

Он продал права на издание своей книги «Джек Мэггс» и подписал контракт на шестьдесят фунтов, а сейчас стоял перед своим домом на Лембс-Кондуит-стрит, чувствуя на коже липкую грязь Лондона, а во рту серный привкус коррупции.

Моросил мелкий дождик, скорее похожий на туман, и оседал на кудрях Тоби, как роса на паутине. Капли скатывались по его грязным щекам, заканчивая таким образом, вместе с опухшими губами и мутным взглядом, портрет не то демонической, не то трагической личности. Он стоял какое-то время в тени, глядя на собственный дом с чувством, похожим на ужас.

Проходя по дорожке к дому, он заглянул в окно кухни и увидел, как миссис Джонс скребет стол, чтобы был чист к завтраку. Как он завидовал старой курице и ее покорной уверенности в завтрашнем дне.

Он вошел в дом с парадного хода очень тихо и осторожно, но, увы, в награду за это встретился с той, кого так хотел избежать.

Девушка сидела на скамье у вешалки для шляп; она была в халатике и домашних шлепанцах. Распущенные волосы закрывали ее плечи, однако, несмотря на такой вид, она смело и безрассудно встала ему навстречу и обняла, страстно прижавшись всем телом.

— Где моя жена? — спросил он и поспешил увлечь ее в темную гостиную и усадить на маленький шахматный столик прямо против себя. А сам затем, чтобы не нарушать правила приличий, зажег свечу.

— Я ждала тебя, дорогой.

— Где Мери?

— В детской, но лучше послушай, что тебе скажет твоя Лиззи, так долго ждавшая тебя.

Она протянула руку и коснулась его лица. Он невольно резко отстранился.

— Лиззи, — объяснил он, — у меня лицо очень грязное.

В ответ на это она наклонилась, чтобы снова поцеловать его, и он увидел округлость ее обнаженной груди.

— Тоби, я думаю уехать во Францию. Одна.

— Ради Бога, застегни халатик.

Она повиновалась, но сделала это так кокетливо, словно забыла о серьезности ситуации.

— Я хорошо знаю французский, ты сам мне это говорил, — продолжала она.

Во Францию? Тоби не знал, как реагировать на подобную авантюрную затею. Ей было всего восемнадцать, и она едва ли понимала, каков путь в Королевскую академию.

— С кем ты говорила?

— Я буду отсутствовать всего полгода.

Наверху заскрипели половицы.

— Я буду в хорошем протестантском доме в Париже.

— В каком? — перейдя на шепот, спросил он. — Каким образом ты найдешь такой дом? Кто будет с тобой?

— К Рождеству я вернусь с ребенком.

— Нет!

— О, милый глупый Тобиас. Я не скажу, что он наш.

Он посмотрел на нее таким встревоженным взглядом, что она в своем невменяемом состоянии только рассмеялась.

— Я уже сказала Мери, что хочу усыновить подкидыша.

— Ты не должна этого делать, ты слышишь меня? Моя жена во сто раз умнее, чем ты думаешь.

— Нет, бедняжка Тоби, она в тысячу раз глупее, чем ты думаешь. Во всяком случае, сегодня утром я сказала ей, что решила остаться старой девой и усыновить ребенка.

— Ты ступаешь по тонкому льду, девочка.

— Не будь так холоден со мной, Тоби.

— Я не холоден. Я просто потрясен тем, что ты это с кем-то обсуждаешь. Что ответила тебе моя жена?

— Что ж, я уверена, что ты сам можешь представить, как это было. Прежде всего она должна была выпить чашечку чаю. Потом ей надо было подумать об этом, словно перед нею не поддающаяся решению головоломка. Для этого ей нужно было помолчать, и молчала она ужасно долго, но наконец сказала: она уверена в том, что в английских приютах для подкидышей запрещено отдавать детей на воспитание старым девам.

— Она права.

— Разумеется, она права, милый. Она обдумала это, понимаешь? Вот почему она всегда все обдумывает. Она ужасно боится ошибиться, особенно в твоем присутствии. Я тогда спросила ее, как она думает, во французских приютах для подкидышей тоже такие правила, она ответила, что не знает, но иностранцы способны на самые странные поступки.

— Дорогая Лиззи, я никогда не оставлю тебя.

Лиззи нахмурилась.

— Конечно. Мы никогда не покинем друг друга.

— Мери будет первой, кто узнает, что это твоя плоть и кровь. Разве ты не понимаешь, как это оскорбит ее веру в жизнеполагающие основы?

Он не понял, слышала Лиззи его слова или нет, но что-то, сказанное им, явно рассердило ее, и теперь она смотрела на него с неприязнью; он решил, что это лучший момент вернуть ей колье. Он положил его на стол, как некое доказательство.

— Я потрудился ради тебя, — сказал он.

— Ради меня?

Она вопросительно вскинула брови и, взяв колье, обмотала его вокруг кисти. Какое-то время она повертела его на своей руке, как браслет, то в одну, то в другую сторону, словно любовалась, как отражается в камнях свет свечи.

— Так что же мне делать, Тобиас?

— Уже ночь. Сейчас не время.

Лиззи молчала.

— Это все, что ты можешь мне сказать? — Она положила колье на стол. — Сейчас не время?

— Нет, — воскликнул Тоби. — Это не все, что я хочу тебе сказать. У меня есть план, но прежде я должен поговорить с Мери.

— А со мной ты не можешь обсудить это? — воскликнула Лиззи, и глаза ее гневно сверкнули.

— Пожалуйста, Элизабет. Прошу тебя, говори потише.

— И когда же у вас, сэр, найдется время собраться с мыслями и поговорить с матерью вашего ребенка?

У него, разумеется, не было никакого плана. Он раздобыл сто восемнадцать фунтов и шесть пенсов, но четкого плана у него не было.

— У меня есть жена, — взмолился он, — завтра, став слугой каторжника, я должен заработать деньги, отданные за возврат колье.

— Когда же ты откроешь мне свой план? — Она говорила, не понизив голос, забыв об осторожности. — Как долго ты собираешься заставлять меня одну думать обо всем в таком состоянии, когда у меня голова идет кругом?

Когда Тобиас встал, Лиззи осталась сидеть, опустив плечи в полном отчаянии.

— Я займусь этим, — сказал он. — Можешь положиться на меня.

Повернувшись, он стал подниматься по лестнице, где на площадке увидел жену. У нее было странное лицо.

— Я уезжаю в Глостер, — сказал он.

Глава 62

Тобиас, отправляясь в Глостер, не взял с собой смены постельного белья. Вместо него он уложил в свой верный желтый портфель опасную бритву, зубную щетку, гусиное перо, блокнот и пузырек с чернилами. Прежде чем почтовый дилижанс преодолел затор и выехал на основной тракт, Тобиас успел раскрыть прямо на коленях свой бесхитростный несессер и устроил походный рабочий столик.

Он открыл пузырек с чернилами, поставив его в специальное углубление, сделанное для этой цели, и прямо на Оксфорд-стрит, которую английский классик Де Куинси назвал «великим Средиземным морем», начал писать первую главу своего романа «Джек Мэггс». Он писал цветистым, но изящным почерком, ни единая его строка не свидетельствовала о том, что она написана в мчащемся дилижансе, и ни единое пятно или клякса не говорили о том, что пишущий эти строки молодой человек ввергнут в полное отчаяние, и мчится он впереди собственного неизбежного позора.

Он даже не сознавал, что предмет его повествования находится рядом и смотрит на него. Джек Мэггс сидел в дальнем правом углу дилижанса, спиной к упряжке, как можно дальше от всех, насколько это было возможно в «Истом Британце», как был назван этот почтовый дилижанс такой же вместимости, как и все английские почтовые дилижансы. А это значит, что он был сделан точно так, как посчитало нужным почтовое ведомство, — те же проклятые три фута и четыре дюйма от пола до потолка и шесть футов и шесть дюймов по диагонали.

Тобиас написал: «Глава первая» и дважды подчеркнул. А затем принялся писать текст:

«Был гнетуще мрачный январский день 1818 года и желтый туман, низко лежавший утром на земле, к полудню на короткое мгновение поднялся и, открыв печальную картину нагромождения камней и булыжника, снова опустился саваном на стены Ньюгейтской тюрьмы».

— Как это у вас получается, сэр, — внезапно последовал вопрос от сидевшего справа священника. Тобиас улыбнулся и снова обманул перо в чернила.

— При таком движении я не способен даже читать, — продолжал священник. — Но чтобы писать, сэр, это поистине достижение.

«Эти стены из голубого уэльского камня, нелегко добываемого в каменоломнях…»

— Однажды на ярмарке в Америке я видел девчонку, как ни в чем не бывало вязавшую шарф, сидя на пони, который легкой рысью скакал по полю.

Это уже было замечание фермера, втиснувшегося на место напротив Тобиаса; он был крупного телосложения с квадратной головой и, сев, никак не мог найти места своим коленям, чтобы они не касались чужих. До этой минуты он все время испытывал чертовское раздражение:

— А это кое-чего стоит, — продолжил он, обращаясь уже к Мэггсу. Но тот вместо ответа лишь сложил руки на своем красном жилете.

Тогда фермер повернулся к священнику:

— Эта девчушка многого стоит.

— Да, пожалуй, — согласился священник. — Но наш попутчик представляет куда более интересное развлечение, сэр.

— О, это было отличное зрелище, — настаивал фермер. — Девчонке было не более десяти лет.

«…Однако туман по причине своего постоянного присутствия медленно проникал в темное нечеловеческое сердце камня…»

— А я в этом не сомневаюсь, сэр, — согласился священник, — но подозреваю, что кто-то уже перещеголял это молодое дарование.

— Вам не так легко переубедить меня, преподобный отец… — не сдавался фермер.

У священника, казавшегося вначале человеком без особых эмоций, губы сжались в тонкую линию, а лицо залилось яркой краской гнева.

— Рассказать историю Капитана Крамли или миссис Морфеллен, что ж, это, должно быть, весьма нелегкая задача.

Между фермером и Джеком Мэггсом сидела пожилая леди в белой накидке и выцветшей красной шляпке, тихонько лакомившаяся пшеничными сухариками, вынимая их из кружки. Услышав имя миссис Морфеллен, она бросила свой острый взгляд на спорящих.

— Мистер Отс? — воскликнула она. — Неужели это мистер Отс?

Фермер внезапно подчеркнуто умолк.

Такое случалось не слишком часто, и Тобиас, хотя и удивился, что его узнали, был чрезвычайно доволен тем: ведь его узнают незнакомые люди. Однако убежденность в нависшем над ним неизбежном позоре столь глубоко укоренилась в сознании, что он не мог наслаждаться любовью читателей, зная, как скоро и как жестоко он ее лишится. Поэтому он не раскланялся, не вступил в разговор и своим поведением произвел на всех впечатление холодного и высокомерного молодого человека.

Но внимание пассажиров вскоре вернулось к прекрасным майским видам за окном: колокольчики, цветущие сливы у церкви в Хаммэромите, заяц, перебежавший дорогу. Однако Тобиасу виделись лишь мрачные картины.

«В этом году в тюрьме Ньюгейт было особенно много женщин. Их собрали со всех Британских островов: мелкие воровки, убийцы и другие представительницы преступного мира переполняли это мрачное здание на Ньюгейт-стрит.»

Он все еще писал о тюрьме, когда дилижанс проехал мимо огромного Парка лорда Дингли. Здесь священник и фермер снова не сошлись во мнениях при оценке достоинств такого дерева, как ель; тема, как известно, непростая и трудно решаемая. Фермер перешел уже на крик, а священник посмеивался самым неприятным образом. Тобиас едва ли слышал их спор, ибо его отвлекло поведение другого молчаливого спутника: Джек Мэггс не сводил с него глаз.

Он продолжал прилежно писать, но теперь чувствовал чужой взгляд на себе. Это было похоже на отраженный линзой луч — сначала темный, потом слишком горячий, чтобы быть приятным. Он поднял глаза и прямо встретил взгляд каторжника.

Время шло. Одна минута, вторая. Это был молчаливый обмен взглядами, но такой упорный, что пассажиры замолкали один за другим; именно их внимание в конце концов заставило каторжника уступить.

Мгновение спустя, казалось, что ничего особенного не произошло. Тобиас вернулся к работе, а Джек Мэггс снова уставился в окно.

Вскоре после того, как дилижанс прибыл в Хоунслоу и его покинули фермер и священник, оставшиеся Тобиас и Мэггс наконец осознали, что дальнейшее путешествие в дилижансе они продолжат, кажется, только вдвоем.

— Что вы обо мне пишете?

Тобиас почувствовал, как краска поднимается к его лицу, как всегда откуда-то от груди.

— Эти записи не касаются вас, Джек.

— Я знаю, что вы пишете обо мне. — Каторжник протянул руку к записной книжке.

— Дорогой друг, это не ваше дело.

— Дайте мне ее, — настаивал Мэггс.

— Нет, сэр.

— Дайте.

Тобиас, поколебавшись, в полном отчаянии начал читать вслух абзац из того, что набросал вчера вечером.

«В районе Кэмдэн-тауна прежде можно было встретить немало известных всем старых чудаков-эксцентриков, но в последнее время, кажется, количество их сильно поубавилось, мы их проспали, и теперь даже „счастливый Джон-Попрыгунчик“, если верить местным жителям, уехал в Швецию развлекать Королевский двор. Но тот, кто интересуется и ищет, может найти в Шейки-Роу ту, которая известна в этих местах как „Женщина-канарейка“».

— Дайте, — продолжал настаивать Джек Мэггс, и у Тобиаса остался лишь один выбор; отдать ему свою книжку, что он и сделал, заложив пальцем страницу с абзацем, который только что прочитал вслух.

С сильно бьющимся сердцем он смотрел, как Джек приблизил ее к своему осунувшемуся лицу.

— Вот видите, — сказал Тоби, — все, как я говорил. — Но Джек с настойчивым упорством прочитал все шестьдесят слов.

— Это старая женщина, — сказал он, не улыбнувшись, на что так надеялся писатель, но не вернул книжку, а продолжал держать ее на коленях.

— Как я вам и сказал, это не о вас.

— Вы здорово высмеяли эту старую курицу, должен заметить. — Каторжник вновь открыл книжку.

— Это комичная личность, Джек.

— Я думал, что я для вас стал комичной фигурой. — Джек медленно перелистывал страницы, а потом остановился. Он смотрел на снабженный пояснениями план камеры в Ньюгейтской тюрьме, в которую Тобиас собирался заточить Софину. На странице справа было начало текста, который он недавно написал.

— Отдайте мою книжку, Джек Мэггс. Будьте добры, пожалуйста.

Мэггс нахмурился, словно смутно осознавал, какая печальная судьба будет рассказана на этой странице. Затем, проведя рукой по лицу, будто снимая с него паутину, он далеко откинул со лба длинные темные волосы и, закрыв книжку, вернул ее повеселевшему владельцу.

— Перед Богом мы все смешны, — заметил Тобиас.

— Мы как мухи перед злыми мальчишками.

У Тоби учащенно билось сердце, когда он перевязывал тесемкой свою записную книжку в красном переплете.

— Если бы вы могли взглянуть на мою жизнь со стороны, вы увидели бы, как она раздвоилась и какую путаницу я сам в нее внес.

Он положил книжку в портфель, закрыл пузырек с чернилами, вытер перо и все это вернул на свои места, а затем перевязал портфель лентой, для большей безопасности скрепил кожаным ремешком, и все это уложил в дорожный чемоданчик.

— Вы парень, который любит планировать, — заметил Мэггс.

— Как планировать? — спросил Тоби, хотя предвидел, к чему приведет этот неизбежный разговор.

— У вас предусмотрено, где место для пера, а где для чернил. Но все-таки я спланировал бы лучше, — сказал Джек. — В колонии я был известен как лучший по этой части.

Он впервые в здравом уме, без гипноза, упомянул перед Тобиасом о своем прошлом.

— Еще до того, как меня помиловали, я был уже известен, как парень, который умеет все спланировать. Я мог подготовить план обеспечения для изыскательской партии и написать все на двадцати страницах, не упустив ни единой нужной детали. Для меня ничего не стоило с другого конца планеты планировать покупку дома на Грэйт-Куин-стрит.

— Какого дома, сэр?

— Бросьте, вы знаете, что этот дом мой.

— Дом Бакла?

— Разве он вам ничего не говорил? Я сосед Бакла, вернее, мог бы быть им.

— Вы сняли дом?

— Купил. У меня безусловное право на эту собственность.

Сказать, что Тобиас был потрясен, значило бы ничего не сказать. Подумать только, этот преступник владеет недвижимостью, а он, Тобиас, вынужден тратить все свое время на комические скетчи или заметку в газету о пожаре в Брайтоне!

— Как я уже сказал, я спланировал это, находясь далеко отсюда. У меня есть адвокат, холостяк, живет в Грейс-Инн. Он присылал мне пять образцов обоев, пока я не выбрал то, что мне нужно.

— Вы сдали дом в аренду Гарри Фиппсу? Тому самому человеку, которого мы сейчас ищем? Он арендатор вашего дома?

Джек Мэггс нахмурился.

— Моя вина, что я не заботился о мистере Фиппсе так же хорошо, как о доме, в котором он живет. Увы, я не сделал этого. В Сиднее я был очень занятым человеком, повседневно занятым своими кирпичами.

— Вы кирпичник?

— Когда меня помиловали, мне дали небольшой грант — участок земли для поощрения моей новой честной жизни. Это были двадцать акров неплодородной земли, поросшей виноградной лозой и каким-то ядовитым кустарником; но под ним оказалась настоящая красная глина.

— На которой ничего не вырастишь.

— Правда, на ней вырастить капусту дело бесполезное, но если у тебя есть нюх, — тут Мэггс выразительно постучал себя по ноздре носа, — то из нее можно изготовить кирпич, и он будет не хуже лондонского. Эта глина принесла мне доход, я стал богатым, мистер Отс. В Сиднее у меня большой особняк. Глина дала мне деньги для покупки дома в Лондоне на Грэйт-Куин-стрит. И тут, как я уже говорил, я стал обустраивать его. Купил обои, фарфор, лучшие персидские ковры.

— Большая удача для вашего арендатора, что ему попался такой домовладелец!

— Мистер Фиппс писал мне откровенные и уважительные письма. Я только жалею, что не нашел времени быть с ним столь же откровенным.

— Почему жалеете?

— Потому, парень, что теперь мучаюсь от того, что для него я остался всего лишь обыкновенным вором.

Мэггс отвернулся и стал смотреть в окно, оставив Тобиаса ломать голову: зачем придавать значение тому, что думает о тебе твой арендатор?

— Я не ваш комический герой, мистер Отс.

— В каком смысле?

— В таком, в каком вы понимаете вашу старую курицу, Женщину-канарейку. У вас есть для нее жестяная коробка?

— Жестяная коробка, Джек?

— Такая, какую вы припасли для меня. Жестяная коробка, в которых вы держите демонов, извлеченных из меня вашими магнитами.

— У меня есть Бегемон и Дабарейел, крепко запертые и прочно спрятанные. Но с собой по дорогам я их не вожу.

— А у вас есть жестяная коробка для вашей Женщины-канарейки? Я задал вам этот вопрос. Если она у вас есть, то, значит, у вас этих коробок должно быть так же много, как у ростовщика.

— Канареек я держу вот здесь. — Тобиас постучал себя по голове и улыбнулся. — В этой жестяной коробке.

Мэггс снова отвернулся и стал смотреть на поля, уходящие к северу. Вскоре дорога сузилась и стала не шире городского переулка. Кустарник смыкался вокруг дилижанса.

— А я, — печально произнес Мэггс, — все держу в своей жестяной коробке.

— И местность?

— Да, — ответил Мэггс и, повернувшись на сиденье, вздохнул.

Они еще какое-то время ехали по узкой дороге, и каторжник все чаще припадал к окну.

— И такой местностью вы считаете Букингемшир?

— Посмотрите, как растет терновник! — воскликнул Мэггс, когда неподрезанные ветви кустарника хлестнули по карете.

— Я считал вас лондонской ласточкой.

— Так оно и есть, да посмотрите же, черт побери, на живую изгородь из колокольчиков и плюща. А какой запах! Вдыхайте, вдыхайте!

— Это фиалки?

— Кроме фиалок, есть и другой, не такой приятный запах.

— А я могу уловить запах травы Роберта?

Вместо ответа каторжник улыбнулся столь редкой широкой искренней детской улыбкой.

— Моя Ма звала меня Джеком из Канави, — сказал он.

— Из-за плохого запаха?

Мэггс пожал плечами.

— Она была странной, моя Ма.

Теперь Тобиас постарался представить себе Ма такой, какой видел ее Джек во время гипнотических сеансов. Он знал, как выглядит ее кинжал, но не мог видеть ее ястребиный взгляд, красивые рыжие волосы, ослепительно белое плечо. Для Тобиаса она осталась тенью, страстью и болью, темным зловещим размытым пятном в гипнотических снах Джека Мэггса, и теперь он хотел выудить побольше из этой улитки.

— Не очень приятно сознавать, что ваша Ма назвала вашим именем какую-то плохо пахнущую траву.

Мэггс отвернулся, но когда он опять посмотрел на Тобиаса, глаза его блестели, и нетрудно было представить, каким он был мальчишкой и как сильно когда-то не хватало сироте тепла и ласки.

— Я не верю, что она дала мне какое-либо прозвище, — сказал он. — Она сама из Букингемшира, а в этих краях такую траву зовут травой Роберта. Но даже если все было так, как вы говорите, сэр, я вот что вам скажу, и это будет правдой: лучше дурно пахнуть здесь, чем благоухать розой в Новом Южном Уэльсе.

После этого он умолк и был мрачен всю дорогу до Мэйденхэда.

Глава 63

В Мэйденхэде дилижанс «Истый Британец» пополнился пассажирами — членами семейства Гаррис, собравшегося на ярмарку в Абингдон. Их было пятеро: самым старшим был великолепно смотревшийся дедушка с белоснежной бородой и серебряными карманными часами, доставлявшими внучатам огромное удовольствие — они то и дело вынимали часы из дедушкиного кармашка и справлялись, который час. Очень красивая миссис Гаррис, сидевшая выпрямившись всю дорогу, вместе со старшей дочерью пела духовные гимны и старинные баллады. Ее муж — мистер Гаррис-младший обладал бородой, которая была, пожалуй, подлиннее и роскошнее отцовской, ибо покрывала большую часть его широкой груди.

Время от времени мистер Гаррис-младший развлекал своих детей тем, что при помощи поясного ремня стягивал бороду у себя на животе. По какой-то неизвестной и таинственной для Тобиаса причине в семействе Гаррисов это считалось забавной шуткой, и дети то и дело просили отца повторить ее.

Отношение Джека Мэггса к новым пассажирам было каким-то неопределенным, ибо он, сидя у окна, спиной ко всей этой компании, то ли дремал, то ли глядел на мелькающие мимо пейзажи. Но для Тобиаса с его способностью преувеличивать добропорядочность людей, которых он не знает, семейство Гаррисов казалось живым укором собственной греховности. Он чувствовал, как их христианская обыденность сурово вершила суд над ним.

Что бы они подумали, узнав, что он опозорил свою собственную семью?

Глубоко несчастный, он тоже повернулся к окну, когда дилижанс, медленно поднявшись в гору, наконец въехал в старинную липовую рощу. За деревьями Тобиас увидел обросшую мхом норманнскую церквушку, дом викария, сад и самого священника на пшеничном поле. Дул свежий ветерок, достаточно сильный, чтобы качались колосья пшеницы и цветущие дикие яблони роняли лепестки.

Тобиас открыл записную книжку и, зачеркнув все начало первой главы, написал:

«Многие из сокамерников М. не выдерживали наказания пожизненным изгнанием и сходили с ума, выйдя на свободу. Они, возможно, были грешниками, но грешниками-англичанами до мозга костей. Вырванные из родной деревни или же являясь продуктом зловонных трущоб Лондона, они, однако, не могли смириться с тем, что им больше никогда не увидеть любимой родины.

М. не сошел с ума лишь потому, что не утратил глубокой веры: какой бы вердикт ни зачитал ему судья Денман, он все равно еще раз ступит на зеленую землю своей дорогой родины, Англии.»

Тобиас теперь был уверен, что это будет последний роман, который он опубликует. Он писал широко и свободно, не останавливаясь, откровенно и резко, все время помня, что Мэггс может обернуться и снова потребовать его записную книжку.

На перекрестке у Вэллингфорда им была написана та знаменитая фраза, которой тридцать лет спустя откроется роман «Смерть Мэггса»:

«Подобно тому, как у перелетных птиц самец оповещает самку о своем возвращении, так и убийца возвращается к своей возлюбленной Англии, отчаянный и смелый, как самец малиновки в своем ярко-красном жилете.»

Тобиас начал описывать шторм на море — ему представлялось, что это будет главной частью его второй главы. Чтобы усилить ощущение собственного позора, он писал о воинственном субъекте своих сеансов гипноза с симпатией, на которую никогда уже больше не будет способен. Темная поверхность волн, холодный нечистый воздух камеры — он нарисовал картину того места, которое недоступно даже самому Господу Богу. Здесь М. распростерт и прибит к палубе, его левая кисть руки сломана. Рядом с ним лежит человек по имени Гаррис с мокрой седой бородой на холодной и уже не дышавшей груди.

Дилижанс остановился в Абингдоне, приятном городке, который Тобиасу, однако, не удалось осмотреть. Лишь после того как семейство Гаррисов покинуло дилижанс и вечерние тени стали длинными, а «Истый Британец» начал медленно подниматься в гору, направляясь в Фаррингтон, Тобиас оторвался от своих трудов и снова поймал на себе недобрый сосредоточенный взгляд Джека Мэггса. Он неохотно закрыл и затем спрятал свою записную книжку.

— О чем задумались, Джек Мэггс? — попробовал он втянуть в разговор своего спутника.

— Вы и без меня знаете мои мысли, приятель, — шепотом произнес тот, посмотрев на нового пассажира, сладко спавшего молодого джентльмена с соломенными волосами, от которого сильно попахивало пивной и конюшней. Убедившись, что их новый сосед крепко спит, Мэггс повысил голос до нормального, но тон его стал еще более неуважительным, чем прежде.

— О чем я задумался? — повторил он. — Об очень многом, парень.

Вдруг без какого-либо объяснения он обхватил голову Тобиаса руками и крепко сжал ее, а затем медленно притянул к себе, словно хотел поцеловать его.

— Как мне получить обратно все мои мысли?

Трудно нормально разговаривать, когда одному из беседующих пытаются сорвать голову, словно это арбуз. Тобиас придвинулся поближе, чтобы как-то облегчить свое неудобное положение.

— Я не знал, что вы так дорожите вашими мыслями, Джек Мэггс. Однако у вас никогда не находилось времени, чтобы взглянуть на запись наших встреч. Когда мы вернемся в Лондон, я отдам вам жестяную коробку со всеми моими заметками. Мы вместе их сожжем. А теперь, пожалуйста, отпустите меня. Вы больно зажали мне ухо.

Однако Джек Мэггс с мрачным видом продолжал держать в тисках его голову.

— Ваши заметки — ложь, парень. В них ничего не сказано, я снял с себя рубашку. И правда в том, что вы заставили меня с помощью гипноза выдать секретные сведения.

— Все ваши секреты будут вам возвращены. Отпустите меня, прошу вас.

— Заткнитесь!

Тобиас вдруг понял, как легко и просто, не за понюшку табака, он может распрощаться с жизнью.

— Когда я прочитал, как вы высмеяли Женщину-канарейку, — сказал Джек Мэггс тихо, и это усилило гнев в его потемневших глазах, — то стало ясно, как глоток джина, что вы сделаете то же самое и со мной. Вы расскажете мои проклятые секреты всему миру.

Тоби даже не знал, что ему ответить.

— Сколько вам заплатят за ваши насмешки над этой бедной старой курицей? Соверен? Два? Сколько будет стоить, если вылить все ее секреты в сточную канаву?

— Я не рассказал ни одного ее секрета, Джек.

Вместо ответа Мэггс еще больше сжал его голову.

— Вот где мои секреты, — сказал он шепотом, — в этой коробке. В черепной коробке. Вот куда мы должны проникнуть.

Неизвестно, что было бы дальше, если бы не зазвучал рожок, извещавший об их прибытии, и не разбудил джентльмена. Дилижанс въехал во двор деревенской гостиницы, и дюжие конюхи стали перекликаться с кучером. Джек Мэггс снова сел в свой угол, как борец после раунда, и сложил руки на ярко-красном жилете.

Когда они вышли из дилижанса, сердце Тоби учащенно забилось. Он сразу решил направиться на главную улицу городка, но был обескуражен тем, что Мэггс молча следует за ним. Стоило ему свернуть куда-нибудь в сторону, Мэггс не отставал от него ни на шаг. После пяти минут такой странной прогулки Тобиасу ничего не оставалось, как вернуться в дилижанс, мечтая, чтобы на сей раз у них был приличный и приятный сосед, а не храпящий джентльмен, который вышел на этой почтовой станции и чье место пока никто не занял.

Когда дилижанс снова выехал на тракт, Мэггс, умиротворенно положив руки на колени, однако по-прежнему не сводил глаз с Тобиаса. Проехав несколько миль молча, Тобиас почувствовал, что больше он этого не выдержит.

— Черт побери, мне очень жаль, что я узнал ваш треклятый секрет, Джек Мэггс. Он мне не нужен. Мне чертовски жаль, что я вытянул его из вас.

— Если бы у вас был такой же опасный секрет, — ответил Мэггс, — это спасло бы вас от опасности.

— Итак, вы уже мне угрожаете?

— Да, угрожаю.

— Вы действительно считаете это разумным?

— Я не разумный человек. Я злодей.

— У меня нет «опасных» секретов, Джек Мэггс.

— Мне стыдно за вас.

— Вы думаете, что я дам вам повод для шантажа.

— Именно этого я и добиваюсь, — сказал Джек, смягчившись. — Черт побери, если бы у вас был хотя бы один такой секрет, вы могли бы всю дорогу безмятежно спать, как дитя, ничего не опасаясь.

Теперь Тобиаса начали мучить сомнения, какая опасность ему может грозить, если он познакомит Джека Мэггса с «Ловцом воров». Он не был полностью уверен в том, что его компаньон достаточно благоразумный человек. Он не раз видел, как Мэггс страдал и в какой гнев он впадал на сеансах гипноза, и ему нетрудно было представить себе, что Джек Мэггс может вдруг задушить его и выбросить из дилижанса. По мере того как стало темнеть, Тобиасу уже виделись поистине пугающие картины: он убит ударом дубинки, зарезан или задушен. Он даже видел канаву, а в ней свое окровавленное и изуродованное тело. Он видел у края дороги разорванную записную книжку, обреченную истлеть, не пригодившись. Эти картины четко отпечатались в его мозгу, словно некое предупреждение.

За каменным мостом начался густой темный лес.

— Вы, должно быть, считаете меня образцовым гражданином.

— Я ничего о вас не знаю, приятель. И никогда не пытался создать о вас какое-либо мнение.

— Тогда я расскажу вам о себе, Джек Мэггс. У меня есть тайна, она в двадцать раз страшнее вашей.

И тогда, чувствуя, как сильно бьется его сердце, Тобиас все же решился отвести душу и рассказал ему все. Это принесло ему подлинное облегчение.

Глава 64

— Лиззи, — промолвила Мери Отс, — ты не поможешь мне справиться с этой кофточкой?

Лиззи Уоринер оторвала глаза от романа «Замок Рекрент» и посмотрела на то, как мучается ее сестра, одевая ребенка. У Мери, подумала она, нет ни природных навыков, ни вкуса, чтобы одевать даже самое себя. Дело в том, что она не разбиралась в оттенках и цвете тканей. Она знала это и поэтому ограничивалась очень скромной палитрой цветов: серый с белым или только черный цвет, дабы избежать ошибки и не оконфузиться. К тому же Мери, несмотря на все старания, неизменно удивляла общество измятой, плохо отглаженной одеждой. То же происходило, когда она неумело одевала ребенка. Вот и теперь она уложила маленького Джона на софу, неуклюже сев рядом, и, неловко приподняв одной рукой его головку, пыталась другой надеть на него очень красиво вышитую, но слишком большую для него кофточку. Для Лиззи было мучением видеть все это, и она невольно раздражалась. И это «наша добрая Мери», «наша милочка Мери», которую все так хвалили и любили?

— Ты не думаешь, что кофточка слишком велика для него? — наконец не выдержала Лиззи.

— Это подарок тети Бет, — просто пояснила она Лиззи.

— Но понравится ли тете Бет, когда она увидит свою кофточку с закатанными рукавами и воротником, некрасиво сползшим на плечи бедного малютки?

— Тетя Бет вырастила на нищенское жалованье клерка десять ребятишек. Я уверена, что ей будет приятно увидеть, как мы оценили ее заботливость и подарок.

— Я уверена, что тетя Бет согласилась бы подождать месяца три, пока маленький Джон подрастет, и эта красивая кофточка будет великолепно сидеть на нем.

— Лиззи, — рассердилась Мери, — ты очень занята?

Лиззи отложила книгу, подошла к сестре и обняла ее за плечи.

— Мери, милая славная Мери, прости меня. Я, во-первых, ничего не понимаю в детях и их одежде. А во-вторых, все знают, что я просто ужасное чудовище.

— Ты совсем не чудовище, дорогая Лиззи, но, мне кажется, ты грустишь весь этот день.

Мери продолжала сражаться с непослушной кофточкой, но наконец, подняв своего сыночка, заставила Лиззи полюбоваться им.

— Вот так, дорогой мой, ты же любишь тетю Лиззи. Она очень обрадуется, увидев тебя таким нарядным. Ничто не сможет так согреть твое сердце, Лиззи, как этот малыш. Я часто устаю от всяких забот и невзгод, но стоит мне взять Джона на руки и прижать к себе, клянусь… лучше этого чувства в мире нет.

Лиззи взяла ребенка из рук сестры и зарылась лицом в теплую шейку, жадно вдыхая запах молока и детского мыла.

Мери сидела на софе, сложив руки на широких коленях.

— Почему ты так печальна, дорогая Лиззи?

— Печальна? — Лиззи чуть коснулась лицом белокурой головки ребенка. — Я не печальна, Мери.

— Нет, ты печальна, — настаивала сестра. — Мне кажется, ты чем-то очень опечалена. Сначала я думала, что это из-за того, что доктор забрал твое ожерелье, потом, что виной твоей печали была ссора с Тоби. Он говорил с тобой о деньгах? Ты думаешь, его отец опять пересылает ему свои долговые чеки для оплаты?

— Куда он уехал, Мери? Я слышала, как он очень рано покинул дом.

— Тебя не должно расстраивать то, что он иногда говорит. Он уехал в Глостер вместе с каторжником.

— Он с ним покинул Лондон? — удивлению Лиззи не было предела.

— Ты знаешь, что он все любит делать быстро, не задумываясь.

— Он давно уехал?

— Всего два дня назад.

— Два дня!

— Лиззи, ты так говоришь, будто это вечность!

— Вполне возможно, что это так и есть, — мрачно промолвила Лиззи.

— Что ты хочешь сказать?

— Он твой муж, Мери.

— И что же из этого?

— Если бы он был отцом моего ребенка, я не позволила бы ему так безрассудно разъезжать с убийцей. Бедняжка маленький Джон, если что-то случится…

— Лиззи, ничего не случится. Он пишет роман, который хочет продать. Мы не должны сердиться на него, Лиззи. Ты плачешь?

— Я плачу, думая о маленьком Джоне, — промолвила Лиззи. — Я плачу о том, кто так неосторожно рискует своим счастьем.

Мери какое-то время молчала; Лиззи видела, что эта добрая душа думает.

— Ты не думаешь о нашем собственном папе, Лиззи?

Нет, Лиззи не думала об их отце. Ее отец никогда не любил ее. Он любил только одну Мери.

— Нет, — сказала она, пройдясь мимо окна с Джоном на руках. Малыш почмокивал у нее на плече.

— Нет, я думаю о Тоби. — Лиззи была вне себя от гнева. Она стояла перед окном, любуясь прекрасным весенним днем и мальчишками из конюшни, играющими на мостовой в крикет.

— Потеря отца для каждого ужасное горе, — назидательно сказала Мери. — Так же, как и потеря мужа.

Лиззи повернулась и посмотрела в маленькие глаза сестры, настроенной столь сентиментально.

— Мне грустно, Мери, признаюсь тебе в этом. Я действительно хочу усыновить ребенка. Я думаю, что для меня это правильное решение. И я убеждена, что в Лондоне сделать это будет очень трудно, в таком случае, почему бы мне не уехать отсюда? Я могу продать свое ожерелье, Мери.

— Разве в романе, который ты читаешь, написано нечто подобное и это заставляет тебя говорить такие вещи? Помнишь, мама запретила тебе читать, потому что ты набираешься из книг всяческих фантазий? И ведь у тебя в свое время будет свой собственный муж.

— Ты считаешь, что способна угадать мое будущее, Мэри?

— Конечно, — радостно размечталась Мери. — У тебя будет много детей, собственный красивый муж и прекрасный дом совсем рядом с нами, и наши дети будут дружить, мы вместе будем встречать Рождество за большим овальным столом, а Тоби будет развлекать нас своими мистическими фокусами.

— А мой муж?

— Возможно, он тоже будет знать какие-то фокусы, ведь мы пока еще не знаем, кто он.

— Мне это не нравится, — сказала Лиззи. — Не вижу причин, почему я не могу сама усыновить ребенка.

Мери нахмурилась.

— Дорогая Лиззи. — Она похлопала по софе. — Садись рядом и дай мне Джона, мы хорошо посидим вместе, и ты сможешь рассказать мне то, что прочитала в своем романе.

Лиззи так и сделала и испытывала очень странное возбуждающее чувство от того, что в течение целого часа рассказывала свой вариант романа «Замок Рекрент».

Но час прошел, ее состояние не изменилось, рядом с ней не было никого, кто бы подсказал, что делать.

Глава 65

Дорогой Генри!

Я пишу тебе пером, взятым у Тобиаса Отса, автора книги о Капитане Крамли. Листок бумаги, вложенный в желтый конверт, — это факты, грозящие репутации моей личности.

Генри, даже если ты в данное время ненавидишь меня, вспомни о том, что я дал тебе, и в память о моей щедрости сделай следующее: если меня арестуют и обвинят на основании заявления этого человека, сделай копию упомянутого листка и отнеси его жене на Лембс-Кондуит-стрит, это к северу от Иннс-Корта. Я не знаю, где живет его отец, но кажется, он известен под кличкой Драчун-Коротышка или Джон-Боевой Петух. Найди и его тоже, и любых их родственников или знакомых, всех, кого только удастся найти. Затем отправляйся на Флит-стрит, зайди в любую пивную, где бывает пишущая братия. Купи этих джентльменов за цену, какую им подскажет их фантазия, а мистер Джон Пласс в Темпле возместит тебе расходы с процентами.

Если меня не арестуют и закон восторжествует, сожги это письмо.

Я и мой спутник Отс на пути в Глостер, но где мы в данный момент, сказать не могу. Это тот случай, когда Джек должен быть начеку, ибо ночь темна, сиденья в дилижансе твердые, как дно телеги, да и спать мешает Призрак, не сводящий с меня глаз и угрожающий мне. Это существо совсем недавно родилось в моих снах в результате использования магических искусств. Возможно, твое образование поможет мне узнать, как избавиться от него.

Нам обещают, что мы прибудем в Глостер на рассвете. Там мы найдем знаменитого «Ловца воров», который способен отыскать любого человека на пространстве от Лондона до Кардиффа. Все это предпринято ради тебя. Я виноват перед тобой в том, что скрывал от тебя истинную историю своей жизни. Я дал тебе чистый лист, а ты, без сомнения, заполнил ее наихудшим образом.

Это письмо я вручу «Ловцу», и ты узнаешь конец наших с Софиной отношений. Надеюсь, ты успокоишься, узнав подлинную правду. Тогда ты сможешь, отложив эти страницы в сторону, сказать себе: «Так вот каково это чудовище, которого я так боялся».

В предыдущих письмах я рассказал тебе, как мы с Софиной уснули, как нас нашла Ма и устроила большой скандал по поводу пяти месяцев, и прочее. Я не знал, что Софина ждала ребенка. Кажется, я уже писал тебе об этом? Да, кажется, писал.

Софина и я были поспешно удалены из этого дома, это было похоже на срочный арест. Тому пришлось на собственном горбу тащить большой мешок ворованной серебряной посуды. Ма велела ему бросить его, но он был примерным сыном и глупым вором и продолжал с риском тащить мешок по пустым ночным улицам города до Пиккадилли, где им удалось разбудить кучера одинокого кэба. Когда мы втиснулись в него все четверо с мешком ворованного серебра в придачу, Ма вылила на меня всю свою ядовитую злобу.

Она грозилась наказать меня и была настолько великодушна, что тут же рассказала, что меня ждет. Это был неизвестный мне способ наказания, и она описывала его во всех подробностях: Том должен продеть мои руки через перекладины приставной лестницы и держать меня до тех пор, пока Ма хорошенько не отхлещет меня ремнем для правки бритв.

За час до рассвета мы наконец добрались до Айлингтона.

Небо было еще ночным, но был слышен крик петухов, почему-то заранее извещавших близкий рассвет.

Ма заставила меня притащить из коридора на верхний этаж тяжелую лестницу Сайласа. Том помог мне поставить ее наклонно к стене в нашей с Софиной спальне. Затем она велела мне лечь на нее лицом вниз, а неуклюжий здоровяк Том, уже услужливо сидевший в углу под лестницей, схватив мои руки, притянул их к себе через перекладину лестницы с такой силой, что я испугался, как бы он не вырвал их из суставов. Я думал, что меня наказывают за то, что я грязная свинья, никто не сказал мне, что я буду избит за то, что был отцом еще не родившегося младенца.

Ма, как я теперь понимаю, больше думала о своем бизнесе, чем о нашей морали. Она не хотела потерять свою маленькую девочку-воровку из-за ее будущего материнства, а меня из-за Софины. Мы были слугами, нужными ей, исполнители всех ее дел. Вот почему она так жестоко расправилась со мной.

Уложив меня на перекладины лестницы, она, как обычно, берясь за дело, высоко подобрала юбки, показав свои белые мускулистые икры. Отойдя подальше, в проем кухни, она с разбега, некрасиво ухнув, нанесла мне первый удар ремнем. Она проделала это двадцать раз, и хотя уже запыхалась и тяжело дышала, не забывала требовать от Софины, чтобы та не пропустила ни одного удара, будучи свидетелем моего унижения и бесчестья. Она не позволила Софине закрыть руками уши, и та слышала мои трусливые вопли.

Когда избиение закончилось, Том отпустил мои руки. Я был настолько раздавлен болью и стыдом, что не заметил, как Ма увела Софину из комнаты. Я даже отдаленно не мог предполагать, чем это ей могло грозить, но как только услышал ее крики: «Джек! Джек!», вскочил со своей дыбы, чтобы броситься ей на помощь.

Этот момент я не забуду никогда; в своих беспокойных снах я часто видел, как встречаю свою возлюбленную на площадке лестницы, как бросаюсь с кулаками на Ма… Господи, я сказал с кулаками, но иногда это было с ножом, а то и с ее собственным большим кинжалом. Мне то и дело снилось счастливое спасение Софины, мы убегаем на заре — наш ребенок жив — навстречу нашей новой молодой жизни.

В полутьме до наступления полного рассвета я едва успел добраться до кухни, как там меня остановил Том. Он навалился на меня всей своей немалой тяжестью и держал прижатым к полу, больно завернув мне назад руки.

Я был рослым пятнадцатилетним пареньком, но Тому было все-таки двадцать, и он сидел на моей кровоточащей заднице так, будто не замечал, какую боль мне причиняет.

— Ты паршивый недоносок, — сказал он мне. — Ты ублюдок вшивый… — и прочее, и прочее. Он бил меня лицом о доски пола, я до сих пор чувствую их грубую поверхность, царапающую щеки. Я слышал плач Софины в этой проклятой комнатушке внизу подо мной. До моего слуха долетали не все слова Ма, но эти я расслышал:

— Хочешь, чтобы я позвала Тома, чтобы держал тебя?

А теперь я скажу тебе то, чему ты не поверишь: я представил себе, что Софину секут так же, как меня.

«Ты хочешь, чтобы пришел Том и ты предстала перед ним в таком виде?»

Я не видел свою любимую до тех пор, пока кухню не осветило яркое дневное солнце; Софина стояла в открытых дверях кухни, и я, только что отпущенный Томом, сидевший за столом и пивший чай, вдруг поднял глаза и увидел ее.

Ни кровинки в лице. Опущенными руками она прижимала к себе передник. Поймав мой взгляд, она отвернулась и ушла в нашу комнату.

Я вскочил, но Том положил мне руку на плечо.

— Теперь оставь ее в покое, грязная свинья.

И все же я бросился бы к ней, но он держал меня за руку, пользуясь своей физической силой, и мог бы держать столько, сколько ему вздумалось бы.

— Ты пойдешь со мной, мистер Болван, сосунок проклятый. — И он повел меня вон из дома, через эту ужасную маленькую комнату, и вывел куда-то в сторону клозета и зарослей чертополоха, к кирпичной стене, а затем по грязной дорожке, вдоль нее и через обвалившуюся сточную канаву, где кончилась стена. Здесь пахло экскрементами и падалью.

Том остановил меня и заставил наклониться, а потом встать на колени возле небольшой дренажной канавы, уходившей куда-то под соседнюю сырную лавку. Он не позволил мне двинуться с места, но сам время от времени дергал меня за руку, чтобы напоминать о боли в моем избитом теле, и временами ворошил палкой грязь в канаве.

— Посмотри сюда, — наконец велел он.

Я испугался, подумав, что он толкнет меня в канаву, и поэтому не был готов к главному удару.

Я посмотрел.

Там лежал наш с Софиной сын — бедняжка был такой крохотный, что поместился бы у меня на ладони. На его странно знакомой мне мордашке был след жестокого смертельного пореза.

Сейчас я не в силах больше об этом писать.

Р. S. Я уснул и, проснувшись, увидел Отса, который фамильярно положил мне руку на колено. Он спросил меня: вы спите, Джек Мэггс?

Я ответил ему: нет, не сплю.

Это была неправда — мне привиделся вышеупомянутый Призрак. Я видел его, он сидел в дилижансе напротив меня. Желтые волосы, длинные бакенбарды, синий длинный фрак с золотыми пуговицами.

Я спросил у него: это вы?

Он ответил: да, это я. Затем положил мне руку на голову, и его рука обожгла меня своим холодом. Я закричал и проснулся — дилижанс был полон незнакомых людей.

Всю эту бесконечную ночь мы мчались галопом, одиннадцать миль в час. Свечи в дилижансе то вспыхивали, то гасли.

Глава 66

На вершине холма Берлип-Хилл они были, когда уже забрезжил рассвет, и Глостер стал виден, встающий из легкой дымки тумана, подернувшей огромную впадину, где текла река Уай. Здесь дилижанс остановился, и кучер вместе с почтовым охранником стали о чем-то совещаться, в результате чего леди и джентльменам было предложено прогуляться и посмотреть, какова дорога впереди. Если кому-то доводилось весной в половине шестого утра видеть Берлип-Хилл, то объяснять не понадобится, почему Джек, Тобиас и остальные пассажиры беспрекословно решили покинуть уют дилижанса и спуститься пешком по дороге вниз, увязая по щиколотку в грязи. В это время «Истый Британец» тоже начал свой спуск, скрежеща заторможенными колесами.

От жидкой скользкой грязи на склоне Берлип-Хилл у многих пассажиров пострадала одежда, но нетерпеливый Мэггс галопом одолел спуск, торопясь на встречу с «Ловцом». Кроме того, ему посчастливилось увидеть один из красивейших ландшафтов Англии — равнину, разделенную живой изгородью на поля и сады, и высившийся храм, а еще дальше — горы Морвен-Хиллс в Уэльсе. Ради этого стоило дважды вымазаться дорожной грязью.

Разумеется, бывший каторжник был в восторге, глаза его блестели, он весь сиял. Дважды чихнув, как всегда громко, он прочистил нос так звучно, как труба играет побудку. Несмотря на то, что Мэггс спускался со склона почти вприпрыжку, три пакета в его руках — зеркало, лимоны и письма — были в полной сохранности, словно «Ловец» был готов получить их прямо внизу.

Писатель же, раздумывая о своем неизбежном позоре, был в самом мрачном настроении. Он на самом деле никогда не видел этого «Ловца воров», не знал его адреса, у него было лишь заверение доктора Элиотсона в том, что для встречи будет достаточно оставить записку: «Гостиница Бык, Элиотсону», хотя, безусловно, этот респектабельный человек был несколько рассеян и наивен.

Отс понимал, что оказался в весьма опасном положении.

Когда дилижанс прибыл на улицу Саутгейт, гостиницу «Бык» разыскал, однако, Джек Мэггс. Он сразу же направился в город, не выпуская из рук свои пакеты. Тобиас, отличавшийся быстрой и энергичной походкой, был вынужден бежать, чтобы не отстать от него.

Полы расстегнутого непромокаемого пальто Мэггса, названного им «Великим Иосифом», развевались за его спиной, словно накидка, когда он, меряя широкими шагами мостовые Глостера, миновал ворота Мерсер и спустился на Бул-лейн, где они с Отсом наконец нашли маленькую, приличную на вид гостиницу с надписью на щите: «Развлечения для лошадей и людей».

Было еще очень рано, и бар был пуст, со столов не были сняты стулья, запах мыла смешивался с запахом трубочного табака и невымытых винных бутылок. Однако звуки разливаемой жидкости указали гостям, где искать хозяина, — он был за стойкой и, сидя на табурете, наполнял вином из бочонка стоявшие перед ним в линейку пустые бутылки.

Это был сухощавый человек среднего возраста с длинным недобрым лицом и небольшой прорезью рта в густой бороде. У него был взгляд человека, который продавал то, что сам любил, эти с красными прожилками глаза и чуть начавшаяся желтизна их белков немало удивили Мэггса.

— Черт побери! — вырвалось у хозяина гостиницы.

— Разве это не приятный сюрприз? — воскликнул Мэггс, как бы выражая радостное удивление.

— Я ничего тебе не должен, Джек.

— А я и не говорил тебе, что ты мне должен, Джордж Конклин.

Тот бросил на Тобиаса быстрый внимательный взгляд, а затем снова повернулся к Джеку Мэггсу.

— Я Герберт Холт, — ответил он и умолк, заколебавшись. — Мы уладили все по этому делу. Я больше ничего тебе не должен.

— Да, мы с тобой квиты, приятель, — ответил Мэггс и, повернувшись, стал разглядывать бар. Это было опрятное и на вид процветающее питейное заведение, украшенное разными бронзовыми безделушками и фирменными пивными кружками. В такие заведения, подумал Тобиас, часто заходят стряпчие и торговый люд, чтобы обсудить свои дела, здесь можно неожиданно увидеть судью, все еще в мантии и парике, зашедшего отдохнуть у огонька со стаканчиком кларета и кусочком сыра.

— Если мы квиты, то почему ты ищешь меня?

— Я не ищу тебя.

Хозяин бара отнесся к этому ответу с явным скептицизмом, и его внимание привлекли три пакета в руках Мэггса.

— Если ты снова станешь говорить о серебре, то я покончил с этим, вышел в отставку. Мне очень жаль, Джек. Не принимай это как личную обиду. Сейчас здесь я не продаю ничего другого, кроме того, что ты видишь.

— В таком случае мы оба джентльмены, Джордж.

— Герберт, — снова поправил его он.

Затем последовала долгая пауза, и за это время хозяин бара хорошо рассмотрел одежду гостя.

— Я бы на твоем месте не носил красного жилета, Джек, — наконец сказал он. — В твоем положении не стоит этого делать. Красный жилет сразу бросается в глаза. Это как в природе — все ядовитое метится красными метками.

— Бред собачий, Джордж.

— Герберт.

— Герберт, ты знаешь парня по имени Партридж?

Губы на длинном лице Герберта плотно сомкнулись.

Воцарилось молчание.

— Ты знаешь его?

— Да. Вилф Партридж. Тот, кто нашел исчезнувшего герцога. Я знал его, когда он зарабатывал себе на жизнь, подрезая живые изгороди в Кенте.

— Говорят, что он может найти любого человека в Англии, стоит ему напрячь свои мозги.

— Кто говорит? — Хозяин бара пожал плечами. — Говорят еще, что он колдун, или женат на колдунье.

— Но вы знаете его? — вмешался Тобиас. — Он где-то здесь, в ваших местах?

Герберт Холт, взглянув на Тобиаса Отса, тут же отвернулся и продолжил свое дело. Нагнувшись, он собрал с полдюжины бутылок, наполненных спиртным, и молча стал закупоривать их.

— Я дам тебе нашу Отдельную комнату, Джек, — наконец сказал он. — Но ты в гостинице не останешься, а если уйдешь, то через заднюю дверь. Нет, платить за комнату не надо.

— Как ты великодушен, Герберт.

— А теперь ты и твой приятель послушайте, что я вам скажу, — обратился к ним Герберт. — Эта Отдельная комната была отдана Обществу странников для их сборищ, утром ее можно занять, но если вы останетесь в ней после полудня, то им это не понравится. Им не понравится, когда они узнают, что я сдал ее человеку в красном жилете. Поэтому лучше закройтесь в комнате и просто не пускайте их. Если Партридж придет, я дам ему ключ.

— Никто не узнает меня, Герберт.

— Я узнал тебя, Джек. Очень рад был встретиться, но на этом и покончим. Оставайся в комнате и не выходи из нее ни при каких обстоятельствах. Я пошлю мальчишку, чтобы известил Партриджа, молись, чтобы он снова не оказался где-нибудь в Бристоле, потому что, если он не придет сюда до вечера, ты не сможешь здесь оставаться, Джек, и никакой твой нож тебе не поможет. Я говорю не в обиду.

— Там, где не будет обмана, там не будет и ножа, Герберт.

— У меня есть приятели с этой улицы.

— Ведь ты не собираешься предать меня, Джордж?

— Я еще не достиг такой степени сознательности, Джек, если ты правильно меня понял. Но я не хочу рисковать связями.

С этими словами костлявый хозяин гостиницы повел своих незваных гостей через бар, вниз по короткой лестнице, а потом по коридору в обещанную комнату, которая, несмотря на табличку с золотом тисненными буквами на двери, оказалась мрачной конурой. Маленькие окна были без занавесок, стены полиняли от времени, а из мебели был лишь длинный стол с двумя грязными скамьями, словно принесенными из какого-то сарая, где они долго валялись за ненадобностью.

Тобиас сразу же возненавидел эту комнату, однако сел на шаткую скамью и стал медленно пальцами отковыривать от ботинок и низа своих брюк засохшую грязь. Джек Мэггс остановился у окна и молча глядел на жалкий неухоженный двор, где, возможно, лошади получали обещанные им «развлечения».

Томительно тянулось время, пошел дождь. Писатель открыл свой портфельчик, но его пальцы были неприятно шершавыми от прилипшей грязи Берлип-Хилла, и он не мог заставить себя открыть такими руками бутылочку с чернилами. Он увидел в окне, как какой-то старик, отрубив голову петуху, вместе с одним из конюхов смеялся, глядя, как безголовая птица мечется по двору, громко хлопая крыльями. Мэггс тоже видел этот эпизод, и его широкоплечая фигура вскоре закрыла амбразуру окна, лишив комнату дневного света. В этом Тобиас Отс увидел нечто символическое. Как глупо он увяз в трясине, за одним греховным деянием следовало другое. Каждая опасность влекла за собой другую, еще большую опасность, и вот теперь он в этой комнате наедине с человеком, которого обманул. Тобиас запер свой портфель. Он все больше отдалялся от Бога.

В полдень кто-то дернул за ручку двери. Тобиас и Мэггс переглянулись в ожидании, что будет дальше.

— О черт! — выругался за дверью женский голос. — Это очень, очень плохо, ты знаешь. Очень плохо.

В течение часа двое в комнате выдерживали, то с надеждой, то с разочарованием, натиск по крайней мере десяти посетителей. Дверь пробовали на прочность, без конца ее трясли, в нее стучали, но никто в нее так и не вошел, даже слуга с едой, которую, как надеялся Мэггс, пришлет им его «старый знакомый». Им оставалось сидеть и слушать громкое урчание собственных голодных желудков. Но когда в дверном замке наконец повернулся ключ, Тобиас не знал, чего ему больше хочется: увидеть «Ловца воров» или хороший обед.

Но в том и другом случае его ждало разочарование. Когда дверь отворилась, в комнату вошел священник во всем черном, с насупленными густыми бровями.

— Прошу прощения, — произнес, поднимаясь, Тобиас. — Комната занята.

Но пришедший был настолько уверен в своем праве на нее, что, войдя, запер за собой дверь. Под одной рукой у него был большой пакет, завернутый в коленкоровую тряпицу, а под другой — черная сучковатая палка.

— Вы не в ту комнату попали, — поспешил остановить его Мэггс с такой яростью в голосе, что Тобиас вспомнил, что из-за драки за отдельную комнату его отец угодил в тюрьму за убийство. Он положил руку на плечо Джека Мэггса, чтобы остановить его.

— Это наша комната, — продолжал кричать Мэггс, оттолкнув руку Тобиаса, и схватил за локоть непрошеного гостя.

Священник в ответ на эту враждебность к нему лишь вопросительно поднял одну бровь:

— Мистер Мэггс? — спросил он.

— Кто утверждает это? — в свою очередь, задал вопрос Джек.

— Вы сами, сэр, — пояснил священник и освободил свой локоть. — Если бы вы не были мистером Мэггсом, вы бы так и сказали: «Я не мистер Мэггс», и все было бы ясно. А поскольку вы по сути сказали: «Кто его спрашивает?», то вы признались, что я не ошибся.

Тоби заметил, как у Мэггса задергалась щека.

— Вы, случайно, не паломник, сэр? — спросил он. Ответ он получил уже от другого визитера, женщины, которая, войдя, сразу же уселась у стола.

— Нет, только не мы, — сказала она.

Глава 67

— Вы Джек Мэггс, — повторил священник голосом, который звучал куда грубее, чем позволяла одежда священника. — А я тот, которого так хотел отыскать ваш знакомый.

— Вы «Ловец воров»? — воскликнул Тобиас с облегчением.

— Если вы хотите, чтобы он остался в вашем обществе, сэр, — тут же вмешалась спутница священника, — то не называйте его так. — Это была коренастая женщина с очень простым лицом, прямыми седыми волосами и небрежно подстриженной челкой. Полная досады и раздражения, она принесла с собой в комнату запах погреба, сырой земли, лука и еще чего-то, крайне неприятного. — Так его называют только невежественные люди.

Тобиасу совсем не понравилось, как с ним разговаривает лицо из низших классов.

— Вы так думаете, мадам? — Он посмотрел на ее мужа и вдруг, к своему великому удивлению, понял, что Вилфред Партридж действительно ждет извинений за то, что его называют «Ловцом воров».

В это мгновение, уже в самом начале сделки с ними, Тобиас понял, что супруги Партридж — тираны. Господи, помоги мне не попасть под их влияние. Ведь в их силах заставить меня на завтрак есть древесные опилки или подбирать чужие объедки.

Но Джек Мэггс, казалось, не замечал ничего странного в персоне Партриджа.

— Мы просим извинения, — охотно сказал он, и Тоби с испугом смотрел, как этот вздорный и драчливый немолодой человек так легко отвешивает поклон. — Мы не хотели вас обидеть, ваша светлость. — Мэггс торопливо сунул руку в свой мешок и извлек из него пакеты — письма, зеркало и лимоны, — и стопкой положил их на стол.

Не скрывая свои обиды, Партридж, в свою очередь, тоже положил на стол пакет — продолговатый, объемистый, как газета «Таймс», только на три или четыре дюйма толще.

— Я не лорд, — поправил он Мэггса.

— Если вы действительно можете указать местонахождение любого человека в Лондоне, я готов величать вас герцогом или бароном.

— Просто «мистер» меня вполне устроит. — Вилфред Партридж, развязав бечевку на пакете, стал наматывать ее на кисть своей в темных печеночных пятнах руки, сняв моток, он закрепил его и, положив на скамью, стал снимать слой за слоем обертку пакета — сначала коленкоровую тряпку, потом два слоя грубой оберточной бумаги, а напоследок — желтую тонкую ткань, которую часто используют при изготовлении дамских шляп. И наконец, достаточно помучив Джека Мэггса, лопавшегося от нетерпения, открыл перед ним весьма научного вида книгу в кожаном переплете, с густыми золотыми тиснениями на обложке и корешке и с искусно выполненным гербом. Вид этой книги напомнил Тобиасу о той компании, в которой он впервые узнал о Вилфреде Партридже, и это несколько изменило его мнение о нем в лучшую сторону.

— Мне кажется, — сказал он Партриджу, — у нас могут быть общие знакомые.

Тот без всякого интереса посмотрел на Тобиаса Отса.

— Многие из ученых, — холодно заметила миссис Партридж, — изучают редкие способности моего мужа.

— Мистер Партридж изучает магнетизм животных. Вы учились с мистером Лабаттом, — продолжал обращаться к ее мужу Тобиас. — Доктор Элиотсон написал о вашей технике гипноза. Особенно его поразил случай с… что это было? Да, вы спрашивали свидетелей в суде, пользуясь гипнозом, и сами потом участвовали в арестах?

— Элиотсон? — задумчиво промолвил Партридж. — Я не помню.

— Статья была напечатана в журнале «Зоист».

— Обо мне много пишут, — заметил Вилфред Партридж, открывая книгу; на ее первой странице была пожелтевшая газетная вырезка, приклеенная к самой середине листа.

— Разве не я, — начал он, сердито нахмурив брови, — разве не я нашел Эмили Тадболл, похищенную прямо из рук ее матери?

— Это он нашел ее, — подтвердила его жена, указывая на испачканную клеем длинную колонку пожелтевшей газетной вырезки: «ЭМИЛИ ТАДБОЛЛ НАЙДЕНА».

— Разве не я отыскал тело лорда Томпсона, когда все уверяли, что он прогуливается по Пиренеям?

— Это он нашел его, — опять подтвердила жена, ткнув в колонку пальцем с обгрызенным ногтем. «ЛОРД ТОМПСОН УМЕР».

Их длинная литания завершилась лишь через пять минут, и во время ее миссис Партридж в своих однообразных пояснениях не изменила ни единого слова.

— И как же, сэр, вы пользуетесь вашим искусством? — спросил Тобиас, когда скучное перечисление окончилось. — А как вы относитесь к магическим флюидам?

— Никто из гипнотизеров не сомневается в существовании флюидов, — уверенно сказал Вилфред Партридж, указывая на кожаный переплет книги с перечнем своих успехов, — но флюиды — это стоячая лужа, если у субъекта нет достаточной веры в них.

— Веры? — воскликнул Мэггс. — Господи! Мы приехали к вам из Лондона. Разве этой веры недостаточно для фонтана флюидов?

— Мистеру Партриджу нужен особый личный знак, — сказала его жена.

— А мое личное присутствие здесь? Что может быть больше? — воскликнул Мэггс.

Мистер Партридж закрыл книгу.

— Под личным знаком моя жена подразумевает два особо личных знака, — сказал он.

— Деньги, — пояснила его жена.

— Сколько? — спросил Тобиас.

— Пятнадцать на стол.

— Шиллингов?

— Фунтов.

Тоби шумно втянул в себя воздух, но чета Партридж смотрела только на Мэггса, чьи манеры оставались нехарактерно для него дружественными.

— Ну а какой второй знак?

— Второй знак, — промолвил Вилфред Партридж, начав завязывать свой сверток, — это что-то, все равно что, пусть самая маленькая вещица, лично принадлежащая тому, о ком идет речь.

— Насколько лично? — спросил Джек.

— Что-либо, чего касалась рука нашего субъекта, мистер Мэггс.

Джек Мэггс опустил руку в глубокий карман своего пальто и вынул миниатюру в весьма экстравагантной рамке, которую он обычно бережно носил в глубоком кармане бриджей, и показал всем портрет необычайно изысканного юноши в темно-синем фраке с белоснежным галстуком. Юноша, изображенный на миниатюре, кого-то напомнил Тобиасу, хотя кого, он сразу не вспомнил. Молодой человек казался надменным и одновременно приветливым, и хотя он отвел взгляд своих светло-голубых глаз в сторону, его лицо хранило оживленное выражение. Овальная рамка портрета из серебра была экзотически украшена звездами.

— Это мой сын, — с гордостью сказал Джек Мэггс. — Мистер Генри Фиппс, эсквайр.

Тоби впервые услышал от Джека Мэггса о его личных связях с жильцом дома на Грэйт-Куйн-стрит. Не успев оправиться от первого удивления, он не менее был удивлен тому, с каким сияющим взором отец передал миниатюру сына в руки Вилфреду Партриджу.

Он ждет восхищенных отзывов о своем сыне, подумал Тобиас.

Но если это и было так, то Партридж разочаровал его. Тот даже не посмотрел на портрет, но зато стал внимательно изучать пробу на великолепной серебряной рамке, а затем передал портрет своей жене.

— На вещах они обычно оставляют немного себя, — сказала она. Тоби заметил, что миссис Партридж тоже внимательно разглядывала пробу. — Могут коснуться, проходя мимо, и оставить свой след.

— На портрете он очень похож.

— Главное, сэр, касался ли он его в последнее время. Портрет находился у него?

— Главное в том, мадам, что я ищу своего сына.

Миссис Партридж отодвинула от себя портрет.

— Если он не касался его, то портрет бесполезен для мистера Партриджа. Нам не нужно знать, какая у него внешность. Мы хотим знать, где он находится.

Тобиас увидел, — или ему показалось, — глубокую печаль на лице своего спутника, и ему захотелось как-то отомстить его мучителям.

— Мадам, во всем этом мало смысла.

Но вместо благодарности Мэггс только рассердился на него.

— Все, хватит, — наконец сказал он.

— Подождите, — внезапно вмешалась миссис Партридж. — Я чувствую, что у вас есть еще что-то, чем мы могли бы воспользоваться. — Вдруг словно ниоткуда в ее руке оказались два локона детских волос.

— Это его волосы! — объявила она, и лицо ее заблестело от прилива крови.

— Прочь от моих карманов! — воскликнул возмущенный Мэггс, вырывая у нее из рук пакетик с локонами. — Это личное.

— Это волосы вашего сына, — настаивала женщина. — Это наш клиент, Вилф. Это волосы его сына. Не перечь мне.

Все это было сказано злобно и решительно. Тобиасу показалось, что Мэггс даже испугался, у него был какой-то странный пристыженный вид, когда он заговорил:

— Черт вас побери! Это не тот, кто мне нужен.

Тобиас даже не успел удивиться такому объяснению, ибо в эту минуту со скамьи стремительно поднялся священник, словно солдат, услышавший боевую команду.

— Как вы смеете посылать к черту мою жену, сэр, — выкрикнул он.

Джек Мэггс осклабился, но затем, вздохнув, медленно опустился на скамью и обхватил голову руками.

— Это не волосы Генри Фиппса, — промолвил он. Священник тем временем взял со стола портрет и стал внимательно, как настоящий ювелир, разглядывать его рамку. Затем передал его жене, а та приложила его к уху, словно это была морская раковина.

Теперь Тобиасу было совершенно ясно, как стало бы ясно даже сообразительному ребенку, что супруги Партридж — шарлатаны. Однако пока курносая и кургузая карманная воровка держала портрет у своего уха, Джек Мэггс терпеливо ждал вердикта. Тобиаса, вопреки его ожиданиям, даже тронуло то, с какой надеждой Мэггс наклонился к женщине. Каким печальным он стал, подумал Тобиас. Когда Партридж и его жена попросили оставить их одних, чтобы посоветоваться, как быть дальше, Джек согласился, и они с Тобиасом покинули комнату.

Глава 68

Тоби первым делом увлек своего компаньона в темный конец коридора, где кто-то свалил деревянные формы для седел и, казалось, оставил их гнить на полу.

— Итак, господин Мэггс, — шепотом спросил он, — что вы об этом думаете?

Лицо каторжника казалось застывшим, но глаза сверкали, он был взволнован.

— Они знают свое дело, это бесспорно. Только жаль, что им не повезло с портретом. Мой Генри никогда не прикасался к собственному портрету.

— Вы заметили, как они разглядывали его?

— Но это оказалось не тем, что им нужно.

— Они прежде всего смотрели на пробу серебра. Эта рамка дорогая?

— Я бы не стал заказывать для портрета моего сына какую-нибудь дешевку, это точно.

— Джек, нас обманывают.

— Это не настоящий Партридж?

— Это он, Партридж.

— Как обманывают? Нет, я не верю вам. Поверьте, приятель, в делах я не новичок.

— Вы лучше поверьте мне, мистер Мэггс. Их колдовские приемы — очковтирательство и обман. Он не может кого-нибудь найти, приложив к уху серебряную рамку портрета.

— Это ничего ему не даст?

— Ничего.

Джек Мэггс посмотрел на Тобиаса Отса, посмотрел очень сурово.

— Но это тот парень, за которого вы поручились?

— Нет, Джек, не совсем так. За него поручился доктор Элиотсон. А я поверил в то, что рассказал о нем мой друг.

Судорога, исказившая лицо Мэггса, пробежала по щеке от левого глаза вниз и коснулась рта.

— Вы обещали мне, что я найду своего сына, — холодно промолвил Мэггс. Его брови грозно нависли над глазами. — Такова была наша договоренность. Для этого, только для этого я потратил столько времени. Почему я превратился в чертова искателя неведомо кого? Почему я стал лакеем этого уродливого маленького ничтожества?

Тобиас был напуган, но он стоял перед Мэггсом, не пряча глаз.

— Мне очень жаль, Джек, искренне жаль. У меня тоже есть сын. Мне нетрудно понять ваши чувства.

Но это нисколько не успокоило Джека Мэггса. Наоборот, только еще больше раздражило его. Он начал нервно постукивать ногой по доскам пола. Тоби чуть попятился назад.

— Вы ничего не понимаете, — закричал на него Мэггс и, резко обойдя его, поспешил назад по коридору. — Вам удалось одурачить меня и заставить снять рубаху, но все равно вы ни черта не знаете обо мне. — Лицо Мэггса залила краска гнева. — Вы украли мои флюиды, но так и не узнали, кто я. Вы просто бездельник. Что это за шум?

— Боюсь, — сказал Тоби, у которого замерло сердце от предчувствий, — они заперлись от нас в комнате.

Чертыхаясь, Мэггс в два прыжка очутился у двери и мощным ударом с треском вышиб дверь; перед ним, как на сцене, когда преждевременно поднимается занавес, предстали два актера, оба в состоянии полного замешательства.

Супруги Партридж открыли окно, и миссис Партридж одной ногой уже была во дворе, а другой, в синих венах и обнажившейся из-под неловко задравшейся юбки, оставалась еще в комнате. Мистер Партридж, стоявший рядом в съехавшей назад широкополой шляпе, держал в руке плохо завернутый в бумагу портрет.

Три пакета Мэггса для передачи сыну так и остались лежать на столе, но большого пакета Партриджа нигде не было видно.

Джек Мэггс пересек комнату, двигаясь легко и изящно, несмотря на тяжесть своего большого тела. Он был похож на акробата или танцора, чьи движения в результате постоянной практики становятся для них естественными. Чтобы быть точным, он плавно пересек эту мрачную маленькую комнатушку, слегка пригнувшись, но не укорачивая свой широкий шаг, и привычным жестом незаметно вынул нож из башмака.

В этот момент послышался хлопок, удививший Тобиаса, а затем он увидел пистолет, упавший на пол; запахло пороховым дымом. Но даже лежавшее на полу оружие не заставило его подумать, что Вилфред Партридж мог стрелять в Мэггса.

Священник сидел на подоконнике, но, когда Мэггс отступил назад, Тоби увидел кровь на рубахе «Ловца воров». Однако и здесь он подумал, что Партридж сам себя ранил из пистолета, пока не увидел резаную рану у него на горле. Вилфред Партридж зажимал рану рукой и яркая кровь текла меж его пальцев и вниз по руке на портрет, зажатый в ней. Джек Мэггс силой вырвал портрет у Партриджа, а тот с громким стуком упал на пол, видимо, сильно ударившись головой.

Каторжник повернулся, в одной руке он держал обрызганный кровью портрет, а в другой — грубое черное лезвие кинжала. Он с угрозой смотрел в глаза Тобиасу Отсу. Они стояли друг против друга: один тяжело дыша, готовый отнять жизнь у человека, а другой даже не смеющий сделать вдох.

Именно в этот момент, как бы прочитав в потемневших глазах Мэггса свой приговор, Тобиас Отс произнес:

— Идемте отсюда, Джек, и поскорее. Мы должны бежать.

Глава 69

Джек Мэггс ушел, но куда, она не знала. Он ушел так же, как и появился, — сменив свое обличье. Он не попрощался, даже не махнул рукой. Она смотрела в кухонное окно и видела, как он шел по Грэйт-Куин-стрит, перекинув через плечо вещевой мешок. В тот вечер, после полуночи, она снова перебралась по крыше на соседний дом, но в нем было холодно и пусто, и ее охватил страх. Теперь она знала, что он ушел навсегда.

Если хозяину известно, где он, то он ей этого все равно не скажет. И действительно, уход Джека Мэггса дал волю Перси Баклу: он выплеснул всю свою долго сдерживаемую злобную неприязнь к нему. Мерси знала, в чем она виновата, но говорить об этом было запрещено.

В тени Джека Мэггса ее хозяин был ничем не примечательным маленьким человеком, но в тишине, оставшейся после ухода Джека, Мерси поняла, как она заблуждалась. Мистер Бакл был ее будущей жизнью, ее безопасностью, и отношения между ней и Мэггсом в высшей степени унизили ее хозяина. Но она тогда была словно в дурмане, сама не замечая этого.

Теперь хозяин позволит ей разве что подавать ему чай. Трижды она без вызова приходила к нему, и трижды он отправлял ее обратно в кухню.

Она была словно больна, она ничего не ела. Помогая мисс Мотт, покорно подчиняясь всем ее приказаниям, она старалась не поворачиваться, чтобы повариха не видела, как ее жгучие слезы падают на печенку, которую она готовила на ужин.

— Куда бы он ни уехал, дорогуша, — говорила назидательно мисс Мотт, — для тебя это только лучше.

— Я не понимаю, о чем вы.

— На твоем месте я бы сейчас побежала наверх, прихватив для хозяина тарелочку с поджаренными хлебцами с корицей, которые он так любит.

— Сегодня он не хочет разговаривать со мной.

— Иди к нему, зайди в его библиотеку за хорошими книгами, иначе один Бог знает, что за жизнь у тебя будет.

Мерси и сама знала, что это будет за жизнь, знала очень хорошо. Ей уже виделась грязная, дурно пахнущая комнатушка в Феттер-лейн, Хаймаркет и мерзкое платье с кричаще безвкусными бантами.

— Иди, деточка. — Мисс Мотт с силой вытянула из-под нее свой табурет и оттолкнула всхлипывавшую девушку, а затем отобрала у нее нож. — Тот, другой — недобрый человек. Это видно по его носу. Он не для тебя, девочка. А теперь иди и вымой руки. Приготовь хозяину его поджаренный хлеб и будь паинькой.

Мисс Мотт сама занялась приготовлением ливера, спустив на нос свои железные очки, чтобы получше видеть прожилки.

— Делай то, что я тебе сказала, и в один прекрасный день я буду иметь удовольствие называть тебя мадам. Принеси мне муку, будь хорошей девочкой.

Мерси медленным шагом направилась в кладовую. Ноги у нее подгибались, внутри будто все опустилось, но она принесла чашку муки и теперь смотрела, как мисс Мотт, посыпав стол мукой, стала обваливать в ней куски печенки.

— А теперь принеси мне хлеб, Мерси, и я его тонко нарежу, как он любит.

Таким образом, Мерси навестила мистера Бакла в четвертый раз. Она робко постучала в дверь его «убежища» и вошла. Он сидел за своим драгоценным письменным столом с пером в руке. Однако прежде всего она увидела, какими беззащитными были его глаза: в них была боль обиды — она сразу это поняла.

— Я кое-что принесла вам, — промолвила она. Так она обычно говорила в лучшие дни их отношений и понимала, что теперь, произнося это вновь, всем рискует. Но немедленного отказа не последовало, и поэтому она осторожно разложила на столе рядом с чернильницей небольшую кружевную салфетку и поставила на нее тарелку с поджаренными хлебцами. — Не хотите ли стаканчик чудесного черного чая, сэр? Я сейчас его приготовлю.

Перси Бакл молча смотрел на тосты. Четыре ломтя хлеба были щедро пропитаны маслом и посыпаны корицей. Они лежали стопкой, один на другом, и были разрезаны на тонкие полоски, так называемые «дамские пальчики».

— Он ушел навсегда? — сердито буркнул мистер Бакл.

— Я не знаю, сэр. Он не сказал этого, сэр.

Она смотрела, как хозяин стал осторожно откусывать кусочки от тоста, и наконец решила сделать ему дорогой подарок. Другого ничего у нее не было, только это.

— Если он не ушел, сэр, то я знаю, как мы можем заставить его уйти. Я узнала, где прячется Генри Фиппс.

Мистер Бакл покончил с одним «дамским пальчиком» и принялся за второй. К нему, кажется, вернулся аппетит.

— Вы не сказали ему, что вам это известно?

— О нет, сэр. Я бы никогда этого не сделала, сэр.

— Как же вы узнали этот секрет, Мерси?

— Оказывается, мистер Констебл посетил мистера Фиппса в джентльменском клубе. Он узнал, что мистер Фиппс совсем не друг Джеку Мэггсу, и поэтому не сообщил ему, что нашел мистера Фиппса, чтобы не разозлить его, сэр.

— Вы уверены, что не рассказали этого Джеку Мэггсу?

— О нет, сэр, никогда. Я не захотела бы, чтобы он разозлился, учитывая, что он каторжник, и все такое. Он очень бы расстроился, узнав, что его собственный сын ненавидит его.

— Его сын?

— Он сам сказал мистеру Констеблу, что мистер Фиппс его сын.

— Но мистер Фиппс джентльмен?

Изумление мистера Бакла было столь велико, что, во всяком случае на время, он, казалось, забыл о своих обидах.

— Господи, — промолвил он. — Ненавидеть отца? Но я не удивляюсь. Сын ненавидит. Собственный сын? Невозможно даже поверить в это. Каторжнику принадлежит соседний с нами дом? Притворяется моим выездным лакеем, а сам владеет недвижимостью? Значит, мистер Фиппс его сын? Итак, бьюсь об заклад, что все это богатство досталось ему от нашего Джека Мэггса. Значит, это золото нашего каторжника, вот оно что.

— Не могу сказать, сэр.

— А теперь этому мистеру Фиппсу не по душе Джек Мэггс?

— Но он скрывает это.

— Что ж, кто может обвинять нашего джентльмена за это? Грязные деньги. Воровство. Убийство. Конечно, он все будет скрывать. Он не хочет, чтобы Джек Мэггс испортил ему жизнь. А что, если этот мошенник откажет ему в деньгах? Лишит наследства, что вполне возможно, Мерси. Может, это и случилось, черт побери.

— Да, Генри Фиппс надеялся, что мистер Констебл принесет ему документы на право собственности.

— Вот именно! — воскликнул мистер Бакл. — Так оно и есть. Вот откуда его тревога. Для джентльмена это серьезная причина для беспокойства. Лишение наследства. Он, бедняга, боится потерять свой дом.

И мистер Бакл, словно проголодавшись, с аппетитом стал лакомиться тостами.

— Этот мистер Фиппс теперь очень опасен для нашего мистера Мэггса.

Сказав это, он улыбнулся Мерси. Та ответила ему улыбкой. Она в безопасности. Такой дурой она больше никогда не окажется.

Глава 70

Тобиасу никогда и в голову не могло прийти, что он может оказаться в бегах вместе с убийцей некоего Вилфреда Партриджа. В тот единственный момент, когда они на Бул-лейн проходили мимо полицейского, у него был шанс выпутаться из создавшегося положения, но он продолжил сопровождать Джека Мэггса в том направлении, куда тот указывал, сжимая его локоть. Оба они за это время не проронили ни слова.

Тобиас не смотрел на своего спутника, однако почти неврастенически ощущал его силу, лихорадочное раздражение и потенциальную способность к жестокости.

Когда они достигли места, где Вестгейт-стрит выходит на причал, то оказались в толпе иностранных матросов, шумно окруживших тесным кольцом сидевшего офицера; это было в некотором роде распитие спиртного прямо на булыжной мостовой. Еще один шанс для Тобиаса, и теперь он решил воспользоваться им, попытавшись затеряться в толпе и пробиться к полицейским.

Но увидев их, Тобиас вдруг понял, что встреча с полицией не сулит ему свободы, в его интересах скорее спасти Джека от тюрьмы. Если Джек виновен в убийстве, то он, Тоби, его соучастник; если Джек беглец, то Тоби, знающий об этом, сознательно и преступно укрывает его. Конечно, он писатель, но, увы, сам уже успел побывать на Флит-стрит, и знал, что если он снова попадет на скамью подсудимых, его собратья по перу набросятся на него с неменьшей жадностью. Не говоря уже о том, что сможет еще добавить Джек Мэггс из их нынешних опасных секретов.

Поэтому он повернулся спиной к полицейским и поспешил разыскать Джека Мэггса. Соединившись, они спокойным шагом спустились к реке. Там, небрежно облокотившись о железные перила ограды, они стали смотреть вниз на чуть затянутые пеленой тумана воды реки Северн.

— Прилив, — сказал небрежно его товарищ по конспирации. — Вернее, отлив, — уточнил он, указав на ветку ивы, плывущую на юг.

Тобиас следил за светло-зелеными свежими листьями, уносимыми течением, и испытывал странное и неожиданное чувство, которое, как прохладные воды, щекотало его шею. Он посмотрел на Джека Мэггса, и тот вдруг подмигнул ему. Тобиас провожал глазами ветку ивы, пока ее не поглотил туман, и думал о том, что и у него тоже может быть своя свобода, большая, чем та, которую он себе представлял, когда обеспокоенно подсчитывал свои пенни и фунты на Лондонском мосту.

Он будет в бегах.

Он будет повсюду следовать за Джеком Мэггсом. Не его вина, что он должен бежать. Иного выхода у него нет. Он будет бежать туда, куда, черт побери, ему захочется. Он, возможно, снова найдет себя, как Саймон Винчестер на Ямайке, или Сесил Ганнерсон в Кейптауне, или Финеас О'Брайен в Бостоне.

Как только он представил себе такую возможность, в нем будто родился какой-то безумный, бессознательный зверь, щеки его порозовели и губы стали ярко-красными.

— Мы можем сесть здесь, в Глостере, на пароход? Если вы купите мне билет, я отдам вам деньги чуть позже. Даю слово, я умею делать деньги.

Каторжник, прищурившись, смотрел на взволнованного молодого человека. Далее без всяких объяснений он забросил за спину свой мешок и двинулся дальше по причалу в тот конец, где река встречается с бухтой и где виднелся коттедж начальника шлюза. Здесь Джек, не раздумывая, перелез через забор огорода.

Шнурованные высокие башмаки Мэггса безжалостно давили листья салата и ломали стебли моркови. Шедший следом Тобиас, держа руку в кармане и играя монетами, спокойно вошел в калитку с предупреждающей табличкой «Частная собственность» и, ступая по плитам красивой дорожки (вдоль которой в этот день пятого мая цвели примулы), вышел к круто спускавшейся лестнице, ведущей к реке.

С этой головокружительной высоты, словно с края пропасти, Тобиас посмотрел вниз на жалкую маленькую плоскодонку, привязанную к причалу. Не такой выход он имел в виду. Посмотрев на шелковистую гладь Северна, он вспомнил, что эта река считается самой опасной и знаменита своими яростными приливами и отливами, а также ужасными, высотой шесть футов, приливными валами в устье.

Тобиас остановился.

Каторжник легонько, по-птичьи свистнул с берега реки.

Их разделяло немалое расстояние — лестница в тридцать ступеней. Джек Мэггс достиг своего дна, подножия своей стены. Он, прищурившись, не без тревоги смотрел вверх, словно впервые подумал, как легко теперь его можно предать. Судя по его измученному лицу с заострившимися чертами, ему, должно быть, уже виделась веревка виселицы. Но у Тобиаса мысли о предательстве были уже в прошлом, их слишком далеко отодвинул вид маленькой утлой плоскодонки, чтобы долго сомневаться. Вскоре он уже поспешно спускался к причалу по замшелым ступеням. Здесь он молча отвязал канат и вошел в лодку.

— А теперь садитесь на банку, — сказал ему Мэггс.

Туман милостиво сомкнулся над ними. Река всосала их медленно и неумолимо и понесла к морю.

Глава 71

Вначале их продвижение было медленным и малоприятным из-за запахов. Мутно-желтый туман пах дубильной кислотой, но надежно скрывал их бегство. Через десять минут спокойного плавания они заметили явное ускорение течения, и их плоскодонка понеслась со скоростью, о какой ее строитель и не помышлял. Широкий квадратный нос лодки позволял ей хорошо держаться по течению, и вскоре Джек положил шест на днище лодки и позволил себе тоже сесть, даже подмигнул своему напарнику. Однако отдых продолжался не более минуты; этот большой человек вдруг вскочил на ноги и стал вглядываться в туман.

— Что это? — спросил он.

— Не пароход ли?

— Слушайте.

Тоби, прислушавшись, уловил какой-то грохот вдали.

— Возможно, это шум фабрик на берегу.

— Это не фабрики. — Мэггс нагнулся и, притянув к себе свой мешок, крепко зажал его коленями.

— Здесь много дубильных фабрик. Вот почему так дурно пахнет.

— Подвиньтесь. Черт побери, подвиньте же свой зад, сударь.

Тоби неохотно подчинился. Теперь они сидели рядом. Шум создавала падающая вода. Она оглушала. Тобиас покрепче прижал к себе свой портфель.

— Господи, неужели это Седьмой вал?

— Держитесь, приятель!

Это не был Седьмой вал, это близился порог плотины, и им грозила явная опасность. И тут каторжник Мэггс повел себя так, что, по воспоминаниям Тобиаса, тронул его сердце: он обхватил своей сильной рукой узкие плечи писателя и крепко прижал его к себе.

Плоскодонка словно взлетела в воздух.

— Господи, спаси нас! — закричал Мэггс.

Крик такого человека, как Мэггс, означал для Тобиаса, что им пришел конец. Он тоже крикнул:

— Господи, спаси нас!

Падение, казалось, было с трехфутовой высоты, и когда маленькая плоскодонка упала носом в бурлящую воду, та покрыла ее всю.

— Плывите! — успел крикнуть Тобиас.

Но Мэггс крепко держал его до тех пор, пока лодка не всплыла. Хотя и залитая водой, она все же на три дюйма возвышалась над поверхностью.

— Мы тонем.

— Черпайте воду! Дайте-ка мне это! — Джек Мэггс ухватил за желтый портфель Тобиаса. — Это все, что у нас есть, чтобы вычерпать воду.

Река была неспокойной, течение быстрое, и тупой нос плоскодонки все время черпал воду. Тобиас, открыв свой красивый портфель, вынул из него промокшую насквозь записную книжку, а затем, выбросив в реку перо и пузырек с чернилами, протянул портфель Мэггсу.

— Вы хотите, чтобы я черпал воду? — Тобиас испугался, увидев нарастающий гнев в глазах Мэггса. — Я не ваш, черт побери, слуга, приятель…

Тобиас умолк и, сунув мокрую записную книжку в карман, принялся вычерпывать воду из лодки.

Они плыли по течению: Мэггс с шестом в руке стоял на страже, отталкивая лодку от мелей и берегов, а Тобиас губил свой дорогой портфель, черпая им речную воду.

Туман лежал низко, но вскоре по запахам они могли определить, что миновали болотистые луга, и теперь река течет мимо полей. Тобиас — благодаря упорному труду которого вода в лодке доходила теперь всего лишь до щиколоток — опустил уставшие руки в ласковую, как шелк, холодную воду.

Мэггс положил шест и с удовлетворением заметил, что плоскодонка плывет по течению, не отклоняясь. Проследив еще какое-то время ее поведение и убедившись, что пока лодка сама находит свой путь, Мэггс вынул из кармана плаща миниатюру, которая стоила жизни «Ловцу воров». Этот предмет с запекшейся на нем кровью он положил на скамью, а затем, осторожно сняв свое громоздкое пальто, вывернул испачканную кровью подкладку кармана и, вырезав ее ножом, бросил в воды Северна, как нечто уже негодное. Потом он тщательно вымыл рамку портрета и смыл кровь с миниатюры. Спустя какое-то время лодку прибило близко к берегу, и беглецы вдруг увидели стоявшую на берегу девушку, которая вместе с матерью ловила угрей. Заметив, что они обе вглядываются сквозь туман в тихо плывущую плоскодонку, Тобиас не удержался и, приветственно подняв руку, крикнул:

— Добрый вечер!

Девушка в ответ помахала ему рукой, но мать что-то сказала ей, и та быстро опустила руку.

Снова беглецы остались одни в тумане. Мэггс еще раз окунул в воду свой драгоценный портрет и протянул его Тобиасу.

— Будь это мой кошелек, — вдруг сказал он, — что ж, бери его, так и быть, но только не портрет моего сына.

Рамка портрета была мокрой и скользкой, писателю трудно было не вспомнить кровь, которую только что смыли с нее. Начинало темнеть, Тобиасу пришлось совсем близко держать перед собой портрет, и тут он неожиданно заметил то, чего не разглядел в гостинице на Бул-лейн. Но уже тогда молодой человек кого-то ему напомнил, теперь же, всмотревшись, Тобиас понял: это король Георг Четвертый в одежде простолюдина. Не хватало только Ордена Подвязки. На короле был простой синий фрак, а не, как обычно, форма принца Уэльского, командующего Легкой кавалерией. Маленькая миниатюра была скопирована с портрета кисти художника Ричарда Косуэя, который Тобиас видел в прошлом году в Королевской Академии.

— Если бы он украл у меня золотые часы, он не пострадал бы так сильно, — продолжал Мэггс. Он взял шест и с силой опустил его в воду. — Но этот человек совершил глупость, решив украсть у меня сына.

Плоскодонка ускорила ход, и Мэггс, ритмично нагибаясь, стал работать шестом, почти не напрягая своего сильного тела.

— Вы давно не видели своего сына? — осторожно просил Тобиас.

— Что ответить на ваш вопрос? — промолвил Мэггс и, вскинув подбородок, помедлил какое-то мгновение, глядя на Тобиаса. — Он мне не сын в том смысле, что я спал в одной постели с его матерью, но во всем остальном он мой сын.

Маленькая лодка задрейфовала около довольно резкого поворота к одинокому коттеджу, и какое-то время Мэггс был занят тем, как вернуть ее в русло, поэтому он не подхватил начатый Тобиасом разговор, а тот, хотя и сгорал от любопытства, разумно молчал. Во всяком случае, он посчитал, что будет великодушнее оставить обнаруженный обман нераскрытым.

— Было это пополудни в один из дождливых дней, когда над болотами дул пронизывающий холодный ветер, а у нашего дилижанса одна из лошадей потеряла подкову. Вот тогда-то я и встретил Генри. Он сидел в кузнице у горна, выискивая себе местечко, где мог бы немного согреться и спрятаться от дождя. Когда наш дилижанс подъехал, мы увидели его. Ему было всего лишь четыре года.

Совсем стемнело, хотя Тобиас все еще мог разглядеть очертания невысоких вязов. Если кто-то есть на берегу и интересуется беглецами, то им с Мэггсом лучше быть поосторожнее и не попадаться на глаза.

— Это был обычный дилижанс с обычными пассажирами внутри, а снаружи он вез двух негодяев, закованных в цепи. Одним из этих бедолаг был сумасшедший фальшивомонетчик из Хулла, который все время зубами грыз себе руки. Другим негодяем был я. Меня и сумасшедшего, когда мы выходили из дилижанса, по очереди стерегли два солдата. Все свои деньги они тратили на пиво и поэтому не кормили ни нас, ни себя.

У моего Генри была в руках свиная ножка. Вот почему я обратил на него внимание. Как же мне хотелось отведать этой ножки, Тоби! Так же сильно, как тебе хочется повидать твою Лиззи. Я смотрел на мальчишку, видимо, с яростью и жадностью в глазах. Что же он сделал? Сначала он убежал. Но потом вернулся, его маленькая головка появилась где-то среди багажа на дилижансе, в руках у него было то, что я, возможно, сам отнял бы у него. Увидев, что цепи не позволят мне есть без его помощи, он держал свиную ножку так, чтобы я смог обглодать ее всю.

— Как великодушно, — промолвил Тоби.

— Я разделяю ваше мнение, — согласился каторжник, — и какая смелость! Пока он кормил меня, бедняга сумасшедший из Хулла так стонал и скрежетал зубами, что напугал солдат. Генри смотрел на него с опаской, но продолжал кормить меня.

Когда я наелся, то спросил малыша, где его отец, чтобы похвалить его за такого сына. Тогда Генри указал мне на маленькое кладбище при церквушке через дорогу и сказал, что его Ма и Па находятся там.

— Они умерли?

— Да.

— О Господи, — вздохнул Тоби. — Бедный мальчуган.

— «Я сиротка, сэр, — сказал он мне. Так и сказал — сиротка. — А завтра я должен покинуть Гаррисмит с другими сиротками и отправиться в другой дом для сироток».

Я был тогда морально раздавлен, Тоби. За месяц до этого мой брат Том предал меня. Я видел, как приговорили к повешению мою возлюбленную, подружку моего детства. Я слышал ее плач и видел, как она сопротивлялась, когда тюремщики уводили ее. Меня тоже приговорили к изгнанию из моей любимой родины, Англии, но не на год или два, как обычно в таких случаях, а до второго пришествия. Я горько сожалел о постигшей меня участи.

И тут я увидел этого малыша, который только начинал свою жизнь, доброго и отзывчивого, еще сохранившего все хорошее, что Бог ему дал. Я подумал, что и я мог быть таким, если бы из меня не сделали ублюдка. Все это очень запомнилось мне, Тоби, и произвело на меня сильное впечатление. Когда я закончил свою трапезу, то дал торжественное обещание мальчугану. Я помню точно, что я ему сказал. Я говорил громко и обещал всем, кто хотел меня слышать, что когда вернусь с каторги, то заберу его из приюта, что я совью для него кокон из золота и драгоценных камней, совью и гнездо, да такое прочное, что никто не сможет причинить ему зла за его доброту. Я облачу его в тогу ученого, научу его читать и писать не только по-английски — он будет знать греческий и латынь. Моя речь была такой длинной, что даже сумасшедший перестал метаться и грызть себя, а сидел, как застывший, подле меня.

«Там безумный, — сказал он мне, — безумный, которого любой может найти в лавке мясника».

Он не дожил до моего помилования, его убили самодельным костяным ножом в ту же ночь на пароходе, сняв с него всю одежду и кожаную обувь еще до того, как он испустил последний вдох.

Но этот мальчик, — Мэггс взял из рук писателя портрет в рамке, — этот мальчик помогал мне оставаться в живых все эти двадцать четыре года, и я не позволю, чтобы у меня его отняли или поставили под удар. Я его Па, он мой сын. Я не покину его.

Тобиас Отс, подняв голову, посмотрел на небо. Только теперь он заметил, что туман рассеялся, а ночное небо все в звездах. Пахло цветущим боярышником. Маленькая лодка скользила по бархатной глади воды в сторону Ньюхэма. Писатель невольно сжался, вдруг вспомнив жуткий булькающий звук крови, вытекающей из перерезанного горла Вилфреда Партриджа, а также о двух локонах, спрятанных где-то в карманах убийцы.

Это был план Джека Мэггса — плыть вниз по Северну до Бристоля, а там по молчаливому обоюдному согласию, как полагал Тобиас, в таком большом порту они найдут нужное судно. Но ниже Глостера река Северн изобилует песчаными мелями, и около десяти вечера путешественники, даже еще не миновав Ньюхэм, оказались в зоне густого тумана. Здесь они окончательно застряли на мелях, и Мэггс решительно заявил, что дальше, черт побери, он не поплывет. Поскольку в лодке все еще была вода, и никто из них не собирался ложиться на мокрое днище, они попытались спать, сидя на корточках.

Было сыро и холодно. Тобиас слышал шорох водяных крыс, и это лишало его покоя. Он представлял себе, как они, серые и мокрые, залезают в лодку и обнюхивают его спящую голову. Иногда, то приближаясь, то удалясь, слышался звон колокольчика: где-то поблизости на берегу паслась корова. Не успев заснуть, Отс тут же был разбужен.

— Тоби?

— Да.

— Вы не спите, Тоби?

— Не сплю, Джек.

Лодка легонько стукнулась обо что-то, зашелестела днищем по песку и остановилась на месте. Тоби внезапно почувствовал что-то у себя на колене. Решив, что это крыса, он не колеблясь нанес удар кулаком, попав по чему-то твердому и холодному.

— Осторожно, — предупредил его голос Мэггса. — Я предлагаю вам хороший бренди, приятель.

— Спасибо, Джек.

— В подходящей для Призрака дозе.

Тобиас не противился, когда он вложил в его руку прохладную серебряную фляжку.

— Обрисуйте мне того, кто пытал меня, Тоби.

— Я записал все, что вы говорили мне о нем, когда были под гипнозом, Джек. В один прекрасный день вы прочтете все, каждое ваше слово. Каждый сон и каждое воспоминание, я дам их вам, обещаю. У вас была трудная жизнь, мой друг, и горя больше, чем вы заслужили. Я никогда не сделаю рассказ о вашей трудной судьбе легким чтивом.

— Да, да, это будет по-христиански, Тоби. Но как он выглядит, этот Призрак?

— Высокий, блондин. У него длинные бакенбарды.

Наступило затянувшееся молчание.

— Но ведь вы никогда не видели этого Призрака, Тоби?

— Конечно, нет. Этот Призрак живет в вас.

— Как странно. Я никогда не слышал о Призраке, пока не встретил вас. Никогда не видел его во сне или наяву.

— Вы постоянно жили с той болью, которую он вам причинял.

— А что бы вы мне ответили, если бы я сказал, что это вы поселили его во мне?

— Как я мог бы это сделать?

— Будь я проклят, если я знаю. Но раньше его во мне не было.

— Ваш Призрак так же реален для вашего восьмого чувства, как Сайлас и Софина, но я не поселил его там, — улыбнулся Тобиас. — В этом я готов поклясться.

В одно мгновение он был раздавлен, его ударили по голове, из него вышибло дух, когда Мэггс всей своей тяжестью навалился ему на грудь. Спина мучительно ныла от впившегося в нее края скамьи.

— Никогда больше не произносите ее имени!

Пошевелившись и тем причинив Тобиасу еще большую боль, Мэггс обдал его своим горячим дыханием.

— Если вы еще когда-нибудь повторите это имя, я вас… Вы не должны этого делать.

Рука Мэггса потянулась к голенищу его шнурованного ботинка, и Тобиас представил себе, как он будет убит ударом ножа. Он попытался пошевелить сначала плечами, а затем бедрами и, не выдержав, от страха закричал:

— Помогите! Помогите!

Джек Мэггс разразился таким неистовым хохотом, что не только отпустил своего пленника, но и сам, неловко откинувшись назад, угодил в ящик с канатами.

— Помогите! — притворно слабым голосом крикнул он. Но тут же поднялся и, снова подсев поближе к Тобиасу, шепнул ему на ухо: — Помогите! — но уже не так насмешливо.

Вскоре засмеялся и Тобиас, хотя и неохотно.

— Я не оскорбил вас тем, что испугался? — спросил он у Мэггса.

— О нет, Тобиас. Я считаю, что с вашей стороны это было вполне разумным.

Тобиас почувствовал, как в темноте к нему приблизилось суровое небритое лицо Мэггса.

— Я с вами, Джек, — сказал он ему, не раздумывая.

Воцарилось долгое молчание, слышно было только позвякивание колокольчика пасущейся на берегу коровы.

— Мы вместе, пока я не найду моего мальчика.

Сказав это, каторжник снова рассмеялся и, по-дружески обняв писателя, прижал его к своей груди.

Глава 72

Три недели назад Генри Фиппс был в безопасности в собственном доме и завтракал лососиной, пока не открыл письмо с маркой Дувра. Разумеется, он и подумать не мог, что короткая записка в простом маленьком конверте станет предвестником разрушения его привычной жизни.

Теперь дом стоит покинутым, за цветами в саду никто не ухаживает, и все его любимые драгоценности лежат в темных сырых хранилищах на Блэкфрайарз-роуд.

Он стоял у окна своей комнаты в клубе и смотрел на мокрых и грязных голубей на карнизе грязной зеленой крыши Ковент-Гардена вдали, да еще на птицу, похожую на ястреба, кружившую в ядовито-желтом небе.

Он чувствовал себя зайцем, спрятавшимся в своей норе. Что касается норы, то она была не так уж плоха, но раньше он никогда не думал, что клуб, который он до этого любил, где у него было немало приключений и забав, может оказаться таким удручающим местом для повседневной жизни.

К комнатам не было особых претензий, однако по утрам зеленый ковер казался вытертым и в пятнах, обои цвета бургундского вина по углам отставали от стен, а овальное зеркало в раме лопнуло. Попробовав снова заказать завтрак в комнату, он повторил ошибку и потом долго терпел противный запах соуса карри, без которого не обходилось здесь ни одно блюдо.

В доме на Грэйт-Куин-стрит у него была прекрасная повариха, опрятная и красивая женщина из Корнуолла, от услуг которой он теперь вынужден был отказаться. Он отпустил всю прислугу в отпуск, выплатив им жалованье до конца июня, а это означало неуплату нескольких неоплаченных долгов, встречу и разговор в банке по поводу перерасхода в сто гиней. Будет ли покрыт перерасход, полной уверенности у него не было. Сегодня пятое число, день «покрытия перерасходов», но Генри Фиппс боялся спросить об этом своего банкира из страха услышать, что его благодетель на сей раз не сделал этого.

Он сидел у маленького, темного оконца и смотрел на крышу Ковент-Гардена, когда в дверь постучали. Это был Магнус, сообщивший ему, что какой-то джентльмен желает его видеть. Поскольку Генри Фиппс считался скрывающимся, эта новость напугала его до коликов в желудке.

— Какой джентльмен, Магнус?

— Точно не могу сказать, сэр, — ответил Магнус с непроницаемой и лоснящейся физиономией слуги, только что получившего хорошие чаевые.

— Он назвал свое имя, сказал, по какому делу пришел? — спросил Генри Фиппс, который после трех недель близкого знакомства несколько устал от Магнуса.

— Да, я могу сказать, что по делу… — ответил Магнус. Подождав, он вопросительно поднял брови, словно умник, отгадывающий шарады.

— Поскольку, Магнус…

— Поскольку это может быть не очень приятный визит, сэр.

— О чем ты говоришь? — нетерпеливо спросил Генри Фиппс. — Он простолюдин?

— Нет, сэр.

— Он высокого роста?

— Нет, сэр.

Генри Фиппс со стуком поставил чашку с чаем на комод.

— Он очень маленького роста, — услужливо подсказал Магнус. — Он не причинит вам беспокойства, сэр, если это вас пугает. Он слишком мал, его руки и ноги тоже малы.

— Ну хорошо, — согласился Генри. — Спасибо, Магнус.

— Вы у меня не спросили его имя, сэр?

Генри обреченно вздохнул. Но чувствуя нарастающее раздражение, он наклонил голову и ладонями нажал на крылья носа.

— Хорошо. Его имя?

— Его зовут Бакл, сэр.

— Спасибо, Магнус. Я сейчас спущусь вниз.

Перси Бакл и Генри Фиппс были соседями уже около года и пару раз раскланивались друг с другом, когда одновременно выходили из карет. Но иных контактов у них не было. Когда Генри услышал имя своего соседа, это не показалось ему чем-то особенным. Еще раз причесав волосы и застегнув последнюю пуговицу на фраке, он стал спускаться по узкой внутренней лестнице в комнату лорда Стратвэлла, надеясь, что альбом одиозных гравюр был упрятан за стеклянной дверкой шкафа. Поэтому, войдя в комнату, он прежде всего посмотрел на шкаф. Он был надежно заперт.

Тогда Генри Фиппс обратил внимание на гостя. Он увидел перед собой весьма странного маленького лысого джентльмена с короткими ногами, но в дорогих гетрах и хорошо сшитом пальто. Генри Фиппс не любил уродство в любых его формах. Теперь, когда он смотрел на Перси Бакла, кое-что в выражении его красивого лица подтверждало это.

— Я весьма признателен вам, — промолвил Перси Бакл, протягивая руку.

Генри Фиппс, услышав его акцент, подумал, что перед ним сборщик налогов.

— Боюсь, вы не узнали меня, — сказал Бакл.

— Да, не узнал, — признался Генри, отпуская его влажную руку. — Мы встречались?

— Нас объединяет общая кирпичная стена, — пошутил Бакл, а затем добавил: — И общий интерес к человеку по имени Джек Мэггс.

У Генри Фиппса перехватило дыхание.

— Он ваш друг? — наконец вымолвил он и медленно опустился в кожаное кресло. — Он послал вас сюда? — У Генри громко стучало сердце — разом нахлынули все сомнения его беспокойной жизни. Частота его пульса была такой же, как в тот день, когда он стоял перед дверью приюта миссис Гаммерсон.

— Нет, — успокоил его Бакл, тоже сев, скорее пристроившись из-за своих коротких ног на самый краешек кресла. — Думаю, он был бы взбешен, увидев меня здесь. Хотя, — Бакл деликатно умолк, но порозовевшие щеки выдавали его нетерпеливое волнение, — хотя мне кажется, что вам тоже не понравилось бы, если на моем месте сейчас сидел мистер Мэггс.

Генри Фиппс настолько был убежден, что мистер Бакл был послан к нему Джеком Мэггсом, что ему потребовалось какое-то время понять: это не так, его гость действительно знает Джека Мэггса, но пришел к нему отнюдь не для того, чтобы защищать интересы последнего. Но за время, понадобившееся Генри Фиппсу, чтобы прийти в себя, его сорочка стала мокрой от пота, он несколько раз нервно пригладил рукой свои светлые волосы и столько же раз вытер носовым платком ладони. Только потом он попытался привести в порядок свои хаотические чувства и мысли.

— Позвольте задать вам вопрос.

— Нет, — возразил Бакл, — это вы позвольте мне задать вам вопрос.

Генри Фиппс растерянно заморгал.

— Хорошо, — согласился он, удивившись грубости своего визитера. — Если вам так хочется.

— Что вы предприняли, чтобы обеспечить безопасность своего имущества?

— Сэр! — вскочил с кресла Генри Фиппс. — Это уже нахальство! — Он зашагал по комнате, не понимая, что происходит.

— Сядьте! — приказал ему Бакл. — И перестаньте маячить перед глазами.

Генри Фиппс вовсе не желал слушаться этого типа, но все же остановился.

— Ваш дом не принадлежит вам, — уверенно сказал Перси Бакл. — Это собственность Джека Мэггса. Я сегодня утром снова справился о документах на право собственности на этот дом и, насколько мне известно, он все еще на его имя.

Генри Фиппс никогда не спрашивал об этом, но теперь, услышав подобную информацию, он не на шутку испугался. Значит, и дом у него отнимут.

— Если мистера Мэггса арестуют, знаете, что будет с этой недвижимостью?

— Нет, — признался Генри Фиппс и сел на стул.

— Ее отнесут к contredis[19], — невнятно пробормотал мистер Бакл, чтобы скрыть свое плохое знание латыни. — Дом у него заберут, как у мошенника, и продадут на аукционе по велению короля или, возможно, у нас уже будет королева[20]. Разве вы об этом не знали?

— Вы уверены в этом?

— Это вы ни в чем не уверены, — сказал Бакл. — Но теперь вы все знаете, и я полагаю, примете меры, которые в ваших силах, чтобы его не арестовали.

— А он был арестован?

— Нет, и вы не должны хотеть этого, как не хочу и я по причинам, которые вам не обязательно знать. Но с другой стороны, сэр, я вижу, что вам не хочется играть ту роль, о которой он писал вам. Не хочется сидеть у его камина, лакомиться пирожными и попивать коричневый эль.

Генри Фиппса непроизвольно проняла дрожь.

— Вы же знаете, как он привязан к вам?

Генри Фиппс как-то обмяк на своем стуле. В эту минуту он понял, что его привольной жизни вскоре придет конец. Он знал, что наступит это время, знал с того момента шестнадцать лет назад, когда Виктор Литлхэйс, его любимый учитель и наставник, спас его от приюта. Сейчас его привилегированное положение арендатора кончилось, и он должен покинуть дом, серебряную посуду, ковры и картины. Он должен стать солдатом.

— Я представляю, — продолжал рассуждать этот ненавистный карлик, — что где-то есть «последняя воля» и завещание.

— Как я понимаю, я его наследник.

— Что ж, — сказал Бакл, — тогда не все новости плохие. — Он взял чашку с чаем, стоявшую перед Фиппсом, хотя чай, должно быть, уже остыл, быстро бросил в нее сахар и с удовольствием выпил. — Не все так уж плохо.

Генри Фиппс посмотрел в оживленно блестевшие глаза гостя и почувствовал себя ужасно неловко.

— Могу я спросить вас, мистер Бакл, чем вас заинтересовал мистер Мэггс?

— Это сердечные дела, сэр.

— Джек Мэггс — ваш соперник? — удивленно спросил Фиппс.

— Да.

— Вы не станете печалиться о нем, мистер Бакл?

— Он обманул мое доверие, что очень глупо с его стороны. — Мистер Бакл посмотрел Генри Фиппсу прямо в глаза, и тот почувствовал себя буквально пригвожденным этим взглядом. — Я немало встречаю таких людей, как Мэггс, сэр. Одни жалеют меня, другие смеются надо мной. Я не обращаю на это внимания, я понимаю: у каждого свое мнение. Но от жалости до оскорбления, как я убедился, всего один шаг. А я не позволю, чтобы меня оскорбляли, сэр, никому не позволю. А если меня унижают в моем собственном доме, что ж, такой человек заслуживает наказания.

— Вот как! — воскликнул Генри Фиппс, подняв брови.

— Так что будьте осторожны, сэр. Вы слышите меня?

Молодой человек понял, что сейчас перед ним не тот человек, каким он ему показался с первого взгляда.

— Да, — ответил он. — Я слышу вас.

— Джек Мэггс отправился в Глостер, не предупредив меня, но я об этом узнал. Он поехал туда, чтобы найти вас. Я не знаю, черт побери, где он заночует в Глостере. Но, сэр, я знаю то тайное место в Лондоне, где он может преклонить голову. И это уже касается вас.

— Что, по-вашему, я должен делать, получив такую информацию?

— Что ж! — воскликнул мистер Бакл, бодро встав с кресла. — Оставляю вам решать, сэр. Это не мое дело, но верю, что оно ваше, ибо дом, в котором он спит, мог бы легко стать вашим домом.

С этими словами он взял в руки свою бобровую шапку и любовно погладил ее.

Генри Фиппс еще раз пожал ему руку, и когда мистер Бакл покинул клуб, снова сел в кресло, чувствуя холод и дрожь одиночества.

Глава 73

Услышав из уст Тобиаса Отса имя Софины, Джек Мэггс горько задумался над тем, сколько же секретов у него украдено, и от этого пришел в невероятное волнение.

Сон покинул его, он пытался понять, что же они с ним сделали, и им снова овладело знакомое чувство страха. По мере того как лодку потихоньку сносило течением с песчаной мели, это чувство становилось все острее. Он интуитивно выхватил из кармана пальто портрет сына и прижал его к себе обеими руками. Он стоял в лодке, согнувшись, прижимая к себе знакомый образ, как случалось с ним уже раньше и не одну ночь. Он чувствовал, что делает сейчас с его лицом Призрак, как стягиваются в жгут мускулы его тела. Демон был внутри него и он представлял себе полуулыбку на его аристократическом лице.

Мэггс так и не мог понять, что с ним творится и почему это происходит. Он обреченно покачивался взад и вперед и в своем упрямом одиночестве ждал рассвета.

Когда наконец забрезжило и сквозь пелену тумана пробился лучик желтого света, он увидел, что их лодку прибило к берегу бухты. Его компаньон все еще спал, уткнувшись головой в согнутые колени. Мэггс наклонился над ним. Поначалу казалось, что он хочет разбудить его, но на самом деле он решил осуществить свой обдуманный ночью план. Чуть приподнявшись на скамье, Мэггс повернулся к Тобиасу, с недоброй улыбкой сунул свою трехпалую руку в его карман и медленно и осторожно вытянул из него тетрадь. Когда она полностью оказалась в его руках, он снова сел, осторожно положив вымокшую драгоценность себе на колени. Теперь он нашел то, что принадлежало ему.

Страницы тетради были мокрыми, а чернила в некоторых местах размыты, но Мэггс начал читать с самого начала, и вскоре на третьей странице он был вознагражден: «М. — не сошел с ума», прочитал он.

Его густые брови опустились еще ниже на глаза.

«М. не сошел с ума только потому, что не утратил глубокой веры: какой бы вердикт ни зачитал ему судья Денман, он все равно хоть один раз еще ступит на зеленую землю дорогой ему родины, Англии.»

Ему показалось, будто волосы у него на затылке зашевелились.

Такое чувство было ему уже знакомо — это был холод страха, ассоциировавшийся с неким «треугольником». Он знал, что его жизнь и смерть не принадлежат ему. Лоб его прорезали глубокие морщины. Он перевернул страницу.

«Джек Мэггс — преступник, отважившийся после ссылки вернуться домой. За накопленные огромные деньги он покупает особняк, в котором во время пожара сгорает заживо.»

Еще перевернув страницу, Мэггс прочел заглавие: «Глава 1». Перед ним и ниже — знаки креста. Все последующие страницы были решительной рукой перечеркнуты крест-накрест.

Глава 74

Глава первая

«Был гнетуще мрачный январский день 1818 года, и желтый туман, низко лежавший утром на земле, к полудню на короткое мгновение поднялся и, открыв печальную картину нагромождения камней и булыжника, снова опустился саваном на стены Ньюгейтской тюрьмы.

Ее стены были из голубого уэльского камня, который так нелегко поддавался кирке каменщика. Однако казалось, что туман, в силу своего постоянного присутствия, медленно, но верно проникал в темное нечеловеческое сердце камня.

В этом году в тюрьме Ньюгейт было особенно много женщин. Их собрали со всех Британских островов: мелкие воровки, убийцы и другие представительницы преступного мира переполняли это мрачное здание на Ньюгейт-стрит. Здесь в тесной камере на втором этаже тюрьмы восемь заключенных женщин ждали, когда Его величество Закон соизволит остановить свое усталое око на каждой из них.

В углу лежал добротный соломенный тюфяк, но им уже завладела толстоногая женщина, о которой говорили, что она обворовывала и убивала приезжих на заставе в Байсуотер[21]. Остальные женщины — одна из них с младенцем на руках — довольствовались той соломой, что высыпалась из тюфяка во время драки за него. Сокамерницы между собой не разговаривали, но когда тюремщик выкрикнул в глазок камеры имя Софины Смит, они переглянулись.

Та из женщин, которая сидела, прижавшись щекой к стене, поднялась, и тогда все увидели на ее лице кровавый след от четырех глубоких царапин. Видимо, боль от них заставила ее искать облегчения в том холоде, которым веяло от тюремных стен. Когда дверь камеры отворилась, заключенная вышла, и ее, закованную в цепи, увели тюремщики.

Софина Смит была очень красивой молодой женщиной, с удивительно белой кожей, черными как смоль кудрявыми волосами, обрамлявшими лицо; она держалась прямо, и, несмотря на худощавость, ее фигура не потеряла женственности. Именно ее красота настолько оскорбила толстоногую служанку, что она расцарапала ей лицо.

Выйдя из боковой двери тюрьмы, молодая женщина, щурясь от яркого света, прошла в другую дверь. Так она превратилась из задержанной в обвиняемую, ибо вошла в зал суда Олд Бейли[22].

Вначале ее привели в темную и грязную комнату, еле освещенную лампой с закопченным стеклом. Здесь в обществе других таких же женщин в кандалах она прождала не менее часа. Наконец ее вызвали в зал суда, где она предстала перед судьей.

В это утро в суде заслушивалось немало дел: мать попыталась утопить своего ребенка, жена раскаленной докрасна кочергой выжгла мужу глаз, и именно это обвинение вдруг осложнило дальнейшие слушания в суде.

Софина Смит, как было заявлено, использовала молоток и стамеску для того, чтобы взломать дверь в доме на Фрит-стрит в Сохо, принадлежащем Гилберту Ганну, стряпчему, и похитила серебряное блюдо стоимостью сто пятьдесят фунтов.

Этой суммы оказалось достаточно, чтобы трижды приговорить ее к повешению.

— Итак, — сказал судья, — признаете ли вы себя виновной в предъявленном вам обвинении? — Судья казался кротким человеком, несмотря на недобрые складки по углам рта, и простой обыватель принял бы его за судью в любительских матчах в крикет, только накинувшего на плечи судейскую мантию, а не спортивный свитер. Когда на его вопрос не последовало ответа, он воспринял это милостиво и снова повторил его, но тон его уже вызвал усмешку секретаря суда, ведущего протокол слушаний.

Попытки заставить молодую женщину заговорить не имели успеха. Ее взгляд был устремлен на высокое с панельной обшивкой судейское место, а ее красивое лицо исказила хмурая гримаса упорства.

Когда судья спросил ее о ране на лице, она повернулась так, чтобы он не видел ее исцарапанную щеку.

После еще одного или двух заданных им вопросов, судья, потеряв терпение, громко хлопнул ладонью по столу. Заключенная вздрогнула.

Все присутствующие в судебном зале заметили ее испуг. Наконец с глазами, блестевшими от слез, она что-то почти шепотом ответила судье.

— Повторите. Я не слышу вас.

Молодая женщина, повысив голос, сказала, что нет смысла допрашивать ее, потому что она воровка.

— Вы хотите сказать, что вы воровка по своей природе или стали ею в этом конкретном случае? Если вы родились воровкой, то это не предмет разбора в суде. Но если вы виноваты в том, что вам предъявлено сейчас, то должны признать себя виновной или же заявить о своей невиновности. Какое вы желаете сделать заявление?

На скамьях в зале суда было около сорока или пятидесяти человек и каждый из них понимал, что эта красивая молодая женщина может быть повешена за неуважение к суду. Поэтому ее упорное молчание произвело на всех сильное впечатление: не меньше, если не больше, оно взволновало некоего молодого человека, который с самого начала слушания проявлял явную нервозность и странное нетерпение. Это был высокий юноша, одетый с дешевым шиком, с зеленой косынкой на шее и в ярко-красном жилете. Его одежда и довольно воинственное выражение лица говорили о том, что он готов на все и намерен идти до конца. Он был коротко острижен и тщательно выбрит, и, казалось, ничто на его лице не могло бы скрыть его подлинные эмоции и беспокойный гнев в глазах. Однако даже если бы он попробовал скрыть свое лицо под кожаным капюшоном, то все равно обратил бы на себя внимание, потому что беспокойно ерзал на своем месте: то наклонялся вперед, то откидывался назад, а когда наконец молодая женщина еле слышно прошептала, что считает себя виновной, он вскочил и выкрикнул, что она не виновата.

Констебли кинулись к нарушителю, сбив на своем пути какого-то мальчугана. Нарушитель был ширококост и высок, но он ловко перепрыгнул со своей скамьи в зале на заднюю, угодив одной ногой на нее, а другой на ноги священника, и крикнул судье, что это он, Джек Мэггс, совершил эту кражу.

Но его тут же окружили и заставили сойти со скамьи на пол. Юноша, полный гнева и отчаяния, дрожал, как конь, остановленный на бегу.

— Приведите-ка этого хулигана сюда, — приказал судья.

Трое полицейских, все ниже ростом, чем их пленник, подвели его к судье, и тот немедленно объявил, что Джек Мэггс обвиняется в неуважении к суду, а затем без передачи его другим судейским авторитетам, сам начал допрос.

— Вы знаете эту женщину? — спросил он, и хотя молодой человек еще не успел ответить, все в судебном зале поняли, каким будет этот ответ, ибо юноша свистящим шепотом что-то успел сказать молодой женщине, которая, однако, отрицательно замотала головой.

— Она жена моего брата.

— Вот как, — промолвил судья. — Вы, оказывается, умеете говорить. Молчание, следовательно, не ваша фамильная черта, не так ли?

— Да, я могу говорить, — подтвердил юноша. — Я тоже был в том доме в Сохо и могу сказать вам, ваша честь, что эта молодая женщина ни в чем не повинна. Ее муж, Том Ингланд, взломал замок.

— А вы, полагаю, были невинным свидетелем всего этого?

— Как я мог им быть? Именно я упаковывал краденое серебро.

— Очень хорошо, — сказал судья, — тогда я попрошу вас принять присягу, как свидетеля.

В этот момент допрашиваемая, покачиваясь из стороны в сторону, зарыдала громко и безутешно. Она продолжала плакать, когда ее уводили со скамьи подсудимых и усаживали в первом ряду под охрану двух полицейских. Юноша, который все еще не мог унять дрожь, выпрямился и, как положено свидетелю, назвал свое имя, адрес, а также дал клятву на Библии говорить только правду. Ухватившись за край свидетельской кафедры, он обвел глазами судебный зал. Бледный и потрясенный собственным поведением, он утратил всю свою воинственность.

— Вы зашли в этот дом на Фрит-стрит, мистер Мэггс?

— Да, зашел.

— Вы видели, как вынимали из шкафа серебряную посуду?

— Да, видел.

— Кто взял ее?

— Я.

— Вам кто-то помогал?

— Только взломали замок. Это сделал он, Том Ингланд, плотник с Поттери-лейн в Нотинг-Хилле.

Клерк что-то шепнул судье на ухо.

— Пожалуйста, объясните суду, — раздраженно сказал судья, — почему тот, кто взломал дверь, сам же донес об этом в полицию.

— Черт бы его взял, проклятого! — вскричал свидетель, хотя было неясно, кого он имеет в виду.

— Не кричите! — грозно прикрикнул на него судья.

— Интересы Тома изменились.

— Я вас не понимаю. Кто этот Том? Какое отношение это имеет к вопросу, который я вам задал?

— Том Ингланд. Он положил глаз на другую.

— Джек Мэггс, отвечайте суду ясно и понятно.

— У него появилась другая.

— Вы хотите сказать, другая женщина?

— Ему надоела Софина. Он хотел избавиться от нее, а она не могла покинуть его, и тогда он перегнул палку.

— Перегнул палку?

— Устроил ловушку, ваша честь. Он впустил ее в дом и тут же уведомил полицию, сэр. Он хочет освободиться от нее.

— А вы все равно вошли в дом и украли серебро?

— Да, сэр.

— Вы знаете, что за это вам грозит повешение, Джек Мэггс?

— Мне все равно.

— Все равно?

— Это всего одна минута.

— Вы клялись на Библии, Джек Мэггс. Вам все равно, что будет с вами, когда вы предстанете перед Господом? Вечность это не одна минута.

Молодой человек был тверд и непоколебим, как брусчатка на улицах, где он вырос, но не настолько, чтобы в данном случае отмолчаться.

— Сэр, клянусь Богом, что говорю правду.

— Вы думаете, что этот суд, — заметил судья, — уличная ярмарка, где вы можете показать нам свою озлобленность и распущенность? Вы вообразили, что смеете кричать на меня и лгать при мне, бравируя своим воровством; всем, кто слышал ваше признание, ясно, что вы и эта молодая женщина были партнерами в преступлении. Вам, Софина Смит, не повезло, вас поймали. У вас же, сэр, столько наглости, что вы вообразили, будто способны помешать свершиться правосудию. Поэтому вы будете взяты под стражу прямо здесь же. Против вас выдвигается обвинение в лжесвидетельстве и краже.

— Я говорю вам правду.

— Значит, вы признаетесь перед всеми свидетелями, что украли серебро из дома мистера Ганна на Фрит-стрит? Но с этим мы разберемся в другое время. Теперь же, — сказал судья, — заключенная, встаньте!

Так в туманный полдень в среду, когда дети катали обручи по аллеям Сент-Джеймс-парка, а их няньки флиртовали с солдатами, молодая женщина по имени Софина Смит была приговорена к смертной казни через повешение, а тот, кто пытался спасти ее, плакал, не скрывая этого, в здании суда».

Глава 75

Джек Мэггс сидел на скамье плоскодонки, некогда принадлежавшей начальнику шлюзов, держа на коленях чужую записную книжку. Из его сгорбленного большого тела доносились странные звуки, похожие на те, которые, если бы мы могли себе это представить, издавало раненое животное, например, еж или крот.

Джек Мэггс плакал. Он сжал свое тело в твердый ком, сжал и свой желудок. Он сидел, покачиваясь. Но вдруг ему почудился с берега звук, похожий на скрип колес, и как будто совсем близко. Мэггс перестал плакать. Теперь он сидел, настороженно выпрямившись и впившись красными от слез глазами в мокрую мглу. Но все, что он разглядел на берегу, были лишь силуэты нескольких прибрежных ив. Когда же послышался звон цепи, Мэггс потянулся к ножу, спрятанному в ботинке. Вынув его и держа в руке, он затем, словно принюхиваясь своим ястребиным носом, попытался определить движение невидимой повозки.

Телега на берегу (если это была телега) двигалась медленно, но даже если Мэггс совсем не слышал ее, он не стал бы торопиться прятать свое оружие. Он даже направил его крючковатое острие на спящего владельца записной книжки.

Тобиас Отс продолжал спать, уткнувшись лбом в согнутые колени. Джек Мэггс махнул ножом над головой спящего, а затем, поразмыслив, взял нож в зубы, встал коленями на скамью и, даже не сняв громоздкое пальто-крылатку, опустился в воды Северна. Река в этой части была неглубокой, около трех футов, не больше, так что он свободно мог повернуть лодку так, чтобы спящий писатель оказался к нему спиной. Мэггс, держа нож в правой руке, левой обхватил Тобиаса.

— Вы — вор, — тихо промолвил он. — Проклятый мелкий воришка.

Тобиас проснулся и, пытаясь высвободиться, забил ногами по воде на днище лодки, но, почувствовав у горла лезвие ножа, притих. Он лежал тихо, не двигаясь, как лиса в капкане, глядя во мглу своими переменчивыми глазами.

— Не убивайте меня, Джек.

— Заткнитесь!

— Вы зарежете меня?

Пальто Мэггса вздулось вокруг него пузырем и плавало, похожее на щупальца огромного австралийского кальмара.

— Я даже не знаю, когда, черт побери, начать вас резать. — Он рывком повернул лодку, и ее испуганный пассажир теперь смотрел ему прямо в лицо. — Почему бы мне не сделать этого сейчас?

Тобиас Отс бросил быстрый взгляд в сторону берега. Если у него были какие-то мысли о бегстве, то теперь он оставил их. Он остался в этой лодке, как в ловушке, и должен ждать, что будет дальше.

— Вы украли у меня Софину, ублюдок!

Тобиас полез в карман, но не обнаружил в нем своей записной книжки.

— Нет, нет. Ее не могли украсть…

— Вы очень ловко обдумали свое воровство, не так ли, Тоби?

— Вы прочитали мои записи, Джек? Прочитали эту главу, не так ли?

— О, неужели вы написали целую главу? Мое имя упоминается в ней?

— Она в память того, что произошло. Ваша Софина будет жить вечно.

— Не смейте произносить ее имя!

— Я написал его, Джек, как вырезал бы его резчик по камню на надгробии, чтобы ее имя жило в веках. Во всей империи, Джек, лучшего резчика вам не сыскать.

Джек Мэггс ничего не ответил, но его возбужденность несколько уменьшилась, что придало храбрости писателю, и он продолжил:

— Но ваша мучительная жизнь…

— Вы вознамерились убить меня. Я знаю это. Вот что для вас значит слово «мучительная». Сжечь меня заживо?

— Не вас, Джек, а персонаж с вашим именем. Рано или поздно это имя я изменю.

— Вы для меня тоже персонаж, Тоби?

— Очень смешно, Джек.

— Смешно? У меня тоже нет причин убивать вас, Тоби.

— Кроме той, что я человек.

— Вы когда-нибудь видели, как бьют человека плетью, Тоби? Видели ли вы его спину после того, как по его солдатской рубахе прошлись плетью?

— Было бы неразумно с вашей стороны убивать меня, Джек. Только не сейчас.

— Я неразумный человек, Тоби. Я хулиган, который нажил десять тысяч фунтов на грязной глине. У меня огромный дом в Сиднее и одна из его улиц носит мое имя, во всяком случае носила, когда я уезжал. У меня карета с двумя выездными лакеями. Я — мистер Джек Мэггс, эсквайр. И все это я оставил, чтобы теперь найти здесь свой конец. Вы обманули меня, Тоби, так, как никто еще не обманывал.

И он начал снова медленно разворачивать лодку так, чтобы еще раз дотянуться до горла писателя, а тот неотрывно глядел в меняющиеся глаза Мэггса.

— Пощадите меня, — наконец взмолился он.

— Почему я должен вас пощадить? — ответил Мэггс.

— Простите меня, Джек, я знаю, где ваш сын. Я знал это, когда мы покидали Лондон.

Наступила долгая пауза. Потом Мэггс воскликнул:

— Оказывается, вы храбрый парень, Тоби!

— Я ничтожество, Джек.

— Тогда, ради всех святых, зачем вы потащили меня сюда?

— Деньги.

— Ну и умник, нечего сказать! Значит, таков был ваш план? Неужели в вашу большую умную голову не пришла мысль о том, что я заплатил бы вам вдвое больше, если бы в Лондоне вы отвели меня к моему сыну? Где он?

— Я устрою вашу встречу.

— Он все это время был в Лондоне?

— Кажется, да. Я получал сведения от вашего коллеги лакея. Его ужасно мучил этот секрет, он просто не знал, что ему делать.

— Почему мучил? Почему он мне не сказал?

— Это было перед нашим отъездом. Оттого что я был в отчаянии, я тоже скрыл все от вас.

— Отчего вы были в отчаянии? Что заставило вас поступить так жестоко?

— Я говорил вам о ситуации, в какой я оказался.

— Сестра вашей жены? Вы это серьезно говорите? Вы, который описывает историю смерти Мэггса, не знаете, как помочь девушке в ее беде? Отвезите меня к моему сыну, а я дам вам нужные пилюли.

— А мои пятьдесят фунтов?

— К черту вас с вашими пятьюдесятью фунтами! Я дам вам то, что вам нужно, и это больше, чем вы заслуживаете. По пути обратно в Лондон мы сделаем остановку и зайдем за лекарством. Но позвольте предупредить вас, если вы не найдете моего сына, то вам конец! Вы согласны на такую сделку? Вы ставите на карту свою жизнь.

— Согласен.

— Отлично. Дайте мне вашу записную книжку.

— Она у вас, мне кажется.

— Да, она на скамье, рядом с вами.

Тоби взял книжку.

— Дайте ее мне.

Тоби повиновался и протянул ему книжку.

— Отныне я навсегда запрещаю вам писать имя Софины Смит. Вы понимаете меня?

— Да.

— У вас с собой ваши магнитные диски?

— Нет.

— Вы больше не будете пользоваться ими. Вы не будете упоминать мое имя в вашей книге, а также не будете упоминать про Призрака.

— Да.

Джек размахнулся и бросил записную книжку писателя в воды Северна. Пока она не скрылась в тумане, ее раскрывшиеся страницы напоминали крылья.

В это мгновение на берегу раздался громкий звук горна почтового дилижанса, стук копыт и грохот колес.

Тобиас посмотрел на Мэггса, лицо его побелело от страха.

— Дилижанс, — сказал Мэггс.

— Дилижанс?

— Ни с места!

Но Тобиас уже успел выпрыгнуть из лодки и стоял по пояс в воде. Пока Мэггс освободился от лодки, писатель уже кое-как выбрался на берег и устремился к дороге, увязая в песке.

Глава 76

Если бы Тобиас не угодил ногой в щель между камнями и не вывихнул себе ногу, он успел бы добраться до деревушки Ньюхэм еще до того, как Мэггс настиг его.

Но он повредил ногу. Поэтому его легко было догнать, сбить с ног и прижать к земле лицом вниз в зарослях цветущих колокольчиков. Он лежал бездыханный, покалеченный и раздавленный под тяжестью навалившегося на него каторжника. Они слышали, как по дороге всего в шести футах от них ехала телега с сеном.

Рядом с телегой шагали двое молодых парней в красных рабочих блузах. У одного из них за плечами был шест или дубина с железным наконечником. Другой парень был не вооружен, он шел походкой свободного фермера средней руки, который, Тоби не сомневался, не задумываясь, заступился бы за честного незнакомца. Но одно воспоминание заставило писателя, как и героя его романа «Майкл Адамс», не подать голоса.

Он проводил глазами своих возможных освободителей, не переставая проклинать себя за трусость. Таким его сделала память о порезанном горле, ужасных хрипах и смертельном бульканье льющейся крови, да еще сознание, что и с его жизнью можно так же легко покончить, как проделать дырку в бочонке.

Когда телега проехала, Мэггс с ножом в руке присел около него на корточки.

— Перевернитесь, — мрачно велел он Тобиасу. Тоби перевернулся на спину и стал испуганно следить краем глаза, как его захватчик отрезает от своего вещевого мешка кусок шнура.

— Что вы делаете, Джек?

— Наручники для ваших рук.

— Я только хотел остановить дилижанс.

Мэггс приблизил лезвие ножа к голой шее своей жертвы, и Тобиас, отшатнувшись, опять уронил голову в заросли колокольчиков.

— Положите свои идиотские руки за голову.

Тоби подчинился, но, почувствовав чужие пальцы на поясе брюк, тут же опустил их, защищая самую интимную часть своего тела.

— Пожалуйста, Джек… Нет, нет!

Вместо ответа он получил острый укол в большой палец и вскрикнул от боли. Австралиец уже расстегивал пуговицу на поясе брюк, а затем его ужасные руки добрались и до ширинки. Оцепенев от ужаса, Тоби глазами, полными слез, смотрел на него и на верхушки деревьев. Он чувствовал, как убийца уже принялся пороть его брюки.

— А теперь суньте руки в карманы.

Тоби представил себе ждущие его ужасные последствия, однако, когда он ответил, голос его был ровным.

— Вы хотите увидеть сына, — сказал он. — Было бы разумным понять, что моя помощь — ваш единственный шанс.

— Суньте руки в карманы, Тоби.

Тобиас подчинился и, медленно сунув руки в карманы, обнаружил, что дна у карманов нет, они обрезаны.

— Не двигайтесь, — далее скомандовал Мэггс, затем тоже сунул свою руку в правый карман Тобиаса и быстро обвязал кисть его правой руки шнуром. Потом он то же проделал с левой рукой своего пленника.

— Не натягивайте шнур, — приказал Мэггс.

Но Тобиас не послушался и, потянув руки в стороны, почувствовал, что его кисти связаны между собой, как наручниками.

— Не натягивайте шнур, если не хотите, чтобы вам стало еще хуже.

Затем Мэггс, зажав нож в зубах, сам застегнул писателю брюки и помог ему встать на ноги.

Тоби, взглянув на лицо бандита, увидел, что тот, несмотря на нож в зубах, широко улыбался. А вынув изо рта эту помеху, Мэггс откровенно расхохотался.

— Посмотрели бы вы на себя. А ведь вы думали, что я отрежу вам кое-что.

Тоби стоял со связанными руками в карманах и понимал, какую жалкую и печальную картину он собой представляет.

— А теперь, — сказал Мэггс, — пересчитайте свою мелочь в карманах, Тоби, и убедитесь, что у вас есть ваш пенни с двумя фартингами в придачу. — Сказав это, он обнял Тоби за плечи и прижал его голову к своей груди, заставив вдохнуть в себя то, что навсегда останется для Тоби «запахом каторжника», запахом холодного соленого пота. — Пойдемте, ваша светлость, — ободряюще промолвил Джек Мэггс, — вы подсчитаете свои капиталы по дороге в Лондон.

И двое мужчин зашагали по цветущему лугу к дороге. Высокий и крепкий из них продолжал смеяться, а тот, кто был пониже ростом, с покрасневшим от конфуза лицом, был мрачен и угрюм. Он шел, глубоко засунув руки в карманы брюк, навстречу тому, чего так хотелось избежать.

Глава 77

Когда в Глостере ее плененному мужу помогали сесть в дилижанс, в Лондоне Мери Отс уже спустилась в гостиную и, к своему великому неудовольствию, увидела в ней Лиззи, которая обычно любила понежиться в постели и вставала только к завтраку. Однако сейчас она сидела у окна, сложив руки на животе, словно жена капитана, ждущая мужа из дальнего плавания.

— Этот мальчишка из лавки Джонсов дождется, что его переедут, — сказала Лиззи.

Мери воздержалась от комментариев. Она опустилась на низкий стул, на котором любила кормить грудью ребенка.

— Он перебегает через дорогу за своим обручем, невзирая на экипажи. Так и под копыта лошади попасть можно.

— Лиззи, ты ждешь возвращения Тобиаса?

Свет из окна не падал на лицо ее сестры, оно было в тени, но Мери уловила некую фальшивость в голосе Лиззи, когда та воскликнула:

— Он приезжает сегодня, Мери?

Мери не сочла нужным ответить.

— Сегодня, не так ли? — повторила вопрос Лиззи. Эта неискренность сестры была столь отвратительна Мери, что она не смогла больше притворяться.

— Ты знаешь столько же, сколько и я, Лиззи.

— Нет, я думаю, что ты знаешь больше, Мери. Посмотри, как ты оделась.

Мери тоже заметила, как была одета Лиззи в это утро: на ней было ярко-голубое поплиновое платье и лучшая шаль на плечах.

— Думаю, ты получила от него весточку, — неосторожно настаивала Лиззи. — Потому что надела свое бархатное платье.

Предположение, что она надела свое лучшее платье, дабы понравиться мужу, настолько оскорбило Мери, что ей понадобилось какое-то время, прежде чем она смогла спокойно ответить:

— Видимо, Лиззи, это ты что-то узнала от моего мужа.

— О, Мери, какие странные вещи ты говоришь!

— Не более странные, чем ты, — мрачно изрекла Мери.

Она расстелила на коленях белую салфетку и положила на нее ребенка, а затем, отняв его от одной груди и ласково похлопав по спинке, приложила к другой.

— Мери, ты сердишься на меня?

— Нет, дорогая.

— На что ты так странно намекала? Разве я опять сказала какую-нибудь глупость? Да, я часто болтаю всякую всячину. Я действительно должна перестать читать романы. Из-за них мне снятся странные вещи.

— Я ничего особенного не имела в виду, — сказала Мери, однако разговоры Лиззи об усыновлении младенца остались в ее памяти, словно выжженные огнем. Если бы Лиззи беспрестанно не говорила ей об этом, возможно, Мери никогда бы не обратила внимания, в какой позе теперь любила сидеть ее сестра, удовлетворенно складывая руки на животе, и насколько лиф платья Лиззи стал ей тесен в груди. Эти два симптома буквально грызли ее, а поведение сестры все больше подтверждало, какого характера было ее недомогание.

Мери казалось, будто в доме кто-то умер, но смерти не было, лишь ужасная тревога поселилась в ее душе, однако о ней она никому не могла сказать. Если это была ненависть, то она проявлялась у Мери зудящей сыпью на спине, если она плакала, то это заканчивалось волдырями на губах.

Во многом туповатая Мери, однако, никому ничего не поведала. Что ей делать, она еще не знала.

Вот уже скоро неделя, как она носит в кармане объявление из газеты. Когда она вырезала его своими швейными ножницами, то еще не отдавала себе отчета в том, к чему это может ее привести. В это утро она надела свое лучшее платье, чтобы тот, с кем ей придется увидеться, знал, что, несмотря на все эти обстоятельства, он имеет дело с порядочной женщиной. Закончив кормить маленького Джона, Мери застегнула лиф платья и направилась к двери.

— Ты вернешься и посидишь со мной, Мери?

— Нет, дорогая. У меня неотложное дело.

— Если ты не возражаешь, я еще останусь здесь и почитаю.

— Конечно, дорогая.

Мери отнесла Джона миссис Джонс и без всяких объяснений, почему она так оделась и куда отправляется, покинула дом.

Она могла бы нанять экипаж — что, не задумываясь, сделал бы ее муж, — однако Мери Отс, помня о денежных затруднениях своего мужа, решила пройтись пешком.

Она была родом из предместья Амершам в Букингемшире. Ее семья переехала в Лондон лишь за год до замужества Мери. Опираясь на руку мужа, она побывала в Лондоне в двух столь разных местах, как Лаймхауз[23] и Гилд-холл[24], но потом, не имея больше такого сопровождения, была вполне счастлива оставаться в пределах собственного дома. Поэтому найти дорогу на Сесил-стрит оказалось для нее не такой уж простой задачей. Пока она дошла до Холборна, ей пришлось трижды справиться о дороге у владельцев местных лавок.

День был солнечный и теплый, даже слишком теплый для ее тяжелого бархатного платья, к тому же она очень быстро шла. Во всяком случае эта полнотелая молодая женщина покраснела и запыхалась, когда дошла наконец до Хаймаркета, где позволила себе потратить пенни на стакан холодной воды в одной из кофеен.

Отсюда до Сесил-стрит было не более двухсот ярдов, но Мери пришлось дважды останавливаться, чтобы спросить дорогу, пока она наконец не обогнула тот самый угол, который до нее обогнул Джек Мэггс и где потом стоял в свой первый вечер возвращения в Лондон. С этого места их дороги настолько сплелись, что она должна была бы попасть своим крепким маленьким каблучком в следы, оставленные на тротуаре тяжелыми башмаками Джека Мэггса. Что касается успеха при достижении своей цели, то оказалось, что Мэри больше повезло, чем ее предшественнику, ибо она не только прошла в калитку дома № 4 на Сесил-стрит, но и постучала бронзовым молоточком в дверь.

На ее стук последовал немедленный ответ, и Мери даже смутилась, оказавшись перед явно респектабельной и доброжелательной особой.

— Это квартира миссис Бриттен? — спросила Мери.

— Да, мэм, — вежливо ответила служанка. — Входите и, пожалуйста, садитесь и дайте отдых вашим ногам, мэм.

Молодая служанка провела Мери в небольшую комнату, полную кружевных салфеток, оборок и воланов, с обоями ядовито-яркого цвета. В ней было только одно большое окно в арке, затянутое в два слоя муслиновыми занавесками. Оно почти не пропускало дневного света, поэтому в комнате ярко горели лампы разных видов и форм и блестели зеркала в резных рамах, что делало эту маленькую комнату полной радости и уюта. В ней оказались три женщины, которые даже не подняли глаз на вошедшую Мери Отс. Это коллективное чувство стыда никак не соответствовало веселому убранству комнаты, все это лишь подчеркивало смущение, которое так хотелось скрыть.

Мери Отс села на предложенный ей стул и приняла из рук служанки чашку чая. Чай оказался очень хорошим, и Мери, не торопясь, пила его. Если она поднимала глаза, то смотрела не на женщин, а на красивый мраморный камин и стоявшую на нем странно пугающую картину, в гротескном виде изображающую кровопролитное сражение наполеоновской армии.

Не прошло и десяти минут, как Мери уже провели по коридору в маленькую скромную комнатушку, где из мебели, казалось, были лишь кожаная кушетка и простой деревянный стул с прямой спинкой. Здесь ее встретила высокая и несколько суровая пожилая женщина в накрахмаленном белом халате. У нее был крупный прямой нос и такой же решительный подбородок, взгляд ее был пронизывающим и недобрым. Голову ее украшал экстравагантно-высокий белый головной убор, напомнивший Мери тот, который она однажды видела на портрете голландской монахини.

— Чем я могу помочь вам, дорогая? — спросила она, странным жестом поднимая руки, в церкви этот жест показался бы благословением.

Мери бросило в жар, и у нее неприятно зачесалась вспотевшая спина. Она смутилась.

— Чего вы хотите от миссис Бриттен, дорогая?

Вместо ответа Мери Отс протянула ей измятый маленький листок объявления. Миссис Бриттен взяла его, и Мери, глядя как она держит его двумя пальцами, невольно вспомнила, что ее дедушка точно так же двумя пальцами давил гусениц в своем саду.

— Эти пилюли, — промолвила миссис Бриттен, указывая на рисунок в объявлении, — приготовлены по рецепту, который дал мне шведский врач. Это очень хорошие пилюли. — Голос у нее был гораздо грубее, чем внешность, что делало ее, несмотря на красивые черты, похожей на торговку рыбой. Ее руки были большими, грубыми, с распухшими суставами. — Очень хорошие пилюли, — уверенно подтвердила она. — У них лишь один недостаток.

Она вдруг подмигнула, чем только еще больше напугала Мери Отс.

— А недостаток их в том, что если вы ждете ребенка и вдруг случайно по неосторожности приняли пилюлю, то… — Миссис Бриттен смяла объявление и бросила его в мусорную корзину. — Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Думаю, что да.

— Мы с вами замужние женщины и можем быть откровенны друг с другом. В таких случаях вы потеряете своего ребенка. Теперь вы понимаете, какой у них недостаток?

— Да, понимаю.

Наступила долгая пауза. Миссис Бриттен в упор смотрела на нее. Мери отвела глаза.

— Какой у вас срок?

— Простите, я вас не поняла, — протестующе воскликнула Мери.

Не дав ей больше промолвить ни слова, миссис Бриттен неожиданно протянула руку и стала мять ее живот. Это было столь быстрым и неожиданным вмешательством в ее состояние, что Мери не нашлась, что ответить, и промолчала. Что может ответить леди на подобные действия? Мери почувствовала себя глупой гусыней и залилась краской. У нее невыносимо зудела кожа на спине.

— Вы пришли ко мне ради другой леди? — Миссис Бриттен вынула из кармана желтоватый листок бумаги. — Ничего, я здесь все написала, но главное, чтобы она ни в коем случае не принимала пилюли, если беременна.

Из другого кармана она достала небольшую белую фаянсовую баночку и вложила ее в обтянутую перчаткой руку Мери.

— Разумеется, чтобы все произошло, ей надо принимать по одной пилюле утром и вечером. Если этого не делать, то никакая опасность ей не грозит.

— Каждое утро и каждый вечер?

— Каждое утро и каждый вечер.

Мери еле удержалась, чтобы не почесать спину.

— А что касается денег…

— Пять гиней.

Мери подняла глаза и встретила безжалостный взгляд старой женщины.

— В объявлении было сказано, что три гинеи. Миссис Бриттен пожала плечами.

— Они стоят пять гиней. Хотите берите, хотите нет. Мне безразлично.

— У меня с собой не более четырех гиней, — обиделась Мери. — В объявлении говорилось о трех.

— Четыре хватит. — Миссис Бриттен протянула за деньгами свою грубую, натруженную руку; на внутренней стороне ее широкого запястья было вытатуировано имя: «Сайлас».

Две минуты спустя Мери Отс уже стояла на тротуаре. Отправившись в обратный путь по Сесил-стрит, она так и продолжала держать в руке белую баночку с пилюлями. Домой она дошла, ни разу не спросив у кого-либо дорогу.

Глава 78

Когда темные кучевые облака, пролив дождь и освежив грязный городской воздух, сгустились высоко над куполом собора Сент-Пол, Тобиас пересек Темзу. В этот майский вечер в семь часов двое мужчин, приехавших в Боро на дилижансе, теперь ехали в наемном экипаже по Лондонскому мосту. После тридцатичасового путешествия руки Тобиаса все еще были связаны и упрятаны глубоко в карманы.

Как только дилижанс доставил их в Вест-Энд, Мэггс, высунувшись в окно, стал нетерпеливо постукивать правой ногой по полу.

Тобиаса охватило беспокойство; он страшился той отравы, которую они собирались раздобыть, и своей встречи с Лиззи, не представляя себе, как уговорит ее принять зелье. Его мучили и другие дурные предчувствия, возникавшие в его смущенном мозгу; сумятица усугублялась болью в руках и переполненностью мочевого пузыря, в чем гордость не позволяла ему признаться своему приятелю.

Лондон, когда они его покидали, был солнечным, в ящиках на подоконниках цвели нарциссы. Лондон, в который они вернулись, был чертовски непривлекателен; мусор на улицах, свист кнутов, омнибусы, выходившие из них толпы пассажиров на Сент-Мартин-лейн, улицы, теряющие свои очертания под усталым сумеречным светом уходящего дня, — все это проникало в его собственные мысли и сгущалось вокруг образа его семьи, которую он чуть было не бросил.

Его мучитель, склонившись к нему, обдал его запахом дешевого бренди.

— Скоро приедем, а, парень?

— Да, конечно, — ответил Тобиас и быстро отвернулся.

— И все наши испытания будут уже позади.

— Да, да.

— Поможем мисс Лиззи в ее заботах.

Тобиас вздрогнул от сознания, как низко он пал: теперь его достоинство зависит от того, выдержит ли он подобную наглую фамильярность.

— Мы посетим Генри Фиппса завтра утром, — решительно сказал он и снова отвернулся. Он молил Бога, чтобы лакей сказал ему правду, ибо, если у Констебла на самом деле нет адреса Генри Фиппса, тогда Тобиас будет трупом.

— Это сбывшийся сон, парень. Сон старого бандита, ставший явью.

Несмотря на свои желания убить Тобиаса, Джек Мэггс всю их поездку был с ним необычайно дружелюбным, да и теперь то и дело льнул к нему. Тобиас опасался каждого его объятия. Но сейчас Мэггс всего лишь смотрел на серое небо Лондона, которое на севере все больше темнело и становилось угрожающим.

— Странные мысли порой рождаются в голове человека, не так ли? — промолвил каторжник. — Вспоминая лето в дорогой мне Англии — а я чертовски часто думал о ней, честное слово, — страдая от москитов и гнойников на теле, этих двух особенно мучивших меня неудобств, я часто представлял себе картину, как мы с Генри, покуривая трубки, проводим вместе долгие вечера. Вы никогда не мечтали о таком, Тоби?

— Бывало.

— Софина и я очень любили грозу. Вам не кажется, Тоби, что гроза похожа на Судный день?

Тобиас отодвинулся подальше в угол сиденья.

— Моя Софина всегда так думала. Послушайте, что она говорила: она считала, что все наши беды это пустяк по сравнению с могучей силой грозы.

Тоби попытался изобразить улыбку, хотя ему стало тошно от этого инфантильного философствования.

— Видите эти облака над Холборном? — продолжал его спутник. — Попробуйте разглядеть в них стариковские лица тех, кто способен заставить дрожать оконные рамы. А вон там тот, кто готов устроить вам хороший фейерверк. Но мы с вами переживем все это, вы и я. Тоби, может быть, вы навестите меня и Генри, когда забудете о боли в ваших руках. Они очень болят?

— Можно терпеть.

— Хорошо, я всегда держу свое слово, ибо мы почти на Сесил-стрит, где миссис Бриттен продает свои знаменитые пилюли. Неужели вы ни разу не видели в газетах ее рекламу? Что ж, я быстро получу эти пилюли и уверен, что вы не сбежите от меня, иначе мне придется рассказать вашей жене весьма печальную историю.

Экипаж остановился, и Джек выскочил из него. Вскоре он колотил серебряной ручкой своей трости в черную дверь.

После короткого спора с кем-то за дверью Джек был впущен в дом. Не прошло и нескольких минут, как он снова занял свое место в экипаже напротив Тобиаса, и извозчику было приказано хорошенько хлестнуть кнутом по лошадям. Когда экипаж галопом выскочил на Кросс-стрит, лицо каторжника все еще не изменило своего странного, словно застывшего выражения: вытянутые щеки и глаза, полные яростного гнева. Тобиас даже испугался, что Мэггсу было отказано в лекарстве.

— Все в порядке, Джек? — не выдержав, спросил он.

Тот быстро сунул руку в карман своего «Великого Иосифа» и вытащил маленькую белого цвета фаянсовую баночку.

Тобиас с испугом посмотрел на дрожащие руки Мэггса, но какая трагедия произошла за черной дверью, он так и не узнал. Мэггс снова спрятал баночку в карман своего пальто.

— Я не могу сегодня представить вашего сына, Джек. Вы меня понимаете?

— Но вы сделаете это завтра, Тоби?

— Да.

— В котором часу утром вы сделаете это, Тоби?

— В десять утра, — уверенно ответил Тобиас.

— А вы не могли бы до этого послать ему мои письма? Ему будет полезно прочитать их, прежде чем мы с ним начнем разбираться с нашей историей.

— Я ничего не могу сделать до десяти утра.

— Вы достаточно хорошо знаете меня, Тобиас, чтобы решиться снова врать мне, — заметил Джек Мэггс.

— Я знаю цену расплаты.

Они молчали всю дорогу до Лембс-Кондуит-стрит, и тут Тобиас понял, что Джек Мэггс намерен выйти из экипажа вместе с ним.

— Джек, мне кажется, что история с леди касается только одного меня. В таких делах не требуется посторонней помощи.

— У меня есть свое дело в вашем доме, Тоби.

— Но это личное дело, Джек. Вы должны верить мне. Я не сбегу, ручаюсь.

— Во-первых, мы должны сжечь содержимое жестяного ящика… — Джек Мэггс открыл крышку фаянсовой баночки и держал ее в руке так, чтобы было видно ее содержимое.

Прежде чем они покинули экипаж, Тобиас успел заглянуть в баночку, надеясь увидеть белые пилюли, какие легко мог себе представить, но вместо них он увидел странные и антисанитарные на вид кусочки чего-то, по цвету напоминавшего виргинский табак.

Глава 79

Генри Фиппс всегда ужасно боялся грома, боялся настолько сильно, что в те далекие дни пребывания под опекой его воспитатель построил немало хитроумных фортификаций, чтобы умерить этот страх.

Его воспитатель по имени В. П. Литлхэйс (тот самый, чье имя упоминалось в известном деле доктора Уолластона), тщательно продумал план создания башен и рвов на той четверти акра лугов, которые примыкали к их коттеджу в Грейт-Миссендене. Насколько создание этого лабиринта было ценным с педагогической точки зрения, можно было судить по тому, что Генри так и не узнал ничего полезного о природе стихий. Что же касается знаний об их магической силе или воздействии, то это оказалось и вовсе ничтожным: молния дважды попадала в ствол старого дуба, стоявшего в центре этих сооружений.

У Виктора Литлхэйса была нежная и беспокойная душа, и если говорить правду, он был весьма суеверен, когда речь шла о том, что есть молния. Несмотря на курс его лекций о Законах природы, большая часть его объяснений таких природных явлений, например, как молния, сводились к тому, что это падшие грешники, предстающие во всей своей наготе пред мстящим всевидящим Богом. Единственным утешением, которое учитель мог дать своему юному ученику, своего рода моральной колыбелью, было тепло и уют его веснушчатых рук. Но Генри Фиппс и этого вскоре лишился. В канун дня рождения, когда ему исполнялся двадцать один год, Виктор Литлхэйс внезапно и необъяснимо исчез из его жизни.

В такой же мокрый полдень, в какой Джек Мэггс вернулся в Лондон, мистер Бакл нанес свой второй визит Генри Фиппсу. На этот раз Фиппс не показался ему ни брошенным юнцом, ни человеком, боящимся грома. Он встретил бывшего торговца и его потерявшего голос адвоката, одетый в форму младшего офицера 57-го пехотного полка. Он стоял перед визитерами, выпрямившись во весь рост, заложив руки за спину, глядя на них свысока и всем своим видом выказывая раздражение и сарказм.

Когда вдалеке послышались раскаты грома, Генри Фиппс чуть сощурился, но ничем другим не выдал своих эмоций.

Мистер Бакл грома не слышал, он был целиком занят той повесткой дня, которую сам составил, и ничего вокруг себя не замечал. Даже военная форма не удивила его, и, разумеется, ему и в голову не пришло, что все это было куплено в состоянии полной паники всего три дня назад.

Мистер Бакл и мистер Мэйкпис, адвокат, уселись рядышком на честерфилдские стулья. Генри Фиппс остался стоять спиной к окну, его ноги странно подрагивали в коленях.

— Могу я спросить вас, мистер Бакл, по какому делу вы пришли?

— Я пришел, — сказал мистер Бакл, — чтобы спросить вас, какое вы приняли решение по поводу вашего благодетеля. — Он хотел бы представить мистеру Фиппсу своего спутника, но Генри Фиппс повернулся к окну и быстро задернул штору. Это несколько смутило Бакла, решившего, что ему в какой-то степени сделано замечание. — Разумеется, это не мое дело, — поспешил добавить он.

— Это верно. — Генри Фиппс зажег спичку и какое-то время занимался лампой. — Это не имеет отношения к вашим делам, однако мне кажется, что у меня уже появился новый благодетель.

— Я никому ни слова не сказал, уверяю вас.

— Нет, вы меня не так поняли. Ее Величество королева стала теперь моим благодетелем, мистер Бакл. Как вы видите, я стал солдатом.

Только теперь Бакл рассмотрел форму. Не будучи знатоком военных форм, он тем не менее смог разобраться, что полк не является престижным, а чин у Фиппса низкий.

— Нет, сэр. Так не пойдет.

Сверкнула молния. Генри Фиппс быстро сел на стул и подпер ладонью свой подбородок.

— Я не стану мальчиком, танцующим по указке преступника.

— Нет, сэр. Никак нет. Это не то, что я хотел бы для вас, сэр. Совсем наоборот. Разве вы забыли, о чем мы договаривались?

— Вы думаете, что я, будучи развращенным хорошей жизнью, пойду на все, лишь бы не потерять ее. Но я не унижусь до этого, сэр.

— И вы не должны, сэр. Не такой была моя идея. Именно для этого я привел с собой мистера Мэйкписа. Мистер Мэйкпис по моей просьбе изучил все имевшиеся прецеденты.

— Прецеденты, — соглашаясь, прошептал мистер Мэйкпис.

— Прецеденты должны произвести на вас впечатление. Еще не поздно, сэр. Вы заслуживаете большего, чем чин младшего офицера.

— Например, дело «Королевство против Форсайт», — продолжил адвокат своим напряженным шепотом.

— Что? — переспросил Генри Фиппс.

— Даже в хорошую погоду его трудно расслышать, — пояснил мистер Бакл. — Но послушать его всегда стоит.

— Дело миссис Форсайт, — невозмутимо продолжил мистер Мэйкпис, — которая убила своего сына. «Королевство против Форсайт». Этот процесс хорошо известен в Судебных Иннах[25]. У него есть явное преимущество: вы можете говорить о нем с любым человеком и без траты времени и средств ознакомиться с делом.

— Я не слышу вас.

— К сожалению, это физический недостаток мистера Мэйкписа, — вмешался Бакл, — его голосовые связки пострадали еще в детстве. Но у вас в связи с этим есть некое преимущество, сэр, — из-за этого недостатка его помощь обойдется вам дешевле.

— Я говорю о процессе «Королевство против Форсайт», — повторил мистер Мэйкпис.

— Тогда, ради Бога, говорите! — не выдержал Генри Фиппс.

Дождь усилился и громко стучал в окно. Генри Фиппс нагнулся вперед на своем стуле, обхватив себя руками.

— Королевство обвинило миссис Форсайт в убийстве собственного сына из-за права на родовой особняк. Она была изгнана из него после смерти мужа. Это была очень гордая женщина, любившая светские приемы и развлечения. Ее сын как наследник должен был поселиться в особняке, а его матери, вдове, был предоставлен коттедж на землях поместья. Ничего незаконного в этом не было. Все было по закону. В один из дождливых вечеров, как утверждают, сын ворвался в коттедж матери с топором в руке, и мать, приняв сына за опасного бандита, выстрелила ему прямо в сердце.

— У меня нет времени выслушивать все это, — резко прервал его Генри Фиппс. Он встал и, заглянув за штору на окне, снова быстро сел.

— Почему вы меня не спрашиваете о вердикте? — удивился адвокат.

Генри Фиппс подчеркнуто игнорировал его слова и вдруг опять занялся лампой.

— Каким же был вердикт, мистер Мэйкпис? — поспешил на помощь адвокату мистер Бакл.

— Английские законы утверждают, что нельзя извлекать пользу из собственного преступления. Никто не может наследовать особняк того, кого он противозаконно убил.

— Противозаконно. Это ваша точка зрения, полагаю?

— Да, моя, — согласился Мэйкпис. — Поскольку закон всегда был на стороне разумного применения силы при защите собственного дома, миссис Форсайт была признана невиновной.

— Слишком поздно, — с явной грустью промолвил Генри Фиппс, а когда мистер Бакл подошел к нему, молодой человек, казалось, уже потерял всякую волю к сопротивлению.

— Скоро, — произнес мистер Бакл, обращаясь к нему, — преступник ворвется в ваш дом. — Он вынул из глубины своего твидового сюртука большой пистолет. — Вы должны выстрелить ему прямо в сердце.

Генри Фиппс с ужасом уставился на пистолет.

— Господи, вы сошли с ума?

Мистер Бакл не отрываясь смотрел ему в глаза и, его лицо застыло в некотором подобии улыбки.

— У вас прекрасный дом, — сказал мистер Бакл и положил пистолет на ближайший столик. — Вполне понятно, почему вы держите оружие поблизости. Если Джек Мэггс вломится в ваш дом с топором в руках, вы вправе в него выстрелить.

— Почему вы думаете, что он будет с топором?

— Я знаю, что говорю, — уверенно сказал Перси Бакл.

— Вы так уверены, что он придет?

— Я разговаривал с женой его спутника в недавней их поездке. Их ждут в Лондоне сегодня к вечеру или завтра. Вы должны дождаться его приезда.

— Я не знаю этого человека.

— Если вы солдат, сэр, вам приходится сражаться со многими людьми, которых вы не знаете, и по более слабому поводу, чем этот.

— Но он ничего плохого мне не сделал, зачем я должен причинить ему вред?

Лампа замерцала и погасла. В наступившей темноте в трех футах от себя мистер Бакл видел сжавшуюся фигуру Фиппса. Он был похож на большой круглый валун, свалившийся с холма и упавший к ногам своего врага.

Глава 80

Сильный дождь не переставал лить вот уже полчаса, и когда Мерси вошла в дом со стороны кухни, он еще усилился, заливая улицы, каскадами падая с лестниц в подвальные этажи. Мерси прислонила свой мокрый зонтик к двери и вскоре от него струйкой потекла вода на пол темной кухни прямо к ногам мисс Мотт, всего в ярде от зонта месившей тесто.

— Мне очень жаль, — извинилась Мерси. Мисс Мотт продолжала заниматься своим делом.

— Я относила письмо хозяина.

В этот момент раздался грохот грома. Мисс Мотт подняла свою туго стянутую косами голову, похожую на голову черепахи.

— Меня послали, мисс. Это не моя вина. Мерси обошла кухарку, сделав полный круг.

— И куда же ты теперь собираешься?

Мерси ответила не сразу. Но когда увидела в окне мелькнувшую молнию, быстро направилась к лестнице наверх.

— Вернись потом сюда.

— Я на минуту.

И Мерси убежала. Она оставила грязные следы своих башмаков во всех шести комнатах первого этажа, но не нашла то, что ей было нужно. Дом казался небывало холодным и темным. Мерси взяла один из небольших восковых огарков, которые мистер Констебл оставлял в коридоре в фарфоровой миске, но не зажгла его. Она поднялась на непривычно пустой второй этаж. Дверь в кабинет хозяина была закрыта.

— Господи, сделай так, чтобы Джек Мэггс вернулся. Она открыла дверь. Хотя в комнате было темно, ей показалось, что кто-то в ней есть, она услышала звук, отличавшийся от шума дождя: кап, кап, кап. Мерси зажгла огарок и подняла его повыше.

На письменном столе одиноко лежал листок бумаги. Именно с него падали капли, тихие, как шепот привидения. Она коснулась листка, и капля холодной воды, упавшая ей на ладонь, была шоком, острым, как укол.

Протекала крыша. Мерси попыталась объяснить это мисс Мотт, когда рассерженная кухарка пришла за ней, чтобы вернуть ее в кухню к своим обязанностям. Снова засорился водосточный желоб. Это она сказала хозяину, когда вскоре после мисс Мотт он вошел насквозь промокший в свой кабинет. В это время Мерси стояла на его стуле и пальцем затыкала дыру над шторой. Она продемонстрировала ему и кухарке, как капли теперь уже струйкой стекают по ее руке. Мистер Бакл отослал мисс Мотт в кухню и, протянув Мерси свою мокрую руку, помог ей сойти со стула.

— Он вернулся, не так ли? — спросил он у Мерси.

— Неужели?

Мерси смотрела, как хозяин стряхивает следы грязи с сиденья стула, оставленные ее ботинками.

— Что ты делаешь, слоняясь по дому?

— Крыша протекает, разве вам этого мало?

Мистер Бакл, вынув из ящика своего бюро тонкую церковную свечку, зажег ее; пламя ее было желтым и слабым, свеча дымила, и мокрое лицо хозяина казалось причудливо странным, как у химеры.

— Скажи мне, где прячется Джек Мэггс, или, да простит меня Бог, ты потом пожалеешь, Мерси.

Казалось, мистер Бакл совсем не замечал, как обильно теперь течет дождевая вода в дом из-за продырявленной крыши.

— Я не желаю ему вреда, — сказал он. Мерси с недоверием засмеялась.

Бакл ударил ее. Она не видела в темноте, как он поднял руку, но почувствовала удар, и в глазах появились искры. Она упала навзничь, ухватившись за штору. Бакл склонился над ней со свечой в руке, пытаясь посмотреть ей в глаза. Мерси видела, как капли воска падают ей на передник, и чувствовала, что штора в уютном «убежище» хозяина совершенно мокрая, как простыня на веревке. Прижавшись к ней лицом, она заплакала.

Хозяин сидел на маленькой оттоманке, как некогда сидела она, глядя на Джека Мэггса, писавшего свою историю. Усы мистера Бакла были мокрыми, а карие глаза полны слез. Вода каскадом лилась из дыры на крыше, стекая по дорогой шторе, а хозяин методично поглаживал свои бакенбарды, словно пытался этим умерить переполнявшие его недобрые чувства.

— Мне очень жаль, Мерси, очень жаль. Я не могу простить ему то зло, которое он нам причинил. Клянусь Богом, что больше никогда не ударю тебя, только скажи мне, он в соседнем доме?

Темные мокрые волосы прилипли к его черепу, и Мерси видела сквозь тонкую ткань рукавов его сорочки уродливые, похожие на канаты, сухожилия. Он сделал движение, словно хотел коснуться ее колена. Она быстро подобрала ноги. Он был ей отвратителен.

— Ты не должна покинуть меня, Мерси.

— Как я могу вас покинуть?

Ей уже виделось, как грязная дождевая вода стекает с крыши по обоям в столовую этажом ниже. Уже весь дом казался ей мокрым, пропитанным водой и навсегда погибшим.

— Куда я пойду? Вы погубили меня.

— Ты навсегда останешься моим «Добрым собеседником», — взволнованно ответил Перси Бакл. — Я ведь всегда заботился о тебе, не так ли? Когда ты была непослушной, разве я не прощал тебя?

— Я не была непослушной, — рассердилась Мерси. — И я никогда не была бы с ним наедине. Если бы вы оставались со мной в вашем «убежище». Не моя вина, что так получилось.

— Что получилось?

— Ничего не получилось.

— Я убью его, — тихо промолвил Перси Бакл. Мерси вскочила.

— Я знаю, где вы сейчас были, — сказала она. — Я знаю, что вы задумали. Вы тайком побывали в Ковент-Гардене и поговорили с Генри Фиппсом.

Мистер Бакл продолжал сидеть на оттоманке, положив на колени свои костлявые руки.

— Признайся, что не следила за мной. Только и всего. Признайся, что не делала этого.

— Мне не надо было следить за вами. Я слышала о ваших злобных планах еще до того, как вы покинули дом. Вы опять задумали что-то со своим жирным адвокатом из суда.

Перси Бакл настороженно вскинул голову и склонил ее набок.

— Ой, ой. — Его рот принял форму буквы «О», но потом он прикрыл его рукой. — Кажется, ты потеряла всякое представление об уважении и вежливости.

— Я слышала, как вы собираетесь навредить этому человеку.

— Ты и понятия не имеешь, что я собираюсь делать. Я никогда тебе об этом не говорил.

— А только что сказали. Вы сказали, что хотите убить его.

Мистер Бакл не стал отрицать.

— Значит, между вами что-то было?

— Я поцеловала его, — с какой-то яростью сказала Мерси.

— В этом доме?

— Да, поцеловала, а он обнял меня здесь, в этой самой комнате. Когда вы так трусливо покинули меня, я его поцеловала. Я не жалею об этом.

— Ты очень храбрая молодая мисс, — промолвил Перси Бакл, его улыбка была опасной.

— Ударьте меня.

— Нет, мисс, я не ударю тебя.

— А что вы сделаете?

Перси Бакл вынул из кармана ключ от своего кабинета и протянул ей.

— Что ж, я дарю тебе этот ключ.

Потоп в комнате прекратился, только отдельные капли продолжали еще падать на стол. Мерси смотрела на ключ в руке хозяина.

— Что это? — наконец спросила она. — Что мне с ним делать?

— Это ключ от города, — сказал Перси Бакл с сарказмом.

— Что вы этим хотите сказать?

Он вдруг снова положил ключ в карман сюртука.

— Ты уволена, — произнес он, продолжая смотреть на нее с отвратительной самодовольной усмешкой, пока Мерси не покинула комнату. Ей некуда было идти. По темной лестнице она поднялась в свою комнатушку на чердаке. Там она поняла, насколько ей сейчас хуже, чем тогда, когда она впервые оказалась в этом доме.

Она изнутри заперла на засов дверь своей комнаты, открыла окно и выбралась на крышу.

Глава 81

В это время двое путешественников вошли в темно-зеленую гостиную, где на стуле с прямой спинкой сидела у окна Элизабет Уоринер. На ней было переливающееся белое платье, какие можно увидеть на миниатюрах Генри Бена. Глаза ее светились, что вместе с особым поворотом головы говорило о живейшем интересе, с которым она восприняла появление гостей. Она словно предвидела, что ее судьба зависит теперь от них.

Лиззи аккуратно поставила свою чашку с чаем на подоконник и повернулась им навстречу. Тобиас вышел вперед. Он приближался к ней, не вынимая связанных рук из карманов.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

Она была сильно взволнована, и Джеку Мэггсу на миг показалось, что девушка сейчас бросится в объятия своего возлюбленного, но тут же он увидел, что она взяла себя в руки. Элизабет дернула зятя за рукав его испачканного в путешествиях пальто.

— Что-то с твоими руками, Тоби?

— Нет, нет. — Алые губы Тобиаса скривились в беспомощной улыбке. — Шутки мистера Мэггса. Где моя жена, Лиззи?

— Думаю, она останется у бабушки Уоринер, пока не пройдет гроза.

— Да, конечно, — ответил Тобиас Отс, глядя на Элизабет с надеждой.

— Гроза будет сильной, — промолвила она. — Небо затянуто черными тучами. Я следила за ними.

— Ты испугалась?

— Грозы? Конечно, нет.

— У меня с мистером Мэггсом маленькое дельце, надо его закончить.

Девушка бросила короткий взгляд на Джека Мэггса и тут же прямо посмотрела на своего зятя.

— Тобиас, мы наконец должны поговорить о моей поездке во Францию.

— Да, как только я покончу с этим делом, мы с тобой выпьем чаю. Кстати, чай еще горячий?

— Мне показалось, он сильно горчит, но Мери настояла, что сама заварит его. Я сказала, что она, видимо, хочет отравить меня, но она утверждает, что это особый сорт из Раджастана.

— Мистер Мэггс, пойдемте в мой кабинет и разберемся с содержимым жестяного ящика, — предложил Тоби гостю.

Хотя Джек Мэггс сурово осуждал джентльмена Отса за бесцеремонное отношение к возлюбленной, он послушно поднялся за ним по лестнице. Как только они оказались в кабинете, Мэггс грубо схватил Тобиаса за руку.

— Ступайте немедленно вниз, — потребовал он. — Поцелуйте ее.

Тобиас попытался вырвать руку.

— Она, по сути, еще девочка, — промолвил Джек. — Она в ужасе. Скажите ей о пилюлях, пообещайте все уладить.

— Развяжите мне руки, сэр.

— Не смейте приказывать мне, болван!

— Если вы не развяжете руки, я не смогу поступить, как вы хотите, ибо без рук я не смогу дать ей пилюли.

Джек Мэггс вынул свой нож и тут же резким движением разрезал шнур, а потом молча глядел, как Тобиас застегивает брюки.

— Дайте ей две пилюли и тут же возвращайтесь. Если вы надумаете сбежать или просто покинуть дом, я вынужден буду причинить девушке боль.

Тобиас раздраженно тер красные следы от шнура, связывающего кисти его рук. Мэггс презирал этого человека за изнеженность.

— Идите, — велел он наконец. — И сделайте, что нужно.

— Зачем вы заставляете меня пройти этот путь?

— Вы покажете себя безнадежным глупцом, если сейчас станете спорить со мной.

— Разве этот путь не причинил вам и Софине страдания и боль? Разве не это заставляет вас вопить всякий раз, когда мои магниты касаются вашего тела?

Джек Мэггс прижал к лицу свою покалеченную руку, прикрывая ею нос, скулы, подбородок, словно собака, предчувствующая гибель. Каторжник был вне себя от гнева, его запекшиеся, как в лихорадке, губы близко придвинулись к лицу Тобиаса.

— Что ей остается делать? Если она родит вашего ребенка, ее жизнь будет кончена. Иного пути у нее нет.

— Я не могу пойти на это.

— А это делается не ради вас, а ради нее, олух вы эдакий, — и с этими словами он подтолкнул Тобиаса к двери.

Неохотно подчинившись, писатель на полдороге оглянулся на массивную фигуру Джека Мэггса на лестничной площадке. Он издал недобрый, нетерпеливый звук, который Тобиас позднее вспоминал, как шипение.

Глава 82

У Тобиаса был свой способ создания героя книги: он начинал с описания частей его тела. Когда он поставил своей задачей создать образ Джека Мэггса, то прежде всего написал нечто вроде небольшого эссе о его руках, обдумывая не только судьбу невидимых сухожилий, костей, фаланг пальцев, тканей, соединяющих их, от которых они в свое время будут освобождены червями, но описывая также их историю: кого они ласкали и чьи жизни не пощадили в приступе гнева. Тобиас начал описания с руки новорожденного, коснувшейся материнской груди, потом набросал на четырех страницах целую историю, далеко уводящую его от изуродованной клешни Мэггса. Это эссе писатель считал жемчужиной, которую он тайно припрятал, как часовщик, бережно сохраняющий все мельчайшие детали своей большой машины. Сейчас, когда кисти его рук ныли и были покрыты красными пятнами от стягивавшего их шнура, он, мягко говоря, потерял интерес к этому субъекту. Криминальный разум стал отвратителен его писательскому воображению.

Но именно криминальный разум сейчас контролировал поступки Тобиаса. По его указанию он должен сейчас заключить в объятия сестру своей жены, чтобы потом вложить в ее нежные белые руки две пилюли, разговаривая с ней конфиденциально и с почтением, как заговорщик. Успокоив Лиззи, он заметил, что пилюли коричневого цвета неаккуратной формы и не похожи на обещанное спасение, а скорее, напоминают экскременты какого-то отвратительного и гнусного существа.

Над головой раздались три громких удара. Возвратившись в свой кабинет, Тобиас увидел каторжника, стоявшего широко расставив ноги; тот потребовал, чтобы писатель сейчас же раскрыл ему все свои «секреты». Он не оказывал Тобиасу никакого уважения, более того, полностью занял его кабинет; неприятный запах от его пальто-крылатки поселился во всех углах кабинета писателя.

Позднее Тобиас сожалел, что так охотно согласился уничтожить все свои рукописи, ибо вскоре начисто забыл, как желал смерти Джеку Мэггсу. Ему надо было бы сохранить лучшие из своих жемчужин, а он вместо этого прыгал на стулья и лазил по лестницам, собирая все, что у него имелось о Джеке Мэггсе. Вот ящик на букву «Р» — эссе о руинах. Рядом лист, сложенный вчетверо и помеченный буквой «В» — волосы. Этот листок привел в недоумение Джека Мэггса.

— Это мои волосы? Все о моих волосах, черт побери?

— Да.

— И ничего больше?

— Ничего.

Было проведено всего восемь сеансов гипноза, и запись каждого из них была в отдельной папке, перевязанной бечевкой так аккуратно, как это делают клерки в «Судебных иннах». Тобиас вынужден был стоять на столе и, поднимаясь на цыпочки, снимать с полок папки и бросать их вниз к ногам субъекта этих сеансов.

— И все это обо мне?

— В той или иной степени.

Джек Мэггс тоже принялся развязывать папки, и хотя не все из них читал, кое-что все же просматривал, это оказалось достаточным, чтобы привести его в немалое смущение, что тут же отразилось на его лице.

— Мой мальчик не должен видеть этого, — решительно заявил Мэггс.

— Мы все сожжем, — согласился Тобиас. — Сожжем сейчас же.

Эхом прозвучали раскаты грома. Ветер и дождь усилились и обрушились на садик за окном.

Глава 83

Лиззи сидела на стуле. Раскрытая книга лежала у нее на коленях, однако голова была полна самых ужасных мыслей и догадок. Время от времени она пыталась вернуться к книге, но, прочитав строку или две, убеждалась, что каждое слово в «Замке Рекрент» так или иначе опять возвращало ее к собственному состоянию, к гомункулусу, к существу из ее плоти и крови, которое хотя и смутно, но должно было также угадывать свою судьбу. Разве оно, подобно ей, не испытывало ужаса ожидания, зная, что у него отнимают последнюю каплю крохотной надежды?

Она ощущала присутствие этого бедного создания не более чем присутствие Бога или его ангелов-хранителей, и все же теперь любой момент в ее жизни будет определяться этим присутствием, и даже когда гроза разразится над городом и ураганный ветер, ворвавшись на Лембс-Кондуит-стрит, покатит по мостовой пустую деревянную бочку, Лиззи останется сидеть здесь, сложив руки на животе.

Услышав шаги Тоби на лестнице, она не испытала ни успокоения, ни надежды. Он сказал ей, и она выслушала его. Лиззи не винила его. Она сделала так, как он велел.

Но вдруг он привел с собой в гостиную этого ужасного каторжника; они оба притащили с собой охапки рукописей и, не колеблясь, бросили их на пол перед камином. Никто из них даже не глянул в сторону Лиззи, они как бы не признавали ее присутствия здесь. Даже при всей их озабоченности это было бессердечно.

Тобиас отодвинул экран камина — тот самый экран, который он и Лиззи купили в Холборне в одно счастливое весеннее утро. Тоби всегда боялся огня: ему казалось, что именно огонь, внезапно ворвавшись, отнимет у него все, что он имеет. Как часто нам, людям, гадала Лиззи, удается уберечься от зла?

В комнате становилось жарко, воздух казался спертым, ибо в грозу окна были закрыты. Двое мужчин рвали рукописи, словно собирались устроить настоящий пожар. Тоби встал на колени перед каминной решеткой, и в его сжатых губах Лиззи увидела упрямство и силу воли. Она не понимала, почему Тоби решил сжечь свои труды, однако позавидовала его решимости и воле и грустно подумала, что вместо того, чтобы сидеть здесь на стуле, она могла бы уже плыть на пароходе во Францию.

Задрожавшая оконная рама заставила Лиззи взглянуть в окно, где она увидела маленькую согбенную фигуру женщины, пытающейся перейти шумную улицу. Она не была старухой, она просто была очень бледной, в лохмотьях и пугливой, как всякое слабое существо боящееся стать жертвой кого-то более сильного. В переднике у бедняжки была, по-видимому, драгоценная добыча, и, подобно жуку или муравью, она спешила поскорее принести ее домой, невзирая на опасности в пути.

Дождь усилился, но количество экипажей и повозок на улице не убавилось, и скорость их движения отнюдь не уменьшилась. Лиззи смотрела, как нищенка то делала шаг вперед на мостовую, то испуганно снова отскакивала назад, на тротуар; однако она наконец отважилась и, толкаемая отчаянием, все же достигла середины мостовой.

Но здесь, чуть не угодив под колеса фургона пивовара, она поскользнулась и упала. Луковицы, что были в ее переднике, рассылались по мостовой от столкновения с широкими, как обеденные тарелки, копытами впряженного в фургон тяжеловоза. Колесо фургона чудом не раздавило голову упавшей. Она быстро поднялась и бросилась собирать драгоценные луковицы.

Лиззи тихонько заплакала.

Услышав, как за ее спиной чиркнула спичка, она обернулась. Тоби с горящей спичкой в руке поджигал бумагу в камине. Лиззи смотрела, как разгорается пламя.

А потом она увидела, как Тоби закрыл глаза, и в эту минуту у него было такое потерянное лицо, что она поняла, какой тяжелый удар он сам себе нанес. Когда разгоревшийся огонь осветил его лицо, Лиззи не увидела на нем прежней решимости. Оно скорее напоминало ту маску смерти, которую он хранил у себя в кабинете.

Только сейчас Лиззи начала осознавать, что ее жизнь до сих пор была лишь путешествием к такому исходу. Всегда будет гроза. Оступится и упадет на мостовую нищенка. Ведь все это лишь ждало своего часа с того самого дня, когда в доме ее отца в Амерсхеме появился Тобиас, чтобы потом посвататься к ее сестре.

В дымоходе выл ветер, задувал в гостиную дым. Тоби и каторжник спорили. Тоби хотел, чтобы тот ушел ночевать к себе, в свой дом, а Мэггс, чертыхаясь, заявлял, что останется здесь. Но Лиззи не уделяла им особого внимания. Она думала о том, какой ужасной эгоисткой она, в сущности, была. Ведь она прекрасно знала, как рискует, больно обижает сестру, и тем не менее была неосторожна. Она совсем не задумывалась и над тем, какой вред может нанести этому блестящему юноше, который в одно воскресное утро вдруг предстал перед ее семьей в облике моряка, отплясывающего хор-пайп[26], эдакого мальчишки-подростка с нежными детскими губами. Но он уже тогда, хотя этого никто еще не замечал, казался гигантом среди обыкновенных людей.

А она, Лиззи, чуть было не погубила его, но теперь она этого себе не позволит. Ее руки снова коснулись живота, этого небольшого холмика, мягкого и округлого. Голоса споривших мужчин понемногу затихли. Похоже, каторжник согласился уйти на ночь в свой дом, а утром снова вернуться. Прозвучали слова угрозы, чиркнула и зажглась последняя спичка. Лиззи смотрела, как разгорается огонь, чтобы поглотить последнюю пачку бумаг. Она глядела на синие и желтые всполохи пламени и дыма, растревоженные кочергой в руке Тобиаса. В этом огне Лиззи виделись чьи-то призрачные фигуры.

Когда пламя в камине погасло, обычно сверкающая медная каминная решетка оказалась покрытой толстым слоем сажи и напоминала траурный креп. По ней зачем-то колотил кочергой Тобиас: то ли в раздражении, то ли хотел помочь погасшему огню вновь разгореться. Лиззи так и не поняла этого. Если последнее, то попытки Тоби были пресечены сильным порывом ветра, выбросившим из дымохода в гостиную остатки пепла и обуглившиеся черные обрывки бумаги. Тобиас и Джек Мэггс испуганно отшатнулись, кашляя и закрывая лица руками. Но зола от сгоревшей бумаги, черной молью взлетев под потолок, медленно опускалась на головы и плечи Элизабет Уоринер, Тобиаса Отса и Джека Мэггса.

Глава 84

— Как я уже сказал, приятель, — промолвил Джек Мэггс, открывая дверь и выходя на Лэмбс-Кондуи-стрит, — я буду у вас завтра в десять утра ровно.

— Вы должны теперь верить мне, Джек, разве не так?

Мэггс лишь пожал плечами. Пилюли, которые приняла Лиззи Уоринер, вскоре начнут действовать. Тобиасу тогда придется уделить этому все свое внимание, и руки у него будут связаны.

— Разве вы ничуть не боитесь, что я сбегу?

Мэггс невесело усмехнулся.

— Вы уже однажды попробовали.

— Но я могу предать вас.

— Вы слишком глубоко увязли, приятель. И ничего от этого не выиграете, ничегошеньки.

Но при всем этом Джек Мэггс не собирался самоуспокаиваться. Теперь, когда он приближался к своему дому на Грэйт-Куин-стрит, он уже не был похож на того самоуверенного человека, который в свое время вышел из дуврского дилижанса «Ракета». Сейчас, словно мышь, он крался вдоль стен, стараясь превратиться в тень. Он следил за домом около часа, прежде чем пересек улицу и открыл входную дверь с помощью набора «фомок».

Несмотря на то, что гроза прошла, окна в доме были плотно зашторены, и хотя было всего девять часов вечера, дом казался мрачным и пустым.

Однако, войдя в него и закрыв за собой дверь, Мэггс почувствовал, что в доме кто-то есть. Это не был ни неожиданный звук, ни чей-то посторонний запах: в передней на первом этаже все так же привычно пахло воском. И все же в доме кто-то был, в этом у него не было сомнения. Джек Мэггс теперь мог позволить себе признаться в том, что надежда его сбылась. Именно она заставила его покинуть дом Тобиаса, когда осторожность требовала остаться там на ночь. Знакомый морозец пробежал по спине.

Джек Мэггс осторожно наклонился, чтобы вынуть нож. Рука привычным жестом уверенно ухватилась за ручку, которую он сам сделал из шпагата и смолы. Это был нож каторжника еще с тех времен, когда он не мог себе позволить лезвие из первоклассной стали и ручку из слоновой кости. Крадучись, словно огромная тень, он встал на пороге гостиной, описывая ножом в темноте широкие круги.

Так же беззвучно он приблизился к дивану и услышал чье-то легкое посапывание.

— Генри?

Сопение повторилось.

— Это ты, Генри?

Мэггс зажег спичку и увидел перед собой печальную и виноватую физиономию Мерси Ларкин, которая лежала на диване, закутавшись в его клетчатый плед.

— Господи, что за дурацкая идея!

Мэггс тяжело опустился на позолоченный стул, подальше от дивана.

— Мне очень жаль.

— Сколько раз я вам велел не совать нос в чужие дела?

— Я очень сожалею.

— Я предупреждал, что это опасно.

— Вы думали, что это мистер Фиппс. — Мерси села и высморкала нос. — Я очень сожалею, что напугала вас.

— Вы не напугали меня, девочка. Чтобы напугать меня, требуется куда больше усилий, чем ваш поступок. — Но он был глубоко и горько разочарован и не скрывал своего неудовольствия.

— Вы ожидали увидеть здесь вашего Генри?

Он сунул свой нож в сапог.

— Это вас не касается.

— Если это вас огорчает, то я могу отвести вас к нему.

— Вы?

— Почему вы так на меня смотрите? — Мерси поплотнее завернулась в плед, словно собиралась немедля тронуться в путь. — Думаете, я такая идиотка, что не найду дорогу в Ковент-Гарден?

Глава 85

В темном пустом доме Джека Мэггса Мерси Ларкин молилась: «Господи, прости меня за то, что я не хожу на могилу матери. Добрый Боженька, дай мне найти работу».

Она собрала вокруг себя те несколько вещиц, которые принадлежали ей: подушечка с ее вышивкой, портрет ее несчастной матери, который написала бабушка — мать, еще девочка, сидит под ветряной мельницей с тряпичной куклой на коленях.

Мерси не переставала молиться, укутавшись в плед Джека Мэггса.

«Добрый Боженька, смягчи сердце моего хозяина. Пусть он даст мне рекомендации, а если этого нельзя, милостивый Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы Джек Мэггс вернулся и заступился за меня. Пошли его мне, Господи».

Затем она уснула, а когда проснулась снова, ощущая темень ночи на своих щеках, услышала голос: «Генри? Это ты, Генри?»

Над ее головой вспыхнула зажженная спичка.

Подумать только: перед нею был сам Джек Мэггс.

Вид у него был безумный, он был грязен, как бродяга, глаза красные, волосы немытые со следами золы. Подкладка его пальто была разорвана, с рыжим пятном на подоле. От него исходил горький запах человека, уставшего от непомерно долгого и тяжелого труда.

— Господи — воскликнул он. — Хуже не придумаешь.

«Милостивый Боже, прости его».

Мэггс сидел на стуле у стены, яростно потирая больную щеку. Его красный жилет был забрызган грязью. Воспаленными глазами он со злобой смотрел на Мерси. А ей было ужасно жаль его, нестерпимо жаль, пока она наконец не поняла, что может помочь ему, осуществив его заветное желание.

«Боже, благодарю тебя за это».

— Почему вы так смотрите на меня? — снова спросила она и, сложив плед, положила его на вышитые подушечки. — Думаете, что я дура-дурой и не смогу найти, где этот Ковент-Гарден?

— Генри Фиппс в Ковент-Гардене?

— Да, он там.

Агрессивность Мэггса как рукой сняло, вместо нее на его лице Мерси увидела легкое замешательство. Ей внезапно захотелось взять в руки эту буйную взлохмаченную голову и вымыть ее в теплой воде.

— Откуда у вас такая информация, Мерси?

Мерси не могла признаться ему, что давно знала эту тайну, но снова лгать ей тоже не хотелось.

— Констебл сказал мне, что мистер Фиппс ваш сын.

— Это правда, — вздохнул Мэггс. — Но я видел его лишь крохотным мальчуганом.

— Значит, он хранит в своем сердце тот ваш образ, который запомнил в последнюю встречу.

— Ему было тогда всего четыре года.

— Я тоже помню день, когда я потеряла своего Па, Джек Мэггс. Помню, каким он тогда вернулся домой, и мне казалось, что сердце у меня разорвется. Иногда мне снится, что он жив. И эти несколько драгоценных минут сна, пока я не проснусь, я бываю так счастлива, что трудно даже себе представить. И с ним будет так, как только он вас увидит, он тоже испытает такое чувство, какое испытала я… вот увидите.

Рисуя подобную светлую картину встречи Джека Мэггса с сыном, Мерси испытывала то неприятное чувство, которое испытывают все, когда говорят явную неправду. Она понимала, что обрекает его на горькое разочарование, но не могла совладать с собой, заметив, как доброжелательно он стал поглядывать на нее. Ведь об этом она просила доброго Боженьку, да простит он ее.

Джек Мэггс зажег свечи и теперь несколько печально глядел поверх каминной доски. Мерси, проследив его взгляд, тоже взглянула в массивное зеркало в изящной золоченой раме на изрядно потрепанного и грязного блудного отца.

— Вы не можете навестить его в такой одежде, — разумно заметила Мерси. — Вот что, дайте ее мне. Ведь вы не хотели бы напугать вашего мальчика?

Мэггс ответил долгим печальным взглядом, а потом, послушавшись, стал снимать сначала пальто, затем двубортный фрак и, наконец, малиновый жилет, оставшись перед ней в одной пропотевшей сорочке, неприятно прилипшей к спине.

— А теперь отдохните, — успокоила его Мерси.

Мэггс подчинился и, поджав ноги, улегся на диване. В это мгновение Мерси искренне его любила.

Окна в кухне были со ставнями, и Мерси закрыла их. Затем она разожгла огонь и, дав ему пожарче разгореться, поставила на плиту большой чайник с водой. Выбрав самые горячие места на плите, она поставила на нее еще два утюга. Когда чайник закипел, Мерси ошпарила пятна грязи на жилете и струей пара, похожей на павлиний хвост, хорошенько прошлась по нему; после тщательной чистки мыльным раствором и водой этот первый предмет туалета каторжника Мэггса обрел, наконец, свой истинный вид и цвет.

Щеки Мерси зарделись от горячего пара. Погладив жилет, она повесила его на ручку двери. Мисс Мотт никогда не поверила бы в такое ее прилежание и старательность. Все это Мерси проделала без единой чайной ложечки сахара, чтобы хотя бы взбодрить себя. Затем она разложила пальто-крылатку на кухонном столе и с жесткой щеткой в руке принялась за его чистку. Это было красивое пальто с тремя пелеринами и ей было приятно сознавать, что она снова придаст ему достойный вид. Один из боковых карманов оказался без подкладки, которая была грубо вырезана. Снаружи этого не было заметно, но на остатках подкладки было большое липкое темно-рыжее пятно, и Мерси постаралась начисто отмыть его. Другой карман был в порядке, и в нем она нашла уже знакомые ей локоны.

Взяв в руки эти загадочные сувениры, она села на табурет перед дверкой плиты и принялась размышлять. Она даже понюхала локоны, но они ничем не пахли. Она подцепила пальцем шерстяную нитку, связывающую их, но это ничего ей не подсказало.

— Мерси, что вы задумали?

Мерси испуганно вскочила. Мэггс протянул руку, и она послушно положила в нее локоны.

— Я просто хочу вам помочь.

— Разве вам не опасно помогать мне?

— Вы думаете о хозяине? Он уволил меня.

— Уволил, Мерси?

— Да, он уволил меня, сэр.

Она сама удивилась, как легко говорит об этом. Но, увидев искреннюю озабоченность на его лице, почувствовала, как ее глаза наполняются слезами.

— Мне все равно, — успокоила она Мэггса. — Абсолютно все равно.

— В чем вы провинились?

— Я навестила ваших детей, — объяснила она, хотя совсем не собиралась этого делать.

Он смотрел на нее, недоуменно моргая глазами. Теперь все стало очевидным. Она все поняла, возможно, она всегда об этом знала.

— У вас есть дети там, откуда вы приехали? Его рот сжался в гримасе отрицания.

— Мой сын англичанин.

— Я говорю о ваших настоящих детях.

— Я не этой расы.

— Какой расы?

— Австралийской, — пояснил он. — Да, расы австралийцев.

— Но ваши дети?

— Черт побери, не смотрите на меня так. Я англичанин.

— Но вы их отец, Джек. Когда они бродят по улицам и смотрят на облака, им кажется, что они видят ваше лицо.

— Я дал обещание Генри до того, как они родились.

— Генри не ищет вас в облаках.

— Что он не делает?

— Он не ищет в облаках ваше лицо.

Мэггс, схватив Мерси за плечи, тряс ее до тех пор, пока у нее не застучали зубы.

— Что вы знаете? — разъяренно ревел он. Лицо его побагровело. — Что… вы… знаете?

Мерси разрыдалась, упав головой ему на грудь.

— Я знаю, что значит потерять отца.

Джек Мэггс на мгновение окаменел, а потом обнял Мерси за талию. Вода в чайнике на плите закипела, и две струйки пара в воздухе слились, словно в танце.

Глава 86

Когда спазм прекратился, измученная, бледная как мел, Лиззи Уоринер, сжавшись, поспешила укрыться смятыми простынями постели, на которой металась в жестоких муках все эти последние пять часов.

Мери поспешила убрать с мокрого от испарины лба Лиззи прилипшие пряди волос, но это не принесло успокоения страдалице. Лиззи отбросила руку сестры и раздраженно потянула на себя простыни.

— Меня отравили.

Мери, уткнувшись в шею пухлым подбородком, сурово посмотрела на сестру и, подняв с пола упавшую желтую шаль, положила ее на комод рядом с щербатым коричневым тазом, в спешке доставленным из детской комнаты. Прикрыв таз крапчатой тряпицей, она задвинула его под кровать.

— А теперь, — промолвила Мери, подсунув руку под спину сестры, — мы снова сменим простыни.

— Нет, Мери, ты только погубишь свои прекрасные простыни.

Лицо Мери скривилось в гримасе боли, и ее голова упала на хрупкое плечо сестры.

— О Лиззи, Лиззи, я так тебя люблю.

— Тише, Мери. Побереги слезы для лучшего случая.

— Лучше тебя нет никого на свете. Это мне надо стать лучше. Я причина твоих страданий.

— Успокойся, моя бедная добрая девочка. Едва ли ты виновна в этом.

— Я сделала это не со зла, клянусь. Но я узнала твою тайну две недели назад.

Это признание вызвало долгую паузу, прерванную очередной схваткой, сотрясающей тело Лиззи, которая не смогла удержаться от громкого крика боли. Когда жестокие схватки стихли, Лиззи потянула за рукав сестру.

— Ты знала о моем положении? — прошептала она. — Как могла ты узнать? Кто мог сказать тебе это?

— Ты скоро поправишься. Как только лекарство перестанет действовать.

— Какое лекарство?

— Пилюли, дорогая. Помнишь, ты пожаловалась на чай? Ты сказала, что он горький…

— О Мери, Мери! — в отчаянии вскричала Лиззи.

— Все пойдет к лучшему, вот увидишь, — утешающе промолвила Мери и снова стала поправлять волосы сестры. — Теперь твоя тайна перестанет мучить тебя, моя дорогая.

Вместо ответа Лиззи снова в раздражении оттолкнула руку сестры, и ее глаза дико и незнакомо для Мери блеснули злобой и отчаянием загнанного зверя:

— Тебе следовало бы сказать мне о том, что ты задумала.

Перед Мери Отс вдруг всплыло ужасное лицо миссис Бриттен, ее прячущийся взгляд, крупный ноздреватый нос, мужская грубая рука с татуировкой «Сайлас» на тыльной стороне запястья.

Но видение исчезло, спугнутое взволнованным вопросом мужа из-за закрытой двери. Чуть приоткрыв дверь, Мери сообщила ему, что ничего нового не произошло. Хотя она все еще едва верила в то, что случилось, она уже сейчас испытывала чувство ненависти к Тоби. Позднее оно настолько отравит ее душу, что превратит в заторможенное, с помутившимся сознанием существо, которое, по мнению всех, не понимало и половины того, что изрекал ее знаменитый муж.

Однако сейчас ненависть всего лишь заронила в ее сердце свое ядовитое зерно, да и она была слишком озабочена и потрясена случившимся, чтобы размышлять над этим. Тобиас мерил шагами лестничную площадку за дверью спальни Лиззи, как образец «братского сочувствия» и «приличий».

— Обхвати меня за плечо и приподнимись, я вытяну из-под тебя простыню, — попросила Мери.

— Не надо.

— Тебе будет удобнее на чистой простыне.

— Нет, к черту твою заботу!

— Лиззи!

И тут Лиззи судорожно схватила руку сестры.

— Слушай меня, Мери, — промолвила она, посмотрев на Мери с такой яростной откровенностью, что той стало не по себе. — Обещай мне, — потребовала у нее Лиззи.

— Да, дорогая. Что я должна обещать тебе?

Темные волосы Лиззи давно растеряли все шпильки и в беспорядке сбились вокруг ее мокрого от испарины бледного лица.

— Ты должна мне поклясться.

— Дорогая Лиззи, скажи мне, в чем я должна поклясться.

— Когда я уйду…

— Не говори так! Ты не должна произносить подобные слова.

— Когда я уйду, ты свернешь все эти простыни в один рулон. Ты не должна глядеть на них. И тут же сожжешь их в печке.

Мери посмотрела на огромное количество крови уже впитавшейся в матрас, на котором лежала ее младшая сестра, и ее внезапно охватил страх.

— Я позову доктора.

— Нет, — ответила Лиззи, опускаясь на подушки. — Слишком поздно.

— Тобиас сейчас же привезет доктора Гривса, — настаивала Мери, думая, что как только доктор узнает, что она сделала в тот злополучный вечер, ее тут же отправят в тюрьму. Вскоре вся Англия будет знать, что она напоила сестру отравленным чаем.

— Обещай мне, Мери.

Мери, не выдержав, позвала мужа.

Ответа не последовало. Распахнув дверь, она увидела, что лестничная площадка пуста. Мери спустилась вниз, но и там Тобиаса не было. Вернувшись в комнату больной, она увидела ее конвульсивные движения и тут же подставила таз, чтобы желудок несчастной полностью освободился от зеленой жидкости. На этот раз то, что оказалось в тазу, было изрядно смешано с кровью. Когда спазмы стихли, Мери накрыла таз тряпкой и вытерла мокрое от испарины лицо Лиззи.

Глава 87

Мерси предпочла бы стричь ему волосы в кухне, но их сиятельство пожелал остаться в своей гостиной и сидеть на стуле, словно на троне, снова облачившись в свой отлично почищенный красный жилет. В нем все должны видеть подлинного Хозяина своего Поместья, у ног которого лежали гончие псы, а в камине ярко горел огонь.

Обвязав свежевыбритый подбородок Мэггса салфеткой, Мерси принялась стричь его мокрую шевелюру, Мэггс сидел неподвижно, выпрямившись, чувствуя торжественность момента. Мерси, мысленно перекрестившись, совсем не намеревалась быть слишком смелой в общении с ним. Она просто пострижет его и приведет в порядок его одежду для визита к сыну. Господь Бог свидетель, что у нее нет никакого другого плана, разве что надежда получить работу в его доме.

— Не двигайтесь.

— Я думаю. — Мэггс надул щеки. — У меня в голове столько отличных мыслей. Вы могли бы доставить ему письмо до моего визита?

Она положила ладони на его макушку, чтобы он не вертел головой.

— Что ж, я теперь ни у кого не в услужении.

— Вы хотите, чтобы я вас нанял?

Мэггс поймал ее взгляд в зеркале. Однажды в погребе он так же посмотрел на нее. Она тогда не поняла его. Но на сей раз она не повторит ошибки. Мерси выдержала его взгляд, а затем вернулась к своей работе.

— Да, сэр. Это было бы большим облегчением для меня, — сказала она.

— У меня есть кое-какие бумаги, и мне хотелось бы, чтобы мой сын… — произнеся эти слова, Мэггс посмотрел в зеркало и смущенно улыбнулся ей. — Я просто хочу, чтобы мой сын познакомился с ними до того, как мы с ним встретимся.

Обычно не встречая на этом лице особой благожелательности к себе, Мерси тем не менее пожалела Мэггса, представив себе разочарование, которое ждет его в эту заветную встречу. Она знала, да простит ее Господь, что произошло с Констеблом, навестившим Генри Фиппса.

Надежды Джека Мэггса будут разбиты вдребезги на булыжной мостовой Ковент-Гардена.

— Я с удовольствием отвезу ваши письма мистеру Фиппсу.

— Он рано встает?

— Я ничего не знаю об этом джентльмене.

Мерси постаралась не встретиться с ним взглядом в зеркале еще раз и вернулась к стрижке. У Мэггса были жесткие и густые, как шерсть зверя, волосы. Ощущение это было странным и очень интимным. Мерси подумала, стоит ли ей признаваться в своем неосторожном разговоре с мистером Баклом. Она сказала ему, где находится Генри Фиппс, думая, что Джек Мэггс исчез уже навсегда. Но теперь он здесь и смотрит на нее. Ей казалось, что он догадывается о ее обмане, и это было невыносимо.

— Ваша жена высокого роста?

Джек наконец отвел взгляд от ее отражения в зеркале. Причесывая его волосы и заправляя их за уши, она увидела, что одна из ушных раковин изуродована. Это был не аккуратный срез ножом, а грубый и жестокий обрыв ткани.

— Вы не произнесли бы слово «жена», если знали правду. Вы понятия не имеете, какова жизнь в этом месте. Тогда бы вы не стали судить меня. Вам, возможно, захотелось бы убить человека за такое обращение даже с собакой, но с нами обращались именно так. Вышибают мозги и ничуть не жалеют об этом. А что касается меня, мисс, то, как у пса, у меня нет жены. Такая девушка, как вы, не знает, что значит жить в яме.

— У вас больше нет жены?

— Вы настоящий маленький терьер-ищейка, не так ли?

Однако Мерси ничего не ответила, громко щелкая ножницами вокруг его головы, поэтому ответил он:

— Нет.

— Простите, что вы сказали?

— У меня нет жены.

Мерси сознавала, что лучше оставить эту тему разговора, но это было выше ее сил. Ее интересовала не жена Мэггса, а его малолетние дети.

— Ваши дети сейчас с матерью?

— О, вы всегда будете Мисс Любопытством! Ну ладно, существуют двое мальчуганов и две матери. Мальчишки на попечении моего друга, плотника, и его жены, доброй и честной женщины по имени Пенни Сандерв. Для мальчишек это дом, который они знают всю свою жизнь.

— Вы насовсем оставили их одних?

— Они не одни.

— Но ведь вы их Па! — неистовствовала Мерси. — Вы их отец, однако решили найти себе сына получше?

— Не дай Бог!

Хватив прядь его волос, она с особой силой отрезала ее. Пошли мне, Господи, терпение, молилась Мерси, и усмири этот ужасный характер.

— Да, — признался он. — Я надеюсь, что нашел себе сына более высокого происхождения. Да, искренне надеюсь. Его образование, которое в тысячу раз лучше того, что мне когда-либо приходило в голову, обходилось мне пятьдесят фунтов в год. Не понимаю, почему у вас такой сердитый вид, мисс? Каждый отец мечтает, чтобы его сын был лучше всех.

— Я не сержусь. Почему я должна сердиться?

Мерси с ножницами наконец добралась до самых коротких волос на шее Мэггса. Ворот его рубахи был распахнут и откинут, и, подстригая шею, Мерси невольно увидела на спине Мэггса длинные темные шрамы — следы жестокой порки.

— Я отнюдь не злой человек, мисс, — продолжал защищаться Мэггс.

— Кто же это так порол вас плетью, мистер Мэггс? — внезапно, не удержавшись, спросила она.

— Некий кокни по имени Раддер. Королевский солдат.

— Значит, вас порол сам король, — решительно заключила Мерси.

— Мы были вне поля зрения короля. Сам Господь Бог не видел нас в этой яме.

Мерси стригла волосы, то и дело поглядывая на изуродованную спину.

— Если бы я был вашим Па, Мерси, то никогда не покинул вас.

— Но вы не мой Па.

— Да, не ваш.

— Как их зовут?

— Это вас не касается… Ричард, — наконец, помолчав, ответил он.

— Ричард?

— Я зову его Дик.

— Сколько ему лет?

— Джону шесть. Дику десять.

— И когда эти мальчишки ждут с нетерпением возвращения отца домой, он мечется по Англии в поисках того, кто совсем его не любит.

Глава 88

Генри Фиппс покинул клуб, не взяв с собою ни плаща, ни зонта, чтобы уберечь новую военную форму от неизбежного дождя. Адвокат мистера Бакла сам взялся быть гидом их маленькой компании, которая направилась на Грэйт-Куин-стирт через Рассел-стрит и Друри-лейн. Выбор пути не был ни разумным, ни самым кратким, однако Генри Фиппс не стал возражать мистеру Мэйкпису.

Он, как справедливо заметил Эдвард Констебл, был самоуверенным и замкнутым человеком, и подобно многим из них, также считал себя слабовольным; теперь, следуя за мистером Мэйкписом, Генри Фиппс размышлял, какая именно черта его характера заставила его подчиниться распоряжениям такой ничтожной личности, как этот адвокат.

И вот он следует вниз по Расел-стрит, заложив руки за спину, то и дело недружелюбно поглядывая на туго обтянутый макинтошем зад мистера Мэйкписа. Внушительность телосложения адвоката лишь подтверждала опасения Фиппса. Он раздраженно корил себя за то, что скорее готов последовать чужому дурацкому совету, чем собственному здравому смыслу.

А собственный здравый смысл подсказывал, что он должен покинуть особняк и завтра же явиться в свой полк. Но дело было в том, что Генри Фиппс уже давно не прислушивался к голосу разума, он был во власти иного, более сильного чувства — страстного желания обеспечить себе комфортную жизнь. Именно это вынуждало его поддерживать отношения с человеком, толкающим его на убийство.

С такой сумятицей в голове Фиппс завернул за угол Друри-лейн и, не успев опомниться, оказался по щиколотки в густой желтой глине.

— Чертовски глупо было выбирать такой путь, — воскликнул он, глядя на грязь, испачкавшую его форму.

— Здесь прорыли канаву для прокладки канализационных труб, — свистящим шепотом пояснил адвокат.

— Без вас вижу, что это за канавы. — Вытащив ноги из грязи, Фиппс ступил на кучу разбитых кирпичей. — Зачем вы пошли этой дорогой, когда свободно можно было пройти по Лонг-Экр? Что заставило вас идти этим путем?

— Я привык ходить по Друри-лейн, — невозмутимо прошептал безголосый адвокат.

— Мы почистим вас, сэр, не беспокойтесь. Вы зайдете ко мне, и моя экономка соберет всю прислугу, чтобы привести в порядок вашу одежду, — успокоил Фиппса мистер Бакл.

— Ладно. — При свете газовых фонарей было видно, что на лице Генри Фиппса застыло то самое тоскливое выражение, которое именуется сплином, по утверждению Эдварда Констебла, именно это определяло характер молодого джентльмена. — Я сам вас поведу.

Сказав это, Генри Фиппс, однако, не сдвинулся с места. Взор его был прикован к канаве, прорытой в центре улицы. Ее пересекала сеть новых черных труб, и канава казалась каким-то призрачным миром, теряющимся в арках, ведущих бог весть куда. От этого зрелища Фиппсу стало не по себе, закружилась голова и еще острее стала тревога за собственную жизнь. Будучи в шести шагах от канавы, он испугался, что упадет в нее.

Взглянув на Перси Бакла и увидев, что тот ободряюще кивает, Фиппс опять окинул взглядом улицу, но прорезавшая ее канава и весь этот новый и неожиданный пейзаж совсем не были похожи на знакомую ему Друри-лейн. Огромные бревна, пересекшие проезжую часть улицы, казались кошмарными нагромождениями. Некоторые из них, беспорядочно подпирающие стены лавок, были похожи на покосившуюся букву «А», а иные даже напоминали Генри Фиппсу виселицы. Из разрытой канавы поднимался легкий туман, и в полумраке газовых фонарей Фиппсу померещилось тело повешенного над зияющей канавой.

— Идите вы, — испуганно промолвил он, обращаясь к мистеру Баклу. — Идите первым.

Он позволил Баклу протиснуться вперед и тот, проходя, невольно задел его пистолетным футляром, спрятанным под пальто. Фиппс последовал за ним, держась поближе к стенам домов, подальше от ссыпающихся краев канавы.

Глава 89

Двор колонии в Моретон-Бэй был примечателен своими запахами: здесь пахло пылью сухой глины, илом, выброшенным на берег приливами, и еще доносившимся сюда несовместимым сочетанием ежевики и соленого человеческого пота. И хотя нередко утверждают, что запахи, как таковые, запоминаются не более чем испытанная когда-то боль, Джек Мэггс помнил и то и другое, как помнил стрекот так называемых сорок, скрип повозки плотника и зловеще красный цвет досок на ней; в дождливое лето они покроются плесенью и их сожрут белые муравьи.

Мэггс помнил маленькую красную пуговицу на фуражке палача и изрядно потрепанные гибкие кожаные ремни, которыми привязывают к «треугольнику» руки и ноги наказуемого.

В воздухе стойко удерживался отвратительный запах падали. Навозные мухи ползали по его лицу. Чем больше его терзали, тем упорнее несчастный мысленно представлял себе, что он строит дома в Лондоне — он клал кирпич за кирпичом в такт резавшим воздух ритмичным ударам плети-девятихвостки, опускавшейся на его спину как наказание, посланное ему Адом. Под палящим солнцем, обжигающим израненную спину, Джеку Мэггсу мерещилась щадящая прохлада английского лета.

Мухи могли пировать на его покалеченной спине, плеть-«кошка» могла отсечь безымянный и средний пальцы, но в сознании Мэггса упорно рождались картины тех мест, где он впервые открыл глаза и увидел свет Божий, где был его дом, куда он в один прекрасный день должен вернуться. Но это будет не илистый берег Темзы под Лондонским мостом и не комната в квартире Мери Бриттен на Пеппен-Элли-стэйрс — это будет дом в Кенсингтоне, один из тех уютных и красивых особняков, где ему довелось побывать, когда его, малыша, опускали в дымоход, и он, как новорожденный из кромешной тьмы, попадал в царство света. Смахнув с глаз сажу, он видел то, о чем позднее узнал из книг авторов, описывающих Англию и англичан.

Теперь, спустя долгие годы, Джек Мэггс тоже хотел стать таким англичанином. В красном жилете и твидовом фраке от хорошего портного он стоял перед камином, в котором, как написал бы Тобиас Отс, «весело потрескивали поленья».

Лицо, повернутое к Мерси Ларкин, стало суровым за годы, проведенные в Новом Южном Уэльсе (боль шлифует лица), — однако его темные глаза отражали блеск и волнение, которые он не в силах был скрыть, несмотря на привычку к осторожности.

Когда он страдал от боли, которая была невыносимой, и молил о смерти, ему виделась женщина с темными спутанными волосами; она сидела так же, как сейчас, сложив руки на коленях.

Мэггс, взяв бутылку бренди, наполнил стакан Мерси. Он с одобрением смотрел, как она его выпила, без жеманства, а так, как пьют те, кто испытывает настоящую жажду.

— За вас, мисс.

— За вас, сэр. — Она не спешила расставаться с детскими локонами. Когда Мэггс недвусмысленно повторил, что забота о нем не ее дело, она предпочла настаивать на своем. Настойчивость была одним из качеств, которые он высоко ценил.

— Что вы скажете на это, мисс? Вы согласны вести у меня хозяйство?

Мерси осушила стакан до последней капли, а затем прямо посмотрела Мэггсу в глаза.

— Я буду заботиться о ваших детях.

Она встала. Решив, что Мерси собирается вернуть ему локоны, он протянул руку.

— Мои дети в другой стране, — сказал он.

Но она, переложив локоны в правую руку, вложила в его протянутую ладонь свою левую руку. Они стояли, держась за руки, возможно, с противоположными намерениями, а может быть, и нет.

— Они ждут вас, — улыбнулась Мерси.

— Тише. Слышите?

Он быстро отпустил ее руку.

— Шум у входной двери.

Мэггс быстро погасил свечу, но он не мог погасить разгоревшийся огонь в камине; по стенам и потолку заметались две тени.

Джек почувствовал, как холодок пробежал по его оголенной шее, а когда дверь распахнулась, его рука привычно потянулась к ручке ножа в сапоге. В гостиную со свечой в руке вошел Призрак.

При свете горящего камина Мэггс увидел того, кто являлся ему в кошмарных снах: длинный прямой нос, светлые волосы, грубая уродливая форма солдата 57-го пехотного полка. Сломав все преграды, он вошел в его жизнь.

Призрак держал в руке тяжелый пистолет. Джек Мэггс отчетливо видел оружие, но прирос к полу и не сводил глаз с военной формы. Свет каминного огня играл на пуговицах кителя, меченных цифрой 57. Запахло трупной гнилью тюремного двора в Моретон-Бэй, Мэггс ощутил на кистях и лодыжках обхватившие их ремни. Он остолбенело глядел в черное дуло пистолета и на взведенный медный курок. Я умру, так и не увидев сына.

Но из тьмы внезапно и необъяснимо появился Перси Бакл, эсквайр. Он с силой толкнул Призрака в спину и оказался еще ближе к Джеку Мэггсу, окаменевшему, с открытым ртом.

— Верните себе свой дом, сэр. Защищайте свою жизнь от взломщика и вора!

Нож уже был в руке Мэггса, но он не шелохнулся.

— Стреляйте! — топнул ногой мистер Бакл. — Стреляйте, ради Бога, сэр!

И в это мгновение, когда дуло пистолета было так близко к сердцу Мэггса, из темноты комнаты тихо, как тень, вышла Мерси.

Мэггс зачарованно смотрел, как она бесшумно необутыми ногами приблизилась к Призраку. В правой руке она все еще держала драгоценные для нее локоны детских волос, а левую протянула ладонью вперед к дулу пистолета, словно хотела поймать смертельный свинец. Она казалась видением, естественным противопоставлением злобным силам, которые теперь угрожали жизни Джека Мэггса.

Глава 90

Генри Фиппса втолкнули в холл собственного дома, и он показался ему длиннее, чем это сохранилось в памяти. Он ощущал себя не убийцей, а неким зверем, обложенным и гонимым со всех сторон, окончательно сбитым с толку приказами Перси Бакла, который теперь бесцеремонно толкал его в спину кончиком зонта.

Куда девался стеснительный, виноватого вида маленький зеленщик, вошедший в его комнату на Ковент-Гарден. Его место занял теперь этот исходящий злобой черный демон, чье враждебное и шумное присутствие напрягало нервы молодого человека. Перси Бакл, того не подозревая, дважды подвергал его жизнь смертельной опасности. Именно мистер Бакл неожиданно распахнул перед ним двери гостиной, он же скомандовал «Стреляйте!», тогда как его адвокат держался где-то сзади, в полной темноте.

Приказав молодому человеку стрелять, Бакл сам вытолкнул его в гостиную.

Генри Фиппсу все происходившее казалось затянувшимся кошмаром. У него было достаточно времени, чтобы разглядеть человека, который все время писал ему письма, когда он был юнцом. Он всегда знал, что Джек Мэггс был каторжником, «приговоренным к каторге пожизненно», а Виктор Литлхэйс, оксфордский наставник, учил его, как радовать своими успехами того, кто подписывал свои письма словом «отец». Они вдвоем с наставником сочиняли ответы на эти письма, пока юный Генри не обрел собственный голос и полностью не принял на себя эту повинность. Если его ответы можно назвать «ложью», то следует добавить прилагательное «успокоительной».

Генри Фиппс пел песни Джеку Мэггсу, платя за все, что тот ему давал, не подозревая, что это были песни сирен, и не думая, что этот зверь в кандалах когда-нибудь потребует от него отдачи за то, что можно было считать всего лишь его прихотью.

— Защищайте свой дом! — верещал Перси Бакл.

У Генри Фиппса не было выхода. Он направил пистолет.

Из темноты вышла девушка. Босая. Она протянула руку к дулу пистолета.

Глава 91

В тот момент, когда Генри Фиппс нажал курок, умерла в своей постели Лиззи Уоринер. Хотя жестокие боли прекратились, в ее разрушенном теле не было успокоения, словно не прошли ни напряженность, ни боль. Она лежала в смятых карминового цвета простынях, прижав кулак к губам, будто все еще отчаянно кусала его, сдерживая крик.

Тобиас тогда еще не был бородатой знаменитостью, какой в конце концов стал. В тот вечер, когда умерла Лиззи, он был всего лишь перепуганным молодым человеком. Глаза его были красными от слез, рот искажен гримасой горя. Он горько рыдал, уткнувшись в угол подушки, на которой покоилось лицо его возлюбленной, а потом прижимался к юбкам жены, хотя та не шелохнулась и не сделала даже движения, чтобы утешить его. Она неподвижно сидела на краю постели и, крепко стиснув зубы, не отпускала остывающую руку сестры.

— Разожги камин, — наконец промолвила она.

— Я позову врача.

Мери Отс посмотрела на мужа взглядом, полным холодной враждебности.

— Ты разожжешь камин, глупый мужчина.

— Ты несправедлива, — упрекнул ее он, но в чем была ее вина, он так и не сказал. Хотя было ясно, что речь шла не о приказе зажечь камин, ибо он тут же спустился в гостиную и разжег угли и хворост в камине. А затем он выполнил все, что умирающая наказала своей сестре. Он разжег настоящий погребальный костер для простыней. Если учесть, что очаг камина был невелик, а простыни не успели просохнуть, то сжечь их было делом непростым, но он в нем преуспел.

И все это время он не скрывал своих слез. Мери была словно изваяние и сидела неподвижно на том же стуле с прямой спинкой, где сидел в свой первый сеанс гипноза Джек Мэггс. Когда Мери наконец посмотрела на Тобиаса, в ее взгляде была такая холодность, что его охватил страх.

— Ты причинила мне огромную боль, — промолвил он.

— Мы оба в этом виноваты, — ответила она.

Позднее Тобиас понял, что он заслужил такого ответа, но сейчас, сидя на корточках и глядя, как горит кровь Лиззи на простынях, он не думал так. В этом пламени, как и потом всю свою жизнь, он видел пляшущие и исчезающие фигуры и лица. Он видел, как в огне вспыхивает и гаснет лицо их ребенка, видел Лиззи, как она улыбается ему, а потом превращается в черный тлен.

Он не мог перенести этого. Это было выше его сил.

Он ворошил кочергой почерневшие простыни и в них видел лицо человека, который привел его к двери миссис Бриттен, а потом вложил ему в руку грязно-коричневые, как навоз, пилюли, чтобы погубить драгоценную для него жизнь.

Это был Джек Мэггс, теперь горевший в адском пламени. Мэггс, который ошибался, угрожал и стал, наконец, отравителем. Теперь он представлялся Тобиасу пляшущим дьяволом. Он видел его хромающим, с горящими конечностями, скованными кандалами. Он видел, как уродливо преображается его голова, превращаясь в голый череп, как ломаются на его лице морщины и их горящие осколки разлетаются по комнате.

Во всем виноват Джек Мэггс, и в своем горе Тобиас возложил всю вину на него. Сегодня, 7 мая, в самую темную в его жизни ночь, он начал создавать тот образ Джека Мэггса, который потом стал известен всему миру. Такой Джек Мэггс был, разумеется, фикцией, плодом его воображения, и то, что Тобиас не узнал, чем закончились для Мэггса поиски сына, тоже уже не имело значения. Тобиас так же не видел, как Генри Фиппс поднял дрожащей рукой пистолет, не слышал оглушительного выстрела и не ощутил зловещего запаха пороха.

Иначе от его взора не укрылось бы то, что Мерси Ларкин в одночасье лишилась своего безымянного пальца на левой руке, и когда рядом с ней встал на защиту Джек Мэггс, эта пара стала наконец единой, поравнявшись в своем увечье. Но причины, по которым Тобиасу мерещилось в огне «ненавистное лицо», были совсем иными, чем те, что заставили подлинного живого Мэггса в тот же вечер вместе с Мерси Ларкин покинуть Лондон в почтовом дилижансе, отправлявшемся в Портсмут. В книге «Смерть Джека Мэггса» нет такого персонажа, как Мерси, нет молодой женщины, которая помогла каторжнику понять, что Ричарду и Джону нужен отец, каждый вечер поцелуем желающий им доброй ночи.

Дику Мэггсу было одиннадцать, когда отец вернулся из Англии. Он уже дважды побывал в полиции магистрата, да и у маленького Джона, который был всего на четыре года моложе брата, была отцовская воинственность в лице и такие же темные вопрошающие глаза. Нелегко далась Мерси Ларкин роль их матери, но она со страстью взялась за это. Она, не терпевшая всяческие правила, теперь стала поборницей строгой дисциплины. Она причесывала непокорные вихры и вытирала носы. Она отводила детей в школу и следила, чтобы они не убегали с занятий. Именно она настояла на переезде из Сиднея с его плохим влиянием в город Уингхэм, где семья и осела. Мерси не только хорошо воспитала двоих детишек, но вскоре родила еще пятерых своих, создав целое «поколение», клан.

Джек Мэггс продал свой кирпичный завод в Сиднее. В Уингхэме он купил мельницу, на доходы от нее приобрел скобяную лавку, а затем и пивной бар. Он дважды избирался представителем графства в парламенте и все еще был председателем крикетного клуба, когда Дик успешно держал защиту в матче с игроками из Тари.

Семья Мэггсов была известна своей «клановостью» и в то же время гостеприимством, чувством гражданского долга и неожиданностью своих оригинальных поступков. Этим они оставили о себе немало легенд. Потомки Мэггсов все еще проживают на плодоносных равнинах вдоль реки Мэннинг. Самую яркую память оставила после себя Мерси — и не только историей, как она потеряла безымянный палец на левой руке, но и как хозяйка богатого особняка на Крик-роуд, за строительством которого так придирчиво следила и для которого сама воспитала целый штат домашней прислуги. Но более всего она запомнилась своей библиотекой, собранной уже в зрелые годы.

Работа над романом «Смерть Мэггса» была прервана в 1837 году из-за личных переживаний убитого горем автора, который вернулся к ней лишь в 1859 году. Первые главы романа были опубликованы в журналах в 1860-е годы, то есть три года спустя после смерти его главного героя Джека Мэггса. Он не сгорел заживо во время пожара в своем особняке, как решительно заявил в своей книге автор, а умер естественной смертью в просторной, с высоким потолком спальне особняка на Мэннинг-ривер, в окружении оплакивавших его сыновей и дочерей. Старый каторжник так и не смог прочитать «эту книгу».

Однако Мерси с лихвой восполнила потерю и не только прочитала те главы романа «Смерть Мэггса», что печатались в журналах, но и наконец изданную в красивой обложке книгу, а вскоре и ее исправленное и доработанное автором издание 1861 года. В конце концов она стала владелицей не менее семи экземпляров книги последнего издания (включавшего также письма Джека Мэггса к Генри Фиппсу), которые хранятся ныне в Библиотеке Митчелла в Сиднее. Из этих семи экземпляров шесть в коленкоровом переплете, а один — в кожаном, с дарственной надписью: «Мерси от капитана Э. Констебла, Клепэм, 1870 год».

Библиотекарь сиднеевской библиотеки пометил в картотеке, что на каждом из экземпляров романа имеется следующее посвящение: «С уважением Персивалю Кларенсу Баклу, Литератору и Покровителю искусств».

Примечания

1

Bilboa (англ.) — нож с раздвоенным концом.

2

Участок лондонских доков.

3

5 ноября, когда отмечается раскрытие порохового заговора. В этот день жгут пугала и устраивают фейерверки. — Здесь и далее примеч. пер.

4

Район Лондона.

5

Лаплас П. С. «Аналитическая теория вероятностей» (1812 г.).

6

плеть-девятихвостка.

7

Ресторан, славящийся своими мясными блюдами.

8

Megg (англ.) — сорока.

9

Австралия.

10

Известный английский поэт.

11

Испорченная латынь.

12

Понимаете? (фр.)

13

Английская исправительная колония в бухте Ботани, близ Сиднея, Австралия.

14

Канцелярия отделения Высокого суда в Лондоне.

15

Главный уголовный полицейский суд.

16

Один из самых престижных колледжей в Оксфордском университете.

17

Керамическая посуда (фаянсовая), Голландия XIV век.

18

Шип в виде ласточкиного хвоста.

19

Здесь: ничейное имущество (исковерканная латынь).

20

Королева Виктория.

21

Район Лондона.

22

Центральный криминальный суд.

23

Лаймхаусский участок доков.

24

Ратуша в Лондонском Сити.

25

Четыре корпорации барристов в Лондоне.

26

Английский танец.

Content

Питер Кэри
Джек Мэггс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Примечания