Маша Трауб

Руками не трогать

© Трауб М., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

– Еленочка Анатольевна, доброе утро!

– Здравствуйте, Берта Абрамовна.

– Сегодня такой тяжелый день! Вы наверняка слышали, что у меня съемки. Не спала всю ночь – готовилась. И представляете, записалась в салон на укладку, а мастер опоздала! Результат вы видите! Ну как я с такой головой появлюсь в кадре? А потом еще автобус ушел прямо перед носом. Я уверена, совершенно уверена, что водитель это сделал намеренно. Он ведь меня прекрасно видел – и захлопнул двери. Скажите, это такое общее падение нравов или просто такой день?

Берта Абрамовна, главная хранительница, главная музейная звезда, продолжала щебетать про автобус и мастера салона, которая даже не сочла нужным извиниться за опоздание.

– И ведь наверняка, я просто уверена, мою фамилию в титрах напишут неправильно! – восклицала она.

Правильное написание фамилии Берты Абрамовны де-Трусси – именно через дефис, «де» с маленькой, «Трусси» с большой – было ее пунктиком, нет, делом чести, а заодно и проверкой на профпригодность. Если человек не мог правильно написать де-Трусси, для главной хранительницы становилось «все понятно и даже очевидно».

– Вы знаете, как пишется Барклай-де-Толли? – строго спрашивала Берта Абрамовна съемочную группу.

Группа испуганно кивала сначала в знак согласия, а потом в знак отказа.

– Хорошо. – Берта Абрамовна делала глубокий вдох, набираясь терпения. – Вы знаете, кто такой Барклай-де-Толли? Нет? Это имя вам ни о чем не говорит? Ну же. Я вам подскажу – князь, фельдмаршал, полководец, война 1812 года… Ну? Нет?

Глаза слушателей становились стеклянными.

– Так вот, господа, Барклай-де-Толли пишется с двумя дефисами, а мое имя – де-Трусси – с одним. Но «де» – непременно со строчной. Вы поняли?

– А вы ему родственница? – спросил юноша, который гордо называл себя продюсером. Берта Абрамовна искренне не понимала, в чем заключаются его обязанности.

– Кому? – удивилась главная хранительница.

– Ну, этому Барклаю.

С этого момента для Берты Абрамовны все «стало понятно» про продюсеров, и она начала относиться к юноше с презрением, впрочем, не позволяя себе его выказать очевидно. А полунамеки тот все равно не понимал.

Уже полгода Берта Абрамовна считала себя звездой голубого экрана. Она «снималась». У нее каждую неделю были то съемки, то пересъемки, и это было очень утомительно. Ну очень утомительно. Прическа, макияж, осанка, новый костюм – пришлось сменить чуть ли не весь гардероб! И все ради «познавательного», да, именно так – не документального, не научно-популярного, а именно познавательного – фильма, в котором Берта Абрамовна играла главную роль: рассказывала о музейных экспонатах. Целый час съемки ради девяти минут в эфире!

«Девять минут! – восклицала Берта Абрамовна уже про себя. – Как можно ограничиться всего девятью минутами? Что остается от рассказа? Огрызок? Нет. Плевок! И не мне в душу, а в душу зрителя! И меня даже не допускают до обработки материала! Откуда им знать, что важно, а что нет?»

На самом деле тревоги хранительницы были связаны не с тем, дойдет ли ее мысль до телезрителей. «Познавательный» фильм шел по одному из каналов, который транслировался в Интернете. Как такое возможно, Берта Абрамовна понять до конца не могла, как не могла «оценить» аудиторию, для которой «работала». С помощью «дорогой Еленочки Анатольевны», которая «разбиралась в компьютерах», она один раз посмотрела выпуск и осталась очень недовольна. Даже расстроена. Прическа смотрелась ужасно. Костюм сидел еще хуже и явно прибавлял лишние килограммы. Очень неудачный свет. И ракурс. Совсем не ее ракурс! Неужели у нее столько морщин?

– А что значат эти цифры? – спросила главная хранительница Елену Анатольевну, ткнув в экран розовым ногтем – лак был подобран под цвет костюма.

– Это количество просмотров, – объяснила та.

– Пятнадцать? Всего пятнадцать?

– Да, – равнодушно подтвердила Елена Анатольевна.

После этого Берта Абрамовна твердо решила отказаться от «дальнейшего сотрудничества». К тому же у нее «накопились претензии» к главному режиссеру передачи, юноше «более чем посредственному». «Юноше» стукнуло сорок, он был лыс и имел внушительный живот. Но для главной хранительницы все мужчины, которые не могли правильно написать ее фамилию и явно имели пробелы в образовании, оставались юношами. С одной стороны, так она обозначала инфантильность, недостаток знаний и узость кругозора, с другой – давала им шанс вырасти до «мужчины». Так вот, режиссер хотел, чтобы Берта Абрамовна рассказывала «интересные истории».

– Вы понимаете, Еленочка Анатольевна, он ждет от меня скабрезностей! Именно скабрезностей! Ему совершенно неинтересно творчество!

Но режиссер, которому хранительница объясняла, почему не может сниматься и потакать «диким требованиям», прервал ее на полуслове, сказав, что в следующий раз приедет со стилистом. Берта Абрамовна ахнула и согласилась. Теперь главная хранительница имела возможность «менять наряды», которые привозила девушка-стилист, и почти – ну почти – добилась, чтобы ее фамилия писалась правильно. Долгожданный дефис после «де» наконец появился. Правда, «де» все-таки написали с заглавной.

А у Еленочки Анатольевны, младшего научного сотрудника музея, появилась еще одна обязанность – устраивать Берте Абрамовне просмотры вышедших выпусков на компьютере и «высказывать мнение». Впрочем, Еленочка Анатольевна давно знала свою начальницу, поэтому мнение держала при себе.

– У вас прекрасная спина. Как у балерины, – говорила она приблизительно на пятой минуте просмотра, зная, что спина – сомкнутые лопатки – гордость главной хранительницы. И та благосклонно кивала, но тут же спохватывалась:

– О чем вы говорите, Еленочка Анатольевна? При чем тут моя спина? Я прекрасно все знаю про свою спину! Вот вы мне скажите, как можно было… э-э-э, как они говорят, «вырезать», да вырезать имя композитора? О ком я рассказываю? Нет, это невозможно! Просто невозможно! Вырезать Фредерика Шопена! Они оставили только то, что я рассказывала про Жорж Санд! Поверьте мне, я не иду у них на поводу! Ни в коей мере! Не могла же я не упомянуть о ней! Да, один раз я назвала ее любовницей, но всего один раз! И именно этот кусок они оставили! Нет, я все-таки откажусь от сотрудничества! Они меня вынудят пойти на это! Еленочка Анатольевна, вы меня слушаете? Что у вас с лицом? Вы сегодня не в духе? Плохо себя чувствуете? Я говорила, что ваша привычка одеваться не по сезону – блажь и безответственность. Да, именно безответственность по отношению к собственному организму! Вот, вы заболели! И пришли на работу в таком состоянии! А у меня съемки! Я никак не могу болеть! Дорогая Еленочка Анатольевна, если вы сами не понимаете, что ваше состояние опасно для других сотрудников, то я считаю своим долгом вам об этом сказать. Да, без всяких намеков. Идите домой и примите меры. Если вам на свое здоровье наплевать, то подумайте об окружающих! Все, домой немедленно!

Берта Абрамовна полезла открывать окно, поскольку верила в то, что свежий воздух, желательно морозный, убивает микробов. Главная хранительница устраивала «пятиминутки здоровья», каждый час открывая настежь все фрамуги. Именно от этих пятиминуток Елена Анатольевна, по натуре мерзлявая, и простыла, а вовсе не потому, что «одевалась не по сезону». Напротив, она даже вынуждена была принести на работу пуховый платок и шерстяные носки. И уж конечно, она не могла сказать главной хранительнице, что и без регулярных проветриваний в кабинетах гуляет сквозняк, поскольку окна – старые, давно рассохшиеся и их надо заклеивать на зиму. Берта Абрамовна заклеивать окна отказывалась категорически, так что, сидя на рабочем месте, Елена Анатольевна в полной мере ощущала, как сифонит от окна. Если же окно было открыто в соседнем кабинете, то появлялся еще один источник – начинало дуть из-под двери по ногам. И она, как ни пристраивалась, как ни отодвигала стул и стол, все равно оказывалась на перекрестке сквозняков. Берта Абрамовна же всегда определяла атмосферу в кабинете двумя наречиями – «душно» или «невыносимо душно».

Когда Берта Абрамовна убегала по своим делам, коих было много, «так много, что голова кругом», Елена Анатольевна куталась в платок и надевала носки. На ее лице появлялось выражение полного блаженства, которое, впрочем, длилось недолго: главная хранительница, несмотря на возраст – в прошлом году ей исполнилось семьдесят пять, – обладала завидной прытью, удивительной скоростью передвижения по музею и способностью появляться как черт из табакерки. Прямо перед носом. Елена Анатольевна даже думала, что Берта Абрамовна вовсе не живой человек, а привидение. Или неугомонная душа, которая обладает способностью к материализации. Ну, или в крайнем случае, хранительница секрета вечной молодости и активности. Берта Абрамовна на работе совершенно не признавала никаких тапочек, платков, носков и джинсов. Для сотрудниц музея существовал негласный дресс-код, который подразумевал юбку ниже колена и блузку. Были допустимы кардиганы и пиджаки. Единственным украшением, с точки зрения хранительницы, мог быть шейный платок или брошь. Шпильки, танкетки, сабо, ажурные колготки, леггинсы, свитера крупной вязки, а также бижутерию она считала не просто моветоном, а вызывающей пошлостью.

– Если у вас нет настоящего жемчуга, не унижайте себя подделкой, – сказала она однажды Елене Анатольевне, увидев сережки, которые той очень нравились. Причем подделку Берта Абрамовна различала даже не с двух шагов, а еще находясь за дверями кабинета. Так, благодаря главной хранительнице Елена Анатольевна узнала, что колечко, которое подарил ей Гера и которое она считала золотым и очень дорогим, оказалось позолоченным.

– Если мужчина считает для себя позволительным делать такие подарки, найдите себе другого. И побыстрее, – посоветовала Берта Абрамовна. – Он обманет вас раньше, чем вы думаете. И окажется такой же фальшивкой, как это кольцо.

Елена Анатольевна часто сидела за своим столом, уставившись на чистый лист бумаги, представляя себе, кем на самом деле может быть главная хранительница и откуда она черпает силы. Ведь не может обычный человек находиться в двух местах одновременно. Она ни разу не видела, чтобы Берта Абрамовна обедала или завтракала. При этом, во сколько бы Елена Анатольевна ни пришла на работу и как бы поздно ни засиживалась, главная хранительница была на своем посту. Могло показаться, что Берта Абрамовна вообще не ест и не спит. И эта ее способность – оказываться за спиной, слышать сквозь стены… Елена Анатольевна побаивалась начальницу. Да что там побаивалась – боялась.

Впрочем, она часто думала о том, что мало имело отношения к действительности, к реальной жизни. Иногда она представляла себе, что тоже не живая, а, например, мумия, которая лежит и наблюдает за происходящим из своего саркофага и видит Берту Абрамовну как бы со стороны. Елена Анатольевна могла провести целый день в мыслях о том, была ли у Шопена шизофрения, а если была, то что он чувствовал. И почему главная хранительница не разрешила повесить в главном зале портрет Шаляпина, сказав, что в музее «безумия предостаточно»? Что это значит? Елену Анатольевну два дня не покидала эта мысль.

Эта способность – часто уходить в себя – совсем ей не мешала. Напротив, придавала ее лицу особенную одухотворенность, нездешность, аморфность и «легкий налет идиотизма», как говорила Берта Абрамовна, правда, незлобиво. В это выражение лица, эти затуманенные глаза, чуть приоткрытый рот и легкую сутулость когда-то влюбился первый, и единственный, мужчина в жизни Елены Анатольевны – Гера. Хотя Елене Анатольевне больше нравилось его полное имя – Герман. Мужественное, решительное, харизматичное имя. Они не были женаты официально, Гера и не предлагал, но Елена Анатольевна всегда считала его мужем. Пусть гражданским, но все-таки мужем. И всегда говорила, что да, была замужем. Долго. Целый год. Этот год был для нее всем – и прошлым, и настоящим, и будущим. Этим годом она жила в своих мечтах, это время бережно хранила в памяти, правда, искромсав на кадры, как пленку. Она сохранила то, что хотела, и выбросила то, что причиняло ей боль. Например, последний месяц совместной жизни с Герой, когда он приходил поздно, как правило, нетрезвый, ложился спать, а утром поспешно уходил, как будто сбегал от нее. Елена собиралась с ним поговорить, но никак не могла решиться. Она, чтобы не чувствовать боли, придумала себе экскурсии по музею – как поднимается по лестнице на второй этаж, заходит в зал, рассматривает экспонаты. Елена Анатольевна погружалась во внутренние интерактивные экскурсии, заставляя себя припоминать малейшие нюансы из музейной экспозиции – цвет рамы на портрете, количество клавиш на клавесине… Гера смотрел ей в глаза, которые ничего не выражали, ни одной эмоции, и уходил. Иногда она даже не замечала, что он ушел. А потом Гера просто пропал. Исчез. Елена Анатольевна тогда пережила самое страшное время, думая о том, что он попал в беду – его похитили, убили, он потерял память.

Елена Анатольевна не могла, не умела говорить по телефону. Так бывает, когда человек изучает иностранный язык и вроде бы может читать, понимать, вести диалог, но самый простой телефонный разговор вызывает у него внутренний ступор. Даже простые слова не шли на язык, и появлялось ощущение немоты. Эта странная фобия – боязнь говорить по телефону – присутствовала у нее всегда. Елена Анатольевна немела и могла только тяжело дышать в трубку, не в силах сказать ни слова. Невероятных, практически немыслимых усилий ей стоило начать обзванивать больницы, чтобы узнать, не поступал ли туда ее Гера. Именно тогда она свалилась с чудовищным гриппом, металась в температурном бреду, в истерике, поскольку в больницы Гера не поступал, а найти в себе силы начать обзванивать морги и сообщить об исчезновении человека в полицию она не могла. Пробуждаясь от дурного сна, Елена Анатольевна понимала, что Гера ей никто – не муж, не родственник. Но в этот момент отрезвления у нее вновь поднималась температура и она проваливалась в забытье.

Однажды она открыла глаза и увидела перед собой Берту Абрамовну и других людей. Главная хранительница была в белом костюме с роскошной брошью. Стоявшие рядом с ней люди тоже были в белом. Елена Анатольевна с облегчением решила, что ее кошмарам пришел конец – она умерла и попала в музейный рай. И теперь все будет хорошо, раз рядом есть главная хранительница. Елена Анатольевна даже улыбнулась, поскольку ее предположения, что Берта Абрамовна – привидение или ангел-хранитель их музея, а вовсе не реальная женщина, подтвердились. И она погрузилась в тягучую, липкую дремоту.

Это был просто грипп. С высокой многодневной температурой.

Оклемавшись от болезни, приняв и признав, что Гера не умер, не лежит в больнице, а просто ее бросил, Елена Анатольевна открыла для себя социальные сети, зарегистрировавшись сразу на всех сайтах. У нее была одна цель – найти Геру. Впрочем, это оказалось проще, чем она думала, и быстрее, чем предполагала. И намного легче, чем обзванивать больницы. Гера нашелся в Израиле. Загорелый, веселый, в окружении друзей. Елена Анатольевна рассматривала эти фотографии, находясь в прострации – значит, он просто уехал? Разве это возможно?

Она погрузилась в транс, если ее состояние можно было считать трансом. Скорее она впала в кому, душевную. Замерла, застыла. Со стороны она казалась слегка заторможенной, что списала на осложнения после гриппа.

– Еленочка Анатольевна, что с вами? – Берта Абрамовна, конечно, не могла не заметить перемен, произошедших с молодой сотрудницей. Если она молчала, это совсем не означало, что она ничего не знает. Главная хранительница знала и про Геру, и про то, что Елена живет одна и никогда в жизни не позволит себе не явиться на работу, не предупредив. Поэтому когда ее не оказалось на рабочем месте, Берта Абрамовна тут же поехала к ней домой и вызвала врачей. И именно она невольно подсказала Елене официальную версию «болезни». «Почему глаза слезятся и хочется спать? Нет никаких сил?» – «Аллергия!» – «Вы принимаете лекарства?» – «Да, они часто дают такой эффект. Я от них на ходу засыпаю». Эта версия прижилась в коллективе. Считалось, что Елена Анатольевна страдает жестокой аллергией буквально на все – от цветочной пыльцы до музейной пыли – и вынуждена сидеть на таблетках. Поэтому и сонная. Поэтому и глаза на мокром месте.

Но именно благодаря Гере Елена Анатольевна, как это ни странно, продолжала жить. Через социальные сети она могла следить за его жизнью, узнавать о его передвижениях, новостях и мыслях. Правда, это было особенно мучительно. Оказалось, что целый год она прожила с совершенно чужим человеком. Совершенно. Даже не могла предположить, что он смотрит футбол, любит итальянскую кухню. Оказалось, что он достаточно злой и высокомерный, совсем не терпит критику. А еще – самовлюбленный и обидчивый. Но Елена Анатольевна, разглядывая фотографии, не верила, что этот Гера – ее Гера. Такого просто не может быть.

Она погрузилась в воспоминания – те, которые были ей дороги, которые она хранила. Она вспоминала, как была молодой сотрудницей, только пришедшей в музей. Пугливой, шарахающейся от каждой тени. Берта Абрамовна, принявшая ее на работу, первой догадалась, что Еленочка, как она ее сразу стала называть, близорука и забывает надеть очки. Отсюда и пугливость, впрочем, «очень милая», как отмечала главная хранительница.

Еленочка стояла около стойки в крошечном музейном буфете-столовой, разглядывая в витрине тарелки с салатом. На самом деле очки она оставила на рабочем столе и сейчас силилась понять – сегодня предлагают капустный салат или все-таки оливье. Елена Анатольевна не любила неожиданностей – она должна была знать, что будет есть. И очень страдала от того, что пыталась решить дилемму – спросить, что за салат, или не спрашивать? Капустный она терпеть не могла, а вот оливье, напротив, любила. И, задумавшись, терзала себя сомнениями – взять и надеяться на оливье и разочароваться, если все-таки окажется капустный? Такой ее и впервые увидел Гера – подающий надежды скрипач, который репетировал в одном из музейных залов. Он стоял за ней в очереди, и от этого Еленочка страдала еще больше – она не хотела вызывать заминку и причинять беспокойство остальным. И именно поэтому не рискнула спросить про салат – покорно взяла и обреченно вздохнула – салат оказался капустным. Свободных мест в буфете не было, и Гера подсел к Еленочке, чем напугал ее еще больше. Зато у нее сразу пропал аппетит, и вопрос с салатом был решен сам собой. Гере оказался не нужен собеседник – ему нужен был благодарный слушатель, которого он и нашел в лице Еленочки. Он рассказывал про концерт, про репетиции, про мечты стать дирижером. Еленочка слушала, с облегчением отставив салат. Ее в тот момент заинтересовал не столько Гера, сколько найденный благовидный предлог – она может не есть салат, поскольку увлечена разговором.

Для Елены Анатольевны были очень важны эти нюансы, такие незаметные для окружающих, но становившиеся у нее поводом для долгих раздумий. Она считала это своеобразным неврозом, возможно, излечимым, но безобидным, хотя сама и очень страдала от своего состояния. Однажды она позволила себе вольность, о которой никак не могла забыть и внутренне страдала. Главная хранительница пригласила ее выпить кофе и обсудить «рабочие моменты». На самом деле Берте Абрамовне нужно было решить, подходит ли брошь к блузке или нет, а заодно просмотреть очередной выпуск фильма.

Берта Абрамовна сидела за столом и крутила в руках мобильный телефон, пока Елена Анатольевна «организовывала трансляцию». И тут Еленочка не выдержала – она аккуратно взяла телефон из рук главной хранительницы и положила его на стол.

– Раздражает? – спросила Берта Абрамовна.

– Немного, – ответила, смутившись собственной наглости и дерзости, Еленочка.

– Это невроз, – категорично заявила главная хранительница. – А то, что я телефон кручу в руках, – это психоз. Но невроз хуже. Надо лечиться. Попейте пустырничка.

– Хорошо, – пообещала Елена Анатольевна, раз и навсегда запретив себе обращать внимание на чужие руки. Но она ничего не могла с этим поделать. Чем ей понравился Гера? Он красиво держал вилку. Именно так, как нравилось Еленочке. Не близко к основанию, посередине, легко, не сжимая всей ладонью.

Совместные обеды вошли у них в традицию. Даже когда Гера перестал репетировать в музее, он приезжал специально к Еленочке – чтобы поговорить, выговориться. Ему было все равно – он громко перечислял меню, что для нее стало настоящим спасением, задавал вопросы – а из чего компот, а свинина с луком или без, рыба тушеная или жареная, под майонезом или с морковкой? Он совершенно никого не стеснялся, что было для нее удивительным, неожиданным.

Еленочка слушала Геру и думала о том, что влюбилась, что вот, оказывается, такая бывает любовь. И наслаждалась своими мыслями. Впрочем, спустя полгода Еленочка пришла к выводу, что Гера ее вовсе не любит, возможно, даже вообще не видит в ней девушку, а считает музейным экспонатом – безмолвным, стабильным, пыльным, не замечающим, как течет мимо него время. Еленочка подняла печальные глаза на Геру, который в этот момент, оживленно жестикулируя, рассказывал об оркестре, с которым ему предстояло играть, и приняла решение, о котором думала последние несколько ночей.

На следующий день она к обеду «не вышла», как заметила Берта Абрамовна. Елена решила, что больше не будет встречаться с Герой. Хотя, сидя за рабочим столом, пережидая обеденный перерыв, она думала о том, что Гера мог бы ее найти, или подождать на выходе из музея, или встретить на входе. Мог бы, будь она ему нужна. Но никто не караулил, не поджидал, не искал. И вынужденная голодовка была совершенно бессмысленной. Для Елены этот поступок, «разрыв», как она называла это про себя, стал настоящим подвигом. Она своими руками смогла изменить сложившийся распорядок. Такой решительности и решимости она от себя совсем не ожидала и еще целый месяц казнилась из-за этого. Не то чтобы она очень страдала и скучала по Гере, но он стал частью ее жизни, ее ежедневным ритуалом, к которому она привыкла и, как оказалось, совсем не была готова к столь кардинальным переменам. Да, для нее осознание того, что она не интересует Геру как женщина, стало менее болезненным, чем перетряска режима дня. На обеденное время она реагировала, как собака Павлова – ей были нужны эти встречи, эта котлета и жидкое пюре. Она очень хотела есть и была согласна даже на капустный салат. Но заставить себя выйти из кабинета, дойти до буфета и там оглядываться по сторонам, надеясь, что Гера сидит за соседним столиком, она не могла. Это было выше ее сил. Достаточно того, что она, выходя на улицу после рабочего дня или приходя по утрам в музей, надеялась на встречу с ним. Замедляла шаг, оглядывалась, снимала и надевала очки, но его не было. По дороге домой Еленочка жестоко страдала, почти до слез, – ведь если бы он только захотел, найти ее в музее не составляло никакого труда. Значит, она ему просто не нужна. Тогда зачем он ухаживал за ней целых полгода? Зачем были нужны эти совместные трапезы? Этого Еленочка не могла понять, как ни пыталась. Тысячу, миллион раз она вызывала в памяти их обеды, ее редкие и немногословные ответные реплики на его рассказы, по крупицам восстанавливала в памяти прошлое и тщетно искала намеки на скрытую симпатию.

А потом наступили новогодние праздники. Музей готовил концерт – идея традиционного «капустника» принадлежала Берте Абрамовне. Концерт для «своих». Приглашались сотрудники и коллеги из дружественных музеев. Такое подобие смотра художественной самодеятельности или «домашнего концерта», как говорила главная хранительница. Берта Абрамовна была убеждена, что совместные репетиции очень сплачивают коллектив, а сам концерт, организованный «собственными силами», станет «знаковым рубежом» и «годовым отчетом». Главная хранительница, по давно сложившейся традиции, выступала с романсами – считалось, что у нее дивное меццо-сопрано. Еленочке Анатольевне «выпала честь» играть на гуслях.

– Еленочка Анатольевна, ну порепетируйте, отнеситесь к этому серьезно! – каждый день наставляла свою подопечную Берта Абрамовна. – У вас же за спиной класс балалайки!

Это было правдой. Елена Анатольевна по какой-то усмешке судьбы была отдана в детстве на балалайку и покорно отыграла на ней все положенные годы музыкальной школы. Устраиваясь на работу в музей, она указала этот факт в анкете – скорее случайно, чем сознательно. И кто бы мог подумать, что Берта Абрамовна тщательно проштудирует все личные дела сотрудников и раздаст «роли»? Балалайка, видимо, показалась хранительнице недостаточно «интересным» инструментом, и Еленочка Анатольевна должна была выучить «легенькую, но очаровательную пьеску» на гуслях.

Еленочка перебирала струны на гуслях и не видела в зале Геру. Даже если бы она подняла голову, то не увидела бы его из-за своей близорукости. Любое выступление отзывалось в ее сердце мукой, но Берту Абрамовну она боялась больше, чем публику. Впрочем, Еленочка не могла не признать того факта, что гусли ее успокаивают. И свободное время, которое она получила для дополнительных репетиций, позволяет ей спокойно погружаться в себя, не требуя оправданий и объяснений.

Еленочка Анатольевна так и не спросила у Геры, почему он не искал с ней встреч. А если бы и спросила, то он сильно бы удивился. В тот день, когда она решила «не выходить к столу», Гера уехал на гастроли с оркестром, а потом закрутился в делах и даже не вспоминал о ней. В его оправдание можно сказать, что он вообще не придавал особого значения их совместным обедам. В музее была приличная и дешевая еда, вот и все. Здесь было удобнее и выгоднее обедать, чем в кафе. А Елена была такой же частью обедов, как капустный салат. Когда он приходил, она всегда в одиночестве сидела за столом. Остальные столы были заняты, и Гера подсаживался к ней. Или она стояла в очереди, а Гера вставал рядом, чтобы оказаться поближе к кассе и сэкономить время.

Гастроли закончились, и Гера опять начал репетировать в музейном зале, чему очень был рад. Но про Елену он даже не вспомнил. Радость заключалась в том, что после репетиции он мог спокойно пообедать. Он совершенно случайно услышал, как в соседнем зале кто-то терзает гусли. Еще удивился – неужели здесь уже школьники репетируют? Ради любопытства Гера заглянул в полуоткрытую дверь и увидел Елену – в кокошнике, с переброшенной через плечо синтетической косой, отдававшей синевой, в длинном сарафане и с гуслями на коленях. Он стоял в дверях и удивлялся, как мог забыть про свою сотрапезницу. А ведь она очень даже ничего. Миленькая. И этот сарафан ей идет.

Он переехал к ней – Елена жила одна. Поверить в то, что теперь она не одинока, что в ее квартире появились мужские вещи, в ее ванной стоит его бритва, а в ее шкафу висит его концертный костюм, она не могла. И, приходя пораньше домой, открывала ящик комода и осторожно трогала вещи – да, он здесь. Он с ней. Вот носки, вот на спинке стула – рубашка.

Если бы у Еленочки Анатольевны кто-то спросил, как так получилось, она бы не смогла ответить. Гера появился сразу и, кажется, навсегда. Все само собой, без ее участия. Она помнила, что Гера влетел в зал, где она репетировала пьесу, смеялся, шутил, повел ее в буфет, потом в кафе рядом с музеем, где они пили коньяк, а потом сразу оказались у нее. И Гера остался. На следующий день перевез свои вещи. Еленочка наблюдала за этим как будто со стороны, не приходя в сознание от внезапно нахлынувшего счастья. Ее словно парализовало – у нее не осталось ни воли, ни рассудка, ни разума. Одно сплошное чувство. Нет, вряд ли это была любовь или страсть. Скорее преклонение перед мужской силой. Гера взял ее за руку и повел, решил все за нее. Еленочка снова и снова погружалась в свои мечты. У нее не было вопросов, недовольства или желания чего-то большего – например, свадьбы и официального брака или совместного бюджета.

– А что у нас к чаю? – спросил Гера как-то вечером. И, наверное, это был единственный раз, когда остатки разума пытались пробиться в размягченный от чувств мозг Еленочки.

– Ты мог бы зайти в магазин и купить торт, – сказала она.

– Что ж ты мне не сказала? – искренне удивился Гера, и Еленочка отправила разум подальше. Конечно, она должна была просто ему сказать – и все.

Еленочка Анатольевна от семейной жизни превратилась в привидение – на лице остались только глаза. Она исхудала, ничего не ела, кроме обедов на работе. Вечером она есть не могла совсем – сидела и смотрела, как ужинает Гера, и другой пищи ее организм не требовал. Впрочем, излишеств не предполагала и ее зарплата, на которую мог прожить только один человек, желательно с ограниченными потребностями, но никак не семья. Гера же, после истории с тортиком, если что-то и приносил в дом, то только для себя. Он, например, покупал себе отдельную зубную пасту и особый сорт чая, который мог заваривать и пить только он. Даже когда он принес комплект нового постельного белья и новое полотенце, никакой мысли не зародилось в ее замутненной голове, никакие тяжкие думы в ней не поселились, никакая обида не заползла в сердце. Еленочка даже и помыслить не могла, что он брезгует ее выстиранным стареньким бельем, на котором она спала, еще будучи школьницей и студенткой. И уж тем более ей не пришло в голову, что ему противно вытираться выданным ею полотенцем, единственным большим, банного размера, кстати, подарком на день рождения от коллег. Но на новом постельном белье, с новым полотенцем, не оставлявшим ворсинок на теле, с собственной зубной пастой и пачкой чая Гера почувствовал себя как дома. А Еленочка не знала другого мужчины и не знала, как должно быть, поэтому решила, что вот оно – счастье.

Все-таки счастье Еленочки Анатольевны заключалось еще в том, что она не была типичной девушкой, и многие женские проблемы ей оказались просто не знакомы. Так же, как она не могла спросить у поварихи про салат, она ни за что не спросила бы у Геры про его семью. Она не задавалась вопросом, с кем и как он жил раньше. Ее не интересовало, сколько он зарабатывает и что думает об их будущем. Еленочка наслаждалась сегодняшним днем, жила собственными ощущениями. Она обладала редким качеством, которое практически не наблюдается у женщин, встречается лишь у детей, стариков и гениев, – полным отсутствием здравомыслия.

– Еленочка Анатольевна! Елена Анатольевна! Вы меня слышите? Вы не видели мои туфли? Их опять кто-то переставил под другой диван!

Еленочка Анатольевна очнулась от раздумий – она пыталась вспомнить, какие у Геры руки. Каждый день она давала себя задание – запомнить до мельчайших подробностей его ногти, нос, глаза, уши, ступни, чтобы потом представлять их, стоит только закрыть глаза, – и посмотрела на грозно нависшую над ее столом Лейлу Махмудовну Иванову.

Лейла Махмудовна Иванова была не просто главным, самым опытным и старейшим экскурсоводом их музея – она была лучшей подругой и главной соперницей Берты Абрамовны. Их дружба-противостояние, интриги, страсти, которым позавидовал бы любой гарем, длились вот уже без малого… Но зачем упоминать возраст? «Это же неприлично, в конце концов!» – восклицала Лейла Махмудовна, когда Берта Абрамовна решила внести год ее рождения в личное дело. Там стояли только дата и месяц. Они были одногодки, но если Берта Абрамовна всегда подчеркивала свой возраст, намеренно, считая, что выглядит лет на двадцать моложе благодаря ежедневному обтиранию кубиками льда и жесткому массажу лица горячим махровым полотенцем, то Лейла Махмудовна предпочитала стареть «красиво» и «естественно», уступить природе. И безуспешно Берта Абрамовна показывала подруге, как нужно «отбивать» подбородок решительными движениями рук, как правильно накладывать полотенце, скрученное в упругий валик, под шею и завязывать на макушке, чтобы противостоять силе земного притяжения.

– У нас уже все стремится вниз, – убеждала Берта Абрамовна, – понимаешь, все вниз. Грудь, живот, подбородок. А надо, чтобы вверх. Все вверх. Собрала все мысленно в узелок на макушке и пошла!

Лейла Махмудовна краснела, как школьница, когда Берта Абрамовна, намеренно или нет, упоминала, что они обе родились… «боже, это было в прошлом веке!».

Свои «рабочие» туфли Лейла Махмудовна аккуратно ставила за диванчики в холле. Но все время забывала, за какой именно диван спрятала их на этот раз. И каждое утро у нее начиналось с поисков туфель. В эти поиски включалась не только Елена Анатольевна, что стало входить в ее обязанности, как и просмотр передачи с Бертой Абрамовной, но и уборщица Гуля.

– Я же помню, что оставила туфли на втором этаже, за правым диваном! Гуля, это вы их переставили? Признайтесь! – Лейла Махмудовна, легко наклонившись, почти достав ладонями до пола, шарила под диваном.

– Я туда не лажу! – отвечала Гуля обиженно.

– Надо говорить «не лезу», – поправляла ее Лейла Махмудовна. – Оно и видно, тут столько пыли! И кстати, я давно вас прошу помыть пол за органом!

– Где? – не поняла Гуля, за долгие годы работы так и не потрудившаяся выучить названия инструментов, залов и экспозиций.

– Вон там! – ткнула пальцем в сторону Лейла Махмудовна. – И диваны, диваны вы когда двигали в последний раз?

– А что мне их двигать? Кто туда смотрит?

– Я смотрю! – возмутилась Лейла Махмудовна, грозно глядя на уборщицу.

– Так не смотри! – огрызалась Гуля.

Ко всем сотрудницам музея, кроме главной хранительницы, Гуля обращалась на «ты». К Берте Абрамовне она старалась вообще никак не обращаться, поэтому тщательно выстраивала обтекаемые фразы, не требующие личных местоимений.

– Вот мне начальство скажет, тогда помою.

Лейла Махмудовна была на две головы ниже Гули и минимум в три раза уступала ей в весовой категории.

Гуля уходила, утаскивая за собой швабру, оставлявшую грязные разводы на полу.

– Ну и как с ней разговаривать? – спрашивала Лейла Махмудовна у Елены Анатольевны. – Как Берта ее вообще могла на работу нанять? А что творится в туалетах? Бумага валяется по полу.

– Если кто и слепая, то не я, – тут же отозвалась уборщица, находясь в самом конце зала.

– Поменяйте воду в ведре хотя бы! – кричала ей вслед Лейла Махмудовна.

– Ага. Прям вот все бросила и побежала. Так бегу, что щас упаду, – не задерживалась с ответом Гуля.

– Хамка и засранка, – сокрушенно говорила главный экскурсовод. – Я пожалуюсь на вас Берте Абрамовне!

– Жалуйся! И где она найдет такую дуру, которая будет тут за вами тряпкой елозить, пока вы в белых кофтах про культуру рассказываете? Небось у вас-то дома срач почище музейного!

Лейла Махмудовна закатывала глаза.

– Ну что не отвечаешь? Я в точку попала? – радовалась Гуля.

Что касается Гулиного устройства на работу, то тут все было просто. Найти другую такую дуру, которая будет хотя бы создавать видимость уборки за ту плату, которую мог предложить музей, было действительно невозможно. К тому же Берта Абрамовна очень трепетно относилась к подбору кадров, задавая порой странные вопросы на собеседовании и обращая внимание на «нестандартных» людей. Так, в случае с Гулей на главную хранительницу произвела впечатление ее биография. Отсутствие какого-либо пиетета по отношению к кому бы то ни было Берта Абрамовна сочла хорошим качеством для обслуживающего персонала. Гуля, как следовало из анкеты, была татаркой по папе и украинкой по маме. Внешне она – на имени Гульнара настоял отец – была типичной татаркой, но в душе, в разговоре, в сознании – украинкой. Уборщица только первую неделю работы казалась «нормальной», а потом вписалась в коллектив, подтвердив чутье главной хранительницы к «своеобразным, нестандартным, по-своему удивительным людям».

Гуля жила по собственному времени и летоисчислению. Она была удивительно равнодушна к цифрам и датам – приходила, когда хотела, уходила, когда считала нужным. Правда, каждый день уточняла у Берты Абрамовны, во сколько должна прийти завтра. Берта Абрамовна говорила «в девять», Гуля кивала и на следующий день приходила к обеду. Или могла явиться в шесть вечера и пожелать всем доброго утра.

– Так уже день прошел, – отвечала Лейла Махмудовна.

– И мы куда-то опоздали? – риторически спрашивала Гуля с внезапно проявившимся говором.

– Гуля, заклинаю вас, помойте полы под инструментами! – Лейла Махмудовна не могла простить уборщице свои рабочие туфли, которые опять оказались не под тем диваном, под которым были оставлены с вечера. – После вас остаются островки, нет, острова пыли. Неужели нельзя махнуть вашей грязной тряпкой чуть дальше, чем ножка клавесина?

– Так давай я тебе швабру дам и махай, куда хочешь! – радостно отвечала Гуля.

– Проявите хотя бы чуточку уважения! – начинала закипать Лейла Махмудовна.

– Лейла, не кипятись, а то приступ начнется, – отвечала Гуля, – а мне тебя потом тряпкой обтирай.

Когда у Берты Абрамовны были «съемки» с утра, день обещал быть тяжелым для всех. Главная хранительница заклинала Гулю прийти пораньше и сделать влажную уборку, «чтобы не было стыдно». Та послушно и сосредоточенно кивала и, конечно же, опаздывала на несколько часов. Лейла Махмудовна искала свои туфли по всему музею – ведь только в них она могла провести экскурсию. И пока экскурсовод искала свою обувь, школьники бегали по залам, хлопали дверьми туалета, ели шоколадки и заливали пол соком. Берта Абрамовна уходила в свой кабинет и протирала виски тройным одеколоном, запасы которого у нее остались, видимо, тоже с прошлого века. И это было единственное средство, которое снимало мигрень. Главная хранительница свято верила в чудодейственные свойства тройного одеколона, так же, как в огуречный лосьон и розовую воду. И только после того как Лейла Махмудовна не без помощи Елены Анатольевны находила свои туфли и уводила школьников в дальний зал, а Гуля с двухчасовым опозданием являлась на работу и начинала громыхать ведрами в своей каморке, Берта Абрамовна выходила из кабинета, молясь, чтобы у Лейлы Махмудовны не случилось приступа.

Да, однажды такое произошло в присутствии съемочной группы, и у Берты Абрамовны тоже чуть не случился приступ. Это была тайна, страшная тайна, которую хранили все сотрудники музея. У Лейлы Махмудовны, главного экскурсовода, лучшего, старейшего, уважаемого и уникального в своем роде профессионала, во время экскурсии могла начаться «падучая». Этот диагноз определила Берта Абрамовна, и он прижился. Лейла Махмудовна вдруг, без видимой причины, начинала размахивать руками, задыхаться и валилась на пол. Приступы у нее случались исключительно во время экскурсий и никогда – в кабинете или на улице. Полежав некоторое время на полу, она так же быстро приходила в себя, вставала, заботливо обтертая Гулиным грязным вафельным полотенцем, и как ни в чем не бывало продолжала вести экскурсию. Дети от такого зрелища были в восторге и надолго запоминали поход в музей.

Берта Абрамовна не раз собиралась расстаться с Лейлой Махмудовной, долго «зрела», долго готовила нужные слова. Но, когда уже была настроена решительно, категорично, убедив себя в том, что Лейла не может «пугать бедных детей» и ей лучше пройти лечение хотя бы до состояния ремиссии, она тихонько проходила в зал, где та вела экскурсию, и вся ее решимость мгновенно испарялась. У Лейлы Махмудовны был удивительный дар – она, казалось, гипнотизирует детей своим взглядом, голосом… Говорила экскурсовод очень тихо, и дети буквально заглядывали ей в рот. Лейла Махмудовна умела так присесть, так повернуть голову, так склониться к первым рядам зрителей, что те замирали, замолкали и внимали каждому ее слову. Около каждого стенда среди детей начиналась борьба за право стоять как можно ближе к экскурсоводу, справа и слева. Будь такая возможность, они бы сели ей на голову. И несмотря на свой возраст, Лейла Махмудовна удивительным образом чувствовала современных школьников. В ее руках, как у волшебницы, оказывалась ручка, светящаяся двухцветным лазером, которой она указывала на экспонаты, или фонарик, которым она подсвечивала зал, попросту забыв включить свет. Экскурсия проходила в темноте, при задвинутых тяжелых портьерах, и только мерцающий луч, за которым послушно следовали школьники, светился в зале. Это был особый дар. Берта Абрамовна не переставала искренне восхищаться талантом Лейлы Махмудовны, хотя и не могла разгадать секрет такого вот обаяния.

Сама Берта Абрамовна откладывала разговор со своей давней подругой не только по душевной доброте, но и потому, что этот разговор был ей очень неприятен. Лейла Махмудовна имела привычку очень близко подходить к собеседнику, буквально впритык, так же садиться на диван, тесно прижавшись боком, и начинала говорить, только оказавшись буквально нос к носу, пренебрегая допустимыми метрами личного пространства. Берта Абрамовна не выдерживала и минуты – у Лейлы Махмудовны дурно пахло изо рта. Всегда. «Видимо, проблемы с желудком», – думала главная хранительница, но за долгие годы так и не осмелилась указать подруге на этот «деликатный» нюанс. Ей оставалось только удивляться, почему, несмотря на зловоние, дети заглядывают ей в рот, как будто там хранится секрет и тайна. Или дело все-таки в «падучей»? Никто из экскурсоводов не пользовался такой популярностью, как Лейла Махмудовна. Слухи о ней распространялись по ветру, воздушно-капельным путем, и все «большие» экскурсии всегда заказывались именно ей.

– Лейла Махмудовна, вот ваши туфли, – сказала Елена Анатольевна. – Они стояли под креслом.

– Не может быть, я точно помню, что поставила их под диван! Опять Гуля переставила! Она делает это намеренно!

– Мне кажется, ее вчера вообще не было…

– Была! Явилась в пять вечера и пожелала мне доброго утра! Мне кажется, она сумасшедшая!

– Не она одна.

Елена Анатольевна ответила намеренно тихо, чтобы Лейла Махмудовна не услышала. Но та, переобувшись в рабочие черные туфли на низком каблуке, побежала к лестнице встречать экскурсию.

Перед лестницей она резко остановилась и с ужасом посмотрела вниз.

– Елена Анатольевна! – заголосила экскурсовод на весь музей. – Скорее сюда!

Нехотя встав с дивана, Елена Анатольевна пошла на зов.

– Это только я вижу? Или вы тоже? – Лейла Махмудовна была в панике и начала размахивать руками.

«Сейчас начнется приступ», – подумала Елена Анатольевна.

– Что случилось? – спросила она, стараясь говорить спокойно.

– Вы ничего не видите? Ничего? – закричала Лейла Махмудовна.

– Нет. А что?

– Перила! Где перила? Исчезли перила!

– Действительно. Я и не заметила.

Это было правдой. Елена Анатольевна совершенно не заметила отсутствия перил на главной лестнице.

– Ох, вы бы не заметили, если бы пропал музей! Как? Как мне теперь спускаться?

Лейла Махмудовна не могла спуститься и подняться по лестнице без перил. Ей обязательно нужно было держаться, иметь опору. Хотя по залам она передвигалась не хуже Берты Абрамовны.

– Нет, нет, нет… – причитала Лейла Махмудовна. – Что происходит? Почему исчезли перила?

Елена Анатольевна смутно припомнила, что перила сняли еще два дня назад – чтобы заменить на новые. Остались только железные кольца-держатели. Но она не придала этому особого значения. Сняли и сняли.

– И как мне спускаться? Как? – кричала Лейла Махмудовна. – Позовите на помощь! Мне нужна опора! Я не могу летать по воздуху! Этот спуск приведет меня в могилу!

Что было правдой. Главный экскурсовод с трудом могла преодолеть лестничный пролет без посторонней помощи и поднималась на второй этаж музея, собрав волю в кулак и вцепившись в перила – старые, округлые, стертые многочисленными ладонями. Даже несколько ступенек вызывали сильные боли в коленях. Но, оказавшись на этаже, Лейла Махмудовна летала пчелкой и с небывалой гибкостью могла наклониться, присесть, согнуться в три погибели. И если перед началом экскурсии она поднималась в залы экспозиции самостоятельно, пусть медленно, но сама, то вниз ее нужно было спускать – это тоже входило в обязанности или Еленочки Анатольевны, или Гули.

– Что тут за крик? – Берта Абрамовна, как всегда, появилась из ниоткуда и в одно мгновение. Елена Анатольевна вздрогнула от неожиданности. Лейла Махмудовна схватилась за сердце.

– Берта, ты меня до инфаркта доведешь! Снова твои фокусы!

– Прекрати истерику! Немедленно! – тихо сказала ей Берта Абрамовна, решив для себя, что сегодня же поговорит с Лейлой и отправит ее на пенсию. – Перила сняли, поставят новые. От старых у детей занозы.

– Так мне мыть в этом зале? – внизу лестницы появилась Гуля. – Или сначала в вестибюле? Я так и не поняла.

– Нужно помыть везде! – крикнула в ответ Берта Абрамовна.

– А где сначала-то?

– Гуля, не до вас сейчас! Идите работайте! И я вас умоляю – вылейте грязную воду из ведра и налейте чистую!

– Так эта еще нормальная…

– И тряпки постирайте наконец! Я для чего порошок стиральный покупала?

– А я знаю для чего? Тряпки, что ли, стирать? Так не настираешься с вами! Только руки убивать!

– Гуля, я вас уволю, если вы немедленно не приступите к своим обязанностям! – гаркнула главная хранительница.

– А я что? Я ж не против, – тут же отступила уборщица, растеряв весь пыл. – Только тряпки-то старые, я их постираю, они и рассыплются. А под диванами… Я-то помою, только там паркета давно нет, земля, считай, одна. Не зря ж я диванами задвинула дыры, чтобы не позориться. Так никто ж не заметил… Я ж как лучше стараюсь…

– Берта! Как мне спускаться? – напомнила о себе Лейла Махмудовна.

– А что такое? – удивилась Гуля.

– Я не могу спуститься без перил! – заголосила экскурсовод.

– Так на жопе… – посоветовала Гуля. – Потихоньку, как с горочки… Протрешь заодно, мне мыть меньше. – Уборщица, не сдержавшись, хохотнула.

– Лейла, а как ты поднялась? – спросила главная хранительница.

– Не помню! Я не заметила, что перил нет! – Лейла Махмудовна развела руками от отчаяния.

– Вот припадочная… – огрызнулась уборщица.

– Все. Прекратите базар. Вы находитесь в музее, а не на рынке! И на работе! Еленочка Анатольевна, помогите Лейле Махмудовне спуститься, – строго велела Берта Абрамовна. – А еще лучше – приведите группу сразу на второй этаж! Почему нельзя немного подумать и принять решение без меня? У меня съемки, в конце концов!

– Так что мне делать – тряпки стирать или мыть сначала? – снова подала голос Гуля.

Но Берта Абрамовна уже испарилась, так же незаметно, как и появилась.

Елена Анатольевна, проводив экскурсию и сдав детей на попечение Лейлы Махмудовны, наконец дошла до своего рабочего места и облегченно опустилась на стул – шаткий, колченогий, с жесткой спинкой. Она прикрыла глаза, натянула на плечи платок, расслабилась, почувствовала тепло и с удовольствием ушла в себя.

Гера приезжает. Будет играть концерт. Конечно, она пойдет, как ходила всегда, хотя он не звонил и не приглашал. Но она знает, когда он будет в Москве, где будет играть. Каждый рабочий день у нее начинался с того, что она набирала его имя в поисковой системе и отслеживала новые фотографии, новости, в которых упоминалось его имя, и мероприятия, в которых он участвовал… Он даже предположить не мог, что она так пристально следит за его жизнью. Несколько раз категорически запрещала себе искать его в Интернете. Держалась пару дней, а потом срывалась. Она разглядывала его фотографию, еще детскую – с сайта выпускников музыкальной школы. Таким она его не знала, но почему-то именно эта фотография была ее любимой. У него была длинная челка, нависающая на глаза, явно немытые волосы, тонкий черный галстук и пиджак, который отчаянно жал в плечах, – Гера был упитанным подростком. У него на фото был надменный взгляд. Не очень приятный мальчик, заносчивый, и нельзя сказать, что симпатичный. Но Еленочка Анатольевна очень любила именно это фото. На нем Гера был таким, каким она его запомнила: курносый нос, не слишком большие глаза, торчащие уши, которые он старался прикрыть волосами, полные, капризные губы. Она пыталась представить себе, как бы реагировала на Геру, будь она его одноклассницей. Нет, в такого мальчика она бы точно не влюбилась. Или влюбилась бы? На фото ведь не было видно его потрясающих рук с аккуратными от природы лунками ногтей, которые Гера состригал почти до мяса. И пальцы – у Геры были совсем не мужские пальцы, которые выглядели чужеродными на его пухлой руке: очень нервные, подвижные, выстукивающие по столу неведомый ритм. Вот в его руки Еленочка могла бы влюбиться сразу и влюбилась. Даже запястья у Геры были тоньше, чем это бывает у мужчин, даже высоких и худых от природы, из-за чего он никогда не носил часы, смотревшиеся излишеством. Наверное, он стеснялся своих женских рук, которые обращали на себя внимание из-за диссонанса с остальными частями тела.

Так же, по случайным снимкам, стихийно появлявшимся с концертов, она следила за тем, как Гера сначала коротко подстригся, а потом снова начал отпускать волосы. Длинные волосы ей категорически не нравились. Она вдруг вспомнила, как внезапно быстро заканчивался ее кондиционер для волос. И знала, что Гера им пользовался втайне от нее. И уже сейчас Еленочка размышляла, почему он не купил собственный кондиционер, как покупал шампунь, пасту или чай.

Одно время, судя по хронике в социальных сетях, он перестал следить за собой и раздобрел. У него появился не только второй подбородок, но и брыли. Гере это не добавило привлекательности. Но потом он снова похудел. Елена пыталась додумать и представить, что произошло с ним за это время. Эти раздумья доставляли ей почти физическую боль, но она снова и снова набирала его имя в поиске, убеждая себя, что просто «следит за его жизнью, чтобы убедиться, что с ним все хорошо». А еще она думала о том, что однажды он сможет откликнуться – найти ее в социальной сети, написать сообщение, и боялась пропустить этот момент. Когда Елена увидела в почте приглашение на концерт Геры, то потеряла дар речи. И только через несколько минут осознала, что приглашение было отправлено по всем контактам, всем адресатам сразу, в том числе и ей. Но те минуты, когда она думала, что Гера пригласил ее лично и хотел видеть именно ее, были ни с чем не сравнимы. Это было счастье. Елена решила, что так и будет думать – что Гера пригласил ее, и только ее. Значит, он ее помнит, хочет увидеть и наверняка все объяснит. Ведь у него могла быть только очень уважительная причина, чтобы пропасть вот так, без всякого объяснения. И сейчас он все-все ей расскажет, и она, конечно, поймет и простит.

– Еленочка Анатольевна! Еленочка! Добрый день!

Елена Анатольевна опять с трудом и неудовольствием выпросталась из своих дум и села ровно за столом. В кабинете появилась Ирина Марковна Горожевская, младший научный сотрудник музея.

– Вы обедать пойдете? – спросила Ирина Марковна.

– Да, конечно, а что – уже обед?

– Половина второго.

Елена Анатольевна терпеть не могла обедать с Ириной Марковной. Но каждый день обедала именно с ней. Так уж получалось. Ирина Марковна приходила на работу не раньше двенадцати пополудни и сначала шла в буфет. Она звала Елену Анатольевну «для компании», и та не могла отказать. Все попытки избежать совместного ланча оказались безуспешны.

– Я не голодна, – ответила однажды Елена Анатольевна.

– Это плохо. Очень плохо. Есть нужно. Обязательно. Пойдемте. Будете смотреть, как я ем, и аппетит появится обязательно! Я ведь очень вкусно ем! Знаете, как у детей? Моего Лешку невозможно дома накормить, а в садике все ест за милую душу! А Кирюша попросился есть в школе горячие завтраки! Потому что его лучший друг Димка ест горячие! Так что пойдемте! Вставайте и без разговоров!

– Я уже обедала, – сказала в другой раз Елена Анатольевна.

– Вот и отлично! Съедите пирожное! Вы же наверняка пирожное не брали! Вот мой Лешка за пирожное готов даже суп съесть. А Кирюша вчера половину вафельного торта умял!

Так что на все попытки Елены Анатольевны увильнуть от обедов с Ириной Марковной у той оказывался очень убедительный довод, чтобы ее уговорить.

Ирина Марковна Горожевская была, пожалуй, единственной в музее сотрудницей «со счастливой личной судьбой» – у нее имелся муж, который работал в автосервисе, и двое сыновей. Видимо, за этот пункт в анкете Берта Абрамовна и взяла ее на работу, считая, что замужество – такой же порок, как «падучая» у Лейлы Махмудовны. Заподозрить, что необъятная, добрая, открытая, смешливая Ирина Марковна – научный сотрудник, было просто невозможно. Она скорее походила на воспитательницу детского сада или учительницу младших классов. У нее было два «пунктика» – ее сыновья, Лешка и Кирюша, и изобретение новых чистящих средств, о которых она могла говорить сколько угодно и с равной степенью энтузиазма. Если с секретными рецептами случались трудности, то Ирина Марковна переключалась на рассказы о сыновьях, так что Елена Анатольевна знала и о снеговике, который слепил Лешка в садике, и о ветрянке, которую наверняка Кирюша принес из школы и заразил младшего брата. Ирина Марковна рассказывала, как встала сегодня в шесть и успела нажарить котлет, сварить суп и погладить рубашку мужу. Потом отвела Лешку в сад, отправила Кирюшу в школу, прилегла буквально на пятнадцать минут и вот проспала целый час, поэтому и опоздала. Но сейчас пообедает и все успеет.

– Кто рано встает, тому Бог подает, да, Еленочка Антольевна? – восклицала Ирина Марковна. – А я ведь каждый день в шесть утра уже на ногах! Даже кашу утром варю, а не с вечера. Чтобы свеженькая. Она же, когда только сваренная, вкусная, а если с вечера, так загустевает, ложка стоит и вкус совсем не тот. Лучше я мальчишек дома покормлю, так спокойнее. Вот Лешка в саду не ест, отказывается. Воспитательница говорит, что ест, но я ей не верю.

Елена Анатольевна по дороге в буфет пыталась угадать, о чем сегодня пойдет речь – о мальчиках или о смеси соды с активированным углем как основе для чистящего средства. Она даже загадывала про себя, на удачу, но «предсказание» сбывалось в одном случае из трех. В этот раз Елена Анатольевна «загадала» мальчиков, но Ирина Марковна, уплетая салат, суп, второе, запеканку и пирожное, поведала, что все-таки нашла идеальное сочетание – кока-кола с содой!

– Что? – переспросила Елена Анатольевна.

– Кока-колой можно оттереть сажу с камина!

– Зачем?

– Что – «зачем»?

– Зачем оттирать сажу с камина? У вас есть камин?

– При чем здесь камин? Еленочка, вы меня вообще слушаете?

– Слушаю. Вы сказали, что можно оттереть сажу с камина.

– И не только! – Ирина Марковна подняла указательный палец и счастливо улыбнулась. – Нет, я все-таки ототру ему нос! – радостно воскликнула она.

– Кому?

– Моцарту же! Я ведь вам рассказывала! Рояль в малом зале! Волосы я оттерла, а нос ну никак не поддается! И вот я вычитала, что кока-кола оттирает сажу. Так вот, если ее смешать с содой!..

Елена Анатольевна кивнула. Ирина Марковна продолжала рассказывать, что сегодня же вечером проведет «эксперимент», и она будет не она, если он не удастся!

– Гуля же убирает, – в который раз сказала Елена Анатольевна.

– Хде? Она ж туда не лазяет! – по-доброму передразнив уборщицу, ответила Ирина Марковна. – Лучше пойдемте, я вам прямо сейчас покажу Моцарта. Ради эксперимента. Вы посмотрите на его нос и потом сравните, когда я его отчищу!

Елена Анатольевна нехотя поднялась, поскольку возражать не умела никому, тем более Ирине Марковне.

Та подвела ее к роялю, крышка которого была украшена розетками с профилями великих композиторов. Однако Ирину Марковну волновал исключительно Моцарт, точнее, его нос.

– Вот, запомнили? Хорошо. Завтра увидите результат!

– Ирина Марковна! Вот вы где! – из-под земли появилась Берта Абрамовна. – Что на сей раз? Новый рецепт?

– Как вы догадались? – Ирина Марковна в испуге отшатнулась от инструмента. Официального разрешения на чистку носов она так и не получила, хотя несколько раз подходила к главной хранительнице, рассказывая про вновь изобретенные чудодейственные составы. Поначалу Берта Абрамовна отмахивалась от Ирины Марковны, как от надоедливой мухи, что та сочла негласным разрешением на реставрационные работы собственными силами. Но после того как Ирина Марковна протерла портрет Бетховена смесью оливкового масла, детского крема и мази от атопического дерматита, главная хранительница категорически запретила «всякие эксперименты». Ирина Марковна долго хранила обиду и требовала, чтобы Елена Анатольевна выступила «независимым экспертом». После чистки Бетховен неприлично засиял, переливаясь радужными разводами на солнце, если на него попадал луч солнца из окна, и слегка изменился в лице. Портрет, к счастью, не представлявший особой художественной ценности, не только изменил цвет, но и формы – у великого композитора проявились голубые глаза, овал лица стал более четким, как после круговой подтяжки, а волосы отдавали перламутровой зеленью.

– Ну я же не хной его красила! Тогда он бы был рыжим! Но ведь не рыжий! – отстаивала свою «находку» Ирина Марковна.

– Оставьте хоть на минуту вашу алхимию. Идите работайте! – строго велела Берта Абрамовна.

– Это не алхимия! – воскликнула Ирина Марковна. – Это же чувствовать надо! Кто еще отмоет, отчистит, как не я?

– Ладно, Ирина Марковна, давайте прекратим этот бессмысленный спор. Но, умоляю вас, оставьте инструмент в покое! – отмахнулась Берта Абрамовна и исчезла.

– Ну как она может? Неужели это никому, кроме меня, не надо? Я же каждую струну тут отчищаю, каждый завиток, каждую клавишу! Сколько я средств перепробовала! Сколько способов! И никому никакого дела! А сколько я на себе принесла в этот музей? На своем горбу! Вон, то кресло, откуда, по-вашему? А зеркало? Само появилось?

– Ирина Марковна, не нервничайте, – попыталась успокоить ее Елена Анатольевна, – все знают, как вы много делаете для музея.

– Опять оно косо висит, – перестав причитать, деловым тоном сказала Ирина Марковна и кинулась к огромному зеркалу, которое висело над лестницей. По задумке Ирины Марковны, оно должно было висеть под определенным углом – чтобы поднимающиеся по лестнице посетители видели в нем свое отражение.

– Ведь так красиво! Это расширяет пространство и дает определенный настрой, – в сотый раз повторяла Ирина Марковна.

Но зеркало никак не хотело висеть «чуть с наклоном», и ей приходилось поправлять его несколько раз в день. Впрочем, безуспешно. Зеркало в массивной оправе могло рухнуть в любой момент, настолько непрочными казались веревки, которые его удерживали. И потом, оно совершенно не выполняло своей функции – не расширяло пространство, а создавало заторы. Дети, поднявшись на лестничный пролет, начинали строить рожи, женщины – прихорашиваться, а мужчины – нервничать. Так считала Ирина Марковна. На самом деле зеркало мало кто вообще замечал.

В тот момент, когда Ирина Марковна сражалась с зеркалом, зазвонил ее мобильный – старший сын спрашивал, что есть на обед. Она тут же превратилась из научного сотрудника в мамашу, плюнув и на зеркало, и на Моцарта.

– Кирюша, котлеты в холодильнике. Я же тебе записку на столе оставила! Как «не видел»? Садись уроки делать! И к компьютеру не подходи! Приду – проверю! Ты понял? Напомни папе, чтобы Лешку из сада забрал. Только не включай чайник! Ошпаришься! Что сказала Наталья Дмитриевна? А ты ей что ответил? Завтра в парадной форме? Хорошо. Поешь обязательно. Суп в холодильнике. Разогрей. Нет, плиту включать нельзя. Тогда дождись папу, и пусть он тебе суп разогреет. Что? Не будешь есть вечером суп? Ладно, я постараюсь пораньше!

Гера приезжает. Будет играть в программе детского абонемента. Наверняка переживает, что не сольный концерт. Елена Анатольевна гадала, что именно он будет исполнять. Какая разница, впрочем? Он ведь гений. Она всегда ему это говорила. Наверняка он будет переживать, что не было достаточно репетиций с оркестром. И уж точно останется недоволен дирижером. Гера всегда был очень требователен к составу исполнителей. И к себе тоже, безусловно. Но, конечно, очень сложно найти оркестр, который будет соответствовать его уровню. Это Елена ему тоже всегда говорила, пытаясь успокоить. И Гера соглашался – да, с ним тяжело работать. Но ему тяжелее! Играть с посредственностями! И практически без репетиций! Дают всего две! Разве можно играть после двух репетиций?

Гера не любил детей. Никаких. И терпеть не мог для них играть в таких вот детских абонементах.

– Но это же так ответственно и благородно – играть для детей, они будут слушать хорошую музыку… у нас тоже много детских экскурсий, – говорила Еленочка Анатольевна в те особые мгновения, когда набиралась смелости и решительности не то чтобы возразить Гере, а хотя бы подать голос.

– Ты ничего, совершенно ничего в этом не понимаешь! – тут же взрывался Гера. – Ты ведь не работаешь с детьми, не водишь экскурсии. Сидишь у себя в кабинете, и все. Ты даже представить себе не можешь, как это раздражает. Они елозят на стульях, шепчутся, кряхтят, просятся в туалет, в буфет. Им наплевать на музыку. Совершенно. Это нужно не им, а их мамашам-идиоткам. Ненавижу. Эти тетки с куриными мозгами считают, что разбираются в музыке!

– Но ведь ты тоже ходил на концерты, когда был маленьким. Наверняка тебя мама водила.

– Ее я тоже ненавижу. – Гера сказал это так спокойно, как нечто очевидное.

Еленочка задала бы еще много вопросов – ведь это был первый и единственный раз, когда Гера упомянул хоть кого-то из своей семьи, но она не хотела, чтобы он злился.

– Я ненавидел эти концерты, на которые меня таскали каждую неделю.

– Почему тогда ты стал музыкантом? – едва ворочая от страха языком, спросила Еленочка.

– Чтобы отвязались. Как ты не понимаешь, что это видимость – на концерте все красивые, во фраках, тетки сидят в вечерних платьях, музыка, б…, классическая, а до того, что творится за сценой, – никому и дела нет. Ты можешь делать, что хочешь. Полная свобода – бухай, трахайся хоть с животными, но на концерте ты опять во фраке. Как же я все это ненавижу…

Еленочка тогда так и не смогла поверить в то, что Гера говорит ей правду, что он на самом деле так думает. Она считала, убедила себя в том, что у него как у творческого человека временный кризис и он наговаривает и на себя, и на других. А на самом деле он не такой – добрый, мягкий и, конечно же, любит детей.

А стоит ли подойти к нему после концерта за кулисы? Или без приглашения неудобно? Хотя почему – неудобно? В конце концов, она ему не посторонняя. Они жили вместе. И поздравить после успешного выступления – это ведь просто жест вежливости. Что ей надеть? Торжественное или будничное, как будто она случайно оказалась на концерте? Все-таки концерт дневной, поэтому лучше обычное, невычурное. Но тогда будет не так эффектно. А цветы нужно покупать? Или лучше подарок? Зачем ему цветы – наверняка оставит, забудет букет, как всегда забывал. Даже когда они жили вместе, он забывал букеты в гримерке, ставя в пустую, без воды, вазу.

– Давай заберем домой? – просила Елена.

– Зачем? – удивлялся Гера. – Это пошло.

– Почему пошло? Красиво, – отвечала Елена, но Гера ее уже не слышал.

Елена очень любила цветы. Наверное, потому что ей никто их не дарил. Иногда она покупала себе букетик тюльпанов или ветку «деревенской» розы – с мелкими цветами. Цветы у нее стояли долго. Она смотрела на распускавшиеся бутоны и радовалась – так, без повода. Просто потому что цветы. Дома, на подоконнике в комнате, она выращивала гиацинты. Сажала луковицы, ухаживала, следила за пробивающимися ростками и, наконец, радовалась буйству красок.

Нет, Гере цветы точно не надо дарить. Может, купить ему диски? Вот, гимны СССР и России. Продаются у них в музее. Недорого. Она может себе позволить. Или он решит, что она намекает на его отъезд? Нет, все-таки не стоит идти за кулисы, она ведь прекрасно знает Геру – он позовет всех друзей, знакомых и знакомых знакомых. У него всегда был обширный круг общения, который, впрочем, никогда не выливался в многолетнюю крепкую дружбу. За тот год, что она прожила с Герой, они ни разу не были в гостях у его друзей, и никто не приходил к ним. Потом все поедут в ресторан, а Елена откажется. Неудобно. Да и зачем? И как? Геру-то посадят в машину, а ее? Нет, лучше вообще не заходить. Можно после концерта позвонить и поздравить. Да, так будет лучше. Но он ведь забывает включить телефон. Тогда она пошлет ему эсэмэс – что-нибудь лаконичное и ни к чему не обязывающее: «Поздравляю». И надо обязательно подписаться, а то он и не поймет, от кого пришла эсэмэска. Да, так она и сделает. Пойдет на концерт, а после отправит сообщение. И все. Нет, так нельзя. Зачем так официально и холодно? Он обидится. Может, он хотел ее видеть, если отправил приглашение? Все-таки нужно купить диски с записями гимнов – Гера всегда ценил чувство юмора и необычные записи – и зайти за кулисы. Цветы точно будут лишними. Да, заглянуть буквально на пять минут и уйти. У нее могут быть свои дела. Да, так будет лучше… Нет же! Нет! Она не должна приходить одна! Должна прийти с мужчиной и с ним же пройти за кулисы! Тогда она даст понять, что у нее все отлично. Лучше не бывает. И подарок не нужен. Поздравит, представит своего спутника и гордо уйдет. Только где взять спутника? И не потеряет ли она Геру после этого окончательно? Что же делать?

На сей раз оторваться от мыслей Елену Анатольевну заставил звук сигнализации – сирена орала так, что со стены упал календарь. Елена Анатольевна вышла в холл, где уже собралась толпа.

– Что случилось? Лейла Махмудовна? – спросила Елена Анатольевна у Ирины Марковны, стоявшей рядом.

Так уже один раз было – главный экскурсовод в очередном приступе «падучей» упала на экспонат, и сработала сигнализация.

– Нет, вроде ребенок, – обеспокоенно ответила Ирина Марковна.

Со второго этажа действительно вели ребенка – мальчика. Ребенок был скорее перепуган, чем покалечен. Он шел в сопровождении учительницы и одноклассников, которые были в явном восторге от происходящего. Сверху доносился непривычно громкий голос Лейлы Махмудовны:

– Это не я! Он бегал и врезался в стекло. Не заметил! Руку немного порезал. Ничего страшного. Но вы видите? Это не я!

– Спокойно, дети. Ничего страшного не случилось. Все спускаемся! – кричала учительница, безуспешно пытаясь перекричать сигнализацию и детский гомон.

– Опять натоптали, – услышала Елена Анатольевна за своей спиной недовольный голос Гули.

– Кто-нибудь может отключить эту сирену?! – воскликнула Ирина Марковна.

– Уже нет. Сейчас полиция приедет и отключит, – объяснила Берта Абрамовна. – После того случая с Лейлой стало сложнее. Боже, ну что за день такой?

До приезда наряда полиции мальчику успели замазать порез зеленкой и залепить пластырем, благополучно проводить группу до входа и оценить ущерб – разбитое стекло над партитурой.

– Что делать? Придется ограждение поставить и шнуры протянуть, чтобы близко не подходили к экспонатам, – размышляла вслух Берта Абрамовна.

– Что? Нужно наклейки специальные на стекла прилепить! Как в супермаркетах! – кричала ей в ответ Ирина Марковна.

– Это же кощунство! – отмахивалась Берта Абрамовна.

– А когда они инструменты трогают, это не кощунство? Вон, нос у Моцарта и уши у Бетховена вы видели? Их же невозможно отмыть! Я уже и ножичком пыталась, и спицей – никак не доберусь! И кстати, соду я решила не использовать – боюсь, поцарапает. Может, нашатырем? Как вы считаете? Или пасту зубную отбеливающую с бодягой? Нет, я вот думала попробовать кофейную гущу…

– Ирина Марковна, не до ваших экспериментов сейчас! У меня голова сейчас от этого ора треснет! Где полицейские? Почему мне запрещено отключать сигнализацию? У меня съемки через полчаса!

Наряд в составе одного человека наконец прибыл в здание музея. Полицейский в сопровождении Берты Абрамовны прошел в ее кабинет и торжественно нажал на кнопку, отключающую сигнализацию. В музее сразу стало оглушающе тихо.

– Товарищ полицейский, – торжественно обратилась к нему главная хранительница, – инцидент исчерпан. Ребенку оказана первая помощь. Все в порядке. Приношу свои извинения за беспокойство. Но, вы понимаете, у меня через полчаса съемки. Должна подъехать съемочная группа… И пожалуйста, отмените этот совершенно непонятный мне запрет. Почему я сама не могу отключать сигнализацию? Неужели вы думаете, что, если к нам заберутся грабители, я позволю им уйти? Но пока вы сюда ехали, я едва не оглохла от этого звука! Я понимаю, второй раз за эту неделю срабатывает сигнализация, но и вы нас поймите – у нас дети, они бегают…

– Съемки? Телевизор, значит? Те, что с камерой стоят на улице? Так я их не пустил, – сурово ответил полицейский. – Журналисты эти… Не успеешь приехать, они уже тут как тут. И почему отпустили пострадавших и свидетелей? Не положено. Нарушение.

– Что значит – «не пустили»? – ахнула Берта Абрамовна. – Где они? На улице? Какое вы имеете право? Они не журналисты! Они… они… Это съемки научно-познавательного фильма! Для детской аудитории, между прочим! Вы понимаете, что вы наделали? – Главная хранительница сжимала и разжимала кулаки.

– Запрещено, – прервал ее полицейский. – Сейчас составим протокол, проверим разрешение на съемку… И тогда снимайте, что хотите. Хоть фильм, хоть мультфильм.

– Какое разрешение? Какой мультфильм? Что вы такое говорите? Немедленно впустите сюда съемочную группу! Я решительно требую. Разрешение на съемку я выдала им лично. Устно!

– А вы кто?

– Главная хранительница!

– Так. Разрешения, значит, нет. Ну, пусть обращаются в пресс-службу, пишут запрос, заверяют печатями – и тогда пожалуйста. Пойдемте, показывайте место происшествия…

– Послушайте… Как вас зовут?

– Мозговой.

– Прекрасная фамилия, – прошептала главная хранительница язвительно. – А по имени отчеству?

– Михаил Иванович.

– Еще лучше! – обрадовалась Берта Абрамовна.

– В каком смысле?

– Так звали Глинку!

– И что?

– Мы с вами точно найдем общий язык! – Берта Абрамовна ласково взяла полицейского под локоток, встала на цыпочки и зашептала ему в ухо: – Давайте успокоимся, выпьем кофе и найдем способ уладить это маленькое происшествие.

– Вы это чего сейчас мне предлагаете? Совсем уже? Камеру позвали и взятку мне предлагаете? – Полицейский насупился и вырвал локоть решительнее, чем следовало.

– Господи? Какую взятку? Вы где находитесь? Откуда у нас могут быть взятки? Хотя чего я жду… Наше общество в нынешнем его состоянии… – Берта Абрамовна тяжело вздохнула.

– Так, давайте по порядку. Фамилия, имя, отчество. – Полицейский достал папку и приготовился заполнять документ.

– Вообще-то, к женщине нельзя так обращаться. – Главная хранительница тут же из милой старушки превратилась в строгую учительницу, которая читает нотацию нерадивому ученику. – Извольте, записывайте, Берта Абрамовна де-Трусси. Надеюсь, вы знаете, как пишется «де-Трусси»? Вы же тезка Глинки! Ну же! Стыдно не знать!

Михаил Иванович насупился и стал грызть от волнения кончик ручки.

– Вот! А вместо этого достаточно унизительного и для вас, и для меня положения мы могли бы пить кофе с эклерами! Или пирожным картошкой! Вот вам и вся взятка! Именно это я и хотела вам предложить. Стыдно, молодой человек, вам должно быть стыдно!

Михаил Иванович смутился еще больше от того, что кто-то назвал его «молодым человеком», но продолжал стоять истуканом, силясь записать данные главной хранительницы.

– Ну, вы записали? Или вам по буквам продиктовать? Берта – через «е», а не «э» оборотное. Дмитрий со строчной, Елена, дефис, Тимофей с прописной… Вы следите за моей мыслью? Или это слишком быстро для вас? Кстати, вам известно, как пишется де-Толли? Ну же! Не разочаровывайте меня! Вы – человек в форме. Вам должно быть это близко и знакомо! Нет? Но у вас же наверняка есть среднее образование! А имя этого полководца входит в школьную программу. Так вот, дорогой мой товарищ Мозговой, Михаил Иванович, если дела так пойдут дальше, то, боюсь, мы с вами и к утру не управимся с правописанием. А ведь еще есть знаки препинания… Ох, пойдемте же все-таки в буфет. Без кофе нам с вами точно не разобраться. А еще лучше под коньячок – так дело веселее пойдет. Съедим по эклерчику… Ну? Соглашайтесь! – Берта Абрамовна снова ласково взяла полицейского под локоток. Тот стал поддаваться и даже позволил главной хранительнице увести себя на несколько шагов в сторону двери кабинета.

– Дорогой Михаил Иванович. Я уверена, мы с вами найдем общий язык и разойдемся, так сказать, по-хорошему. Более того, я вам обещаю, торжественно клянусь, что в ближайшее время не будет ложных вызовов. Мы не доставим вам никаких сложностей и неудобств. Даю вам слово главной хранительницы. Такие происшествия случаются у нас крайне редко. Ведь мы же музей, тихое место, где ничего, совершенно ничего криминального не происходит и не может произойти! У нас даже грабителей нет! Ну кому, скажите мне на милость, нужен весь этот хлам? Мы ведь делаем благородное дело. У нас здесь дети. Вы меня понимаете? – Берта Абрамовна включила все свое обаяние и едва не гипнотизировала полицейского голосом, заметив про себя, что делает это не хуже Лейлы Махмудовны.

И если бы не Гуля, которая в этот момент заглянула в кабинет, Берта Абрамовна довела бы товарища Мозгового до буфета, напоила кофе с коньяком, накормила эклерами и выпроводила вон из музея. Да еще сделала бы так, чтобы тот извинился за вторжение и почувствовал себя счастливым, вырвавшись из цепких рук главной хранительницы. Уж кто-кто, а Берта Абрамовна в ком угодно могла поселить чувство вины и ущербности. Недаром же вся съемочная группа чуть ли не наизусть выучила биографию и написание имени и фамилии Барклая-де-Толли, а режиссер готовился к эфирам, прочитывая биографии Моцарта или Бетховена, что Берта Абрамовна считала исключительно собственной заслугой. Но уборщице надо было появиться в кабинете главной хранительницы именно в тот момент, когда Михаил Иванович Мозговой убрал папку с документами в портфель и согласился на эклеры, которые, как только что признался Берте Абрамовне, любил с детства.

– Берта Абрамовна, так я тряпки постирала, можно я пойду? – Гуля без стука ворвалась в кабинет.

– Идите, Гуля, идите, завтра чтобы были в девять на работе, без опозданий, – замахала на нее хранительница.

– Гуля? – воспрял духом Михаил Иванович, очнувшись от гипноза главной хранительницы.

– Да, а что? – опять заглянула в кабинет уборщица.

– Татарка? – спросил он у нее.

– Украинка! – обиделась Гуля.

– Так, а разрешение на работу имеется? Давайте паспорт. Регистрация есть? – Михаил Иванович Мозговой передумал идти есть эклеры и вспомнил о служебном долге и о том, зачем явился в музей. Ему стало даже стыдно за свое поведение – неужели он так легко поддался на уговоры? Эта Берта даже мертвого уговорит. Он и не понял, как оказался у двери – ведь только что сидел за столом! И почему он убрал протокол в портфель?

– Чё? – не поняла Гуля и посмотрела на главную хранительницу.

Берта Абрамовна принялась с интересом разглядывать лепнину на потолке.

– Так, ведите меня на место происшествия! Хватит уже! – Михаил Иванович неожиданно для себя повысил тон. Гуля охнула. Берта Абрамовна закатила глаза и из-за спины полицейского показала уборщице кулак.

– А чё я? Я ж только спросить… – Гуля не понимала, в чем провинилась на этот раз, но то, что ей нельзя уходить сейчас домой, до нее дошло быстро.

Берта Абрамовна сделала глубокий вдох, опустила плечи, свела лопатки, втянула живот и ягодицы и повела Михаила Ивановича по лестнице на второй этаж – к разбитой витрине. Ни осколков, ни следов «происшествия» там уже не было.

– Так я ж все помыла! – объяснила Гуля, которая семенила следом, держа в руках ведро и тряпку и отбегая на пару шагов, чтобы показательно и ситуативно смахнуть пыль или мазнуть по стеклу.

– Зачем? – крикнул на нее Михаил Иванович.

– Чё значит – «зачем»? Работа у меня такая! – Гуля подбоченилась. Она оказалась одного роста с полицейским, что сочла преимуществом, поэтому ответила дерзко и нагло: – Еще каждый тут кричать будет! Я дело свое знаю!

– Так! Пройдемте по кабинетам! У всех сотрудников буду проверять документы! – Михаил Иванович пошел пятнами, вспотел так, что под подмышками выступили темные круги, и достал из портфеля не одну, а две папки.

– Господи, за что нам такое? – Берта Абрамовна распрощалась с мыслью о съемке.

– У вас своя работа, а у меня своя. Вызов был? Был. Сигнализация сработала? Сработала. Ущерб есть? Есть, – чеканил Михаил Иванович Мозговой, грозно глядя на главную хранительницу.

– А вот и видно, что вы ни разу не были у нас в музее, молодой человек! – Берта Абрамовна считала, что своим взглядом пригвоздила полицейского к месту.

– Так я первый день! Только заступил на службу! Из Нижнего я! Перевели! И сразу вызов! Думал, место тихое, интеллигентные люди, музей, приду на экскурсию в свободное от работы время, для души, а не по службе, а вы!!! Оскорбляете должностное лицо. При исполнении. Препятствия чините… – Михаил Иванович был явно обижен и разочарован.

– Так при чем тут посещение музея? – радостно улыбнулась Берта Абрамовна. – Приходите, конечно! У нас такие чудесные экскурсии! Мы устраиваем тематические праздники! И концерты у нас потрясающие, силами работников, между прочим! Всегда рады! Вы знаете, что у нас работает лучший экскурсовод города? Лейла Махмудовна! О, вы не представляете! Старейший, опытнейший экскурсовод! Живая музейная ценность!

– У нее разрешение на работу есть? – опять насторожился Михаил Иванович.

– В каком смысле? Кому разрешение? Лейле разрешение? Да она полвека тут экскурсии водит! И ей нужно на это специальное разрешение? – Главная хранительница начала закипать.

– Если она не гражданка РЭФЭ, то должно быть разрешение на работу, – не уступал полицейский.

– Если вы намекаете на национальность, то наша Лейла Махмудовна – Иванова! И коренная москвичка! А вам, товарищ, должно быть стыдно! Вы и у композиторов будете национальность проверять и регистрацию? Так вот я вам скажу, Бах, Григ, Моцарт вашу проверку не пройдут. Они не граждане РЭФЭ, как вы выражаетесь! Давайте пройдем к портрету Шаляпина, чтобы не терять времени. Наверное, только он соответствует вашим бумажкам!

– Проверим… – ответил Мозговой, и главная хранительница уже не театрально, а вполне натурально схватилась за сердце, живо представив себе, как полицейский будет требовать регистрацию у портрета Баха.

– Может быть, вы еще и антисемит? – Берта Абрамовна уже не могла себя сдерживать. – Так я еврейка, и в паспорте так записано! Может, вы меня арестуете за это?

– Давайте осмотрим здание! – Полицейский понял, что перегнул палку, и решил отложить проверку документов.

– Может быть, желаете осмотреть экспозицию для начала? – Берта Абрамовна язвила и не считала нужным это скрывать.

– Кабинеты сотрудников! – рявкнул полицейский.

– Как пожелаете. – Берта Абрамовна чуть не присела в книксене и повела полицейского Мозгового вниз.

– Берта! Берта! Я не могу спуститься! Пусть мне кто-нибудь поможет!

Лейла Махмудовна сидела на четвертой сверху ступеньке лестницы и с ужасом смотрела вниз.

– Кто это? – спросил строго Михаил Иванович.

– Это наш главный экскурсовод, о котором я вам рассказывала, – гордо ответила главная хранительница.

– А почему она сидит на лестнице?

– Потому что мы перила сняли, чтобы поставить новые. А Лейле Махмудовне столько же лет, сколько и мне. И ей тяжело спускаться без перил!

И тут случилось то, чего можно было ожидать, но к чему никогда не бываешь готов – Лейла Махмудовна замахала руками, задергалась и покатилась вниз по лестнице. Впрочем, катилась она аккуратно, сгруппировавшись. Никто не сдвинулся с места, настолько неожиданно это случилось. Все, включая Михаила Ивановича, стояли и смотрели, как главный экскурсовод скатывается по ступенькам.

– «Скорую»! – тихо сказал Михаил Иванович, который, едва обретя уверенность в своей правоте, снова растерялся и не знал, как себя вести.

– Не надо! – так же тихо ответила ему Берта Абрамовна.

– Почему? – спросил полицейский.

– Потому что ее заберут в психиатрическую клинику, и мы останемся без экскурсовода. У нее приступы на нервной почве. Но то, что она закладывает в души детям, – бесценно. Ее только работа держит. Я не могу так с ней поступить. Не могу лишить работы и упечь на больничную койку. Я ведь ее одногодка. Я ее понимаю, как никто другой. Она просто умрет, сгорит, если отлучить ее от детей. Приходите к ней на экскурсию и посмотрите сами. Она – гений в своей профессии. Гении – все безумны. Это я вам как специалист заявляю. Вон, пройдите в главный зал. Наркоманы, безумцы, одержимые – иначе они не были бы великими. А если вы Лейлу сейчас запрете в четырех стенах, она умрет. И ее смерть будет на вашей совести. Сколько смертей произошло из-за того, что человек становился невостребованным, никому не нужным! Одиноким! Вы еще молоды и не знаете, что такое одиночество… Дай бог вам этого не узнать… Но Лейлу я вам не отдам. Делайте, что хотите, пишите свои рапорты и отчеты, проверяйте документы, но Лейлу не трогайте!

– Что делать-то? – Михаил Иванович снял пиджак и пытался подложить под голову Лейлы Махмудовны, которая, скатившись с лестницы, лежала клубочком на полу под ногами у полицейского и главной хранительницы.

– Подождать. Она придет в себя… – Берта Абрамовна присела и погладила Лейлу по голове. – Гуля! Еленочка Анатольевна! – крикнула главная хранительница. – Приведите Лейлу Махмудовну в чувство! – И тут же с вызовом обратилась к полицейскому: – Ну что, пройдемте в кабинеты, если вы по-прежнему полны решимости?

– Нет, я же просто для порядка… Мне отчет сдавать по вызову… С меня ж тоже спросят… – Михаил Иванович, казалось, стал маленьким мальчиком, который оправдывается перед строгой учительницей за дерзкую выходку.

– То есть вы уже не настаиваете? Хорошо, – кивнула главная хранительница.

– Да, то есть нет. Напишу, что ложный вызов, – ответил полицейский, засовывая папки в портфель.

– Как сочтете нужным, – благосклонно улыбнулась Берта Абрамовна. – Раз вы уже закончили, то позвольте, я вас провожу, и вы впустите в здание съемочную группу. Да? Можно? Мы ведь не оставим детей без передачи? Я вам говорила, что наш фильм предназначен для детей? И он, между прочим, пользуется популярностью. Огромной. И срыв съемки, невыход очередной серии – о, это будет настоящий скандал. Уж пресса не оставит этот факт без внимания. А зачем нам нужны скандалы? Да еще вам, в первый же день работы на новом месте? Правильно? Вы лучше приходите к нам в музей в свободное время, я лично расскажу вам про вашего знаменитого тезку! Я ведь очень люблю Глинку и проведу вам персональную экскурсию!

– Да, конечно. Но, может, все-таки врачей вызвать? – спросил полицейский.

Михаил Иванович, которого Берта Абрамовна решительно подталкивала к выходу, поглядывал назад – туда, где над Лейлой Махмудовной суетились уборщица и Елена Анатольевна. Правда, теперь его интересовало уже не столько здоровье главного экскурсовода, сколько слегка оголившееся бедро Елены Анатольевны, стоявшей на коленях над Лейлой Махмудовной и обтиравшей ее мокрым полотенцем.

Когда главная хранительница дотолкала полицейского почти до входа, не переставая говорить о Глинке, рассыпаться в комплиментах по поводу бдительности и оперативности полиции, раздался вой сигнализации.

– Ну что – опять? – Берта Абрамовна тяжело вздохнула.

Мозговой был бы и рад уйти, но долг заставил его остановиться. С другой стороны, он был не против задержаться, чтобы получше рассмотреть эту женщину, сотрудницу музея, которая так и осталась стоять на коленях, не обращая внимания ни на вой сирены, ни на свою задранную выше положенного юбку.

– Что случилось? – закричала главная хранительница.

Елена Анатольевна, Гуля и наконец пришедшая в себя Лейла Махмудовна смотрели испуганно.

– Это я! – закричала со второго этажа Ирина Марковна. – Это я виновата! Кока-кола не подействовала!

– Что не подействовало? – спросил испуганно Михаил Иванович.

– О господи! Нашла время! Это наша сотрудница, она, знаете ли, реставратор по призванию. Моцарту нос и уши чистит, – объяснила Берта Абрамовна.

– В каком смысле? – Михаил Иванович напрягся, подозрительно глядя на главную хранительницу.

– Ой, давайте отключим эту сирену! – взмахнула та руками. – Я вам потом все объясню!

Они вновь прошли в кабинет, где Михаил Иванович отключил «тревожную кнопку».

– Ну а когда? Экскурсии нет! Никого нет! Я же не знала, что она взорвется! Ну залила немного стекло! Там трещина маленькая сбоку. Это я от неожиданности рукой оперлась! Не специально же! Отскочила – и вот! С кем не бывает? – Ирина Марковна успешно перекрикивала сирену.

– Ирина Марковна, зайдите потом ко мне в кабинет! – крикнула ей в ответ Берта Абрамовна.

– Когда потом-то? За что? – Ирина Марковна побагровела. – Я тут для кого стараюсь? Для себя, что ли? Никто ведь спасибо не скажет! А как я зеркало на себе перла через всю Москву? Откуда оно появилось? А за органом, между прочим, мухи летают!

– Какие мухи? – встрепенулась Гуля.

– Пыльные! – ответила ей Ирина Марковна. – Вы когда диваны последний раз отодвигали? Только грязной тряпкой елозите! А я экспонаты привожу в порядок! И никто ведь даже не замечает! А кто оливковым маслом картины протирает? Между прочим, я его из дома приношу! На личные средства покупаю! И вы все мимо ходите и не замечаете! – Ирина Марковна продолжала бы кричать, если бы не звонок мобильного телефона. – Кирюша? Уроки сделал? Суп нашел? Да? Кто зайдет? Пусть заходит. Папа дома? Нет? Тогда Лешку из сада забери! Да, я сегодня задерживаюсь! – проорала Ирина Марковна в трубку и немедленно продолжила: – А вы знаете, сколько весит это зеркало? Кто его сюда вешал? Я и вешала! И несла на себе всю дорогу! Даже в троллейбус побоялась сесть, чтобы не повредить! И ни одна ж собака не помогла! А вы, Берта Абрамовна, кричали – зачем я это зеркало притащила. И что? Теперь всем нравится! Все довольны!

– Пойдемте. – Берта Абрамовна опять взяла Михаила Ивановича под локоток и повела в вестибюль. – Наши сотрудники, каждый из них, тоже немножко гении. В своем роде. Лейла Махмудовна – экскурсовод от Бога, Ирина Марковна имеет тягу к реставрации, хотя у нее и другая специализация. Но мы все – фанатики своего дела… И эта разбитая витрина… Мелкое происшествие по сравнению с тем большим делом, который делает музей и все мы. Да, я знаю, что надо что-то менять, но что я могу? У меня ведь еще съемки. А сотрудники – люди творческие, тонкие, нервные, если хотите… Вы же меня понимаете…

– А что у вас здесь? – спросил Михаил Иванович, подозрительно глядя на одну из дверей, в которой торчал ключ.

– Здесь? Кабинет сотрудника, – не сразу переключилась с темы гениальности на дверь Берта Абрамовна.

– А почему ключ снаружи?

– Не знаю. У нас вообще не принято кабинеты запирать.

– Давайте зайдем.

– Ну раз вы настаиваете…

Берта Абрамовна дернула дверь наверх и на себя и только после этого смогла провернуть ключ.

– Господи, ну слава богу! – кинулась ей на грудь женщина.

В кабинете было мутно, как в тумане, от сигаретного дыма. Отчетливо пахло спиртным. При этом форточка была разбита.

– Что там у вас случилось? – спросила женщина.

– Это что у вас случилось? – строго спросила ее Берта Абрамовна.

– Творческие личности, говорите… – опять стал суровым Михаил Иванович. – А пожарная безопасность? И почему позволено распитие спиртных напитков на рабочем месте? И опять порча имущества – фортка разбита.

– Да, что-то разбитого стекла сегодня многовато, – согласилась Берта Абрамовна.

– Что у вас за повод? – строго спросил полицейский.

– Поминки, – тяжело вздохнула женщина.

– Кто-то у вас умер? В музее? Когда? Убийство? Почему меня не поставили в известность? – Полицейский Мозговой был в ярости. На самом деле от испуга. Он на секунду представил себе, как порча музейного имущества и разбитая форточка превращаются в убийство. А с этими дамочками раскрыть его не то что он не сможет – Пуаро бы не справился.

Была у Михаила Ивановича такая слабость. Он ее стеснялся и старательно скрывал. Полицейский Мозговой обожал детективы. Эркюль Пуаро был его кумиром. Отдавал должное он и Ниро Вульфу, и даже мисс Марпл, но с некоторым скептицизмом. Вся его маленькая домашняя библиотека состояла из классических детективов. На старом видеомагнитофоне, который уже не мог самостоятельно выплюнуть кассету, только с помощью карандаша, Михаил Иванович пересмотрел все серии про знаменитого бельгийца, шлепая себя от восторга по ляжкам, когда тот находил разгадку. И тому, кто сказал бы, что этих героев не было, что они никогда не существовали в реальности, полицейский Мозговой не подал бы руки. Впрочем, втайне он мечтал оказаться в такой же ситуации, раскрыть самое нераскрываемое преступление и уйти с достоинством.

– Какое убийство? – ахнули женщины, вернув полицейского к реальности. – Где? У нас? О боже! А кто умер?

– Так, спокойно. Значит, убийства не было? А поминки? – Михаил Иванович показал на две пустые бутылки шампанского и початую бутылку виски.

– Так это ж Яблочников умер! – почти радостно воскликнула женщина, которая была явно не трезва. – Берта Абрамовна, я его все-таки добила!

– Что значит – «добила»? – уточнил строго Михаил Иванович.

– Она отдаст мне партитуру! Вдова! Она согласилась! – не сдерживая восторга, продолжала женщина, обращаясь исключительно к Берте Абрамовне.

– Так значит, покойник есть, раз есть вдова. Фамилия – Яблочников. Правильно? – уточнил полицейский.

– Да нет же! – отмахнулась от него женщина. – Сначала умер Белецкий, а теперь вот Яблочников. Представляете, какая удача? Я ведь и не думала, что все так просто окажется!

– Так. У вас есть бумага и ручка? – спросил полицейский.

– Есть. А что? – опешила женщина.

– Садитесь и пишете. Подробно. Кто умер, когда умер, почему умер и какое вы имеете к этому отношение. Понятно?

– Ничего я писать не буду! Вы вообще кто? – Женщина повернулась к полицейскому, как будто только что его увидела.

– Мозговой, Михаил Иванович, – представился тот.

– Как Глинка! – обрадовалась женщина.

– Ваши документы! – рявкнул полицейский.

– Сейчас, сейчас, я вам все покажу! – Женщина кинулась к рабочему столу и начала собирать в кучу разбросанные листки бумаги. – Это просто удивительно. Я ведь разыскивала запись этой кантаты, чтобы расшифровать со слуха, по тактам, изучила все произведения Яблочникова того периода… Месяцы работы… И тут вдова согласилась отдать мне партитуру! Вы понимаете, что это значит? Это перевернет музыкальный мир и выявит истинных героев. Мы сможем доказать, был ли плагиат или Яблочников был по-своему талантливым мистификатором. И Белецкий. Теперь, когда есть партитура, его гениальность станет бесспорной!

Со стороны женщина казалась безумной.

– Паспорт! – остановил ее монолог Михаил Иванович.

– Какой паспорт? – удивилась женщина. – Чей? Зачем? – Она посмотрела на полицейского так, как будто разговаривает с умалишенным. – Берта Абрамовна, у меня все получилось! Представляете? Я сама не могу в это поверить! Берта Абрамовна! Ну, скажите хоть что-нибудь! Почему вы молчите?

– Михаил Иванович, дорогой! – Берта Абрамовна натужно улыбнулась. – Позвольте вам представить нашу уважаемую смотрительницу Снежану Петровну Небоженко. Дело в том, что Снежана Петровна, можно сказать, наша подвижница, она возвращает произведения в культурный оборот.

– А я что, не подвижница? Кто зеркало на себе через всю Москву тащил? Кто чистит инструменты? – Оказалось, что на пороге кабинета стояла Ирина Марковна, которая недолюбливала Снежану Петровну и была возмущена тем, как Берта Абрамовна ее представила.

– О господи, Ирина Марковна, вы тоже подвижница! – Главная хранительница повернулась к ней с ласковой улыбкой, правда, в глазах читалась явная угроза. – Никто не умаляет ваших заслуг!

– Небоженко? – уточнил полицейский. – Украинка? Разрешение на работу имеется?

– Почему украинка? – искренне удивилась Снежана Петровна. – Я русская.

– А кто такой Белецкий? И этот, Яблочников? – спросил полицейский, сверившись с пометками в записной книжке.

– О, это удивительная история! – У Снежаны Петровны загорелись глаза. – Белецкий польский композитор. Мало известный и изученный, но совершенно гениальный. Он умер.

– Поминки по нему, – уточнил совершенно серьезно Михаил Иванович.

– Да нет же! Яблочников умер, и я совершенно случайно оказалась на его поминках, меня вдова пригласила, лично. – Снежана Петровна опять обращалась к главной хранительнице, как будто та могла перевести ее слова полицейскому с русского на понятный. – Так вот, вдова согласилась отдать мне кантату! Понимаете?

– «Кантату», – записал Михаил Иванович.

– Да, кантату! Белецкого! Ранее неизвестное, считавшееся утерянным или, по некоторым источникам, никогда не существовавшее произведение! То есть его никто не слышал. Ну, почти никто. Эта кантата… Можно сказать, она была легендой. Партитура хранилась у Яблочникова. Он ее получил от вдовы Белецкого. А теперь вот я, то есть мне… и тоже вдова. Это ведь мистика! Или историческая усмешка! Вы меня понимаете?

– Ладно, потом, – отмахнулся Михаил Иванович. – Почему у вас тут спиртное, сигареты и фортка разбита?

– Форточка, – мягко поправила его Берта Абрамовна.

– Так я думала у вас там пожар! Сирена завыла. А меня в кабинете кто-то закрыл! Я же выйти не могла – дверь снаружи заперта! Я, когда услышала сигнализацию, хотела выбраться, разбила форточку, но потом передумала вылезать – решетки же на окнах.

– А до того как форточку разбивали, о решетках не подумали? – спросила Берта Абрамовна.

– Нет, – честно призналась Снежана Петровна. – Лучше скажите, кто меня закрыл?

– Я и закрыла! – ответила Гуля, которая появилась из-за спины Ирины Марковны.

– Зачем вы заперли Снежану Петровну? – устало спросила Берта Абрамовна.

– Так рабочий день закончился! Я же не знала, что она там квасит в одно горло! – возмутилась уборщица.

– Гуля, выбирайте выражения, – прервала ее главная хранительница.

– Она специально, – сказала Снежана Петровна.

– Конечно, специально, – радостно подтвердила Гуля. – А то я помою полы, а некоторые тут за ночь натаптывают!

– Гуля, идите работайте! – велела Берта Абрамовна. – Ирина Марковна, вы что-то хотели?

– А? Я? Хотела, да. У меня дети дома одни. Несовершеннолетние, между прочим. Можно я пойду?

– Мать-одиночка? – уточнил Михаил Иванович.

– Почему «одиночка»? У меня муж есть! – воскликнула Ирина Марковна.

– Тогда никто не расходится, – строго сказал Михаил Иванович, – пока не составлен протокол. Я должен переписать все данные. Так, через пятнадцать минут все сотрудники должны собраться в буфете. При себе иметь паспорта, водительские удостоверения или другие документы, удостоверяющие личность. Все. – Михаил Иванович Мозговой твердо прошествовал к буфету и занял центральный столик. Он аккуратно смахнул крошки с клеенчатой скатерти и начал раскладывать бумаги – блокнот, протоколы допроса свидетелей.

Берта Абрамовна тяжело вздохнула и отправилась в свой кабинет – прийти в себя, поправить прическу, собраться с мыслями. Она никогда не жаловалась на здоровье и усталость – не позволяла себе. Только сегодня, в разговоре с этим полицейским, у нее невольно вырвалось то, что она скрывала даже от себя самой – если она уйдет из музея, если останется без работы, то умрет. Ненужность – вот, что самое страшное в ее возрасте. Да, она очень переживала за Лейлу – не как за сотрудника, а как за человека, как за саму себя. И только поэтому не могла отправить ее работать в архив, подальше от людей, детей. Ведь в этих экскурсиях была вся жизнь Лейлы. А ее, Берты, жизнь – в этом музее, в этих никому не нужных съемках, в ее сотрудниках, за которых она несет ответственность. И если она уйдет, они устроятся, люди молодые еще, а она – нет. Останется одна. А может, и они не устроятся, так и останутся неприкаянными, а у нее от переживаний вылезут все болячки, начнутся боли, наступит старость. Настоящая. Она сгорит за месяц, как уходят старики, с виду казавшиеся бодрыми и крепкими здоровьем. Скольких она уже похоронила? Тех, кто ходил, двигался и вдруг ушел. Две, три недели в больнице, и все – нет, как и не было.

Лейла тоже начала сдавать после смерти мужа. Пока он болел, лежал, находясь между жизнью и смертью – а это длилось много лет, – Лейла бегала, все успевала. Ей было ради чего. Проводила экскурсии, ухаживала за мужем. А после того как он умер, у нее начались эти приступы. Раньше она тоже жаловалась на головные боли, но никогда у нее было приступов. И тут – пружина лопнула. Лейле больше было не нужно бежать домой и держаться. Она сломалась и начала сыпаться. Приступы случались все чаще. И не находилось никакой силы, чтобы сдержать это падение, медленное, мучительное, но необратимое угасание, движение к смерти. Только работа, дети, эти экскурсии, которые, как трос, удерживали Лейлу на плаву. Таким тросом для Берты Абрамовны был музей, музейные дела и ее подопечные – коллеги, девочки, которых она принимала на работу и, значит, несла за них ответственность. Нет, она не позволит себе сломаться и сдаться. И найдет еще много крючков, которыми будет цепляться за жизнь. Эти съемки – тоже крючок. Для других – ерунда, блажь, но для нее – стимул жить. Пусть это эгоизм, но она хочет жить. Жить, а не создавать видимость. Очень хочет…

Ирина Марковна кинулась звонить мужу и сыновьям. Муж сказал, что едет – отпросился у начальника. И все-таки надо попробовать нашатырь смешать с зубным порошком. Только где его сейчас купить? Интересно, он еще производится? Или вместо порошка просто пасту отбеливающую добавить? Или пятновыводитель? А если да, то для цветного белья или для белого?

Лейла Махмудовна мелкими глотками пила валерьянку. Для нее все было очевидно. Если она принимала прописанные врачом таблетки, то не могла работать. Если нет – то работала, но приступ мог произойти в любой момент. Но лучше работать, чем ходить с дурной головой, когда на глазах – пелена, и такой шум в ушах, что можно сойти с ума. Дальше будет только хуже – это она и без врача знала. Ничего, продержится. Пока держится Берта, она тоже должна. Хотя бы ради Берты. Ведь та ее прикрывает, как может. Нет, она была готова к смерти Тимура. За долгие годы его болезни – подготовилась, успела. Смерть мужа стала для нее облегчением и свободой в некотором роде. Лейла ведь никогда не жила для себя – только для мужа. И работа, к которой Тимур относился с ревностью, не желая делить Лейлу ни с кем, даже с музеем, была для нее не отдушиной, а средством выживания. Дома, в четырех стенах, рядом с больным Тимуром, она задыхалась и готова была сама лечь и умереть раньше него. На работе она забывала о том, что у нее есть дом. А дети… Она ведь так мечтала о собственных детях и могла родить. Но Тимур оказался бесплодным, и Лейла это приняла, хотя он до конца жизни так и не поверил в то, что не жена в этом виновата. Он ей так и не простил отсутствия наследников и всю жизнь упрекал, что она не может родить. Лейла молчала – не нашла в себе сил сказать ему правду. Лейла смотрела на новый век, новые порядки, меняющиеся устои с завистью. Если бы она могла родиться сейчас и жить сейчас… Если бы могла выйти замуж за того, за кого хотела, и жить так, как хочет, а не так, как положено. Но она прекрасно понимала, что у нее другая судьба, предназначившая ей Тимура, который мучил ее всю жизнь, и этот музей, который всю жизнь спасал ее от безумия.

Гуля сидела в подсобке, сложив руки на коленях, и думала о том, что надо поехать домой, в Саратов, где оставила пожилую маму и сына. Мама еще ничего, держится, а сын – ее боль, нескончаемая, непроходящая. Ничем не заглушишь. Маратик. Родился маленьким, недоношенным, слабеньким. Муж, как увидел сына, так и ушел, но и бог с ним. Он сказал, что Гуля виновата, не смогла родить нормального ребенка, а она знала – это у мужа гнилая кровь и грехов на нем столько, что ребенок расплачивается. Муж потом на своей двоюродной племяннице женился. Девочке шестнадцать лет только исполнилось. Так что Гуля знала, откуда болезнь сына. Врачи не знали, а она знала – от отца. Невинный ребенок по счетам платит.

Маратик в шесть лет выглядел на четыре – плохо говорил, плакал часто. Но ласковый мальчик рос. Гуля его с рук не спускала в буквальном смысле. Брала на ручки – он ведь легкий был, как пушинка, и вперед – в магазин, в поликлинику. Сына в садик не взяли, и он все время был при ней. Как котенок, свернется на груди, прижмется, обхватит ручками и замирает. Ходить долго не мог – уставал быстро. Гуля ему велосипед купила, о котором он мечтал, но Маратик не мог на педали нажимать – сил не хватало. Плакал потом долго. Гуля его и по специалистам водила, по врачам разным. Думала, что он лилипутом станет. Она ничего не понимала из того, что ей врачи говорили, но знала, что нужно лечить. Таблетки давать. Дорогие. В Москве только такие продаются. А откуда у нее деньги? Маратик хоть и медленно, но рос. Говорить начал. Плохо, медленно и как будто задыхался – хотел что-то сказать, а воздуха не хватало. Так и всхлипывал на каждом слове. Но в школу пошел уже в восемь лет. Учился плохо, конечно, с большим трудом, правда старался, как мог. Зато добрый был мальчик, безотказный. И чистый, наивный. Он даже не понимал, что над ним смеются. Учителя хорошие попались, понимающие. Терпели. Не выгоняли в спецшколу для недоразвитых. Есть добрые люди на свете. Когда ему десять исполнилось, Гуля в Москву уехала, на заработки. Думала, поработает год и вернется. Заработает на обследования, лечение, таблетки эти редкие купит. И в первые месяцы гнала от себя мысль – вот она, свобода, выдохнула наконец. И тут же сама задыхалась от этой мысли – нет, она скучала по Маратику, но, когда оторвала его от груди, даже дышать легче стало. И работа ей казалась отдыхом, курортом. И страхи вроде бы поутихли, спать стала лучше. Маратика перед глазами не было, и проблема вроде как ушла – есть, но далеко, не видно. Как Маратик. Гуля даже начала думать, что может устроить личную жизнь. Очень она мечтала о муже. Пусть будет просто хороший и добрый человек. Большего ей и не надо. Сначала устроилась работать в ресторан уборщицей, но не прижилась там. Не нравилось ей. Люди злые, дерганые. Не поймешь, что у них на уме. Ушла. Поработала в кафе, но и там не сложилось – хозяин начал приставать. А потом шла мимо музея вот этого и заглянула посмотреть. У нее даже никто билета не спросил – заходи, ходи, смотри, что хочешь. И Гуле понравилось. Легко тут было, спокойно, люди другие совсем. Как не в столице вроде бы. И Берта Абрамовна, с которой она столкнулась в дамском туалете, ей понравилась – смешная, но добрая женщина. Гуля ей прямо там, около унитазов, про сына рассказала, про маму и про работу. И Берта ее сразу взяла. Сначала на год, потом еще на год. Гуля приезжала домой, конечно, подарки привозила – то кроссовки Маратику, то телефон, то игрушку. И таблетки привозила – Берта Абрамовна помогла достать. Но почти сразу хотела уехать. Не могла, задыхалась. И от Маратика уставала так, как не уставала на работе. Мама молчала. Ничего ей не говорила. Гуля гостила три дня и уезжала назад – чтобы не видеть маминого взгляда и не умирать, когда Маратик прижимался к ней и начинал гладить по голове.

Снежана Петровна дрожащей рукой пыталась набрать телефон Ильи. Она так много хотела ему рассказать – про поминки, про кантату, которую все-таки разыскала. Но он не отвечал. Наверняка на даче у соседей, а телефон оставил дома. Она всегда звонила ему в те моменты, когда не могла справиться с адреналином, когда что-то случалось, и она хотела с ним поделиться – рассказать, посоветоваться. Но у Ильи уже другая жизнь. Давно другая. И она, наверное, не имеет права в нее вторгаться… Снежана Петровна налила себе виски, выпила залпом и подумала, что нужно прекращать пить. Ведь если она не будет пить, то не станет названивать Илье. Это все алкоголь. А так бы она о нем даже не вспомнила. Или спиртное тут ни при чем, а она до сих пор хочет его вернуть? Он ей нужен? Только зачем, непонятно. На этот вопрос Снежана не могла ответить ни трезвая, ни пьяная.

Еленочка Анатольевна закрыла глаза и вызвала образ Геры. Таким, каким она его запомнила и сохранила в памяти. Гера улыбался ей мягкой, мальчишеской улыбкой. Нет, он ее любил. Совершенно точно. Не мог не любить. Это было искренне. И если и делал больно, то не со зла. Может, он до сих пор любит. Так же, как она, вспоминает их счастливые моменты – как они сидели в парке на лавочке, точнее, она сидела, а он лежал, положив голову ей на колени. Он так громко рассказывал о своем последнем концерте, что на них все оглядывались. Ей было неловко, а ему все равно. Ему всегда было наплевать, что о нем подумают окружающие. Он был очень милым, удивительно обаятельным. Мужчиной и мальчишкой одновременно. Она его таким полюбила и таким сохранила в памяти… Надо решить, с кем идти на концерт. Может, Снежану Петровну пригласить? Или все-таки лучше прийти с мужчиной? Неужели он так и не понял, что она была бы для него идеальной женой? Как она мечтала ездить с ним на гастроли, гладить ему концертную рубашку и стоять за кулисами, волноваться, сопереживать! Она его чувствовала, как никто. И он был для нее кумиром. Она была готова посвятить ему жизнь – подчинить себя его интересам, его графику, его привычкам. И никогда бы не посмела его критиковать, даже самое посредственное выступление считала бы гениальным. Она бы думала только о нем. Как сказала ей Ирина Марковна, в этом и была проблема – надо было думать о себе. Быть эгоисткой. Захотела – сделала. Но как быть тем, кем не можешь? Делать то, чего нет ни в характере, ни в природе, ни в генах?

Михаил Иванович сидел за столиком в буфете – он все-таки съел рекомендованное ему Бертой Абрамовной пирожное картошку, которое оказалось таким, как в детстве. У Михаила Ивановича даже скулы свело от давно забытого ощущения. И чай был что надо – из старого самовара. Сам чай – в пакетике, но вот кипяток – из самовара. Наливай, сколько хочешь. И от этого крутого кипятка Михаилу Ивановичу стало хорошо, очень хорошо. Он даже хотел попросить второе пирожное, но постеснялся, сдержался. Он думал, как хорошо, что его назначили в Москву! Почетно. Так долго к этому стремился. Так долго ждал. Но вот досталась ему эта история. Понятно же, что через пять минут можно было уходить – пусть сами разбираются. Но он хотел сделать все, как положено. А как положено? Кому положено? Или не из-за этого остался? А из-за этой чокнутой, как и все остальные здесь, дамочки? С туманным взглядом. Как ее звали? Елена вроде, Еленочка. Он ведь один. Не сложилось. Не получилось. Не встретилось. А абы как не хотел. И для галочки не хотел. Михаил Иванович был романтиком в душе и искал женщину искреннюю, беззащитную, добрую, нескладную. Чтобы понимала, терпела, любила, принимала. Ну прямо как эта Еленочка. Он ведь только с виду такой солдафон. Никто ж не знает, что внутри-то творится. Вот увидел ее и не может забыть. Лицо ее перед глазами стоит. Думал, что так не бывает… Да никогда и не было. Он ведь нормальный мужик, и бабы у него были, но никогда так не торкало, чтобы прямо в сердце. И ведь понятно сразу, что полоумная, не в себе, но не идет у него из головы – и все. Или это музей на него так подействовал? Странное место все-таки. Темно здесь, даже днем. Полумрак. Он так не любит. Любит, чтобы солнце светило и никаких тяжелых штор. И чистота чтобы была. А здесь пылища вековая. И духота. Дышать ведь нечем. Как они целый день тут сидят? Воздуха вообще нет. Пришлось пуговицу на рубашке расстегнуть и галстук распустить, а все равно плохо. Ну вот что с ними делать? Идти на попятный уже нельзя – уважения не будет. Они ж как дети. А с детьми только дай слабину – сразу на шею сядут. Надо как-то историю эту заканчивать и убираться отсюда, пока совсем не пропал. Только данные Еленочки переписать – вдруг замужем и дети имеются? Тогда и говорить не о чем. Михаилу Ивановичу от таких мыслей стало нехорошо на душе. Он даже занервничал и заерзал на стуле. Нет, не может она быть замужем. Что ж он просто так здесь штаны просиживает? Пятнадцать минут, которые он дал музейным работникам на сборы, давно истекли, а в буфете так никто и не появился. Михаил Иванович с присвистом отхлебнул последний глоток чая и встал из-за стола.

В музейном фойе было тихо. Видимо, все по кабинетам спрятались. Только где искать эту, как ее, Берту? И он так и не спросил – она директор или кто? Какая официальная должность? Хранительница – это вроде как прозвище или в трудовой книжке так записано? Все кабинеты одинаковые. Двери старые, рассохшиеся. Куда идти-то? Тут черт ногу сломит – ни одной таблички, никаких надписей. Куда это годится? И темно – половина лампочек не горят. А еще паутина на потолке. Огромная, свисает бахромой, как на картинках в детских книжках. Вон, даже паук ползает, хозяйничает. Как они тут вообще работают? Глаза хоть иногда поднимают? Не то чтобы Михаил Иванович боялся пауков, но ему стало противно. Темно, пауки… Кладовка это или музей? Михаил Иванович прошел по темному коридору и встал перед большими дубовыми дверями. Толкнул на удачу, не рассчитывая, что дверь поддастся, но она, скрипнув, на удивление легко открылась. Михаил Иванович зашел в кабинет – большой, просторный. Спиной к нему на стуле сидел человек, который обернулся на звук. И тут Михаилу Ивановичу стало страшно уже по-настоящему. У мужчины было желтое лицо. То есть совершенно желтое. При этом оно светилось как будто изнутри. Мужчина равнодушно посмотрел на замершего на месте Михаила Ивановича и снова уставился куда-то перед собой. Полицейский проследил за взглядом – мужчина смотрел на часы, которые висели посередине стены – огромные, с маятником.

– Хм, кхе, – кашлянул Михаил Иванович не потому, что хотел привлечь к себе внимание, а потому что в горле вдруг пересохло.

– Сорок пять, – произнес мужчина.

– Что – «сорок пять»? – Полицейский решил, что перед ним сумасшедший. Еще один. Хорошо хоть не баба, а мужик. Значит, договорятся.

– Вон. Часы показывают сорок пять. Превышение в несколько раз. – Мужчина тяжело вздохнул.

– Я – Мозговой Михаил Иванович, полицейский. Приехал по вызову…

– Ребенок или Лейла? – спросил равнодушно мужчина, не отрывая взгляда от часов, как будто старался загипнотизировать стрелку и сдвинуть ее в нужную сторону.

– Что?

– Кто разбил-то? Лейла опять упала или экскурсия? Или Снежана опять напилась и форточку разбила?

– Все вместе, – ответил Михаил Иванович. – А вы кто?

– Начальник, – ответил мужчина.

– Директор музея? – обрадовался Михаил Иванович, надеясь, что разговор с мужчиной будет более конструктивным, чем беседы с музейными дамами.

– Не, я начальник техслужбы. Борис. – Мужчина через плечо подал руку для приветствия. – Что вы на меня так смотрите?

– Я нет, ничего. Просто пытаюсь ознакомиться с обстановкой… – Михаил Иванович пожал протянутую руку.

– Это бесполезно, – отозвался Борис.

– Что – бесполезно?

– Знакомиться. Тут дыры. Черные дыры. Лучше уходите, пока и вас не затянуло.

– А почему вы на часы смотрите? – Полицейский почувствовал, как подмышки опять стали мокрые.

– Это не часы, а дозиметр. Замеряет радиоактивный фон. Я схему черчу – фиксирую показатели. Никто ж мне не верит. А тут превышение. Вот! Смотрите! Уже сорок шесть! Видите? – Борис явно был рад новой отметке.

Он снова уставился на часы. Михаил Иванович поднял глаза и наконец понял, почему у техника такой странный цвет лица – все дело было в тусклых лампочках, которые едва горели, наполняя кабинет мутно-желтым цветом.

– А почему так темно-то? – спросил Михаил Иванович скорее из интереса, чем по долгу службы.

– Так они, – Борис кивнул куда-то за дверь, – экономят. Как у себя дома. Я включаю, они выключают. Если из зала вышли, то свет выключили. Что мне с ними, бороться, что ли? Тут радиация! А они мне не верят! Даже прибору не верят!

Михаил Иванович тоже с сомнением посмотрел на часы, которые показывали время. Стрелку, которая замеряла бы радиацию, он не увидел.

– Сорок пять! Видите? – Борис ткнул в часы. – Стабильный показатель!

– Да ладно! А как пройти к этой – хранительнице? Которая главная тут?

– Берте Абрамовне? Так по коридору назад и третья дверь слева, – ответил техник, не отрывая взгляда от часов.

Михаил Иванович дошел до двери и, не удержавшись, спросил:

– А директор-то тут есть?

– Был. Но они его выжили. – Борис на слове «они» опять кивнул на дверь. – Так кто здесь выдержит? Этот, последний, неделю выдержал. Поседел мужик. За неделю! Я ему говорил, что это радиация, но и он не верил! А Берта! Вы знаете про Берту? Я специально замерял – когда она сюда заходит, до пятидесяти показатели скачут! То туда, то сюда! Она ведь это, как привидение. Появляется из ниоткуда и так же испаряется. Только привидения такой фон дают.

– Да, я понял, спасибо, – произнес Михаил Иванович.

– Они и вас выживут, у нас мужики не задерживаются, – продолжал Борис.

– Зачем я им? Тебя же не выжили… – Полицейский вдруг перешел на «ты».

– Я им нужен – то обогреватель включить, то лампочки поменять, – с гордостью объяснил Борис, тоже переходя на доверительное «ты». – А ты им зачем? Только мешаешься под ногами.

– Понял. Пойду к Берте. Мне еще протокол составлять.

– Вот, теперь сорок три! – воскликнул Борис. – Ты ведь неместный? У тебя энергетика нормальная. Незамусоренная. – Он посмотрел на полицейского с интересом и уважением.

Михаил Иванович осторожно вышел из кабинета, аккуратно прикрыв дверь, которая все же скрипнула. Он пошел назад и начал отсчитывать двери, пытаясь найти дверь кабинета главной хранительницы, но, видимо, свернул не в ту сторону и сам не заметил, как вышел на лестницу, ведущую на второй этаж. Михаил Иванович поднялся по лестнице, стараясь не шуметь – заодно осмотреть помещение, – прошел до конца коридора и толкнул еще одну дверь. Он не сразу понял, где оказался. Это было страшно и красиво одновременно. На полу второго этажа, в огромном пустом зале, лежал потолок. Михаил Иванович переступил с ноги на ногу и посмотрел вверх, туда, где зияла огромная дыра, до крыши, до самого верха, так, что не хватало взгляда. Михаил Иванович закрыл дверь, добежал до лестницы и быстро спустился, пробежал по еще одному темному коридору и увидел, как из одной полуоткрытой двери льется слабый свет. Михаил Иванович рванул на себя дверь и оказался прямо перед Еленой Анатольевной. Та сидела посреди зала в народном костюме – длинном сарафане и кокошнике. На коленях она держала гусли. Михаил Иванович зажмурился, чтобы избавиться от видения, но Еленочка никуда не исчезала. Напротив, замерев, смотрела на него внимательно и, как показалось Михаилу Ивановичу, даже ласково и призывно… Такая беззащитность была в ее взгляде, такая нежность, что полицейский опять начал кашлять – воздуха не хватало. Здесь, в зале, воздух был спертым.

– Елена? Вы? – спросил Михаил Иванович, все еще думая, что сходит с ума и у него начались галлюцинации.

– Да, – кротко ответила та.

– Почему вы здесь? Вы же должны быть в буфете! Я вас жду!

– Вы меня ждали? Зачем? – удивилась Елена Анатольевна.

– Должен снять свидетельские показания. Для протокола. Данные переписать. У вас паспорт при себе? – Михаил Иванович хотел сказать совсем другое, менее формальное, но слова сами вырвались. Он был слишком груб, официален. Нет, не то должен был ей сказать. Совсем не то.

– У нас скоро концерт. Я хотела порепетировать. Играю на гуслях, – объяснила Елена Анатольевна.

– А я в детстве играл на трубе, – вдруг, неожиданно для самого себя, признался Михаил Иванович. – Окончил четыре класса музыкальной школы!

– Правда? – Елена Анатольевна улыбнулась. – Удивительно. Только вы Берте Абрамовне об этом не говорите. Она трубачей не очень жалует.

– Почему?

– Так исторически сложилось. Искусствоведы не любят трубачей.

Михаилу Ивановичу было совсем не обидно. Ни капельки. Он смотрел на Елену Анатольевну и боялся потревожить эту тягучую, странную атмосферу, этот звенящий то ли от духоты, то ли от чего другого воздух. Здесь была она – в этом сарафане, с накладной косой, пристегнутой к кокошнику. Михаил Иванович застыл на месте. В этом зрелище было что-то завораживающее.

– Сыграйте мне, пожалуйста, – попросил он осторожно, чтобы не спугнуть прекрасную Елену, и присел на краешек стула. И нельзя сказать, что он не заметил того, что стул был пыльный. Заметил, но вдруг это стало совсем не важно. «Радиация действует», – подумал Михаил Иванович, но тоже без особого волнения, а даже с радостью и ликованием.

Елена Анатольевна не стала отнекиваться, а склонила голову и провела руками по струнам. Михаил Иванович больше не мог на нее смотреть. И слушать не мог. Он хотел взять ее документы, посмотреть прописку, семейное положение, наличие детей. Он хотел, чтобы Елена была его. Немедленно. И пусть она будет всегда рядом – в этом кокошнике, сарафане и с гуслями. На всю жизнь. Михаил Иванович почувствовал, как в висках начало стучать, а в подреберье закололо. Но это было не больно, а даже приятно.

– Твою ж мать, – вдруг услышал он за спиной. Борис уронил складную лестницу. – Вот, лампочки хотел поменять. Давно ж просили, – сказал он раздраженно.

Елена Анатольевна вскинулась, подскочила, едва не уронив гусли, и вся магия тут же улетучилась.

– В буфет, с документами, прямо сейчас, – велел Михаил Иванович, брезгливо вставая с пыльного стула и отряхивая штанину.

На обратном пути к буфету он тут же нашел дверь кабинета Берты Абрамовны, куда ворвался без стука.

– Две минуты! Развели тут! Чтобы с документами! – выкрикнул он и хлопнул дверью.

Михаил Иванович основательно уселся за стол, налил себе чай из самовара, разложил бумаги. Постукивая ручкой по столу, он смотрел на часы.

В буфете появилась Берта Абрамовна – подтянутая, невозмутимая – и села напротив, стараясь не касаться спиной спинки стула.

– Я в вашем распоряжении, – с улыбкой проговорила она.

Михаил Иванович снял часы, положил на стол перед собой, потом снова надел и снова снял. Взял ручку и начал выстукивать ритм.

– Так, давайте сначала. Имя, фамилия, отчество, дата рождения. – Михаил Иванович решил не отвлекаться и сделать наконец то, зачем пришел.

– Ну, давайте сначала. Последний раз предупреждаю – зря вы это затеяли, – покачала головой главная хранительница.

– Почему?

– Потому что вы не напишете правильно мою фамилию, даже под диктовку, Лейла Махмудовна никогда не назовет год своего рождения, ну, от остальных вы просто полезете на стенку. Это я вам обещаю. – Берта Абрамовна хохотнула и подмигнула полицейскому.

– Никуда я не полезу. Имя, фамилия, отчество, – повторил Михаил Иванович.

– Как хотите. Берта Абрамовна де-Трусси. По буквам продиктовать?

Михаил Иванович заерзал на стуле.

– Так, давайте сюда вашу эту, которая форточку разбила. Снежану Петровну Небоженко, – полицейский сверился с записями в блокноте, – с нее начнем. Распитие спиртных напитков, порча имущества…

– Как пожелаете. – Берта Абрамовна плотоядно улыбнулась, легко поднялась со стула и исчезла – Михаил Иванович готов был поклясться, что только на секунду посмотрел в бумаги, как перед ним уже сидела Снежана Петровна. Но стоило ему приступить к записям показаний, как в буфет ворвалась Ирина Марковна.

– Начните с меня! У меня ж дети! Лешка и Кирюша! Мне домой надо! Мужа с работы не отпускают! – кинулась она к полицейскому. – Я вот сразу могу сказать, что ничего не видела. Не было меня там! Или давайте я сразу все подпишу и поеду, а? Где расписаться? Сами заполните потом. Напишите, что я все видела и все подтвердила!

Ирина Марковна выхватила у него бумаги и стала ставить подписи на пустых листах.

Михаил Иванович тяжело вздохнул.

– Если что, то я того же мнения, что и Берта! Вот как она скажет, так и было! – заявила Ирина Марковна и вылетела из кабинета.

Михаил Иванович собрал испорченные листы, аккуратно разорвал на четыре части и сложил стопочкой.

– Зря вы на четыре рвете, – заметила Снежана Петровна, – можно восстановить. Легко.

– Так, Снежана Петровна, зачем вы разбили стекло? – строго спросил Михаил Иванович.

– Потому что сработала сигнализация. Я думала, пожар. И хотела вылезти. А дверь была заперта снаружи. Вы ведь это уже знаете, – удивилась та.

– А почему вы распивали спиртные напитки и курили на рабочем месте?

– Так а что мне было делать? Еды не было. Курила, чтобы заглушить голод. И воды не было, только шампанское и виски. А пить очень хотелось! Что мне оставалось? Я же была заперта! Это же очевидно! Вы бы как на моем месте поступили?

– Хорошо, допустим. А кто такой, – Михаил Иванович заглянул в блокнот, – вот, Белецкий?

– Польский композитор, Януш Белецкий. Вас интересует эта история?

– Рассказывайте, я потом разберусь, что меня интересует, а что нет.

– Януш Белецкий. Его творчество мало изучено. Он был гением… Скажите, у вас есть музыкальное образование?

– На трубе в детстве играл, – буркнул полицейский.

– Тогда вы меня должны понять. Так вот, Януш Белецкий. Он был не признан при жизни, как часто бывает с настоящими профессионалами, отчего очень страдал. До сих пор многие считают его таким графоманом от музыки. Но это не так. Уж поверьте мне. Однако дело даже не в этом. Оказалось, что его главное произведение, кантата, которую он написал в возрасте двадцати лет, утеряна. Почему главное произведение? Потому что эта кантата – гениальна. Ничего лучшего он так и не смог написать. И не смог этого пережить. Умер рано. От цирроза печени. Но не это главное. А то, что эта кантата… Как вам объяснить… Белецкий не считал ее вообще произведением. Написал для любимой девушки. Глупость, чувства, молодость. Но что бы он ни сделал потом, все вспоминали именно эту кантату, которую он исполнил всего несколько раз. Это ведь трагедия, настоящая. Когда вдруг проба пера, слабое в музыкальном смысле произведение становится, так сказать, знаменитым и живет своей жизнью. Белецкий писал много. Но считался автором одной блестящей кантаты. И с этим он не смог смириться. Понимаете? Он отказывался выступать, если его просили сыграть эту кантату. Был скандал, об этом много писали. Говорили, что он уничтожил партитуру. А потом он умер.

– И что?

– А дальше началось самое интересное. После смерти к его творчеству возник огромный интерес, и произведения признали чуть ли не национальным достоянием. Понимаете? Не только кантату. Да что там национальным – мировым достоянием! Его называли гениальным новатором, музыканты буквально дрались за право исполнить его сюиты и симфонии. Но все равно – главной оставалась кантата. Лиричное, тонкое, очень современное произведение, блестящее в своей простоте и искренности.

Михаил Иванович уже давно перестал записывать и смотрел на Снежану Петровну. У нее сверкали глаза, она схватила его ручку, которой ковыряла скатерть, раздирая ее на аккуратные квадратики.

– Понимаете? Белецкий после смерти обрел ту славу, о которой не смел мечтать при жизни. Да, так часто бывает, но он умер практически в нищете. Его поддерживали несколько друзей, скорее из жалости, чем из уважения к его творчеству. Да, он не мог работать в полную силу, уходил в запои и, можно сказать, сам вырыл себе могилу. Но то, что он был талантливым, безусловно, этого у него было не отнять. Он умер, оставив после себя кипы партитур, никому не нужных, не востребованных, и кучу долгов, которые обрушились на его вдову. И ведь нашлись те, кто требовал вернуть деньги. Или отдать партитуры. Вдова раздала, разбросала чуть не по ветру ценнейшие оригиналы.

– Ближе к делу, – попросил Михаил Иванович.

– Хорошо. И вот тут в нашей истории появляется русский композитор Эдуард Яблочников! – продолжала Снежана Петровна. – Улавливаете, к чему я веду?

– Если честно, нет.

– Белецкий умер в нищете, как я уже и говорила. Но за несколько месяцев до смерти он женился. Никто из коллег и знакомых не верил в законность этого скоропалительного брака. Но так и было! У Белецкого не осталось ни денег, ни имущества, ни работы, и он тяжело болел. И вдруг возникла какая-то жена. Как он вообще с ней познакомился, если последние годы не выходил из дома? Но после его смерти вдова представила все документы – да, брак был официальным, хоть и недолгим. Так вот, эта вдова совершенно не представляла, с кем связывает свою жизнь. И не понимала ценности творчества Белецкого. Для нее все эти события стали потрясением. Даже на похороны не было денег – помогли бывшие коллеги Белецкого. Передавали на скромной панихиде конверты – кто сколько может. Вдова плакала и благодарила. Но нужно было раздать долги и поставить памятник. И тогда наш русский композитор Эдуард Яблочников устроил благотворительный концерт. Так сказать, международный. Чтобы все средства отдать на обустройство места захоронения.

– Он что – друг его? – спросил Михаил Иванович скорее для поддержания разговора. Снежана Петровна встала, налила себе из самовара кипяток и бросила чайный пакетик. Она рассказывала, дергая пакетик за нитку – туда-сюда, что поначалу очень раздражало Михаила Ивановича, но он сдерживался. Ему вдруг стало интересно. И мысли, что разговор со Снежаной Петровной не имеет ни малейшего отношения к произошедшему в музее, постепенно уходили, улетучивались.

– Нет, они даже не были знакомы, – ответила Светлана Петровна. – Эту самую кантату Эдуард Яблочников услышал, можно сказать, случайно. На кассете. Тут все до конца не известно – кто записал, кто дал послушать, где это произошло… Но Яблочников был потрясен. Потом он говорил, что именно эта кантата определила его творчество, тот факт, что он вообще стал композитором. Нет, он явно был под впечатлением. Но знаете, что им двигало? Зависть. Банальная человеческая зависть. Он просто позавидовал и решил доказать, что может не хуже. Да, критики находят у Яблочникова совпадения, даже говорят о заимствованиях у Белецкого. Проще говоря, о плагиате. Но нот всего семь, а гениальные идеи витают в воздухе. Так что сами понимаете. К тому же Белецкий умер молодым – ему едва исполнилось сорок три года, а Яблочников дожил до старости.

– Он тоже умер?

– Умер. Я была на его похоронах. Яблочников скончался в почете, славе, окруженный толпой поклонников, почитателей своего таланта. При этом они были ровесниками. Я имею в виду Белецкого и Яблочникова. Одногодки. И если бы Белецкий получил хотя бы толику признания при жизни, то все могло бы закончиться по-другому. Знаете, самыми благими поступками часто движут самые низкие чувства. Так вот, Яблочников был из таких. Мне кажется, он не был талантливым. Не таким, как Белецкий. Но он был хватким. Вы понимаете, о чем я? Интриги ему удавались лучше. Сами знаете, в каждой профессии важно уметь себя подать. Яблочников умел себя подать, пустить пыль в глаза. А Белецкий нет. Яблочников очень любил деньги. А Белецкий… Ему было стыдно позвонить и напомнить о том, что ему должны заплатить гонорар. Понимаете? Неловко. Просить, напоминать, пробиваться – нет, это было чуждо его натуре. Так вот, если коротко, то, узнав о смерти Белецкого, Яблочников очень обрадовался. И сразу стал думать, как можно на этом заработать. После смерти гениальным стать проще. Яблочников раскрутил целую машину, по-своему он был, несомненно, не без способностей. В общем, был концерт – огромный, грандиозный. В память о Януше Белецком. Все деньги должны были пойти на памятник, сохранение культурного наследия великого композитора, нашего современника. Яблочников был организатором, администратором, секретарем, водителем – кем хотите. Он возил, звонил, организовывал. Что получила с этого вдова? Памятник. Но Яблочников получил гораздо больше – репутацию и связи. Он въехал в большую музыку на гробе Белецкого. Это не моя формулировка. Так сказал один журналист и попал в точку. Впрочем, против Яблочникова был настроен только он, этот журналист. Как оказалось, он был другом детства Белецкого и одним из тех, кто его поддерживал. Но его голос утонул в целом хоре поздравлений и благодарных речей в адрес Яблочникова. А теперь мы доходим до главной, судьбоносной, точки в этой истории. На этом благотворительном концерте, где собрались лучшие музыканты, можно сказать, со всего мира, Яблочников не отходил от вдовы. Та совершенно не хотела идти на концерт, но Яблочников ее буквально вытащил и прикрывался ею, как знаменем. Тут тоже были разные версии истории. Скорее сплетни. Понимаете, эта женщина была далека от музыки, совсем. Возможно, она действительно любила Белецкого, а возможно, просто хотела устроиться – она и сейчас живет в его квартире и получает небольшие отчисления с тех партитур, которые не отдала даром. Она выступает в музеях, составляет архив и даже написала книгу о своей жизни с великим композитором. Но это было много позже. А тогда она была скорее напугана таким вниманием и натиском Яблочникова. Ходили слухи, что Яблочников ее соблазнил и у них был короткий, но бурный роман. В это можно поверить – обаяния ему было не занимать, а она осталась одна, без поддержки. Так что могла и позволить себя соблазнить. По другой версии, Яблочников ее банально напоил и водил за собой, как собачку на поводке – женщина была не в себе, но ее состояние списывали на пережитый шок и горе. В это я тоже готова поверить. А возможно, обе сплетни были недалеки от истины.

– Что, и пьяная, и гулящая? – хмыкнул Михаил Иванович.

– Ну, если вам нравится такое определение, то пожалуйста. Я предпочитаю думать, что она была просто одинокой несчастной женщиной, – ответила Снежана Петровна спокойно. – После концерта, который прошел с огромным, колоссальным успехом, о нем написали многие газеты, Яблочников напросился к вдове в гости, стал наведываться регулярно и наконец добился, чего хотел. Вдова зашла в кабинет, собрала со стола покойного мужа наброски, обрывки, партитуры и выложила перед Яблочниковым. Именно поэтому я и верю в версию романа – отдать все можно только из страха или от любви. Вдова отдавала партитуры кредиторам, потому что у нее не было денег. И отдала недописанные произведения Яблочникову, потому что влюбилась. С моей точки зрения, все было именно так. И мне кажется, Яблочников пообещал ей нечто большее, чем вечную дружбу. Возможно, замужество, не знаю. Но так или иначе, после этого Яблочников пропал, вернулся в Россию и больше в доме вдовы не появлялся. Когда спустя год вдова решила организовать еще один концерт в память о муже, Яблочников даже пальцем не пошевелил. А почему? Угадайте!

– Не знаю.

– Потому что вдова вместе с последними, также имеющими безусловную ценность записями мужа отдала Яблочникову партитуру той самой кантаты. Видимо, перед смертью Белецкий достал ее и пересматривал. Так она и оказалась в стопке бумаг. Да, Яблочников потом написал симфонию, в которой явно прослеживаются следы кантаты. И эта симфония сделала его знаменитым. Но это, как мы уже говорили, не факт, а домыслы. Ведь доказать заимствование, плагиат, было невозможно – Яблочников хранил кантату Белецкого и никому ее не показывал, а потом и вовсе стал заявлять, что никакой, мол, кантаты не было. Миф, легенда. В любом случае он получил то, что хотел, ведь и следующие его произведения, которые он начал выдавать регулярно, вызывали восторг и имели успех. Многие коллеги по цеху интересовались, откуда у Яблочникова вдруг проснулась такая плодовитость, ведь он всегда писал медленно и тяжело, а тут вдруг и стиль изменился, и состояние, проявились и легкость, и несомненный талант. Тогда и возник еще один слух, что он просто «дописывает» произведения Белецкого, доводя черновые варианты до готового произведения. Но Яблочников уже набирал популярность, шагал к славе и все сплетни списывал на козни завистников и злопыхателей. Победителей ведь не судят, и все эти слухи шли ему только на пользу – он стал много гастролировать, собирать полные залы, разбогател и прекрасно себя чувствовал.

Они выпили уже по три стакана чая и сидели в полумраке – никто так и не зажег свет.

– Очень хочется курить. Можно? – спросила Снежана Петровна.

– Пожалуйста, – ответил Михаил Иванович.

Снежана Петровна закурила, полицейский молчал.

Когда в буфете, как всегда неожиданно и внезапно, появилась Берта Абрамовна, оба вздрогнули и вернулись к действительности. Берта Абрамовна, увидев, как Снежана Петровна курит в форточку, а Михаил Иванович сидит в глубокой задумчивости, невольно улыбнулась – все было так, как она и рассчитала.

– Уже поздно. Восемь. Музей уже час, как закрыт, – сказала главная хранительница.

– Что? Восемь? – Михаил Иванович подскочил со стула, как ошпаренный. – Как – восемь?

Он внимательно смотрел на часы, которые так и лежали перед ним на столе.

– Я всех отпустила, простите, что без вашего разрешения, – сказала кротко Берта Абрамовна.

– Да, конечно, конечно, – смутился Михаил Иванович, с ужасом глядя на незаполненные листы.

Снежана Петровна затушила сигарету в блюдце и тихо вышла из буфета. Михаил Иванович выходил вместе с Бертой Абрамовной. Она повесила на дверь огромный амбарный замок и с трудом провернула явно ржавый ключ. Подергала замок и кивнула.

– Всего хорошего, – сказала она.

– Да, спасибо, извините, – ответил Михаил Иванович, не в силах отвести взгляд от этого замка, как в деревенском сарае.

– А сигнализация? – спросил он.

– У нас по ночам не бывает происшествий. Идите домой, – улыбнулась Берта Абрамовна, еще раз кивнула и, стуча каблучками, пошла к автобусной остановке.

Михаил Иванович топтался на месте. Он никак не мог решить, куда ему идти – домой или на службу. И вообще не знал, что делать дальше. Вызов был, происшествие было, а отчета – нет. Как он мог просидеть целый день и даже не записать показания? Что за место-то такое?

Михаил Иванович решил поехать домой, чтобы утром вернуться в музей. Спал он плохо – ему снилась Елена Анатольевна в народном костюме, перебирающая струны на гуслях.

Мучилась бессонницей в эту ночь и Елена Анатольевна. Она никак не могла решить, идти ей на концерт к Гере, и если идти, то с кем. Может, пригласить этого полицейского? Просто из вежливости? Солидный мужчина, в форме. Гера всегда к таким «типам» относился пренебрежительно, скрывая робость и даже страх перед представителями закона. Это был бы отличный вариант. Но невозможный. Она не знала номера телефона полицейского, но даже если бы и знала, то ни за что бы не позвонила – не осмелилась. Хотя он ничего. И не такой уж чурбан, каким показался вначале. Елена Анатольевна заснула ближе к утру в расстроенных чувствах, так и не приняв никакого решения – а концерт уже послезавтра.

Снежана Петровна терпеть не могла, когда ее называли «подвижница». И никакого научного подвига она не совершала. Так получилось, просто совпало. Она прекрасно знала, что в музее ее жалеют. На самом деле ее «алкоголизм» был скорее игрой на публику. Пила она в удовольствие, только хорошие напитки и меру знала. Пусть думают, что хотят, лишь бы не лезли в душу. Лучше слыть тихой алкоголичкой, разыскивающей какую-то кантату, чем сидеть, как Елена Анатольевна, вечно сонной, в полузабытьи и давать повод для сплетен. Ведь все знали, что от Елены сбежал мужик, которого она считала мужем. Да не просто сбежал, а куда подальше, за границу, и в один день. А она страдает и никак не может понять, почему он ее бросил и не увез с собой в светлое будущее. Господи, как же все просто! А эта полоумная так и сидит в своем аквариуме, как водяная черепаха, – выплывает ненадолго и снова опускается под воду. Теперь вот наверняка страдает – идти ей на концерт или нет. Каждый раз, когда ее музыкант приезжает на гастроли, у Елены начинается паника, и она впадает в ступор. Но все известно заранее – Елена нарядится в вечернее платье, купит цветы и будет ждать, что Гера позовет ее с собой. Стоять и ловить его взгляд, как собака перед накрытым столом, в ожидании, что ей бросят кусок колбасы. А потом все будут жалеть дорогую Еленочку Анатольевну, которая придет на работу заплаканная, Берта Абрамовна станет убедительно рассказывать про аллергию, которой страдает несчастная Еленочка, а она еще полгода будет переживать, думать, правильно поступила или нет, что не зашла за кулисы в гримерку, ушла сразу после концерта. Нет, с собой она такого не позволит. Лучше быть подвижницей – сумасшедшей, спивающейся, только не вызывать жалость.

Снежана долила себе в бокал вина и все-таки потянулась к телефону. Тысячу раз она запрещала себе это делать. У нее была не алкогольная, а телефонная зависимость. С тех пор как ушел Илья, она готова была закодироваться от звонков ему. И если бы была такая анонимная группа – женщин, которые звонят своим бывшим мужьям или любовникам, она бы в нее немедленно вступила. Ходила бы на собрания и рассказывала, что не звонит уже два дня или уже три дня. Усилием воли Снежана заставляла себя не брать телефон в руки, особенно после двух бокалов вина. При этом назначала себе условные даты, придумывала поводы – поздравить с Новым годом, с Рождеством, с днем рождения, с именинами. Только тогда она позвонит Илье, ради приличия.

В каком-то смысле она переживала то же, что и Елена Анатольевна. Снежану бросил муж, Илья. Но бросил интеллигентно – они продолжали созваниваться. То есть если она звонила, он ей отвечал. И наверное, она была виновата в том, что он ушел. Разница в том, что с Ильей Снежана прожила не год, а двадцать лет. В законном, спокойном, размеренном браке. Давно не было страсти, чувств и даже любви. Ничего не было, говоря откровенно. Но было куда большее – предательство. Снежана считала, что Илья ее предал. А он был убежден, что предала она. И этого взаимного предательства они друг другу простить не могли. Но даже не это было самым страшным. Оставшись одна, Снежана поняла, что Илья ей нужен. Так бывает – нужна старая застиранная ночная рубашка, в которой удобно спать. Или подушка, примятая с нужной стороны. Или одеяло, которое давно пора менять, но все новые оказываются или недостаточно теплыми, или слишком душными. Снежана привыкла с такой жизни и другой не хотела, иначе бы ушла от мужа раньше. Но они подходили друг другу, им было удобно жить вместе. Они настолько притерлись за столько лет, что им не нужно было даже разговаривать. Не было необходимости. Они бы прожили еще лет двадцать, если бы… Если бы что? Снежана так и не поняла, что случилось.

Да, она ему изменила. Илья об этом не знал. Она не собиралась признаваться, не мучилась угрызениями совести. Это было давно и только один раз. Три года назад. Она уже и думать забыла о том случае. Это ведь был не роман, не какая-то сумасшедшая страсть или вялотекущая привязанность – регулярная, запланированная, длящаяся годами и не отпускающая. Нет, ничего похожего. Был стресс и вспышка – яркая и короткая. Снежана получила дозу адреналина, сравнимую с поездкой на речном трамвайчике, – она панически боялась воды и плавучих средств. Продолжать ту связь или затевать новую она не собиралась. И даже не считала свой поступок изменой и уж тем более предательством. Это был порыв, который напомнил ей, что она все еще женщина, что у нее есть желания. Она вспомнила, как это бывает – когда отключается голова, разум и не нужен алкоголь, чтобы забыть обо всем. Она изменила мужу скорее эмоционально, чем физически. Почему Илья решил, что она его предала? Ведь она осталась с ним. Уж если она кого и предала, то себя. Вернула себя в прежнее состояние.

Они с Ильей сидели на даче – клочке земли со старым сараем посередине. Снежана с тоской смотрела на пожухлые цветы. Эту дачу, оставшуюся от родителей Ильи, она терпеть не могла, а он ее любил, был привязан к этому месту, где из-за огромных сосен, не пропускавших свет, земля была всегда мокрой, а комары не давали житья. Снежана мерзла там даже в самые жаркие дни, но ездила честно, каждое лето. Пыталась «возделывать» цветочные клумбы, оставшиеся от свекрови – заядлого цветовода. Снежана и в городе не отличалась особой хозяйственностью, а здесь, где нужно было мыть посуду холодной водой, пользоваться летним душем, выметать дощатый пол и сидеть за накрытым старой скатертью колченогим столом, на нее накатывала такая тоска, что не продохнуть. Она не могла понять, почему за столько лет нельзя было хотя бы купить новый стол. Или поменять скатерть. А муж здесь отдыхал, душой, сердцем, мыслями. И не разрешал ей ничего менять в доме. Ему нравилась скрипучая дверь, которую проще было сжечь, чем смазать. Нравилась вечная тень, застилавшая весь участок, и нравились старые качели, висевшие между двумя соснами. Он сажал Снежану на качели и раскачивал, искренне считая, что это очень романтично и ей все безумно нравится. У нее же всегда был плохой вестибулярный аппарат, ее даже в детстве тошнило на качелях. Деревянная доска была всегда мокрой и всегда грязной, а веревки могли порваться в любой момент. Снежана старалась не двигаться, ожидая, что не выдержит первым – старые сосны, прогнившие веревки, полусгнившая доска или ее желудок. Илья видел, что жене не нравится ездить на дачу, но он надеялся, что она привыкнет и полюбит это место так же, как любил его он.

Илья общался с соседями, с которыми дружил с самого детства и от которых у Снежаны начиналась изжога. Перенести соседские шашлыки она могла только на таблетках, которые ела горстями. Не нашла она общего языка и с женами мужниных друзей, которые, как заполошные, варили варенье, ходили за грибами, возделывали свои три сотки, растягивая парники, хохотали, пили, ругались, растили детей, толстели, умудрялись варить борщи на старых кухнях, лепили вареники на таких же колченогих столах и были счастливы, когда мужья сажали их на качели – такие же старые и мокрые, привязанные между деревьями. Снежане казалось, что эти женщины живут в каком-то другом измерении – они пили ликеры или джин с тоником и считали, что от красного вина будут черными губы и зубы. Они жарили картошку с сосисками на вонючем масле и по вечерам украшали себя золотыми кольцами – чтобы на каждом пальце, и желательно по два.

Но Снежана терпела, научилась терпеть. Не потому что настолько сильно любила мужа, а потому что не хотела скандалов. Поначалу она пыталась с ним поговорить, объясниться, но Илья не понимал, что у нее начинаются чесотка, диарея и мигрень, едва она заходит на участок. Он замыкался в себе и молчал. Мог молчать и два, и три дня. Снежана сходила с ума от этой игры в «молчанку». С годами она поумнела и просто уезжала, сославшись на музейные дела. Именно там, на этой даче, возвращаясь от соседей, Илья завел разговор о том, что устал от всего – от нее, от их жизни, от быта, от столицы, от квартиры, в которой они вынуждены тереться друг о друга. Он сказал, что хочет переехать на дачу и жить здесь – только здесь ему спокойно дышится, он отдыхает.

– От чего? – спросила Снежана.

– Что? – не понял Илья.

– От чего ты отдыхаешь? – не сдержалась она.

Это была еще одна больная тема. Илья не работал уже много лет. Помимо дачи ему досталась в наследство от родителей маленькая квартирка на окраине Москвы, которую он сдавал. Сколько Снежана ни просила продать квартиру и расширить их жилплощадь, Илья не соглашался. Впрочем, детей у них не было, и двух комнат вполне хватало. Снежана, которая работала всегда и панически боялась потерять место, искренне не понимала, как можно не работать. Илья же считал ее виноватой в собственном бездействии. Говоря откровенно, чувство вины он умел вырастить в ком угодно. Особенно в ней. У Ильи все были виноваты. И она в первую очередь.

Был короткий период в их жизни, когда Снежана чувствовала себя почти счастливой. Они купили машину, и она пошла на курсы вождения, сдала экзамены и получила права. Илья тоже собирался, но позже. После нее. Они поехали на дачу, и Снежана от ощущения независимости, сознания того, что может приехать и уехать в любой момент, забылась. Наверное, сказалась неопытность. Они попали в аварию. Ерунда, казалось бы. Никто не пострадал. Отделались легким испугом. Но Илья сильно ударился, потому что был не пристегнут. У него начали болеть шея и спина. К врачам он идти отказывался наотрез. Когда ему стало тяжело дышать и от вдоха начинало колоть под ребрами, она отвезла его в больницу. Оказалось, смещен позвонок. Сделали операцию. Неудачно. Потом еще одну. Снежана забрала мужа из больницы и привезла на дачу. Илья шел на поправку, но очень медленно и как-то неохотно. Она ездила в музей – выезжала в шесть утра и возвращалась назад, простояв два часа в пробках. Из-за руля вываливалась, но все равно приезжала на дачу, потому что чувствовала себя виноватой. Илья, по прогнозам врачей, уже должен был ходить, но он все еще лежал, и Снежана приносила, относила, перестилала, стояла у кровати и бежала по первому зову. Тогда-то и случилась эта связь. Она была так измотана, измучена, так хотела вырваться из этого круга, что не могла себе отказать.

Илья все-таки встал, но ему было тяжело ходить, тяжело стоять. Врачи говорили, что нет никаких оснований переживать – все в порядке, просто период реабилитации займет чуть больше времени. Тогда Илья и уволился с работы. Снежана видела, что с мужем все в порядке – у соседей в гостях он прекрасно ходил, забывая о трости, с удовольствием ел картошку и пил водку. К соседям приехали гости – то ли троюродная сестра, то ли жена двоюродного брата. За столом появилась некая барышня, налитая, как недоеная корова, с таким же осоловевшим, бездумным взглядом, с белой грудью с синими прожилками вен, открытой почти до самых сосков.

– А чё вы делаете? – спросила барышня у Ильи.

– Я – рантье, – ответил он гордо.

И барышня заколыхалась от красивого, незнакомого слова, заколосилась, налилась еще больше и подалась грудью в его сторону. Илье это было приятно, а Снежану передернуло от брезгливости.

– Он сдает свою квартиру, на это и живет, – вмешалась она. – Квартира маленькая, денег мало.

Барышня обиделась. Илья тоже. Снежана осталась виновата в том, что испортила вечер.

Может, Илья выпил лишнего, может, сказалось полнолуние – кто его знает. На небе висела огромная оранжевая луна невероятных размеров, которая скорее могла вызвать ужас и панический страх, чем восторг. Он признался в том, что больше ее не любит. И вообще никогда не любил. И задыхается с ней. Да, он устал, смертельно устал. Наверное, им нужно пожить раздельно. Она ведь никогда не полюбит этот дом, этот поселок так, как любит его он. Снежана кивнула, соглашаясь. А что она должна была сделать? Ей вдруг стало все равно. Даже лучше, если они будут жить отдельно.

– Почему ты молчишь? – возмутился Илья и остановил ее прямо там, на дороге.

Ей было плохо. Ее тошнило. От шашлыков во рту остался привкус уксуса. В голове звенело от детского крика. Она еще подумала, что орущие дети, приходившие в музей на экскурсии, ее не волновали. Она их даже не слышала, не замечала. А вот эти, местные, бегающие вокруг стола, дергающие взрослых, хватающие со стола куски хлеба, ее не просто раздражали – она их ненавидела. Они ей «тыкали» и называли по имени, от чего она выходила из себя и поправляла каждого, схватив за руку. «К взрослым нужно обращаться на «вы», – говорила она твердо, покрепче сжимая детскую руку. Соседи усиленно делали вид, что ничего страшного не произошло, но Снежану никто не любил. Соседки поджимали губы – мол, что возьмешь с женщины, которая сама не рожала? Снежана ненавидела их еще больше. Илья это чувствовал и очень переживал. Зачем она соглашалась на эти дачные посиделки? Ради него? Он этого не понимал, как не понимал, как ей может здесь не нравиться. Так ведь хорошо! Место уникальное, стародачное, нажитое, высиженное. Тут каждая деревяшка – история нескольких поколений, а она твердит, что все нужно выбросить на помойку. Все, начиная со стола. Сжечь дотла и построить новое.

В тот вечер было особенно невыносимо. Наверное, Снежана сама спровоцировала скандал. Она поймала за руку десятилетнего сына соседей, который посмел ей «тыкнуть», и, наверное, слишком сильно сжала ему предплечье. Тот немедленно зарыдал и начал корчиться, как будто от невыносимой боли. И его мамаша подскочила, возмутилась, разоралась. Мальчишка продолжал рыдать, и никто не видел, что он делает это намеренно. Мамаша голосила, разглядывала руку сына в поисках синяков и обещала, что ноги Снежаны больше не будет на ее участке. Потом ее понесло от джина с тоником, и она проорала и про бездетность, и про «своего роди». Илье было стыдно за собственную жену. Пришлось спешно уходить, и вот тогда, по дороге домой, он сказал, что больше не хочет жить с ней под одной крышей. И здесь же добавил, что если бы она родила ребенка, то все было бы по-другому. Снежана кивнула. Больше ее заботил вопрос – пить ли активированный уголь после салатов с майонезом и пропитанных уксусом шашлыков или ее все-таки вырвет и тогда станет легче?

– Почему ты не отвечаешь? – закричал Илья. – Ты меня вообще слышишь?

– Слышу, – ответила Снежана. – Хорошо, делай, как считаешь нужным.

– И что? И это все?

– Чего ты от меня ждешь? Скандала? Мне плохо. Давай уже вернемся домой.

– Я говорю, что не хочу с тобой жить. Тебя это совсем не беспокоит? И это мой дом! Не твой!

– Хорошо.

– Я не понимаю, не понимаю…

Вот тогда Снежану прорвало. Видимо, ее добило это пафосное «рантье», которым ее муж хотел произвести впечатление. Она кричала, что это он виноват в том, что у них нет детей. Она могла бы стать матерью. И да, она ненавидит его друзей, их жен и детей. Они тупые, наглые, беспардонные. Ей не о чем с ними говорить. Она не хочет даже прилагать усилий. Ей уже не девятнадцать, чтобы пытаться понравиться. Ей наплевать, что о ней думают. И если ему нравится, пусть живет, как хочет. Пусть жрет мерзкий шашлык и пьет такой же мерзкий, как их жизнь, коньяк. Ей тоже все надоело, до тошноты. И он ей надоел. Если ему нравится эта белесая корова, то, пожалуйста, пусть уходит к ней. Во всяком случае, они будут квиты – она ему тоже изменила, о чем совершенно не жалеет. И ее тошнит от их жизни.

Как будто в подтверждение этих слов ее вырвало.

– Повтори, что ты сказала? – Илья дождался, когда приступ рвоты закончился и Снежана вытерлась салфеткой.

– С какого места повторить? – Ей было уже все равно.

– Ты мне изменяла?

– Не изменяла, а изменила. Один раз. Это было давно. Пойдем домой, пожалуйста, а то меня сейчас опять вырвет.

– Ты мне изменяла? Да? – Илья схватил ее за плечи и начал трясти. – Почему ты мне не сказала? Почему не призналась? Я ведь… ничего не знал, даже не догадывался… в голове не укладывается.

– Пойдем домой, пожалуйста. Давай утром поговорим, – попросила Снежана.

Она пошла домой одна. Илья так и остался на дороге и, видимо, вернулся к другу-соседу. Снежана легла спать, надеясь, что утром все будет по-прежнему. Когда она проснулась, мужа уже не было. Илья уехал, оставив записку, что хочет развода. Снежана перечитала записку раза три и с облегчением поехала в Москву.

Но и там Ильи не было. Он успел собрать вещи и уехать. Больше она его не видела. Разговоры по телефону заканчивались криком. Из мучительных, долгих, как правило, ночных, разговоров Снежана поняла, что муж обиделся не на сам факт измены, а на то, что узнал об этом только сейчас, спустя столько времени.

– Илюш, я не хотела ломать семью. Я хотела родить ребенка, – пыталась объяснить Снежана. – Прошло столько времени. Какая теперь разница? Да, у нас несовместимость. Но ты никогда не хотел детей. Ты ведь не соглашался пройти обследования, сдать анализы. Ведь не хотел. А я не настаивала. Я выбрала тебя и живу с тобой. Что тебе еще нужно? Мне тогда было тяжело, понимаешь?

– Нет! Это предательство! Ты предала меня!.. Как ты смеешь мне говорить такое? – даже не кричал, а верещал он в трубку. – Ты все убила! Уничтожила! Я даже видеть тебя не хочу!

У нее звенело в ушах от воплей мужа, не хуже чем от детского крика. Впрочем, дети на заднем фоне тоже присутствовали – Илья перебрался на дачу и ходил по соседям, которые его, конечно, во всем поддерживали.

– Господи, чего ты хочешь? Чтобы я извинилась? Тогда извини, – повторяла Снежана. – Почему ты меня во всем обвиняешь? Ты ведь тоже виноват! Ты винишь меня в том, что у нас нет детей. Но это ты убедил меня в том, что нам хорошо и так. Что тебе никто не нужен!

– Нет! Это другое! И у нас нет семьи! Только женщина виновата в том, что не смогла родить!

На эти фразы Снежана даже не обижалась, поскольку сам Илья до этого додуматься не мог – явно соседки подсказали. Но ее удивляло, что он не передумал и все-таки потребовал развода. Еще злорадствовал, что им делить нечего и даже суда не надо – ни детей, ни совместно нажитого имущества. Квартира – ее собственность, дача – его. Никаких претензий. Развели в один момент. А Снежана была потрясена. Не разводом, а осознанием, что за двадцать лет совместной жизни у них с мужем действительно не оказалось ничего общего. Того, ради чего стоит жить дальше, что невозможно поделить. Не было даже родственников и общих знакомых, которых бы волновали их отношения. Не было ни свекрови, ни тещи, которые бы устроили войну в тылу. Не было друзей, которым бы пришлось встать перед дилеммой – чью сторону принять и чьим другом остаться. Неужели такое возможно? Двадцать лет жизни и ничего «совместно нажитого»? Для Снежаны это стало даже не шоком, а болью, которая растеклась по всему телу.

Ну а потом начались бесконечные телефонные разговоры. Они уже были в разводе, но то Илья звонил ей, то она ему. У него были женщины, о чем он ей сообщал регулярно, с гордостью. Пускался в интимные подробности, доходя до скабрезностей. Он хотел ее унизить, свести с ней счеты. Зачем? Ради чего? Ей уже давно было все равно. Даже чувства ревности не возникало. Только усталость. Хроническая. Она устала от этих разборок, от выяснения отношений, от звонков жен его друзей, которые докладывали ей о новой пассии, которая появилась на даче. Они с нетерпением ждали реакции и были явно разочарованы – Снежана не плакала, не кричала, не требовала подробностей. Она просила больше ей не звонить. Потом они бурно обсуждали Снежану, соглашаясь, что она всегда была странная. И так себя ведет, потому что у нее нет детей. Были б дети, так поборолась бы за мужика.

Наверное, проблема была не в Илье, а в ней – она не могла отодрать его от себя. Он был родным. Даже не мужем, а братом. Близким родственником. Никого, кроме Ильи, у нее не было. Снежана, оставшись одна, как будто оглянулась вокруг. За эти двадцать лет у нее не осталось ни подруг молодости, ни других интересов. Илья и музей – вокруг них крутилась ее жизнь. Она по привычке варила по утрам кашу, которую никто не ел, и с удивлением смотрела на пустой шкаф, где висели только ее вещи. Ей не нужно было больше ездить на дачу, не нужно было придумывать поводы для того, чтобы не ездить. Не нужно звонить, предупреждать, что задерживается. Не нужно варить пресловутый борщ в воскресенье.

Особенно непривычно было по вечерам – в те часы, когда они сидели с Ильей на кухне, пили вино и разговаривали, или вместе смотрели кино, или читали. Снежана наливала себе вино и сидела, уставившись в экран телевизора, который работал без звука. Часто засыпала там же, на диване, одетая, не в силах встать и уйти в спальню.

А потом у нее появились Белецкий с Яблочниковым – чтобы забыться, она и погрузилась в эту историю. Нужно было себя чем-то занять, научиться жить одной, спать одной и в конце концов перестать думать о том, почему муж с ней развелся. Почему для него ее измена, о которой она и думать давно забыла, стала концом их жизни. И почему его уход и измены не вызывают в ней ни злости, ни раздражения – никаких сильных чувств. Только легкое раздражение, как от чая из пакетика или стиральной машинки, которая работает слишком громко. Она не понимала Илью, не понимала, почему он так поступил, а он не понимал, почему она не понимает. Хотела ли она его вернуть? Не его, а свою жизнь. Убедить себя в том, что эти двадцать лет были ее жизнью и прожиты не зря, не впустую. Он был ей нужен, чтобы вернуть себя.

Снежана набрала его номер, который стерла из контактов и поэтому каждый раз набирала заново.

– Привет, это я. Говорить можешь?

– Могу, – ответил он.

– Я просто так. Представляешь, меня в кабинете закрыли, и два раза сигнализация сработала. Потом меня полицейский допрашивал.

Илья молчал.

– А у тебя как дела? – спросила она.

– Нормально.

– Я тебя отрываю?

– Нет.

– Ну ладно.

– Пока.

Таких разговоров было много. Одинаково бессмысленных. Она хотела спросить, где и с кем он живет, хорошо ли ему… Но он не давал ей такой возможности, отвечая скупо, резко и всегда обиженно. Зачем он ей звонит и она ему отвечает? Выслушивает про его подвиги на любовном фронте? Как вообще спустя столько времени они до этого дошли? Почему у них не осталось ни уважения, ни доброты, ни заботы друг о друге? Только животное желание ударить посильнее и сделать побольнее. Они как будто соревновались друг с другом. Но в чем? Кто больше предал? Кто сильнее виноват? У кого больше претензий? И кто сильнее страдает? Неужели за двадцать лет они не накопили ничего, кроме этого?

На следующее утро Михаил Иванович появился в музее ровно в девять – в час открытия. Он надеялся осмотреться самостоятельно, при дневном свете – так сказать, составить собственное впечатление, еще раз проверить систему сигнализации, оценить ущерб. Но в музее в этот ранний час жизнь била ключом.

– Где мои туфли? Никто не видел мои туфли? Я же их поставила под этот диван, – услышал Михаил Иванович доносящийся откуда-то из глубины зала голос Лейлы Махмудовны. – Еленочка Анатольевна, помогите найти туфли и поднимите меня на второй этаж! Господи, ну зачем понадобилось сейчас менять перила? Где Гуля? Это она туфли переставила! Ведь специально, сознательно! Почему она не является вовремя? Берта! Берта! Когда я смогу держаться не за воздух, а за перила? Когда поставят новые? Если ты хочешь, чтобы я сломала шейку бедра, так я ее сломаю. И ты переведешь меня в архив.

– О, Михаил Иванович, доброе утро! – Голос Берты Абрамовны раздался прямо за его спиной. Полицейский даже вздрогнул от неожиданности. – Чем обязаны?

– Мне дело нужно закончить. Бумаги заполнить, – ответил Михаил Иванович, переживая, что спокойно осмотреть помещение теперь точно не сможет.

Но главная хранительница, казалось, прочла его мысли:

– Вы тут сами, хорошо? Ходите, заполняйте. Не буду вам мешать. Если что – вы знаете, где меня найти. – Берта Абрамовна испарилась так же незаметно, как и появилась.

Михаил Иванович, оглядевшись по сторонам, поднялся по лестнице и зашел в главный зал. Там, склонившись над роялем, стояла Ирина Марковна, вооруженная длинной вязальной спицей.

– Кто здесь? – ахнула она от неожиданности и наставила спицу на Михаила Ивановича. – А, Глинка пришел? – обрадовалась она. – Вас так Берта называет. Глинкой. Ну, и приклеилось. – Ирина Марковна от души хохотнула. – Ну вот оцените незамыленным взглядом! Видите разницу? – Ирина Марковна ткнула спицей куда-то в инструмент. Свет в зале еще не был зажжен – через раздвинутые на ширину ладони портьеры пробивались утренние чахлые лучики солнца. – Ну как? Это мой новый рецепт, – с гордостью прокомментировала Ирина Марковна, – я решила отказаться от нашатыря и попробовала морскую соль. Настоящую, крупную. А еще лимончик добавила. Ведь лимонные маски отбеливают! Или это огуречные? Надо потом еще маслицем смазать. Как вы считаете?

Михаил Иванович разглядывал розеточки с ликами композиторов. Разницы он никакой не увидел, но не знал, как сказать об этом Ирине Марковне.

– Да, вот у этого, кажется, видно. – Он ткнул пальцем в ближайшую к нему розетку.

– Ну вот! Я же знала! Только до ушей никак добраться не могу. Наверное, надо булавкой. Вы когда по лестнице поднимались, обратили внимание, как там зеркало висит?

– Нормально вроде бы.

– Вы себя в нем видели?

– Не помню.

– Значит, опять перекосилось. Надо поправить. Вы не представляете, как я это зеркало через всю Москву на себе везла! Оно же неподъемное! Ни в метро не зайдешь, ни в автобус! Я ж его в одеялко Кирюшино замотала, санки Лешкины взяла и потащила. Это зеркало я, между прочим, два года пасла. Только оно висит неправильно.

– Что значит – «пасла»? – Михаил Иванович опять профессионально напрягся.

– Висело оно у старушки, соседки моей. Так та его хотела то в ломбард отнести, то просто продать. Я за ней два года ходила, чтобы она мне это зеркало отдала. Ну, вместо денег. Понимаете? Продукты принесу, квитанцию об оплате заполню, в сберкассу сбегаю… Ухаживала за ней. Вы видели, какая там оправа? Восемнадцатый век!

– Прямо восемнадцатый? – искренне удивился Михаил Иванович.

– Ну, начало девятнадцатого. Экспертизу не делали, – слегка обиделась Ирина Марковна, но быстро отошла и продолжала с горящими глазами: – Так вот, я погрузила это зеркало в Лешкины санки. А он такой скандал устроил, что его санки забираю. Орал на весь дом! Думал, я и санки его в музей отнесу! Так голосил, что соседи сбежались: «Не отдавай, мамочка, мои санки в музей!» Представляете? Он у меня с детства такой умный и рассудительный. Кирюша, наоборот, когда маленький был, все отдавал. У него игрушки забирают дети, а он еще несет. Ничего не жалко. Как не мальчишка вроде. Да и сейчас такой же. У вас дети-то есть?

– Нет.

– Тогда вам не понять. – Ирина Марковна нахмурилась. – Мужикам что дети? Так, побочный эффект.

– Ну почему? Я люблю детей.

– Правда? – Ирина Марковна опять воодушевилась. – Тогда я вам расскажу. Так вот, тащу я эти санки с зеркалом. Оно же тяжеленное! Под центнер весит! На меня все прохожие оборачивались! Я вся мокрая, как мышь. Рук не чувствую, ноги дрожат, но дотащила! А как его Борис вешал! Это я вам передать не могу! Он сверху тянет, а я снизу поддерживаю. Так пару раз он его ронял, я еле удерживала. И знаете, скажу вам по секрету, старушка эта, соседка моя, говорила, что зеркало – непростое. Совсем непростое.

– Волшебное, – кивнул Михаил Иванович.

– Ну, можете шутить, можете мне не верить, но на нем порча точно есть! – Ирина Марковна посмотрела на полицейского с вызовом.

– Порча? Я в эти штуки, гадания всякие, не верю. Это для… женщин.

– Так вот в этом-то все и дело! – обрадовалась Ирина Марковна. – Конечно, для женщин! Старушка сказала, что в том доме, где зеркало висит, мужчина не появится. Проклятие такое. Вроде как ее бабку любовник бросил, а она его в этом зеркале и прокляла. И я в это верю! Вон у нас – все женщины без мужей! Точно порча.

– А вы как же? У вас вроде муж есть? – Михаил Иванович был смущен. Ирина Марковна из доброй наседки вдруг превратилась в сумасшедшую тетку в старой растянутой кофте в катышках. Да еще спица, которую она так и сжимала в руках, наставив на него, внушала опасение. «Ведь проткнет, не задумываясь», – подумал Михаил Иванович.

– Я же раньше, до этого зеркала, замуж вышла! – воскликнула Ирина Марковна так, будто Михаил Иванович не понимает очевидных вещей. – А зеркало действует на незамужних и бездетных! Вот! Старушка та моя в одиночестве умерла. Никого у нее не было.

– Чего ж она зеркало не выбросила?

– Побоялась. В том проклятии говорится, что если выбросить зеркало на помойку, то сразу смерть наступит!

– Старушка-то все равно померла!

– Как же с вами тяжело разговаривать! А с виду такой понятливый мужчина! – Ирина Марковна на сей раз обиделась уже всерьез.

– Ну, хорошо, допустим. Зеркало ваше проклятое, или как там называется…

– С порчей, – охотно ответила Ирина Марковна.

– А Борис тогда как? Он же мужчина!

– Кто? Борис? – Ирина Марковна захохотала и наконец положила спицу на инструмент. – Он наш, музейный. Как вам объяснить? Ну, как эти инструменты. Тут его жизнь. Борис – он, как Берта Абрамовна или Лейла Махмудовна, до конца здесь будет. Поэтому зеркало на него и не действует. Он музею нужен.

– Ладно, спасибо за рассказ. Учту. Не буду в него смотреться.

– Вот и правильно. Вы мужчина еще молодой, видный. Мало ли… А в то, что здесь радиация, вы Борису не верьте. Импотенция – это от зеркала, а не от радиации!

– Импотенция? – испуганно уточнил Михаил Иванович.

– Конечно! А что ж еще? У Бориса точно есть. Гулю нашу спросите, она вам подтвердит. Так что вы на всякий случай поосторожнее.

– Учту, – буркнул смущенно полицейский, думая, куда ему идти дальше.

Ирина Марковна тем временем бросила свои чудодейственные растворы и подошла к бюро – старинному, невероятно красивому, с множеством потайных ящичков, инкрустированных перламутром. Она открывала и закрывала один за другим ящички, каждый из которых имел собственный секретик – одни открывались, как створки, другие выдвигались, третьи имели тайную кнопочку.

– Меня это успокаивает, – объяснила Ирина Марковна, не оборачиваясь и продолжая щелкать ящичками. – Надо бы перламутр почистить. Вы не знаете, чем чистят перламутр?

– Не знаю, – ответил Михаил Иванович, окончательно придя к выводу, что и Ирина Марковна, несмотря на наличие мужа и детей, тоже чокнутая, как и все в этом музее. – Скажите, а почему на вас прохожие оборачивались, когда вы зеркало на санках везли? – Михаил Иванович сам не знал, почему задал этот вопрос – с языка само собой сорвалось.

– Так лето ж было! – спокойно объяснила Ирина Марковна. – Жара, а я с санками и зеркало в теплом одеяле. Знаете, как тяжело по асфальту санки везти? А вот в том-то и дело!

Михаил Иванович топтался на месте, не зная, можно ли считать допрос свидетеля Ирины Марковны Горожевской состоявшимся. Та увлеченно ковыряла ногтем перламутр на ящичке бюро. Михаил Иванович не удержался и подошел к старинному патефону.

– Работает? – спросил он Ирину Марковну.

– Нет, конечно.

– Жаль, интересно было бы послушать. Никогда не слышал, только в кино такие патефоны видел. А починить нельзя?

– Нельзя! – неожиданно резко ответила Ирина Марковна, оторвалась от перламутра и подскочила к патефону, заслонив его грудью. Михаилу Ивановичу пришлось отступить на несколько шагов.

– Мастеров нет? Да? – примирительно спросил он.

– Есть! И мастера есть, все есть! Только не нужно его чинить! Вы, как ребенок, ей-богу. Тем тоже дай все пощупать, потрогать, сломать, испачкать! Никаких сил нет! Сто раз им говоришь – руками не трогать, так не понимают! Все равно лапают! И завести просят! Так на всех не назаводишься! Тому заведи, этому, пятому! Крышку подними, дай за рычаги подергать! Я вам вот что скажу! Я сама этот патефон сломала! Да! Чтобы сохраннее был, пока тут экскурсии. Не работает – и все! А когда надо будет – починят! Я чищу, каждую пылинку сдуваю не для того, чтобы экспонаты трогали! И бюро тоже я попортила. Чтобы не доломали окончательно. Всем же наплевать! Они же и не вспомнят, чей это инструмент! Только Лейла с этими экскурсиями носится – просвещает, видите ли. А то я детей не знаю! Да им что Моцарт, что Сальери – наплевать. Лишь бы уроков не было. Вот они и радуются, что экскурсия! Зачем им эти бюро, инструменты и партитуры? И вам зачем все это? Что? Музыку любите? Так слушайте радио! Чего вы сюда-то шастаете и руками все трогаете?

Михаил Иванович начал пятиться к двери под напором разъяренной Ирины Марковны. Она точно была сумасшедшей. Безумной. Наконец он выскочил за дверь. Такого страха он не испытывал, наверное, с детства, когда в лагере дети в темноте рассказывали страшилки. И Ирина Марковна была такой же страшилкой: «В черной, черной комнате, черная, черная женщина…» «Она портит казенное имущество, – думал Михаил Иванович, – сознательно. Музейные ценности. Это преступление. Нужно составить рапорт». Но он знал, что ничего не напишет. Не сможет.

Сбегая вниз по лестнице, он, не удержавшись, посмотрел в роскошное зеркало, которое висело на стене. Увидел свое изображение и охнул. Вид у него был еще тот – глаза выпучены, волосы растрепаны, ворот рубашки расстегнут. Михаилу Ивановичу стало совсем плохо – воздуха не хватало, ноги стали ватные, в голове шумело. И зачем он посмотрелся в зеркало? Может, оно и вправду с порчей? Кто их разберет – этих бабок, теток… Михаил Иванович присел на ступеньку, схватившись за сердце, – в боку кололо иголками, жгло изнутри. Ладони стали мокрыми. Он хотел вздохнуть поглубже, но в груди каждый вдох отзывался острой болью. Наверное, он потерял сознание на некоторое время. Обморок? Никогда в жизни не падал в обморок. Даже не мог представить, что с ним такое может произойти – не барышня малахольная, здоровый мужик. Очнулся он, услышав ласковый голос Елены Анатольевны:

– Михаил Иванович! Что с вами? – Она гладила его по голове и водила перед носом ваткой, смоченной нашатырем.

– Что случилось? – спросил он, надеясь, что Еленочка не отнимет руку от его головы и будет продолжать гладить.

– Очнулся! – обрадовалась она. – Слава богу. Давайте потихоньку попробуем встать. Вы можете подняться? У нас ведь даже перил нет – на реставрации. Обопритесь на меня. Ну же. – Елена Анатольевна стала его поднимать, подхватив под руку вполне профессиональным жестом медсестры – видимо, на Лейле Махмудовне натренировалась. Сил у нее было маловато, и Михаилу Ивановичу, который весил килограммов на десять больше положенной нормы, стало за себя стыдно. Что он как ребенок. Или как инвалид какой. Здоровый же мужик! Даже простуда его не берет. И тут вдруг обморок! Какой позор!

– Отойди, давай я сама! Ну, милок, хватит валяться, отдыхать, весь пол мне тут протер, вставай, сейчас дети придут, испугаются – дядька лежит на лестнице! – Михаил Иванович почувствовал, как сильные руки уборщицы Гули подхватили его и понесли вниз по лестнице. Он не сопротивлялся. – Вот я и говорю, что удумал? Этот аттракцион у нас уже занят – Лейла Махмудовна падучей страдает. А ты себе что-нибудь другое сообрази. Что у тебя? Сердце, что ли? С виду ты здоровый вроде. Не деревенский? Нет? Это плохо. Я-то подумала, что из сельской местности тебя прислали. Ну да ладно. Пойдем я тебе чайку налью крепкого, сладкого. Как рукой все снимет. А еще сейчас у Ирины уксусу попросим и разотрем тебя. Или водочкой. У Снежаны точно есть. Сейчас, давай, еще чуть-чуть. Приведем тебя в порядок, и потопаешь к себе на работу. Нам не привыкать. И не такое видели. Ты, главное, не волнуйся. У нас тут могила – никто не узнает, что тебе поплохело. Все молчать будем.

– Что случилось? – Внизу у лестницы стояла Снежана Петровна.

– Упал вот. Не все же Лейле грохаться, – объяснила Гуля. – Слышь, у тебя водка-то есть? Или коньяк? Так неси в буфет. В чаек нашему Глинке плеснем, да и растереть его не мешало бы. Или ты уже выдула все? Я вчера заглядывала в шкаф – полбутылки еще оставалось. Давай, поделись с милиционером.

– Сейчас принесу, – пообещала Снежана Петровна и, словно спохватившись, поинтересовалась: – А вам кто позволял в мой шкаф лезть?

– Слышь, иди, а не встревай под руку, – неожиданно резко ответила Гуля, и Снежана ее послушала – побежала за коньяком.

– Ничего, ничего. Всяко бывает. Ты себе сердце не рви. Если тебе чего наша Ирина наговорила, так ты ей не верь. Она вечно болтает, что надо и что не надо. Ты ж ее видел – у нее, кроме сыновей и носов этих гениев, в голове ничего нет. Ей на музей начхать. Просто у нее болезнь такая – что-нибудь мыть и тереть. Я сначала тоже на нее сердилась, а потом поняла – больной человек. Ну что обижаться? Пусть себе тряпкой елозит. Мне не жалко. Хочет секретный состав изобрести, так за ради бога. Хочет имущество ломать, так пусть ломает. С сумасшедшими, с ними как надо? С ними спорить нельзя. А то они раздражаются. Ты соглашайся, кивай и дурочку из себя строй – это им очень нравится. Понял? И с Бертой это действует, хотя она умная. Очень умная. Ты с ней не играй, не юли. Она тебя сразу раскусит. А память у нее знаешь какая? Всех, кто ей плохо сделал, помнит! И никому житья не дает. Глаз у нее плохой. Ты с ней осторожнее.

– Я не могу дурочку… – еле ворочая языком от нахлынувшей слабости, прошептал Михаил Иванович.

– Почему? – удивилась уборщица.

– Я мужчина. Могу только дурака, – пошутил он, и Гуля засмеялась.

– Ну, раз шутишь, значит, все нормально будет. Значит, не болеешь, – обрадовалась она. – Это все нервы и стресс. Сидел бы у себя в Нижнем, так здоровей бы был. Чего тебя сюда-то понесло?

– А вас чего?

– Так я ж по глупости! А ты-то мужик умный.

Гуля, продолжая говорить, спустила Михаила Ивановича с лестницы и довела до буфета, где налила ему чая из самовара и бросила три куска сахара. Прибежала Снежана с початой бутылкой – коньяка было на столовую ложку, и Гуля влила ему в чай, зыркнув осуждающе на Снежану, хотя та поставила на стол нераспечатанную бутылку водки.

– Михаил Иванович, дорогой, что случилось? – Берта Абрамовна появилась рядом, как всегда, из ниоткуда, из воздуха. – Гуля, вы можете идти, только завтра ровно в девять быть на работе.

– Чего «в девять»? – серьезно уточнила уборщица.

– В девять утра, конечно.

– Хорошо, – кивнула Гуля и подлила Михаилу Ивановичу кипятка из самовара.

– Придет не раньше одиннадцати, – сказала Берта Абрамовна сама себе, когда Гуля ушла. – Так что с вами приключилось? Давление? Нервы? У нас тут так душно! Вентиляцию надо менять, да и все коммуникации. Особняк старый, сами понимаете. Памятник архитектуры. Мы уже привыкли, а вот новичкам здесь тяжело. А что я могу? Я ведь просто главная хранительница. Директора-то у нас нет. Не выдерживают нагрузки. Вот и вы свалились, причем в буквальном смысле слова. Шучу, шучу. Ну, как ваша работа? Закончили?

– Я тут узнал, не знаю, как и сказать, – начал Михаил Иванович. – Ирина Марковна Горожевская, ваш младший научный сотрудник, занимается порчей музейного имущества. Я должен написать рапорт.

– Кто вам сказал такую ерунду? – улыбнулась Берта Абрамовна.

– Так сама Ирина Марковна и сказала. Там, на втором этаже. Где шкафчик с перламутром и патефон старинный. Она призналась, что портит сознательно, чтобы сохранить, чтобы дети не трогали на экскурсии. И зеркало у вас с порчей. Я как в него посмотрел, так сразу и сознание потерял.

– Михаил Иванович, дорогой, может, «Скорую» вызвать? – Берта Абрамовна смотрела на него озабоченно.

– Не понял. – Полицейский начал приходить в себя после волшебного Гулиного чая и коньяка Снежаны.

– Ирина Марковна позвонила мне утром и отпросилась – у нее сын, Кирюша, заболел. Ее и в музее-то не было. Вы ее просто не могли видеть. Что касается экспонатов, то они все старинные. Мы вызываем мастера, но когда он приедет? Нужно ждать иногда по полгода! Многие экспонаты поступают к нам в плачевном состоянии, и испортить их еще больше – просто невозможно. Даже этот патефон! Девятнадцатый век! Он же не на батарейках работает! Ну а про порчу с зеркалом, это просто смешно слышать. Тем более от представителя власти. Неужели вы верите в эту ерунду? Вы ведь партийный?

– В каком смысле? – Михаил Иванович почувствовал, что на него снова накатывает слабость.

– В партии состоите?

– Нет. – Полицейский решил не уточнять, в какой именно партии он должен состоять.

– Да, я забыла, что партии уже нет. А вы еще так молоды. Я вот и комсомолкой была, и в партию вступала! Ну какая порча! Говоря современным языком, сейчас двадцать первый век! Интернет, айфоны, нанотехнологии! Ну какое зеркало с порчей? Сами посудите! Да вас на смех поднимут!

– Ирины Марковны сегодня на работе не было? – Михаил Иванович почувствовал, как под ребрами опять засосало и заныло.

– Нет, конечно. У сына температура. Она дома, ждет врача.

– А кого же я тогда видел? С кем разговаривал?

– Не знаю, мой дорогой. Но вы же понимаете, что никто из сотрудников ваш отчет не сможет подтвердить?

Михаил Иванович увидел, как Берта Абрамовна изменилась в лице. Она стала похожей… на ведьму. Как будто она его гипнотизировала и предупреждала одновременно.

– Гуля! И Елена Анатольевна! – воскликнул он и попытался встать.

– Елена Анатольевна нашла вас на лестнице. Вы упали в обморок. Видимо, решили спуститься со второго этажа, и вам стало плохо. Она позвала Гулю на помощь. Ирину Марковну никто из сотрудников сегодня не видел. – Берта Абрамовна встала, положила руку ему на плечо и заставила сесть. Рука у нее оказалась тяжелой.

– Да, я понял, – ответил Михаил Иванович.

– Ну и хорошо, – Берта Абрамовна улыбнулась самой широкой из своих улыбок. – Допивайте чай и идите на службу. Простите, проводить вас никак не могу. Дела.

– Да, слушаюсь, – ответил полицейский.

Михаил Иванович допивал чай, когда в буфете появилась Елена Анатольевна.

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовалась она.

– Странно, непривычно, – честно признался он.

– Я вас понимаю – улыбнулась ласково Елена.

– А Ирина Марковна Горожевская была сегодня на работе? – спросил Михаил Иванович.

– Не знаю, я ее не видела, – ответила Елена, и полицейский понял, что эти глаза не могут его обманывать.

– Пройдемте, – сказал вдруг сурово Михаил Иванович, с трудом вставая из-за стола.

– Куда? – испугалась Елена Анатольевна, кинувшись к нему, чтобы подхватить.

– Куда-нибудь. Куда скажете. Я не знаю, куда у вас ходят. В кафе. Гулять. В кино. Мне все равно. – Михаил Иванович явно был смущен и оттого строг.

– А давайте пойдем на концерт? – предложила Елена Анатольевна. – Классическая музыка, прекрасный исполнитель. Завтра в два часа дня. Вам удобно?

– Буду. Адрес диктуйте, – кивнул Михаил Иванович.

Елена Анатольевна продиктовала адрес и сказала, что будет ждать его у входа без четверти два.

– Записал. – Михаил Иванович нарисовал в блокноте «тринадцать сорок пять».

На следующий день Елена Анатольевна топталась перед входом в концертный зал. Выглядела она плохо – ночь опять выдалась бессонной. Прическа получилась неудачной, платье морщинилось на талии. Колготки, которые были призваны утягивать проблемные места, утянули и выплеснули все лишнее в районе бедер. Новые туфли, в которых Елена Анатольевна проходила все утро по квартире, предварительно протерев водкой и обув на толстый носок, чтобы разносить, все равно немилосердно жали. К тому же всю ночь она билась над совершенно неразрешимой задачей – покупать цветы для Геры или все же нет. А если Михаил Иванович придет с букетом, то будет ли корректно оставить букет себе или лучше все же подарить? Или если она купит букет для Геры, а Михаил Иванович тоже будет с цветами, то как быть в таком случае? Полицейский наверняка обидится или не поймет. А если Михаил Иванович цветов не купит и она не купит, то с чем заходить к Гере за кулисы? Или тогда вообще не заходить? И как объяснить знакомство с солистом Михаилу Ивановичу? Сказать правду в непринужденной форме? Мол, мой бывший гражданский муж, который меня бросил и уехал в другую страну, но я все равно хожу на его концерты и слежу за его жизнью, потому что, потому что?.. И вообще он прекрасный музыкант и так далее? Поймет ли Михаил Иванович? Или это, так сказать, свидание станет первым и последним? А может, пойти на концерт, а за кулисы не заходить вовсе? И сделать вид, что вообще Гера ей не знаком? Но зачем тогда приходить на концерт? Он ведь ее даже не увидит в зале. И уж тем более не заметит, что она не одна, а с мужчиной. И тогда приглашение Михаила Ивановича вообще потеряет всякий смысл. Хотя можно оставить Михаила Ивановича ждать в фойе и заскочить к Гере буквально на пять минут. Сказать Гере, что ее ждет мужчина, и гордо уйти. Но ведь ей нужно совсем другое… Так все-таки покупать цветы или нет? От всех этих мыслей у Елены Анатольевны испортился не только сон, но и настроение. Даже посоветоваться было не с кем. И если уж совсем честно, то Михаил Иванович был далеко не тем мужчиной, которого она хотела бы показать Гере. Она ведь этого полицейского совсем не знает! И о чем с ним разговаривать? Уж точно, не о классической музыке. Зачем, зачем она вообще его пригласила? Лучше бы пришла одна, купила цветы и преподнесла бы их, как обычная зрительница, в конце концерта! Почему она сразу так не решила?

Елена Анатольевна переминалась с ноги на ногу в своих туфлях, совершенно очевидно ощущая, как на правой ноге вздувается мозоль на мизинце, а на левой – на пятке. Ноги давно уже свело, пальцы нещадно болели, и одна только мысль, что в этих туфлях ей придется еще дойти до кресла, приводила в ужас. Она тщетно пыталась пошевелить пальцами, но колодка этого не позволяла. Елена Анатольевна в отчаянии представила себе, что она курица и ноги, точнее лапы, у нее куриные – длинные, узловатые и скукоженные. Ей было больно даже стоять, не то что ходить. Она немного согнула колени и ссутулилась – в такой позе ей было немного легче.

Цветы она так и не купила – просто забыла, проснувшись слишком поздно, несколько раз переодевшись и дважды переделав прическу, и теперь очень об этом жалела. Нет, Михаил Иванович не опаздывал. Просто она приехала, как всегда, раньше. На пятнадцать минут. А до этого, вспотев от волнения – все-таки ей предстояло двойное свидание – и засунув под мышки салфетки, чтобы на платье не проявились следы, она сидела на табуретке в коридоре и следила за минутной стрелкой. Она ждала момента, когда можно будет выйти из дома, чтобы не опоздать и не явиться слишком рано. Но все равно не выдержала и поехала – сидеть и ждать было невыносимо. И вот результат – стоит в одиночестве, мерзнет в платье, на согнутых ногах, с натертыми ногами и салфетками, сбившимися в мокрый комок под мышками. А Михаил Иванович даже не соизволил явиться пораньше. Хотя мог бы. И тогда бы она сидела в фойе. На диване. Да, именно об этом она и мечтала – сесть наконец уже. Правда, переключившись на туфли, она немного отвлеклась от мыслей о Гере. О Михаиле Ивановиче она вообще думала только одно – скорей бы он уже пришел.

Он появился ровно в тринадцать сорок пять. Елена Анатольевна увидела его раньше, чем он ее, и почти минуту размышляла, не сделать ли вид, что она с ним не знакома. Какой же он все-таки… Не такой. Не Гера. Не тот мужчина, в которого можно влюбиться и с которым было бы не стыдно появиться на концерте. Может, убежать, пока он ее не заметил? Она уже почти приняла это решение и начала пятиться в сторону – побежать она физически не смогла бы, – как Михаил Иванович радостно пошел ей на встречу. В руках он держал букет, и Елена Анатольевна решила, что это добрый знак. Михаил Иванович был не в форме, а в костюме, что тоже можно было считать плюсом. Он него удушающе несло парфюмом, что нельзя было отнести ни к плюсу, ни к минусу.

– Лена! – Полицейский выдал ей букет, как будто вручил грамоту или протокол допроса для подписи.

– Добрый день, – вежливо ответила она. – Пойдемте?

Они пошли к дверям, и Елена Анатольевна не могла отделаться от ощущения, что с полицейским что-то не так. Какой-то он странный. Или просто волнуется? Может, он вообще впервые идет на концерт классической музыки? Впрочем, она тоже была не в себе. Ее шатало. Пару раз каблук подломился, и она чуть не упала – пришлось держаться за полицейского.

Они долго раздевались – Михаил Иванович помогал Елене Анатольевне снять пальто и пару раз его ронял, но подхватывал у самого пола. Потом они никак не могли решить, на один номерок вешать или на два. Михаил Иванович настаивал на одном, Елена Анатольевна хотела иметь собственный. Гардеробщице их спор надоел, и она выдала два.

– Бинокль брать будете? – спросила гардеробщица.

– Нет, – ответила Елена Анатольевна.

– Да, – ответил Михаил Иванович.

Елена Анатольевна не стала спорить, и Михаил Иванович стал обладателем бинокля и права одеться вне очереди.

– А пойдемте в буфет? – предложил он. – Пить очень хочется.

Елена Анатольевна никогда не ходила в буфет – ни до концерта, ни в антракте. Она предпочитала занять место в зрительном зале и настроиться на нужный лад. Прикрыть глаза и представить себе Геру – как он выйдет, как пожмет руку дирижеру, как посмотрит куда-то вверх и вправо, как делал это всегда, и поприветствует зал сцепленными над головой руками – эту манеру, исключительно Герину, его фирменную, она находила совершенно очаровательной. Она хотела изучить программку, подумать о музыке.

Елена вздохнула. Михаил Иванович был как ребенок, которого затащили слушать музыку, – без шоколадки или пирожного не пойдет ни за что. Так же делали маленькие дети на экскурсиях в музее. Мамы тащили их в буфет, где продавались петушки на палочке – самых ходовой товар, – и покупали сразу два. Пока ребенок держал во рту петушок, можно было не переживать – он будет послушно ходить по залам. Но без леденца за щекой управлять ребенком не представлялось возможным. И если Елену Анатольевну всегда удивлял такой подход – заткнуть рот, чтобы дите молчало и слушало о прекрасном и великом, то Лейле Махмудовне было все равно. Дети у нее на экскурсиях могли жевать, стоять на ушах, пихаться, толкаться – она была убеждена, что они все равно впитывают информацию. Но для Елены Анатольевны музей и концертный зал оставались местами, где нельзя шуметь, сморкаться, шуршать, елозить, кашлять и вообще – ничего нельзя. И уже тем более заходить в зал, когда исполнитель начал играть или экскурсовод начала говорить.

Но она смирилась и оставила Михаила Ивановича стоять в очереди в буфет за бутербродом и кофе, а сама пошла за программкой. Их у нее собралась уже целая коллекция – дома она аккуратно карандашом подчеркивала в них Герину фамилию. Программки она складывала в особую папку, которую иногда доставала и пересматривала.

Когда Елена Анатольевна вернулась в буфет, Михаил Иванович сидел за столиком. Перед ним стоял пластиковый стаканчик. Ее ждала чашка кофе.

– Ну вот! – обрадовался он ее возвращению.

Елена Анатольевна подумала, что для выражения эмоций ему не нужен богатый словарный запас. Размешивая сахар, она пыталась воспроизвести весь внутренний ритуал – представить себе Геру и настроиться на концерт. Из задумчивости ее вывел голос Михаила Ивановича.

– Я спрашиваю, что играть-то будут?

– Вот, – она положила перед ним программку. – Пойдемте в зал. У нас партер, – последнюю фразу она произнесла уже с гордостью. Не балкон, не бельэтаж, а партер – лучшие места. Пусть не первый ряд, но все же. Ей было важно не только слышать Геру, но и видеть его. Особенно в этот раз. Увидеть, как он изменился за то время, что они не виделись. И она надеялась, что он ее заметит и будет играть только для нее, как сделал это только один раз – в тот вечер, когда «переехал» к ней. Он играл Вивальди. Она сидела на диване и слушала, пытаясь запомнить этот момент, сосредоточиться на таком удивительном вечере, который он ей подарил. Но этажом выше жила многодетная семья, где старшая дочь занималась музыкой, и как раз в это время разучивала пьесу, а младший ребенок плакал. Гера соседей, казалось, не слышал. Зато Елена слышала все, и эти звуки превращались в невыносимую какофонию. У нее разболелась голова, и ей пришлось принять таблетку, от которой ее всегда клонило в сон. Гера спокойно спал на диване в гостиной, а Елена сквозь сонливую дурноту слышала, как продолжает плакать ребенок. Так началась их совместная жизнь.

Но Михаилу Ивановичу было абсолютно все равно, где сидеть. Он встал со стула и, слегка пошатнувшись, снес и стул, и стол.

– Пардон, – произнес он, улыбаясь, – не рассчитал.

Второй раз Михаил Иванович чуть не упал на лестнице. Если бы не Елена Анатольевна, которая судорожно вцепилась в его руку – откуда только силы взялись, – он бы точно пересчитал ступеньки. Она держала его под локоть и даже забыла о собственных мозолях, удивляясь, почему полицейский не держится на ногах. Спешащие в зал родители, преимущественно мамы и бабушки с детьми, обходили их. Михаил Иванович улыбался и даже потрепал какого-то мальчика по голове. Его мама дернула сына за руку, грозно и с опаской посмотрев на Михаила Ивановича.

Наконец они благополучно уселись на свои места. Елена Анатольевна позволила себе чуть вытащить ноющие стопы из туфель, и на ее лице отразилось полное блаженство. Она погрузилась в свои счастливые размышления. На сей раз она увидит Геру анфас, хотя предпочитала вид сбоку. Профиль Геры ей очень нравился – такой мужественный, но в то же время тонкий, аристократичный. Он, если верить программке, должен был играть только в первом отделении, и для Елены Анатольевны это стало очередной проблемой, о которой она начала думать еще в буфете и которую так и не смогла для себя решить. Стоит ли оставаться на второе отделение? Или подойти к Гере в антракте? Вряд ли он останется до конца концерта. Но как тогда быть с Михаилом Ивановичем? Он ведь пришел на полный концерт, а не на первое отделение. Или подойти в антракте, а потом остаться до конца? А если Михаил Иванович потащит ее в антракте в буфет? Как она объяснит, что ей нужно за кулисы? Будет ли это вежливо? Она по-настоящему начала страдать от того, что должна думать об этом полицейском и не может поступить так, как ей хочется. А как ей хочется? У Елены Анатольевны начала болеть голова. Да еще этот невыносимый запах парфюма, которым буквально несло от Михаила Ивановича! Неужели нужно было выливать на себя столько? Почему от него так пахнет? Она посмотрела на своего спутника, который никак не мог удобно усесться в кресле – крутился, смотрел по сторонам, складывая вчетверо программку, которую она ему дала.

– Отдайте, пожалуйста. – Елена Анатольевна прилагала все усилия, чтобы сдержаться. Прежде чем положить программки в специальную Герину папку, она разглаживала их, чтобы не было ни одного залома, а он взял и сложил вчетверо! Надо было две купить!

Михаил Иванович послушно вернул ей программку и замер, стараясь не елозить. Правда, ненадолго. Если бы он был ребенком, то наверняка начал бы показывать пальцем, требовать конфеты, ковырять в носу, проситься в туалет и спрашивать, когда все закончится. Но он сдерживался.

Но почему от него так странно пахнет? Как… как… от Снежаны Петровны! Точно! Елена Анатольевна наконец поняла, почему запах показался ей таким знакомым. Это не парфюм, а коньяк! Спиртное! Он пьян! Поэтому и на ногах еле стоял! Но разве такое возможно? Елена Анатольевна украдкой посмотрела на Михаила Ивановича. Тот сидел смирно, найдя удобную позу, закрыв глаза, и совершенно явно собирался вздремнуть.

– Вы что? – толкнула она его достаточно сильно.

– Что? – встрепенулся он. – Уже? – И принялся бурно аплодировать.

К невероятному счастью для Елены Анатольевны, в этот момент на сцену начал выходить оркестр. Появился дирижер. Вслед за ним Гера. Зал подхватил аплодисменты, что позволило избежать позора. В этот, самый важный, самый ценный момент для несчастной Еленочки, ради которого она шла сюда, момент, который она хранила в памяти, вызывая тогда, когда ей хотелось – вид Геры, его взгляд, его походку, – в этот самый момент Михаил Иванович наклонился к ней и, дыша коньячными парами, жарко зашептал в ухо:

– Понимаете, Еленочка, Лена, я так обрадовался, когда вы меня пригласили, ведь я даже не надеялся, и с вами – хоть куда, даже сюда, я все понимаю, просто от волнения, никогда себе лишнего не позволяю, у меня работа, а тут, как мальчишка, раскис, для храбрости выпил – и все, развезло. Только вы на меня не обижайтесь, вы мне очень нравитесь, особенно когда в одну точку смотрите, как будто не здесь, и вы не думайте – я с серьезными намерениями, я же все понимаю, вы же в музее работаете, у вас все по-другому, и этот ваш кокошник и гусли… Я вообще там чуть с ума не сошел от желания… – Михаил Иванович, к ужасу Елены Анатольевны, схватил ее руку и прижал к губам. Она попыталась выдернуть руку, но Михаил Иванович держал крепко и продолжал лобызать, добираясь до локтя. На них стали обращать внимание. Дирижер поднял руки, Гера кивнул.

– Перестаньте! Прекратите! – зашептала Елена Анатольевна. – Давайте слушать музыку!

– Понял! – Михаил Иванович покорно уставился на сцену.

Елена Анатольевна была в панике. Она пропустила абсолютно все – и выход Геры, и жест, которым он прикладывал скрипку, и тот миг, когда он закрывал глаза и начинал играть. Она ничего не видела! И виноват этот солдафон Михаил Иванович, который посмел явиться на концерт пьяным! И как она сразу не догадалась? Господи, за что ей такое? На сцене – ее Гера, ее любовь, а рядом – пьяный полицейский, неравнодушный к русским народным костюмам. Гера начал играть, а Елена Анатольевна никак не могла сосредоточиться на музыке. Ну почему у нее все не так, как у людей?

– Елена, Лена! – Михаил Иванович опять наклонился к ней.

– Тихо! Умоляю! – прошипела она. – Давайте потом!

– Извините. Можно мне выйти? – прошептал он ей в ухо.

– Куда? Зачем? Вы с ума сошли? – ахнула она достаточно громко. Ей показалось, что на нее с возмущением посмотрели не только соседи, но и Гера.

– В сортир, – прошептал Михаил Иванович. – Очень надо.

– Куда? – чуть ли не выкрикнула Елена Анатольевна.

– В туалет, я извиняюсь.

– Терпите, ей-богу, что вы как маленький. – Елена Анатольевна почувствовала, как у нее начинаются жар и удушье одновременно.

– Не могу, – честно признался Михаил Иванович. Он шумно встал и начал пробираться по ряду к выходу, наступив Елене Анатольевне на ногу, отчего у нее перед глазами померк белый свет, и она едва не закричала от боли.

Елена Анатольевна никогда в жизни не переживала такого унижения. Ей казалось, что все, включая музыкантов, смотрят только на нее и ее спутника, у которого нет ну никакого представления о приличиях. Господи, да разве она могла такое предположить? Он ведь казался таким правильным, таким сдержанным и даже вежливым. Она уже не смела поднять глаз на сцену.

Михаил Иванович благополучно добрался до конца ряда, несколько раз громко извинившись и сообщив, что ему нужно в туалет. Он ушел бы и раньше, если бы не увидел того мальчика, которого встретил на лестнице, и опять ласково погладил его по голове, к совершеннейшему ужасу мамаши.

Елена Анатольевна молила Бога, чтобы Михаилу Ивановичу хватило мозгов дождаться в фойе перерыва на антракт и только после этого войти в зал. Ведь войти во время игры – это не просто моветон, это, боже, как справить нужду на глазах у всех и даже хуже! Но спустя десять минут, когда она нашла в себе силы робко бросить взгляд на сцену, чтобы запомнить, запечатлеть в памяти образ Геры, в конце ряда началось шевеление – Михаил Иванович, бодрый, улыбающийся, приносящий извинения и тянущий руки к шевелюре мальчика, пробирался к своему месту.

– Не трогайте моего ребенка! – зловещим шепотом проговорила перепуганная мать.

– Не смог сдержаться, – извинился Михаил Иванович. – Очень детей люблю. Особенно мальчишек.

– Я сейчас вызову полицию! – почти в голос закричала женщина.

– Зачем? – удивился Михаил Иванович. – Чё, мамка у тебя строгая, да? – обратился он к мальчику.

Тот радостно кивнул.

– Притащила тебя музыку слушать, – продолжал Михаил Иванович. – Но ты, парень, держись, я тут тоже не по своей воле…

Бедная женщина вскочила, заслонила собой сына и начала пихать Михаила Ивановича в грудь. Тот кивнул и стал пробираться дальше.

Если бы можно было провалиться сквозь пол, Елена Анатольевна это сделала бы, не задумываясь. Михаил Иванович плюхнулся в кресло и начал сосредоточенно смотреть в бинокль, разглядывая музыкантов.

– Что-то не настраивается, – сказал он, подкручивая колесико.

Господи, зачем ему бинокль в партере? Чего еще от него ждать? Елену Анатольевну била мелкая дрожь. Даже зубы начали стучать.

– Вы замерзли, что ли? – наклонился к ней Михаил Иванович. – Вот, накиньте мой пиджак. Давайте, не стесняйтесь, тут сквозняк. А мне нормально. Одевайтесь!

Елена Анатольевна покорилась. Она находилась уже в такой прострации, в таком ступоре, что разрешила ему надеть на себя пиджак, успев отметить, что после возращения из уборной от Михаила Ивановича стало пахнуть сильнее.

В этот момент музыка смолкла, и через секунду зал начал аплодировать. Закончилось первое отделение, а она сидела в мужском пиджаке, с пьяным спутником, который вел себя неподобающим образом. И главное, она не слышала Геру! Не слышала, как он играл! Она даже не успела его рассмотреть! Елена Анатольевна собралась даже заплакать, но сдержалась. Через мокрую пелену, которая висела на глазах, через беспамятство, в которое она желала погрузиться, Елена Анатольевна слышала, как Михаил Иванович кричит «браво» и хлопает в ладоши.

– Прекратите, пожалуйста, – попросила она его. – Вы меня позорите. Солист – мой бывший… муж, гражданский.

– Тот, который на скрипке играл? – с явным интересом и почему-то радостью уточнил Михаил Иванович.

– Да. Он гениальный музыкант. Но мы… расстались. Он меня бросил и сейчас живет в Израиле. Сюда приезжает на гастроли. Я не пропускаю ни одного его концерта. Понимаете, что это для меня значит? – Елена Анатольевна говорила и поражалась собственному красноречию, которое ей было несвойственно. Зачем она вообще перед этим полицейским объясняется и даже оправдывается? Но она продолжала говорить: – Он всегда хотел уехать. А я и не знала. Он уехал, даже не попрощавшись. Я думала пойти на концерт одна, но решила, что лучше с мужчиной. И поэтому позвала вас. Больше было некого. У меня ведь никого нет. Я просто хотела, чтобы было не стыдно и не так обидно. Понимаете? Чтобы он знал, что у меня все хорошо, что я могу жить без него. А вы! Вы все испортили! Как вы могли? – У Елены Анатольевны на нервной почве начался словесный понос. За три секунды она рассказала Михаилу Ивановичу то, что годами скрывала от коллег. – Я хотела зайти за кулисы и поздравить его. Он не будет играть во втором отделении. Что мне делать?

– Понял. Щас все сделаем в лучшем виде, – серьезно ответил Михаил Иванович и решительно направился к сцене, где Гера продолжал приветствовать публику своим коронным жестом – воздев руки, сомкнутые в замок, над головой. Музыканты постукивали смычками по пюпитрам. Гера горячо жал руку дирижеру.

В этот момент Михаил Иванович стоял около сцены и протягивал руку для рукопожатия. Гера не реагировал, хотя явно нервничал, заметив странного, явно пьяного мужчину, который демонстративно ушел после начала концерта и пришел в самом конце. При этом Гера сразу почувствовал, что от мужчины веет не только коньячными парами, но и властью и силой – на это у него был особый нюх. Михаил Иванович делал приветственные жесты, привлекая к себе внимание. Гера начал пятиться за кулисы.

– Слышь, погодь, разговор есть! – крикнул Михаил Иванович и начал карабкаться на сцену.

Гера молниеносно исчез за кулисами.

– Эй! Ну давай как мужик с мужиком поговорим! – крикнул ему вслед Михаил Иванович.

Дальнейшее Елена Анатольевна помнила смутно. Она тянула полицейского за рукав, пытаясь отодрать от сцены. Проблема была в том, что он закинул ногу на возвышение, а снять уже не мог – застрял. И ногу снимать пришлось Елене. Потом она пыталась увести Михаила Ивановича, который был возмущен поведением солиста, из зала. На выходе их остановили суровые мужчины в черных костюмах, с наушниками и рациями. Они провели их сначала в маленькую душную комнатку для установления личности, а потом отправили на машине в отделение полиции.

Елена Анатольевна пыталась кричать и взывать к справедливости. Михаил Иванович, напротив, вел себя смирно. Паспорта у нее с собой, конечно же, не было, а Михаил Иванович оставил удостоверение в форменном пиджаке. Суровые мужчины ухмылялись, когда она заявила, что является музейным работником, а солист – ее бывший гражданский, можно сказать, муж. Но к объяснениям Михаила Ивановича, что он – их коллега и просто хотел поговорить с «бывшим» этой дамочки по-мужски, они отнеслись серьезно и даже с уважением. Елена Анатольевна и Михаил Иванович сидели не в обезьяннике, а в кабинете начальника.

– Мужики, я пьяный, – говорил радостно Михаил Иванович, – вы ж меня должны понять. Я из Нижнего, сюда перевели и сразу в музей отправили. А там одни сумасшедшие. И эта, – он ткнул пальцем в Елену Анатольевну, – сидит с косой и на гуслях играет. Я чуть с ума не сошел. А потом она меня сюда позвала. Я ж надрался, чтобы выдержать. И вдруг она мне говорит, что эта пиликалка на сцене – ее бывший. Ну, думаю, женщина интеллигентная, тонкая, надо с этим ее мужиком поговорить, все выяснить. А тот смотался. Ну нормально?

Елена Анатольевна, когда слушала этот рассказ, едва держалась, чтобы не упасть в обморок. Но для полицейских объяснение Михаила Ивановича было очень логичным. Они ему даже сочувствовали.

– Мужики, я ж чё думал? Женюсь на ней, она детей родит, рубашки будет гладить, так нормальной станет. Вот сегодня хотел ей сказать, предложение сделать…

От этого заявления у Елены Анатольевны и вовсе замелькали перед глазами звездочки. Проморгавшись, она твердо сказала, что Михаила Ивановича видит третий раз в жизни и замуж за него не собирается. Михаил Иванович обиделся.

– Мужики, ну переволновался я, понимаете? – пытался он объяснить коллегам в участке. – Выпил мало, а оно вон как шибануло. А может, коньяк паленый был. Добавил немного для храбрости. Она ж как не на этом свете живет. Так захотелось ее вытащить. У меня таких баб никогда не было. С придурью, в смысле. Ну, понимаете?

Елена Анатольевна поперхнулась, сглатывая слюну, и закашлялась. Чуть не задохнулась. Но Михаил Иванович встал, по-хозяйски взял со стола граненый стакан, налил из графина и отпоил ее пахнущей хлоркой водичкой.

– Лучше бы я умерла, – проговорила Елена Анатольевна, справившись с приступом кашля. Бабой с придурью ее еще не называли. – Вы, Михаил Иванович, хам.

– Кто? – обеспокоенно переспросил тот.

– Хам и алкоголик! – выкрикнула Елена Анатольевна, после чего у нее начался приступ икоты.

Михаил Иванович заставлял ее поднять руки и в этом положении опять поил водой, потом предлагал нагнуться, но сначала посмотреть наверх. И она слушалась, удивляясь собственной покорности.

Все выяснилось через два часа, когда в отделение приехал подполковник ФСБ, вызванный по тревоге. Данные о работе Михаила Ивановича и Елены Анатольевны подтвердились.

– Ну а мне что делать? – восклицал подполковник.

Дело в том, что в зрительном зале оказались жены и дети высокопоставленных работников ФСБ. Сидели там и два полковника, которые, придя на концерт, вынужденно выполняли супружеский и отцовский долг. Поскольку солист значился подданным государства Израиль, а Михаил Иванович делал ему тайные знаки, то представители служб, ответственных за безопасность, решили, что это можно считать провокацией, а то и терактом.

– Вот черт тебя дернул идти к сцене? Что ты вообще на концерт поперся? – спрашивал подполковник у Михаила Ивановича.

– Ради нее, – понуро отвечал Михаил Иванович, который успел протрезветь и уже мысленно попрощался с карьерой в столице.

– А ты нормальную бабу себе найти не мог? – возмущался подполковник. – Давай я тебе хоть сейчас десяток на выбор выставлю! Хоть с косой, хоть с балалайкой! Напился еще! Что мне с тобой делать?

– Я ж хотел по-людски. Чтобы как положено. Как у них принято. Я бы этому скрипачу морду набил с удовольствием. Но Лена бы не поняла. Вот и решил, что надо представиться.

– Морду – это правильно, – одобрительно кивнул подполковник. – Проблем бы меньше было! Этот ее солист истерику устроил. Вот, бумажку на тебя накатал. Куда я теперь эту бумажку приложу? К делу ее пришью? Еще и важных людей напугал, нервничать заставил. Что я им скажу?

– Виноват, – кивал Михаил Иванович, – но они там, в музее, все ненормальные. Я на вызов приехал и протокол не смог составить! Не знаю, с какого конца к ним подступиться, и подсказать некому. Одна припадочная там, вторую, которая начальница, я вообще боюсь. Разговариваю с ней, а сам как школьник у доски! Я ж не знал, что Елена с этим скрипачом жила! Они меня там так заболтали, что я документы не смог проверить!

– Это они могут, – согласился подполковник. – Тут тебе не твой Нижний. Тут – столица. Я ж сам из Ростова. Сколько лет привыкал. Мне квартиру дали в престижном районе, так жена отказалась. Теперь в Марьине живем. Там и школа, и детсад близко. А жена в Ростов хочет вернуться. Так и не прижилась. У меня каждый день дома – холодная война. Да и я сам, по чесноку если, хочу уехать. Устал уже. И тебе не советую. Вали ты отсюда.

– Ну а вы что же? – спрашивал подполковник через десять минут у несчастной Елены Анатольевны.

– Что я? – пугалась она. Икота так и не прошла. Елена Анатольевна хрюкала и слегка рыгала.

– Да вы не нервничайте так. Всякое в жизни бывает. Ну, выпил товарищ лишнего, переволновался, так сказать… А вот ваш солист нехорошо себя повел, очень неправильно. И вы знаете? Он отрицает, что был с вами знаком и состоял в незарегистрированном браке!

– Как «отрицает»? – Только этот факт заставил Елену Анатольевну вернуться к действительности.

– Так. Он утверждает, что вы на него покушались. Да еще состояли в сговоре.

– Как это? – У Елены Анатольевны опять замелькали перед глазами звездочки. – Этого не может быть.

– Может. Все может, – грустно ответил подполковник.

– Мы же жили вместе. Год. Я же не знала, что он хочет уехать… Он меня бросил…

– То, что бросил, – оно и к лучшему, я вам честно скажу. Хорошо, что этот знакомый, будем его так называть, написал, что не был с вами знаком. Это очень хорошо. Для вас. Хотя он думал, что для него. В общем, скажите спасибо вашему спутнику, Михаилу Ивановичу.

– За что?

– За то, что он за вас поручился. И мы вас отпускаем. А так бы пришлось задержать.

– Задержать?

– Конечно, задержать. Этот деятель искусств бумагу написал на Михаила Ивановича и вас упомянул как соучастницу.

– Соучастницу?

Елена Анатольевна была в таком шоке, что вообще с трудом соображала и была способна только повторять за полицейским одно слово, которое ей казалось ключевым. Что, впрочем, того совершенно не смущало, а даже радовало. Он с готовностью отвечал на ее реплики.

– Конечно, соучастницу. Преступления – ни много ни мало, покушения. Или теракта. Запланированного, по предварительному сговору. Вот ведь как бывает. А в зале сидели лица, так сказать.

– Лица?

– Да, лица. И скажите спасибо Михаилу Ивановичу. Он вас, можно сказать, спас. Поступил, как настоящий мужчина. Прикрыл честью мундира. И вот что я вам посоветую, уже по-человечески – держитесь подальше от этих музыкантов, перебежчиков, так сказать. Они же изнутри гнилые – то у него одна родина, то другая. Не говоря уже о женщинах. Наши мужики, они ведь верные. Ну, выпил, с кем не бывает. Зато свой, родной, так сказать. Наш бумажку марать не будет. Трус он, этот ваш бывший. Морду бы ему набить и в самолет посадить. Пусть летит. Вот, держите пропуск и в следующий раз паспорт при себе имейте. А то вдруг Михаила Ивановича рядом не окажется. – Полицейский хихикнул, довольный собой и собственной речью.

– Спасибо. – Елена Анатольевна вышла из кабинета, все еще не веря в то, что этот день закончился и она вернется домой. На выходе из отделения ее ждал Михаил Иванович. Видимо, его отпустили раньше – он курил, стоя на крыльце. Увидев ее, он быстро затушил сигарету и кинулся к ней, как будто она из роддома выходила, а не из полиции.

– Леночка, Лена! – кричал он и целовал ей руки. – Ты меня прости!

– Там сказали, что я вас благодарить должна. Спасибо, – ответила Елена Анатольевна.

– Можно я вас провожу? Пожалуйста.

– Нет, спасибо, не надо. Я устала. Очень устала.

– Понимаю, – Михаил Иванович решил обидеться, но передумал: – Отдыхайте. До завтра?

– Нет, не приходите больше в музей. Незачем. У нас с вами нет ничего общего и быть не может.

– Как это?

– Так. Я больше не хочу вас видеть. Ни в музее, нигде.

Елена Анатольевна посмотрела по сторонам и пошла направо, не зная, есть ли там метро. Ног она уже давно не чувствовала, удивляясь тому, что вообще может ходить, и как добралась домой – не помнила. Дома она свалилась на кровать и тут же уснула.

– Где мои туфли? Гуля! Елена Анатольевна! Кто-нибудь! – кричала Лейла Махмудовна, но никто не спешил ей на помощь. – Куда все подевались? Ирина Марковна! Снежана! Берта! Берта!!!

Еленочка Анатольевна впервые в жизни опоздала на работу. Пришла к десяти. Она прекрасно слышала, как кричит Лейла Махмудовна, но у нее не было никаких сил начинать день с привычного ритуала – поиска туфель. И вообще не было сил. Вчерашний день и ночь без сновидений дались ей слишком тяжело. Она встала с пустой, ватной головой, невыносимо ноющими ногами и поехала на работу, совершенно не переживая по поводу опоздания. Ей было все равно. Пусть кричат, пусть увольняют, что хотят делают – хуже уже не будет. Самый ужасный день в ее жизни уже случился. Гера от нее официально отказался, написал «донос», а Михаил Иванович ее опозорил. Зачем ей вообще ходить на работу, жить, мечтать? Что у нее осталось? Ничего. Вообще. Только сумасшедшие коллеги и работа, которую она ненавидит. Да и она сама – такая же ненормальная, одинокая, серая музейная даже не крыса, а мышь. У нее больше никого и ничего нет. И не будет. И главное, Гера, ее Гера, который давал ей силы жить, ради которого она дышала, предал ее. Предал, спасая собственную шкуру. Мелко, трусливо. Она включила компьютер, но впервые за последние годы не начала день так, как начинала его каждое утро. Не хотела смотреть на фотографию Геры, не хотела искать о нем новости. Елена Анатольевна смотрела на монитор, не понимая, как ей жить дальше – с чего начинать утро. Ей нужны были ритуалы – так она знала, что день начнется и закончится. И наступит завтра. А завтра будет надежда на встречу с Герой. На то, что все может измениться.

Елена Анатольевна, сидя во вчерашнем вечернем платье, которое надела утром, потому что ей было наплевать, что надеть, очень четко, совершенно осознанно решила, что ей не нужно больше идти искать туфли, не нужно демонстрировать Берте Абрамовне запись последней съемки. И она не пойдет с Ириной Марковной в буфет слушать про новый секретный состав чистящего средства. Все. Дальше так продолжаться не может. Все изменилось. За одни сутки. И только тут до Елены Анатольевны дошло, что в музее действительно все не так, как обычно, за исключением криков Лейлы Махмудовны. Где все? Берта устроила совещание?

Она посмотрела на настенный календарь, пытаясь понять, какое сегодня число и день. В этот момент в кабинет ворвалась уборщица Гуля:

– Слава тебе, Господи, – воскликнула она, – Берта в подвале! Быстрее! Зовет! Вот, тряпки ей отнеси, а я эту придурочную вниз спущу и сразу к вам! – Гуля кинула Елене тряпки и ведро и выскочила из кабинета.

Елена Анатольевна выскочила из кабинета и побежала в подвал, который служил хранилищем для экспонатов, архивом, костюмерной и кладовкой одновременно.

Главная хранительница музея, Берта Абрамовна де-Трусси, де со строчной, Трусси с заглавной и двумя эс, сидела на трубе, из которой хлестала вода. Елена Анатольевна застыла на месте.

– Ну что вы стоите? Скорее! – прикрикнула на нее Берта Абрамовна.

Елена Анатольевна, забыв про тряпки, не придумала ничего лучшего, чем сесть на трубу рядом с начальницей.

– А вы знаете, на кого мы с вами похожи сейчас? – хохотнула Берта Абрамовна. – На зайца и волка из «Ну, погоди»!

Елена Анатольевна хотела засмеяться, но не смогла и, наконец придя в себя, вспомнила про тряпки и начала затыкать течь.

– Надо вызывать сантехников, – сказала главная хранительница.

– Сейчас, сейчас, – Елена Анатольевна нашарила в кармане телефон, который не подавал признаков жизни, – здесь не ловится. Связи нет.

– Как всегда. Идите, я тут посижу. Вызывайте сантехников! Нет, не надо. Они приедут через час, когда все экспонаты будут в воде!

– А где Борис? – вспомнила Елена Анатольевна.

Берта Абрамовна закатила глаза и передернула плечами.

– Идите и звоните всем, пока я тут не утонула. И пришлите сюда Гулю и Снежану! И Ирину Марковну! Всех сюда! Надо экспонаты выносить!

Елена Анатольевна побежала за помощью. На лестнице она столкнулась с Гулей и Ириной Марковной.

– Там еще тряпки нужны. И экспонаты выносить. Я звонить! – доложила Елена Анатольевна.

– Это все потому, что мужик должен быть! – рявкнула Гуля. – Вы же всех извели! Даже Борю! Такой мужчина с виду, а когда до дела дошло – импотент!

– У вас что, была с ним связь? – удивилась Ирина Марковна.

– Та какая там связь? Ничего ж не получилось! – Гуля вдруг остановилась и заголосила по-деревенски – искренне, с подвываниями, от всей истерзанной души: – Он сказал, что расстроился. А как я расстроилась! Да я так расстроилась, что он и представить не мог!

– Ладно. Елена Анатольевна, все равно найдите Бориса. И еще нужен мужчина, который может приехать быстро. – Ирина Марковна даже бровью не повела на Гулины причитания.

– Надо полицейского вызвать! Глинку этого! Ну, нашего. Лена, звони ему, у тебя наверняка номер есть. – Гуля успокоилась так же мгновенно, как начала рыдать.

– С чего вы взяли, что у меня его номер? – Елена Анатольевна начала раздражаться.

– Ой, только мне не рассказывай! Я-то видела, как он на тебя смотрел! Когда ты в своем костюме и с гуслями расхаживала тут. Я не знаю, может, он и извращенец, если на таких, как ты, клюет, но сейчас нам все равно – импотент, маньяк, лишь бы с руками. Звони всем, – велела Гуля.

Елена Анатольевна, уступив напору и житейской логике, набрала номер Михаила Ивановича. Тот, казалось, только и ждал ее звонка. Не дослушав объяснений, он сказал, что выезжает, и через десять минут был в музее. Елена Анатольевна встречала его на входе, чтобы сразу проводить в подвал.

– Елена, Еленочка, я так рад, что вы позвонили, боялся, что вы уже того, обиделись… – Михаил Иванович крепко стиснул ее в объятиях.

– Вы с ума сошли? – закричала от неожиданности Елена Анатольевна. – Уберите руки. У нас потоп внизу! Трубу прорвало! А там экспонаты! И Бориса нет! Гуля говорит, что он страдает от… от… в общем, не важно.

– Так надо ж сантехника вызывать, если потоп… – Михаил Иванович все еще стоял на пороге музея.

Елена Анатольевна чуть не дала ему пощечину. Ну почему ей попадаются такие мужчины? Гера ее предал, и этот отказывается помогать! Зачем она ему только позвонила?!

– Простите за беспокойство! – с вызовом выкрикнула она. – Мы тут сами разберемся.

Она убежала в подвал, хлопнув тяжелой дверью так, что та чуть не слетела с петель.

В подвале было на удивление тихо. Звучала лишь мелодия – красивая, грустная… Елена Анатольевна испугалась.

– Берта Абрамовна! – позвала она, поскольку ничего не видела – в подвале был выключен свет.

– Мы здесь! Идите на голос! – откликнулась главная хранительница. – Только свет не включайте! А то мы тут по щиколотку в воде, а проводка у нас сами знаете какая. Нам бы сюда еще резиновые сапоги…

– Лена! Сейчас! Я к тебе со свечкой подойду! – подала голос Гуля.

Вместе с Гулей Елена Анатольевна прошла к центру хранилища. Вокруг еще одной свечи стояла Берта Абрамовна, прижимавшая, как грудного ребенка, к груди виолончель. На стремянке примостилась Снежана, раскладывавшая на ступеньках книжки. Ирина Марковна бесцеремонно сидела на старинном клавесине, на который ей было совершенно наплевать – на вытянутой руке она держала музыкальную шкатулку и не могла отвести от нее взгляд. Мелодия закончилась, Ирина Марковна закрыла крышку и бережно открыла снова.

– Почему я ее раньше не видела? Это же просто чудо! – прошептала она. – Еленочка, посмотрите, какая работа.

Елена Анатольевна пробралась к Ирине Марковне – ноги сразу стали мокрыми. Шкатулка действительно была прекрасной. На каждом молоточке сидела или крошечная стрекоза, или бабочка. Когда играла мелодия, казалось, что бабочки кружатся в танце, а над ними взлетают и опускаются стрекозы.

– Надо ее почистить и выставить на экспозицию, – сказала Ирина Марковна. – Не стойте в воде, забирайтесь ко мне на клавесин. А то еще простудитесь.

– Ирина Марковна, вы потом все чистить будете, нам сначала выплыть отсюда надо. Еленочка, умоляю, хоть вы не садитесь на инструмент, клавесин двоих не выдержит. – Берта Абрамовна пыталась воззвать к здравому смыслу своих сотрудников. – Лучше возьмите у меня виолончель, сил нет держать. Это же Шнайдер, XVIII век! И кстати, почему инструмент лежал здесь без чехла? Так, когда весь этот кошмар закончится, надо будет провести ревизию в хранилище. Давно пора. Еленочка Анатольевна, вы этим и займетесь. Кстати, а где наш Глинка?

– Не знаю, сказал, что он не сантехник.

– Да что ж за жизнь-то такая? – воскликнула Гуля. – Ну где нормальные мужики? И теперь что – ждать с моря погоды или поплывем на выход? Лена, давай сюда этот контрабас, а то сейчас упадешь, малахольная. Все, я пошла, а вы берите, что утащите.

– Это виолончель, Гуля. – Елена Анатольевна с облегчением отдала инструмент.

– Гуля права. Давайте брать самое ценное и выносить, – начала руководить Берта Абрамовна.

– Я уже взяла. – Ирина Марковна по-прежнему завороженно смотрела на шкатулку.

– Ирина Марковна, только попробуйте ее сломать! Я вас предупреждаю! – рявкнула на нее главная хранительница. – Лучше отдайте шкатулку мне, а сами возьмите партитуры.

– По партитурам у нас Снежана, – обиделась Ирина Марковна, не выпуская шкатулку из рук. – Пусть она берет.

– Мы все это не утащим, – сказала Снежана Петровна. – Бессмысленно.

– Утащим! По чуть-чуть, в несколько заходов! Что я одна корячиться должна? – В подвал вернулась Гуля уже без виолончели.

– Гуля, а где инструмент? – ахнула Берта Абрамовна.

– Так я его в холле оставила. На диванчик положила. Не волнуйтесь. Я тряпочкой прикрыла.

– Вы его оставили без присмотра? Вы знаете, что это за виолончель? Скорее назад. Если пропадет, я первая пойду под суд! Гуля, вы работаете в музее не первый год! Ну, неужели нельзя было за это время освоить хоть какие-то азы культуры? Какой тряпочкой?

– Какой была, такой и прикрыла. Да, я из деревни, и что? А кто за вами грязь отмывает? Вы вон руки свои бережете, а я унитазы после вас чищу. И унитазам все равно – культурная я или некультурная! – обиделась Гуля. – Вот с вами, Берта Абрамовна, всегда так. Хочу, как лучше, а вы кричите. Почему вы на меня кричите? Когда Снежана вылакала ваш бар, вы на нее не кричали. Да, у вас в шкафчике и вино стояло, и виски там какой-то, так она за месяц все уговорила. По «чуть-чуть». И ничего ей не было. А меня за балалайку покоцанную ругаете!

– Берта Абрамовна, как вы можете допускать такое хамство? – Снежана Петровна поджала губы и готова была заплакать.

– Все, давайте прекратим ругаться. Немедленно. – Берта Абрамовна повысила голос. – Гуля, немедленно возвращайтесь к инструменту. Снежана Петровна, берите партитуры, Елена Анатольевна, заберите у Ирины Марковны шкатулку, наконец!

Все это время Ирина Марковна то открывала, то закрывала шкатулку, заводя мелодию снова и снова.

– Женщины! Вы где? Тут есть кто-нибудь? Еленочка! Лена, вы здесь? – послышался мужской голос.

– Во, рыцарь твой вернулся, чтобы нас спасти. Только думал чё-то долго, – огрызнулась Гуля.

– Глинка! – воскликнула Берта Абрамовна. – Михаил Иванович! Идите на мой голос! Я в вас все-таки не ошиблась! Еленочка Анатольевна, возьмите свечу и идите ему навстречу!

– Не пойду. Сами идите, – ответила Елена Анатольевна.

– Михаил Иванович! Я к вам уже бегу! Подождите, дорогой вы мой! Только не включайте свет! У нас тут проводка искрила! – Берта Абрамовна, по своему обыкновению, буквально исчезла из виду. Огонек свечи уже мелькал в коридоре.

– Вот как ей это удается? – удивилась Снежана Петровна. – Я и глазом не успела моргнуть, а она уже переместилась.

– Тихо, а то мы последнего мужика спугнем. Вы ему еще про привидения расскажите, – одернула ее Гуля.

– А вы вообще лучше бы помолчали, – шепотом ответила Снежана. – Не подходила я к шкафу Берты!

– Ага, конечно, не подходила. А кто вино все вылакал?

– Не знаю! Может, это Борис! От радиации лечился! Вино, говорят, помогает от импотенции. Только, видно, не больно-то сработало!

– Нет, ну ты посмотри на нее! – Гуля подбоченилась и стала наступать на Снежану Петровну, которая вжалась в стремянку.

Михаил Иванович пришел не один, а с подмогой – сантехником, слесарем и Борисом. Четверо мужчин, оттеснив женщин, устраняли течь, перекрывали воду, латали дыру и выясняли, где искрила проводка. Никто из женщин так и не ушел. Тут же превратившись в слабых, беззащитных музейных фей, которые заболевают от малейшего сквозняка и падают в обморок от резкого слова, они, как завороженные, смотрели на мужчин. Командовал всем Михаил Иванович.

– Ну вот, я же говорила! – Берта Абрамовна подмигнула Елене Анатольевне. – Присмотритесь к нему повнимательней. Он не так плох, каким хочет казаться. Очень вам его рекомендую.

Елена Анатольевна не ответила.

Когда течь в трубе была устранена, экспонаты спасены, а музей закрыт по техническим причинам, все сотрудники собрались в буфете. Наверное, впервые за долгое время, если не считать совместных новогодних концертов. Неожиданно выдавшийся выходной всем пошел на пользу, а общая «беда» – сблизила и сплотила. Гуля суетилась, подливая всем чай из самовара и хозяйничая на маленькой кухоньке, искрометно, молниеносно сделав вкуснейшие гренки с сыром, сладкие пышки и салат.

– Гуля! – воскликнула Берта Абрамовна. – Это же невероятно вкусно! Вам нужно работать поваром, а не уборщицей.

– Так назначьте, – ответила Гуля, радуясь, что ее стряпня пришлась по вкусу.

Буфет никогда не считался частью музея. Повар и официантка, она же кассирша, были сторонними, чужими людьми. И никого не интересовало, были эти люди просто давними знакомыми, любовниками или мужем и женой. Никто не помнил, при каком именно из бывших директоров музея они появились. Но Берта Абрамовна не считала для себя позволительным уволить сотрудников, которых не она принимала на работу. Буфетной едой все были недовольны, но молчали. Главной хранительнице, сидящей на пожизненной диете, было в принципе все равно. Она в буфете не ела. Но однажды попробовала пирожные, которые пекла Оля, на самом деле Олимпиада, – картошку, эклеры, муравейник, хворост. Пирожные были отменными, а прочая еда – изобретательная, вычурная, как помидоры, запеченные с сыром, которые готовил повар, настолько же отвратительная. Повар, он же муж или любовник Оли-Олимпиады, был на редкость молчаливым. Он тихо готовил у себя в закутке, очень медленно обслуживал и выбивал чеки, никогда не разговаривал с посетителями. У Берты Абрамовны было подозрение, что он – вовсе не повар и работает по протекции Оли – профессионального кондитера. Конечно, с буфетом тоже нужно было разобраться, но руки просто не доходили.

– Гуля! Это бесподобно! – восклицала то и дело главная хранительница, откусывая гренку, уже вторую, которую положила ей на тарелку уборщица.

– Вот поэтому вы с головой не дружите, простите, что я так прямо говорю. Вам бы есть нормально, тогда и настроение будет. А вон Лена, простите, Елена Анатольевна. Сидит целыми днями, в одну точку смотрит. Бледная, аж синяя! И мерзнет все время. Смотреть тошно! А все потому, что не ест! Вот рассольника бы навернула, так и порозовела бы, и согрелась.

Елена Анатольевна покраснела. Она и вправду почувствовала непривычную теплоту в области грудной клетки и силу в конечностях, съев три Гулины гренки, промасленные и щедро посыпанные сыром.

– Я считаю, главное – первое, – продолжала Гуля, которая впервые за все годы работы вошла в профессиональный раж и говорила со знанием дела. – Надо же и борщик, и похлебку. Да и сальца добавить, кожицы обжаренной, а не на овощном бульоне. – Гуля брезгливо поморщилась. – А котлеты? Надо ж свининку с говядинкой смешать! И не в покупных сухарях обвалять, а в греночках. Да с чесночком!

– Ох, хорошо! – воскликнул Михаил Иванович, откинувшись на стуле.

– А вы знаете, дорогой вы наш Михаил Иванович, уж простите, что я вас Глинкой окрестила, хотя вам должно это льстить, – кокетливо откликнулась Берта Абрамовна, – я сразу людей чувствую. И очень рада, что интуиция меня не подвела. Вы наш человек!

– В каком смысле? – испугался Михаил Иванович.

– В прямом. Можете считать, что мы вас принимаем в наш штат, – торжественно провозгласила главная хранительница. – Вы помогли нам, нашему музею, пришли в трудную минуту и повели себя, как настоящий мужчина! И вы, как выяснилось, умеете хранить маленькие секреты. – Берта Абрамовна подмигнула полицейскому так, что тот смутился.

– Вот и я говорю – мужик настоящий нам нужен! – откликнулась Гуля и по-женски, с приглядом, посмотрела на Михаила Ивановича. Но уже через секунду вроде как одумалась и превратилась в сваху. – Елена Анатольевна, вы ж смотрите, на вас вся надежда!

– Почему? – вздрогнула Елена Анатольевна.

– Потому что уведут такого мужика из-под носа! Я ж первая и уведу! – Гуля хохотнула. – А Берта мне поможет, да, Берта? – Уборщица, на правах хозяйки стола, отбросила политес и назвала главную хранительницу по имени. Та, впрочем, довольно хмыкнула и поправила прическу. – А вот если будешь поумней, то и тебе хорошо, и нам хорошо. Мужа-то, поди, проще вызвать на помощь, чем полицию!

Елена Анатольевна густо покраснела.

– А готовить я тебя научу. Тут науки никакой нет, – продолжала Гуля, поймав одобрительный взгляд Берты Абрамовны. – И полы мыть научу, и рубашки гладить.

– Я умею готовить и убирать, – ответила Елена Анатольевна.

– Тогда за это надо выпить, я так считаю! Вы как, Берта Абрамовна, дозволяете? – У Гули в руках неожиданно оказалась бутылка водки.

– Ой, водка? – ахнула Снежана Петровна слегка брезгливо, но заинтересованно.

– А тебе ли не все равно? – удивилась Гуля. – Да ладно, не обижайся, вон, соком можно разбавить.

Гуля тем же неуловимым движением, как будто из рукава, выложила на стол пакет с соком и выставила рюмки. Михаил Иванович, поднявшись, начал ухаживать за дамами, точными движениями разливая водку.

Он же произнес и тост: «За присутствующих здесь дам!» Елена Анатольевна сморщилась, но водку выпила, а Берта Абрамовна и остальные женщины заулыбались.

– Еленочка Анатольевна, я давно хотела вам это подарить, да все случая не было подходящего, – сказала Лейла Махмудовна, как будто произносила тост. Все замолчали. – Вот, давайте я вам ниточку повяжу на запястье. Это специальная ниточка. Заговоренная на женское счастье. Можете в это не верить, просто носите. – Лейла Махмудовна, пока говорила, повязала Елене на запястье цветную нитку.

– Это от сглаза, что ли? – с интересом смотрела на процесс завязывания нити Гуля.

– Нет, не от сглаза. Но корни у этого поверия – повязывания нити – древние. Такая традиция есть у многих народов. – Лейла Махмудовна рассказывала так, что Гуля едва не запрыгнула ей в рот. – Желание сбудется, когда повязанная на запястье нить порвется. Протрется.

– А любое можно загадывать? – ахнула Гуля.

– Нет, только на личное счастье. Семья, муж, дети. Проще говоря, выйти замуж. Как только нить порвется, значит, скоро будет свадьба, которая подразумевает и остальное женское счастье.

– Так разве счастье в муже? – удивилась Гуля.

– Сейчас, возможно, и нет. Но раньше женщина обретала счастье, находя себе мужа.

– И чего, правда действует? А мне можно тоже такую нитку? А что за нитки? Обычные или шерстяные? А то я тут руку растянула, так тоже с шерстяной ходила, от растяжения, говорят, помогает. Ничего вроде, прошло. Только я ж не знала, что еще желание надо загадывать. И я, дура, сама ее сняла, когда рука зажила, а надо было бы еще поносить, да? Как вы считаете, Лейла Махмудовна? – Гуля была возбуждена новым народным рецептом.

– Лейла, ну что вы девочкам голову забиваете чепухой? – улыбнулась Берта Абрамовна.

– Чепуха, не чепуха, а хуже точно не будет, – строго ответила Лейла. – Еленочка, вы мне всегда так помогаете. Я понимаю, что замучила вас своими просьбами. Поэтому считайте эту нитку простой благодарностью. Подарком. Безделушкой от сумасшедшей бабки, которая каждое утро ищет свои туфли. Можете просто забыть о нитке. Не хотите, не верьте. Но кто знает, какие приметы сбываются, а какие нет. Никто не знает.

– Спасибо, – ответила Елена Анатольевна. – Я буду носить.

– Так, может, нитку-то подрезать слегка ножницами? – опять встряла Гуля. Она произнесла ножница́ми, с ударением на «а», но ее никто не поправил. – Чтобы скорее замуж-то выйти? А то ведь Елена она такая, аккуратная. Может долго носить!

– Нить порвется в свое время. Не нужно торопить события, – ответила Лейла Махмудовна.

– Ладно, Лена, я на тебя посмотрю. Если сработает, и ты замуж выскочишь, так я целый клубок куплю и вся обмотаюсь, – захохотала Гуля. – Но я бы на твоем месте ножницами-то почикала немножко…

– Ну что, по домам? – с надеждой спросила Ирина Марковна. – Берта Абрамовна, мне бы пораньше сегодня. Я хоть Лешку из сада успею сама забрать – воспитательница давно просила зайти.

– Хорошо, конечно, идите, – махнула рукой главная хранительница.

– Ой, спасибо! И это, я завтра можно на полчасика задержусь? Да? Муж завтра во вторую смену, так я хоть утром с ним побуду. А то ведь загуляет, гад. Я его знаю!

– Ах, задерживайтесь, пожалуйста, только избавьте меня от интимных подробностей, – отмахнулась Берта Абрамовна.

– А что такого? Это ж нормально, – удивилась Ирина Марковна, обводя взглядом стол в поисках поддержки.

– Кстати, а где Борис? Надо ему сказать, чтобы в подвал заглянул перед уходом. Проверил все. – Берта Абрамовна начала нервничать.

Только сейчас все заметили, что Бориса за столом не было. Про него забыли, сосредоточившись на Михаиле Ивановиче.

– Опять свою радиацию меряет небось. Или импотенцию лечит, – отмахнулась Гуля и начала собирать тарелки.

Тут двери буфета открылись и на пороге появился Борис. Он стоял, широко расставив ноги, раскинув руки, и пытался что-то сказать, но издавал только стон. Вид у него был не то чтобы взволнованный больше обычного – Борис был в панике. К тому же у него вырывались странные звуки – то ли всхлипы, то ли выдохи с отхарканиванием – проявление нервного тика. Можно было подумать, что он поперхнулся или еда попала не в то горло, но Берта Абрамовна знала, что эти непроизвольные хрюканья – знак того, что Борис очень волнуется.

– Что? Что? – Берта Абрамовна застыла на месте.

– Все! – наконец смог на выдохе сказать Борис. – Все!

– Что случилось? Экспонаты? Опять потоп? Не молчите! – Берта Абрамовна схватилась за стол.

– Ртуть! – даже не воскликнул, а кукарекнул Борис. – Разлив ртути!

– Что-о-о? – Гуля уронила тарелки.

– Ртуть? Откуда? – Снежана Петровна потянулась к бутылке водки и плеснула себе то, что оставалось на донышке.

– Борис! Говорите! – Лейла Махмудовна подошла к Борису, с неожиданной силой тряхнула его за грудки, и тот поддался, обмяк и успокоился. Глядя экскурсоводу в рот, он рассказал, что после потопа пошел к себе в каморку, чтобы померить температуру. Еще с утра его знобило, вот и решил проверить – то ли радиация, то ли жар. Держа градусник под мышкой, он закемарил, буквально на секунду глаза прикрыл, а оказалось, уснул. Проснулся так же неожиданно, как провалился в сон. Встал с диванчика, чтобы спуститься в подвал – проверить, все ли в порядке. И забыл про градусник, который выпал и разбился. Но Борис не растерялся – сбегал в каморку к Гуле, взял веник и совок, чтобы смести ртуть. Но ртуть не сметалась. Стало только хуже – шарики раскатились по всей комнатке и попали в коридор. И тогда Борис побежал в кабинет, где висел дозиметр – и тот сломался! Зашкалил и сломался! Никогда, ни разу дозиметр радиации не выходил из строя! Вот тут ему стало страшно по-настоящему. Не за себя – за музей. За женщин и детей, которые приходят на экскурсии.

– Что делать? – Берта Абрамовна стала опять главной хранительницей, собранной и решительной.

– Спокойно! – послышался голос Михаила Ивановича, который пил водку наравне со Снежаной, или Снежана наравне с ним, что, в общем-то, все равно. Полицейский встал с небольшими затруднениями, но с огромной решимостью спасать и детей, и женщин, и уникальные экспонаты. – Я пойду звонить в МЧС. Надо вызывать. Радиоактивный фон нужно проверить.

– Вы правы, совершенно правы, – отозвалась Берта Абрамовна.

– Ну, я пойду? – Ирина Марковна начала двигаться к выходу.

– Нельзя! – строго остановил ее Михаил Иванович. – До приезда специалистов всем оставаться в помещении!

– Да ладно вам! У меня дети этих градусников побили столько! А Кирюша однажды хотел школу прогулять, так начал градусник нагревать над горячим молоком. Градусник лопнул и ртуть в молоко вылилась. Ну и он, чтобы я не заметила, молоко выпил. И ничего! Жив, здоров, слава тебе, Господи. Берта Абрамовна, я пойду, а?

– Нет, Ирина Марковна, вам придется задержаться. Все-таки здесь экспонаты. И раз Михаил Иванович считает, что это опасно… И подозрения Бориса по поводу радиактивного фона мы с помощью специалистов сможем подтвердить… или опровергнуть.

– Да вы чего? – Ирина Марковна еще не рассталась с надеждой уйти пораньше. – Ну разбил градусник… Вы в детстве не били, что ли? Да ладно вам! Никто ртуть в детстве по полу не гонял? Да у меня кот столько ртути сожрал, а ничего, до сих пор спит и жрет, как лошадь. Только лезет сильно. Но это точно не от ртути! Что вы вообще его слушаете? Нашли кого! Да, Гуля? Скажи им!

– А что с моими веником и совком? – сурово спросила Гуля у Бориса.

– Так я назад поставил, в кладовку, – ответил тот, чуть присев от страха.

– Елена Анатольевна, я вас прошу, посмотрите в Интернете, какие могут быть последствия от ртути. Я имею в виду, для экспонатов. Насколько это опасно? А вы, Михаил Иванович, вызывайте службы.

– Слышь, ты, импотент радиоактивный, показывай, где ты его шваркнул! – Гуля стояла рядом с Борисом, держа в руках полбуханки черного хлеба и банку из-под малосольных огурцов.

– Гуля, а зачем вам хлеб? Что вы собираетесь делать? – поинтересовалась Лейла Махмудовна.

– Так ртуть же собрать! Хлебом – лучший способ. Я в больнице санитаркой работала, так если градусник кокнут, мы ртуть горбушкой собирали и в банку прятали. Потом уже на помойку выносили. Все ж знают, что надо хлебом, только этот придурочный веником махать стал. Моим! Да кто тебе вообще разрешал мой веник брать?

– Гуля! Хватит меня оскорблять! – закричал опять по-петушиному Борис. – Я же тысячу раз извинился за тот случай! Не импотент я! Просто переволновался! Вот и не получилось у меня! А может, это от чувств! Что ж ты на мне крест поставила? Да еще всем рассказала! Как ты могла? Это же… нельзя так! Глинка, хоть ты ей скажи, как мужик! Ты-то меня понимаешь?

– Понимаю, – буркнул Михаил Иванович, о чем тут же пожалел – все женщины тут же повернулись к нему и дружно уставились в область ширинки. – Что? Что? – осипшим голосом спросил полицейский, подтягивая ремень на штанах. – Да я не в том смысле! У меня все нормально с этим!

– Конечно, нормально, – горячо заверила его Гуля. – Никто и не сомневается. Как же не нормально? У такого-то мужчины! – уборщица зыркнула на Бориса. – Чего застыл? Пошли уже! – гаркнула она ему, и тот покорно пошел, придерживая ей дверь.

– Музей – это удивительное место, – сказала задумчиво Лейла Махмудовна, глядя им вслед. – Здесь сталкиваются разные судьбы, переплетаются, обрываются и снова притягиваются…

– Нет, ну я понимаю потоп, понимаю – пожар, ну Лейла на экспонат упадет, или ребенок лоб расшибет, но чтобы из-за градусника такое устраивать! С ума все посходили! – Ирина Марковна схватила телефон и вышла из буфета.

– Лейла, ты как себя чувствуешь? – тихо, по-простому, искренне спросила Берта Абрамовна. Они остались одни. Ирина Марковна звонила домашним, что было слышно даже из коридора, а Снежана Петровна удалилась тихо и без объяснений.

– Плохо, Берта. Плохо, – честно ответила Лейла. – Сама видишь. Уже работать не могу. Может, ты меня в архив сошлешь? У тебя из-за меня одни проблемы.

– Прекрати! Ни в какой архив ты не пойдешь. Будешь работать. Или мне тоже вместе с тобой в архив? Так давай уже вместе ляжем и умрем!

– Давай. Я очень устала.

– И я устала, Лейлочка. Но ты потерпи. Держись. Что нам с тобой остается? Молодежь, сама видишь, не справляется. Мы с тобой рухнем – и все здесь рухнет.

– Берта, ты же умная. Нашего отсутствия никто и не заметит. А через неделю и вовсе забудут. Как и не было нас.

– Перестань меня разлагать. Вспомни, как ты мне говорила? Помнишь? Скажут рыть метро головой – мы пророем! Так что давай, дорогая, и дальше рыть головой.

– Как скажешь. – Лейла замолчала, потому что в буфете одновременно появились Михаил Иванович и Елена Анатольевна. Они столкнулись в дверях, оба отпрянули, уступая друг другу дорогу, но потом Михаил Иванович придержал дверь, и Елена вошла первая на правах дамы.

– Ну что там? – спросила ее Берта Абрамовна.

– Про экспонаты ничего нет, – Елена Анатольевна выглядела испуганной, – а про опасность тут вообще ничего не понятно. Пишут, что нужна дезинфекция – хлоркой мыть три раза в день. И что нужна эвакуация, если есть пожилые люди и дети. А другие говорят, что ничего страшного. Я не знаю. Все просмотрела, форумы разные, но никто точно ничего не знает.

– А что у вас? – спросила Берта Абрамовна у полицейского. Тот от волнения сел, взял сахарницу и начал вертеть ее в руках. Главная хранительница вырвала у него сахарницу и поставила на середину стола. Тогда Михаил Иванович взял салфетку и порвал ее на аккуратные квадратики. Потом встал и начал мерить шагами буфет.

Главная хранительница тяжело вздохнула, но от замечаний воздержалась.

– Михаил Иванович, Глинка вы наш дорогой, ну что там? Не томите! Вам удалось вызвать спасателей? – ласково спросила Берта Абрамовна.

– Никогда бы не подумал… В нашем округе дозиметр сломался. Они не могут выехать. Я позвонил своим, те обратились в соседний округ. Там сказали, что дозиметр отдали в южный. Должны вернуть в течение часа. Если вернут, то они к нам приедут.

– И что делать?

– Не знаю. – Михаил Иванович чуть не плакал от отчаяния, что при всей своей власти не мог вызвать специалистов.

– А вы им сказали, что у нас тут художественные ценности? – строго спросила Берта Абрамовна. – И что у нас тут дети и старики?

– Нет… Понимаете… Даже не знаю, как сказать. Меня на смех подняли. Я уже в отделении – главный клоун. А все из-за вас! Я ведь даже рапорт так и не сдал по вызову! Я им про градусник, а они…

– Михаил Иванович, – торжественно сказала Берта Абрамовна. – Вы спасаете не нас, а культурное наследие. И наши экспонаты… Да что я вам объясняю… Если уж вы этого не понимаете, то ваши коллеги тем более не поймут. Ну хорошо, сами разберемся. Впрочем, как всегда. Елена Анатольевна, позовите Гулю и Бориса – будем ликвидировать последствия собственными силами.

– Если я обещал, то сделаю! – воскликнул вдруг Михаил Иванович. – Я не все! И не надо меня под одну гребенку! Я сказал, значит, вызову! – Полицейский встал и пошел к дверям. Правда, эффектного выхода не получилось, потому что дверь открывалась на себя, а не так, как надо – поставили неправильно, а переставлять не стали. Так что Михаилу Ивановичу пришлось немного подергать дверь, пока он понял, что нужно не толкать, а тянуть.

Он еще раз позвонил коллегам и сказал, что тут пожилые женщины нервничают, дети ходят, а в здании и радиационный фон повышен, и разлитие ртути, и ценности такие, что не оценить. Государственного масштаба. Аргументы подействовали.

– Через сорок минут приедут, – выдохнул Михаил Иванович.

– Так, куда выбрасывать-то? – В буфете появилась Гуля, держа на вытянутых руках банку из-под малосольных огурцов, в которой лежал «зараженный» хлеб.

– Отнеси к себе в кладовку. Сейчас приедут спасатели, им и отдашь, – ответила Берта Абрамовна.

– Не-е-е, я эту дрянь у себя держать не стану. Лучше я ее на улицу выставлю от греха. А веник я выбросила. И совок тоже. Берта Абрамовна, мне теперь новые тряпки нужны. Полы-то я промыла.

– Будут тебе новые, – отмахнулась Берта.

– Еще советуют обувь помыть и одежду прокипятить, – подала голос Елена Анатольевна.

– Хорошо, давайте мы соберем зараженную обувь, и Гуля ее продезинфицирует в хлорке, – предложила Берта Абрамовна.

– Нет, – воскликнула Лейла Махмудовна. – Я свои туфли сама помою.

– Хорошо, Лейла, не нервничай, – успокоила ее хранительница.

На пороге буфета появилась Снежана Петровна, которая еле стояла на ногах. Она была пьяна.

– Привет! – крикнула она приветственно.

– Снежана, шла бы ты домой, – ласково сказала ей Берта Абрамовна.

– А почему ей можно, а мне нельзя? – тут же вскинулась Ирина Марковна, которая тоже появилась в дверях.

– Да! – поддержала ее Гуля. – Она набухалась, а мне туфли мыть?

– Да я не пьяная. – Снежана плюхнулась за стол. Если бы не Михаил Иванович, который услужливо пододвинул ей стул, она бы села мимо. – Вот, скажите мне, почему у одних – все, а у других – ничего? Почему мужикам можно изменять женам, а женщинам – нельзя?

– Гуля, умоляю, сделайте ей кофе, – велела Берта Абрамовна.

Уборщица хоть и нехотя, но подчинилась. Снежана отхлебнула кофе и заплакала.

– Я не пьяная. Честно. Просто я не понимаю. Это было давно! Господи, один раз всего. Случайно. Он бы и не узнал! Почему он спокойно жил все эти годы, а когда узнал, ушел? Почему он считает, что узнать спустя столько времени – намного хуже, чем сразу? Он решил, что я его предала. Не тогда, когда изменила, а потом, когда молчала. Я не понимаю. Правда. И почему он думает, что меня волнуют его измены? Мне все равно. Совершенно. А он… как будто отыгрывается. – Снежана отхлебнула еще кофе. Она плакала безутешно и горько – так плачут, когда действительно очень больно.

– Опять с мужем, что ли, поговорила? – спросила у нее Гуля. – Так хватит ему звонить-то. Уже забудь и живи дальше. Чё ты в него вцепилась-то?

– Я просто хочу понять, – всхлипнула Снежана.

– Так нечего понимать-то. У них, у мужиков, голова вообще не так устроена. То как бабы себя ведут, то как дети малые.

– Это он мне позвонил. Сказал, что у него новая женщина. Зачем? Зачем он мне рассказывает? Чтобы унизить? А еще эта кантата! Ненавижу ее! И всех этих гениев непризнанных ненавижу! – закричала Снежана уже в истерике. – Вот этот Яблочников думал о том, что после себя оставит?

– О себе он думал. Ясное дело, эгоист, – заявила Гуля.

– Да. А мне их жалко. Понимаете? И мужа своего жалко! И себя жалко!

– Тоже мне – удивила. Себя всегда больше жальче, – пожала плечами Гуля.

– Главное, что я уже не знаю, зачем нам эта партитура! Берта Абрамовна, вы меня понимаете? Дело не в нотах, а в людях. Это ведь трагедия. Трагедия Белецкого. Несчастный человек. А Яблочников? Я слушала его произведения… Изучала. Мне кажется, что ему было очень плохо. Всегда. В музыке это чувствуется. Да, он украл музыку Белецкого. Это очевидно. Но зачем? Значит, он не мог написать так же. И страдал от этого. Он был глубоко несчастный человек. Понимаете? И ведь так и не ясно, существует ли настоящий вариант кантаты. Теперь я думаю, а нужно ли вообще ее раскрывать? Доказывать, что Яблочников был плагиатором, да откровенно говоря, вором и бездарностью. Зачем нам нужен этот скандал? Ведь они уже умерли. И встретились там, в другом месте. Пусть они сами выясняют отношения, зачем это нужно нам? Берта Абрамовна, я не справилась. Я не могу. Не хочу. Пусть все остается, как есть. Правда никому не нужна. Если бы я Илье не призналась, что изменила, все сейчас было бы по-другому. Кто меня за язык тянул? Просто поддалась порыву, и все – двадцати лет как не было. Корова языком полжизни слизала. И сейчас я снова могу разрушить все своей правдой. Разрушить репутацию Яблочникова, жизнь его семьи, память о нем. Не хочу. Лучше жить во лжи. Ложь никого не ранит, не бьет наотмашь.

– Деточка, успокойтесь. Мы сделаем так, как вы сочтете нужным. Только не надо плакать. Сейчас надо всем успокоиться. И забудьте на время об этой кантате – время само подскажет, что делать. Сделайте паузу. Решение придет само.

– Как это? – Снежана перестала плакать.

– Так. Если Яблочников хотел всех запутать, так зачем мы будем вмешиваться в историю? Давайте сохраним интригу! У нас есть специалисты по творчеству Белецкого? Нет. И по творчеству Яблочникова нет. Так что мы сами можем решать, какая именно партитура вернется в культурный оборот, станет национальным достоянием и музейным экспонатом. А можем сказать, совершенно официально заявить, что кантаты и вовсе не существовало, что нет никаких источников, подтверждающих этот факт. Снежана Петровна, мы сделаем так, как лучше для всех. И если будет на то необходимость, то солжем, не моргнув глазом. Нам не привыкать, сами знаете. Уж врать мы умеем очень убедительно.

– Берта Абрамовна, что вы говорите? – У Снежаны глаза были на лбу. – Вы же всегда учили, что долг и честь музея в подлинниках! Вы же каждую шкатулку три раза перепроверяли у экспертов! Вы же говорили, что искусство не терпит лжи и выдумки, а домыслы и слухи оскорбляют настоящее произведение искусства.

– Ах, дорогая моя, мало ли что я говорила? Что-то я устала сегодня. Давайте пойдем по домам… – отмахнулась главная хранительница.

– Берта Абрамовна, сейчас МЧС приедет. Никто не должен уходить, – вздрогнул от неожиданности Михаил Иванович, – я же дозвонился. Они везут этот, дозиметр. Все проверят. Из соседнего округа…

– Да, мой дорогой, конечно. Я совершенно забыла про ртуть. Из головы вылетело.

Сотрудников МЧС на пороге музея встречал Борис, у которого так и не прошел нервный тик, и он то и дело вздрагивал и подхрюкивал, завороженно глядя на спасателей, облаченных в специальную форму, на ящичек, который держал один из них.

– Это дозиметр? – с уважением спросил Борис.

– Да, б… Один на три округа. Вот чем хочешь, тем и измеряй! Хоть пальцем. Или к гадалке иди! Где тут у вас разлитие ртути? – ответил эмчээсовец.

– Пойдемте. – Борис, пригнувшись от почтения, засеменил, проводя специалистов в свою каморку. Потом он провел их в кабинет и показал часы, по которым делал свои замеры, провел в главный зал, где проходили экскурсии, в подсобку Гули и завел в каждый из кабинетов.

После этого вся бригада спасателей появилась в буфете.

– Голованов, – представился старший сотрудник Михаилу Ивановичу, который встал для приветствия.

– Мозговой.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Значит так, радиационный фон повышен. В кабинете директора – чисто, небольшое превышение, в пределах нормы. В месте, где произошло разлитие ртути, – тоже. Не превышает. В главном зале – превышение в четыре раза. В одном из кабинетов – превышение нормы в семь раз, – отчитался Голованов.

– Это в вашем, Берта Абрамовна, – выглянул из-за спины эмчээсовца Борис.

– В фойе – в шесть раз.

– Это опасно, товарищ Голованов? – ахнула Берта Абрамовна.

– Конечно. – Голованов был серьезен, даже суров.

– Нужна эвакуация? – уточнила главная хранительница.

– Можно, – кивнул Голованов. – Не помешает.

– А как ликвидировать последствия?

Голованов пожал плечами.

– Хлорка – три раза в день? Регулярные замеры? – подсказала ему Гуля.

– Можно, – кивнул Голованов.

– А дети? Это опасно? Мы можем быть переносчиками? – Ирина Марковна от волнения начала заикаться.

– Можете. Опасно, – опять согласился Голованов.

– Но ведь это просто градусник! У меня дети… мальчики… так бьют… в квартире… что же… – Ирина Марковна, вдруг осознав степень угрозы, от волнения перешла на шепот.

– Тоже надо проверить. И обязательная обработка, – сказал Голованов.

– Кого?

– Всех. Ходить только в резиновой обуви, мыть каждый день.

– И как долго? Нам закрывать музей? – уточнила Берта Абрамовна.

– Пока фон не восстановится. Звоните. Приедем, сделаем замеры.

– Спасибо. Но… неужели из-за градусника?

Товарищ Голованов пожал плечами. Мол, откуда я знаю, сколько вы тут градусников побили…

– Я не могу три раза в день мыть, – возмутилась Гуля. – Пусть Снежана или Ирина моют тоже.

– У меня дети!!! – закричала Ирина Марковна. – Я не могу мыть!

– Тогда пусть Елена моет, не вам же, старухам, корячиться, – легко согласилась Гуля.

– Да, Гуля права, – кивнула Берта Абрамовна, не обидевшись на «старух». – Давайте установим график. Еленочка Анатольевна, вы будете мыть в обед, а Гуля – утром. Вечер возьмет на себя Снежана.

– А почему я вечером? – спросила Снежана.

– Потому что утром ты никакая! – ответила Гуля.

– Если вы будете хамить, я вообще не буду мыть. В мои обязанности это не входит, – обиделась Снежана.

– Да ладно тебе, – пошла на попятную уборщица. – Я тебе запеканочку сделаю мясную. Под коньячок – вообще отлично пойдет. Говорят, что творческим людям полезно руками работать. Ну, поле попашет, попишет стихи, – неожиданно процитировала она. – Глядишь, пока полы намывать будешь, и с кантатой своей разберешься, и с мужиком.

– Это верно, – поддержала Берта Абрамовна. – Снежана Петровна, за такой работой лучше думается. Вам ведь нужно переключаться!

– А я вам средство принесу, – воодушевилась Ирина Марковна, – чтобы не хлоркой. Давайте еще соль добавим. Говорят, соль все плохое вытягивает. Даже сглаз снимает! И марганцовку! Конечно! Обязательно нужно добавить марганцовку! Слушайте, а если наше зеркало солью посыпать и оставить на несколько дней, может, с него тоже порча сойдет?

– Как вы считаете? – спросила Берта Абрамовна у эмчээсовца.

– Про порчу не знаю. Но можно водкой. Или спиртом, – ответил тот серьезно, пожал руку Михаилу Ивановичу и удалился, сопровождаемый Борисом.

«Неужели ты меня предал? Вот так просто. Отказался от меня и забыл? Вычеркнул? Почему? Если бы ты мне написал или позвонил, я бы все объяснила. Но ты не звонишь. Неужели ты думаешь, что я хотела тебе зла? Как ты мог подумать, что я на такое способна? Я ведь до сих пор люблю тебя. Знаю, что нельзя, что давно все прошло. Но в тот день я думала, что все будет не так. Я хотела зайти к тебе за кулисы, поздравить. Увидеть тебя хотя бы на пять минут. На минуту. И уйти. А ты от меня отказался. Ты сказал, что мы никогда не были вместе. Зачем? Что мне теперь делать? Что я должна думать?» – Елена лежала без сна, мысленно разговаривая с Герой. Но даже этот привычный ритуал отхода ко сну не приносил облегчения. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, и не могла. Пыталась вызвать в памяти лицо Геры, и не получалось – всплывал Михаил Иванович, который шумно ел, сморкался, поправлял ремень на брюках. Она была раздражена намеками уборщицы и главной хранительницы. Раздражена вниманием, которое ей оказывал полицейский. Он ей не нравился совершенно. Ничего общего у них не было и не могло быть. Он ей не нужен! Она продолжает любить Геру – его тонкие пальцы, непослушные волосы, его циничный юмор, эгоизм и талант. Она полюбила его сразу и на всю жизнь. Да, он ее недостоин. Он повел себя отвратительно, мерзко. Он поставил ее в дурацкое положение, заставил нервничать и страдать. Он написал донос. Отказался от нее официально. Предал. Это страшно. По-настоящему. Но она может все объяснить. За него. Она может понять, почему он так поступил. Ведь у него карьера, гастроли, репутация. Ему не придется что-либо объяснять, она и так все понимает. И прощает. Заранее. Елена Анатольевна смотрела в потолок и не верила ни единому слову, которое сама же себе и произносила. Она пыталась убедить себя в том, что не принимали ни ее совесть, ни душа, ни сердце. Ее Гера, гениальный, идеальный. Неужели он оказался таким ничтожеством?

Ему такие совершенно не нравятся. Худосочная истеричка – иначе не скажешь. Сколько он еще должен за ней ходить? И ведь готовить наверняка не умеет. Какая из нее хозяйка? Ни суп сварить, ни котлет пожарить. Вон соседка кастрюлю щей принесла. И сама вся такая – наваристая. И грудь, и попа. Прямо в его вкусе. Чтобы было за что ухватиться. Чтобы не гремела костями. Соседка к нему явно неравнодушна. А он ее выставил. Нет, щи съел и выпроводил. Тоже ведь некрасиво. Она обиделась. Надо было как-то поделикатнее, что ли… Что ж ему эта Елена в голову втемяшилась и не отпускает? Даже Гуля – и то лучше, чем эта придурочная. Да еще ее бывший – тот еще трус и мерзавец. Донос накатал. А она его любит и наверняка оправдывает. Вот вляпался! Еще эта хранительница, которая смотрит на него, как на спасителя. Что он – обязан этому музею? Что он вообще с ними носится? Других дел, что ли, нет? Для этого он в Москву переехал? Чтобы сантехников вызывать? Нет, кинулся же по первому зову. И ведь никакой благодарности. Елена ушла и даже слова ему не сказала. Да у него дел полно других! Соседка масляная под боком крутится – только руку протяни. Неужели она не понимает? Мужик он или кто? Что он – валяться перед ней должен? Тоже, нашлась принцесса и недотрога. Как музыкантишке своему – так пожалуйста, жила, сорочки гладила и не вякала. А ему, видишь ли, нельзя. Рожей не вышел и образования не хватает. Да он ни одной бабе не позволял с собой так обращаться! И не позволит! Дура, одним словом. Надо с этим кончать. Если еще раз позвонит – то он точно не поедет.

Михаил Иванович тоже лежал без сна и размышлял о последних событиях. В Москве ему было плохо – непривычно, некомфортно, непонятно. Его раздражали люди, пробки. Даже работа не приносила удовольствия – он еще не успел влиться в коллектив и разобраться во внутреннем распорядке и расстановке, но зато успел тысячу раз пожалеть, что поехал в столицу. Не его это. Не его жизнь. Но ведь не сорвешься так сразу. Не скажешь начальству «не понравилось». Он же не мальчик какой-то. Надо дела доделать, перетерпеть. Работать надо. Там видно будет. Но как же здесь тяжело – дышать нечем, народ странный. Куда ни посмотришь – сумасшедшие. А еще эта Елена Прекрасная в своем костюме перед глазами так и маячит. И ведь стыдно. Сквозь землю бы провалился. На работу приходить стыдно. Если бы ему кто-то сказал год назад, что он так себя будет вести, так напьется на концерте, да вообще на концерт попрется, не поверил бы точно. И ведь совсем не в его вкусе. А соседка – очень даже ничего. Готовит – пальчики оближешь. Может, пойти, вернуть ее? Баба понятливая. На что ему Елена сдалась? Ну, привезет он ее к себе домой в Нижний, так друзья на смех поднимут. Куда он с ней пойдет? В музей? Ее же показать стыдно!

Михаил Иванович сделал из подушки валик и попытался уснуть. Даже подушки здесь другие, неудобные. Невозможно уснуть – душат. Дома-то у него старая подушечка, твердая, как камень, под шею подложишь, сразу в сон проваливаешься. А здесь не сон, а дремота дурная. Встаешь – уже уставший, помятый. Прямо хоть не ложись. Нет, надо думать, как домой уехать. Не приживется он здесь, не его город… И Елену с собой забрать… или соседку. С этой мыслью полицейский Мозговой наконец уснул, и снилась ему Елена Анатольевна, которая стоит у плиты и жарит котлеты.

Лейла Махмудовна сидела в любимом кресле. Ноги она положила на пуфик. Нужно было заставить себя встать, сходить в душ, переодеться и лечь, но сил не было. Она была бы и рада включить телевизор или радио, но ни то, ни другое давно не работало. Лейла Махмудовна посмотрела на книжный шкаф, где за стеклом стояли фотографии. Мама – строгая и в то же время покорная, в национальном костюме, с массивными украшениями. Папа с младшим братом, любимчиком, последышем – мама родила его в сорок три года. Никого уже нет в живых. Брат умер, когда ему было девятнадцать, и мама не смогла пережить потерю. Умерла спустя год после смерти сына. А отец не смог пережить смерть жены и скончался через восемь месяцев. Лейла тогда собиралась замуж, встречалась с одним мужчиной, но он не выдержал многочисленных похорон, не стал ждать невесту, которая никак не могла снять траур, и нашел себе другую девушку. Лейла почти в один день осиротела и осталась одна. Потом уже Тимур появился – не от любви, а от горя. Она сидела в кресле и заставляла себя сделать массаж. Ноги сегодня не просто болели – отнимались. Она растирала икры, думая о том, что завтра, до работы, нужно сходить в магазин и купить овсянку – в старой пачке завелись жучки. Но можно и не ходить. Зачем ей овсянка? Можно позавтракать на работе или вообще не завтракать. Последние тридцать лет она весила ровно сорок пять килограммов. Легкая, как пушинка. Почти прозрачная, невесомая. Это она привидение, а не Берта. Настоящее музейное привидение.

Завтра придет социальная работница – заполнить бланки квитанций для сберкассы. Она считает, что Лейла Махмудовна плохо видит, но что-что, а зрение у нее в порядке. Вот сегодня, пока все сходили с ума с этим разбитым градусником, она листала книгу отзывов. Этот талмуд в грязном багровом бархатном переплете, которым можно было бы и убить, всегда лежал на стойке рядом гардеробом. И никто, даже Берта, в него не заглядывал. Только Лейла после каждой проведенной экскурсии тайком листала страницы, внимательно изучая отзывы. Да, ей давно пора перейти работать в архив – туда, где ее никто не будет ни слышать, ни видеть. Сегодня была последняя капля. Вот запись учеников военного училища – написали аккуратным каллиграфическим почерком: «Узнали много нового». Потом, как обычно, шло несколько рисунков мужских гениталий и наконец главное: «Мне все понравилось, но было очень скучно». Лейла Махмудовна читала и перечитывала эти записи. И тех, где «было очень скучно», становилось все больше, они встречались даже чаще, чем гениталии. Неужели Берта их не читает и не видит? Да, дети сейчас другие, а Лейла старая, не поспевает за временем.

Но ее приступы – это ведь не самое страшное. С этим можно жить. Но что делать с памятью? Она давно написала себе «напоминалки», план экскурсии, но все равно заговаривалась. Хорошо, что никто из сотрудников этого не слышал. Вот буквально на прошлой неделе она дважды рассказала одну историю – у разных стендов. И только потом, сверившись с тетрадкой, поняла, что пропустила огромную часть. Она ведь давно шла на хитрости – перед экскурсией заучивала заново то, что рассказывала тысячу, миллион раз. Слово в слово, боясь забыть. Но все равно скатывалась в собственные воспоминания, которые были интересны только ей и никому больше – про то, как пришла в музей, как подружилась с Бертой, как они создавали экспозиции, доставали из фондов партитуры и экспонаты. А сейчас она устала, очень устала. Бывает так тяжело, что язык не ворочается. Никаких сил нет говорить, рассказывать. Даже ее пресловутые туфли – это ведь только уловка, попытка отложить, оттянуть экскурсию. Когда она стала себе позволять халтурить? Наверное, года два назад. Что значит «халтурить»? Каждой следующей группе Лейла повторяла слово в слово то, что рассказывала предыдущей. Она больше не ловила настроение аудитории, не чувствовала детей, не хотела доставить им удовольствие. Она хотела отработать и уйти. Она не следила за новостями из их внутренней, очень закрытой музейной жизни, ей было тяжело разговаривать даже с Бертой, которая все еще не сдавалась, терпела, выкладывалась. Лейле не хотелось не только в архив, она вообще больше не могла видеть этот музей, это здание, которое стало ее проклятием, ее крестом, ее домом, семьей и всем остальным. Здание, удивительное снаружи, памятник архитектуры, немного вычурное… Но изъеденное плесенью изнутри, зашоренное, завешенное невидимыми лесами, замшелое, прогнившее. Особенно ее раздражал центральный витраж на главном окне. Весь в паутине, в пыли, мрачный. Ирина Марковна давно «собиралась до него добраться», но все откладывала. Гуля вообще не видела дальше своего носа. А ведь Лейла помнила, как впервые пришла в музей и увидела этот необыкновенной красоты витраж. Наверное, ради него она и осталась в музее – чтобы видеть эту красоту – возвышающую, пронзительную, тонкую и страстную, меняющую цвет и настроение каждую минуту.

Она помнила, как впервые поднялась на второй этаж по лестнице – держалась за перила, чтобы не упасть от волнения, восторга и ответственности. И остро ощущала под ладонью каждую заусеницу. Она поклялась себе, что однажды поднимется по ступенькам так, как к себе домой, привычно, буднично, не перебарывая страх, не отгоняя темных мух перед глазами. И эта мечта сбылась. Но разрушились все остальные. Она приросла, стала частью музея, его экспонатом. Такой же старой, как это здание, несмотря на попытки омолодиться, шагать в ногу со временем и отвечать запросам современности. Она все еще жила в том времени, когда витраж светился уникальными красками, отбрасывая на пол разноцветные блики. Когда перед ним хотелось стоять, пока не затекали шея и плечи, разглядывая рисунки. Это было счастьем – трогать перила, разглядывать витраж, находя в нем все новые оттенки, подниматься в зал, где все сверкало, переливалось, где звучали звуки, мелодии из старого патефона, где до всего можно было дотронуться, прикоснуться к великому. И экспонаты отвечали взаимностью, как будто чувствуя прикосновения живых рук, – работали исправно, поражали, погружали в настроение. Лейла Махмудовна была убеждена, что экспонаты должны жить, питаться энергией, должны дышать. Как люди, как маленькие дети, которым жизненно необходим тактильный контакт. Но появилась Ирина Марковна, потом – заграждения, столбики, барьеры… Требования безопасности. Нельзя, не разрешается, запрещено. Лейла угасала вместе с инструментами, которые уже не помнили живых пальцев на своих клавишах, вместе с бумагами, помещенными на полгода под стекло, а потом спущенными «на отдых» в архив и задыхающимися в папках, коробках, рассыпающимися на глазах. Вместе с картинами, на которых проступали пятна. Ирина Марковна утверждала, что пятна – от неудачного освещения и плохих лампочек, но Лейла знала, что пятна – трупные. Картины умирают. К ним нельзя подойти ближе чем на метр. Нет ничего хуже архива, беспамятства, отчуждения, заброшенности и слоя пыли размером в ладонь. Уж пусть трогают, ломают, корежат, лишь бы ощущать дыхание, жар, холод, а не выверенную, всегда одинаковую температуру кондиционеров. Лучше жить и умереть, чем ждать своего часа. И настало время, когда этот витраж стал для Лейлы проклятием. Когда она поняла, что умирает, зарастает пылью вместе с ним. Все забыли о витраже. О том, что когда-то перед этим окном собирались толпы людей и рассматривали каждое стеклышко. Лейла физически ощущала, как стареет. Теперь и про нее впору говорить: «Руками не трогать, не приближаться».

– Привет, это я. – Снежана позвонила Илье.

– Привет, – ответил он.

– Поговори со мной, – попросила она.

– Хорошо.

Снежана отхлебнула вина и едва сдержалась, чтобы не заплакать.

– Я тебя жду. Продолжаю ждать. Что мне сделать? Хотя бы скажи – ты вернешься? Мне ждать тебя? – спросила она.

Илья не ответил.

– Послушай… – начала она.

– Извини, ко мне пришли. – Илья не упустил возможности ее задеть и положил трубку.

Нет, она не была дурой и не настолько была влюблена в Илью, чтобы так переживать. Да, поначалу была влюбленность и даже своего рода страсть, но потом рассудок очистился, отсек сантименты и Снежана увидела своего мужа таким, каким он был на самом деле. Это были мелочи, но она как научный работник всегда придавала значение именно мелочам, полутонам, паузам, синкопам.

Так, спустя год совместной жизни она стала замечать, что Илья сильно косолапит. Поначалу она находила его походку смешной, забавной и очень трогательной, потом она стала ее раздражать. Никакие ботинки не могли исправить медвежью поступь, которая уже не казалась ей милой. Так же, проснувшись утром и увидев мужа стоящим голым около шкафа, она трезво отмечала, что у него женская фигура: бедра со складками, внушительный рыхлый зад, даже талия имелась. Оставаясь хрупким, даже щуплым сверху, Илья прирастал объемами книзу. Снежану это смешило и удивляло. Как она раньше не замечала, что у мужа даже наметилась грудь – такая маленькая, аккуратная, но вполне различимая под рубашкой.

Следующие скрытые влюбленному глазу моменты проявились достаточно скоро. Илья оказался очень обидчивым. Настолько, что Снежана даже сначала не поняла, что муж обиделся на неловкое слово.

– Так нельзя, это неправильно, – сказала она, глянув на монитор. Илья писал научную статью.

Он сделал вид, что не обратил внимание, но Снежана стала читать дальше и нашла еще несколько стилистических ошибок.

– Замени, – сказала она, довольная, что смогла помочь мужу. Но тот резко встал из-за стола и ушел на кухню.

– Нельзя так говорить, – вспыхнул он, когда Снежана пришла следом. – Если бы ты попросила заменить слово, я бы заменил. Но говорить «так нельзя» – это, это… уж слишком. Просто скажи, что тебе не нравится, и все! – У Ильи тряслись руки, когда он наливал себе чай.

– Ты что? Проблема в формулировке? – удивилась Снежана.

– Да! Не говори мне, что можно, а чего нельзя! Ты должна извиниться за свой тон!

– Хорошо, извини, пожалуйста, я не хотела тебя обидеть. – Снежана даже опешила от такой бурной реакции мужа на невинное, как ей казалось, замечание.

– Я знаю, как можно сказать, а как нельзя! Я могу с тобой поспорить! Но не лезь в мою работу! – Илью продолжало трясти.

– Да, хорошо, договорились. Чего ты завелся?

– Все знают, как лучше, как правильно! – Илья буквально слетел с катушек и закричал. Его голос задрожал. – Ты знаешь, что я пишу стихи и ни одного не опубликовал! У меня несколько папок со стихами на антресолях! И никто не хочет их публиковать! Говорят, что так нельзя! Кому нельзя? Почему? Почему они считают, что это хуже, чем у других? Кто решает? И ты туда же? – Еще в студенческие годы он начал писать стихи. Бережно хранил рукописи в огромных пыльных картонных папках на тесемках. Иногда по вечерам Снежана заставала его сидящим на полу над открытой папкой – Илья бережно перебирал листочки и явно восторгался своим творчеством. Втайне от мужа она прочла несколько стихов – они были бездарны.

– Пожалуйста, перестань. – Снежана испугалась, впервые увидев мужа в таком состоянии. – Я ничего плохого не хотела сказать. Просто хотела помочь.

– Не нужно мне помогать! – уже орал Илья. – Не можешь понять, так не читай! Что ты вообще в этом понимаешь?

Снежана за тот вечер извинилась еще раз двадцать, пока Илья наконец не успокоился. Он долго, сумбурно и непонятно рассказывал ей про статьи коллег, которые были признаны блестящими на семинаре, а на самом деле яйца выеденного не стоили и то, что в них написано – позор. Рассказывал, что его статья не была принята редактором, ее отвергли совершенно по понятным причинам – Илья совершил прорыв, затмил мнимых гениев. И вот расплата. Никто не хочет чувствовать себя идиотом.

– Кстати, а почему ты не опубликовал свои стихи? – спросила она, не потому что ей было интересно, а потому что хотелось сделать мужу приятно. Но вышло только хуже. Илья посмотрел на нее с ненавистью.

– Ты так ничего и не поняла! – закричал он и не разговаривал с ней еще три последующих дня.

Так Снежана узнала, что живет с озлобленным, завистливым, косолапым, говорливым, занудным мужчиной, считающим себя гением. Но она готова была принять Илью таким и даже согласиться с ним. Ведь никто не знает, кто останется в истории…

Его походка стала ее раздражать.

– Поднимай ноги, – говорила она ему, когда уже не было сил сдержаться, и совершенно четко отдавала себе отчет в том, что произносила это тоном раздраженной мамаши.

– Я всегда так хожу, – отвечал он.

Когда Снежана поняла, что ее муж – не идеален? Когда она осознала, что могла бы ему изменить? Совершенно спокойно, без угрызений совести. Этот день она тоже хорошо помнила. Ей всегда нравились брутальные мужчины, «без лирики», как она определяла сама для себя. Ей, например, нравился сосед по даче Федор, иногда подвозивший их до станции на своей зеленой «Волге» с устланным газетами салоном. «Волга» по борту была украшена пятиконечными звездами.

– Это что? Сбитые автомобили? – спросила как-то Снежана.

– Нет. Для красоты. Мне нравится, – просто ответил Федор.

Он отпускал сальные шуточки, рассказывал скабрезные, но не лишенные юмора анекдоты, от которых Илью воротило, а Снежана совершенно искренне хохотала и часто пересказывала их в музее, вгоняя в краску Берту Абрамовну, которая при этом едва сдерживала смех. Когда Снежана оказывалась в машине Федора одна, он не упускал момента намекнуть, что ей нужен нормальный мужик, который не даст ей спать по ночам. И надо признать, Снежана с ним внутренне соглашалась. Илья относился к Федору с жалостью, не чувствуя в нем ни соперника, ни врага – никого. Для него Федор был продолжением «Волги», выкрашенной в пошловатый зеленый цвет, «водилой», обслугой.

– Знаешь, и водитель может иметь два высших образования, – говорила Снежана мужу, но Илья только презрительно фыркал. Этот его бытовой снобизм выводил ее из себя. Собственно, Снежана изменила мужу именно с Федором – по дороге с дачи на электричку, после чего он отвез ее не на станцию, а домой, в Москву. Снежана вышла из машины в ступоре – впервые в жизни она почувствовала себя женщиной и поймала себя на мысли, что Илья скорее посадил бы ее на электричку и помахал вслед, чем потратил два часа на дорогу. Федор вел себя по-мужски: помогал вкрутить лампочку в люстре на даче, прибивал отодравшийся линолеум, довозил, привозил, носил пакеты с продуктами. Илья, ощущая интеллектуальное и социальное превосходство, благодарил Федора сдержанно. А Снежана чувствовала себя девушкой, за которой ухаживают. Федор по-другому выражал эмоции – что видел, то и говорил.

– Ну, ты кукла! – воскликнул он однажды, увидев Снежану в летнем платье.

Но даже не эта прямота, не эти искренние простые комплименты, не откровенные взгляды, которые Федор бросал на ее коленки, ее подкупали, а щедрость. Он привез ей на Восьмое марта букет – здоровенный, броский, аляповатый, в яркой упаковке с сердечками. Каждая розочка тоже была обернута в целлофанчик с кружевными краями. Илья поморщился, увидев букет, а Снежана улыбалась, как школьница. Для Федора это был дорогой букет, каждая лишняя ленточка стоила денег. Но он сделал ей этот подарок. Илья же считал, что дарить цветы по праздникам – как минимум глупо, а как максимум пошло. Ему и в голову не приходило ревновать жену к какому-то туповатому водиле, который вырисовывает трафаретом звездочки на дверце собственной машины. Ей же было не просто приятно, а очень приятно. И она носилась с этим букетом, подрезая стебли, срывая засохшие листья, пока он не превратился в веник. Илья даже на совместные посиделки с соседями приходил с пустыми руками, не считая нужным купить, например, торт или бутылку вина. Снежана прекрасно помнила тот позор, который она пережила в ресторане – единственный случай, когда дачная компания решила встретиться в городе. Илья ушел раньше, сославшись на неотложную статью. Снежане пришлось уйти вместе с ним. Но Илья даже не предложил деньги. Да и никакой статьи у него не было – он уже не работал. Просто не хотел платить. В дачных гостях он бесцеремонно нажирался водки, съедая половину выставленной на стол закуски. При этом делал это с брезгливым видом и после, уже дома, говорил, что мясо было непрожаренным, а семга – явно просроченная. Да и майонеза в салате было больше, чем курицы.

– Но ты же ел и не подавился, – ответила ему однажды Снежана. Илья обиделся и еще два дня молчал. Этого она тоже не могла понять – как можно хранить обиду так долго? Как можно не разговаривать двое суток? Из-за чего?

Даже дачных друзей Илья за глаза ни во что не ставил. Мелкие людишки.

– Ты же с ними общаешься, пьешь с ними, сидишь за одним столом, ешь из их тарелок, как ты можешь? – удивлялась Снежана.

Илья пожимал плечами.

Почему она с ним жила? А почему женщины живут с мужчинами, которые вызывают у них ненависть?

Снежана отпила еще вина и улыбнулась, вспомнив Федора. Он ведь так и не понял, почему она вдруг перестала ездить на дачу, а когда приезжала, избегала встреч. Возможно, он был не таким умным, как Илья, но чувствовал тоньше и понимал больше. Не стал настаивать и допекать. Принял ее решение и отошел в сторону. Снежана видела из-за забора, как он проезжает по дороге на своей «Волге», сверкающей на солнце звездами, и едва удерживалась от порыва выйти, поговорить, уехать с ним куда угодно. Почему она этого не сделала? Потому что представляла свою жизнь только рядом с Ильей, он был ее мужем, они наладили совместное проживание, «общежитие» так сказать, смирились с привычками друг друга. Снежана знала, что и когда Илья может сказать, как себя поведет, как отреагирует – в конце концов, у них был общий круг интересов. Представить себе жизнь с Федором она не могла при всем желании. И за это еще больше себя ненавидела. Ну что, она будет разъезжать на «Волге» и ждать Федора, когда тот отбомбит на станции? Варить ему борщ и солить огурцы? О чем они будут разговаривать? Она ему будет рассказывать о кантате? Да он и слова такого не знает. А как она появится с Федором в музее, например? Илья все-таки умел себя подать, преподнести, когда требовалось, мог быть интересным собеседником. Он был плохим любовником, не самым достойным человеком, неидеальным мужчиной, но она могла с ним жить. Федор был настоящим, добрым, участливым, но Снежана не смогла бы с ним прожить и двух дней под одной крышей. По Федору она скучала, но хотела вернуть Илью, хотела, чтобы все было, как раньше. Или просто боялась начинать новую жизнь из страха потерять старую? Ей уже не двадцать, и накопилось многое, то, чего надо опасаться, о чем задумываться, от чего раздражаться и чего не прощать. В конце концов, она просто не знала, как это делать – начинать все заново. И не было ни книг, ни подруг, которые бы ей подсказали.

Снежане вдруг стали безразличны поиски кантаты, сама идея о возвращении «произведения» в культурный оборот. Господи, да кому это надо? Кто будет слушать эту кантату? Кто увидит партитуру? Кто через десять лет вспомнит каких-то Белецкого и Яблочникова? И никто, никто не узнает, что потрясло ее на самом деле. Кантата, та партитура, которая ей досталась такими усилиями, оказалась обычной, даже посредственной. Сырая, хоть и не лишенная искренности, студенческая работа. Снежана наиграла ее и долго сидела опустошенная. И это все? И это она искала? Сокровище оказалось пшиком, фэйком, говоря современным языком. А еще она вспомнила, что уже переживала это ощущение, такое же глубокое разочарование, которое не обидело, а потрясло. Илья, когда они только начали встречаться, подарил ей ожерелье. Якобы мамино, семейную реликвию. Драгоценность. Настоящие камни, белое золото. Снежана долго не решалась его надеть – свою покойную свекровь она видела два раза в жизни, и нельзя сказать, что у них возникла взаимная симпатия. Снежане свекровь запомнилась сумрачной, недоброй и очень обидчивой женщиной. Но чтобы сделать приятное мужу, она в один из вечеров ожерелье надела, и оно рассыпалось у нее в руках. Камни были нанизаны на обычную леску. Белое золото оказалось металлом. Снежана собрала с пола псевдодрагоценность и положила в шкатулку. Илье она ничего не сказала.

В тот вечер, когда она сыграла кантату на музейном фортепиано, у нее было ощущение, что она опять порвала ожерелье. Пока оно лежало в шкатулке, то представляло несомненную ценность, но как только камни посыпались с лески, а замок показал облупившуюся сущность, ожерелье перестало быть драгоценным. Даже бижутерия стоила дороже. Так вот, когда Снежана закрыла крышку инструмента, у нее было то же чувство – драгоценность рассыпалась. Ее и не было вовсе. Она даже подумала, что Яблочников специально все подстроил. Сохранил для себя партитуру, а остальным подсунул пустышку.

Снежана расхохоталась. Она вспомнила, как на похоронах Яблочникова известный, сильно подвыпивший музыкант-скрипач облокотился на портрет с траурной лентой, стоявший в углу зала. Тот упал на известного композитора, с утра трезвого по случаю важного и по-своему светского мероприятия. Потом были крики, шум, заглушавшие траурную музыку и речи. Кто-то кинулся поднимать портрет, кто-то – вытаскивать мужчин. Снежана успела краем глаза заметить, как вдова Яблочникова издала всхлип и закрыла лицо руками. Со стороны могло показаться, что несчастная женщина переживает ужас от сложившейся ситуации, на самом деле она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос. И Снежане вдруг тоже стало смешно и горько одновременно. Она заплакала. И так искренне, что вдова не без интереса, но и без ревности оглянулась на незнакомую женщину, которая так искренне оплакивает почившего композитора. Тем временем в траурном зале началось оживление. Пока гроб спешно опускали в яму для последующей кремации, пьяный скрипач пытался приладить портрет на место. Присутствовавшие в зале мужчины разбились на две группы – одни пытались отодрать музыканта от портрета, другие тянули стойку. Но скрипач вцепился в фото Яблочникова мертвой, как бы кощунственно это ни звучало, хваткой и стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая его к груди. Несколько женщин столпились вокруг композитора, который пострадал от падения стойки с портретом, и громким шепотом просили не пойми кого вызвать «Скорую» – композитор сидел на полу, прижимая салфетки к окровавленному, возможно сломанному, носу. Мужчина в черном костюме, который вел церемонию, путался в словах и не знал, на какой ноте окончить церемонию прощания. Вдова композитора не могла сдержаться и всхлипывала от хохота, перестав прикрывать ладонями лицо. Снежана горько рыдала, оплакивая собственную судьбу, которая привела ее сюда. Присутствовавшие в зале, косились на нее, подозревая покойного Яблочникова в очередной внебрачной связи.

– Простите, вы кто? – спросила вдова композитора, бочком, потихоньку, чтобы не привлекать внимания, приблизившись к Снежане.

– Музейный работник, – ответила Снежана, сморкаясь.

– Ладно, – кивнула вдова и задумалась. Яблочников, если и заводил романы, то предпочитал официанток, секретарш, студенток, но никак не женщин средних лет и к тому же музейных работниц.

– Я разыскиваю кантату Белецкого, – объяснила Снежана.

– Понятно, – опять кивнула вдова, – а чего рыдаете-то?

– Меня муж бросил.

– И что? – опять не поняла вдова.

– Я не понимаю почему. Я ему изменила. Давно. Он узнал только недавно. И ушел.

– Ну и хорошо, – ответила вдова.

– Ничего хорошего. Я ему изменила с водителем «Волги». И… в общем, я ничего не понимаю. А еще эта кантата…

Тут опять началось движение, и вдову оттеснили от Снежаны. Подхваченная родственниками, она успела крикнуть, что ждет ее на поминках, там они договорят.

На поминках, куда Снежана не собиралась, но, повинуясь стихийному движению, была усажена в машину и довезена до ресторана, она оказалась между пьяным скрипачом, который свалил портрет, и композитором, который принял на себя удар. Композитор сидел с сумрачным, обиженным видом. Из ноздрей торчали турундочки из ваты, он гнусавил. За короткое время композитор успел принять болеутоляющее в виде водки, и ему удалось даже догнать по градусу скрипача. Тот, сложив руки на груди, дремал, слегка подхрапывая. Композитор аккуратно трогал ватку в носу, причитая, обращаясь в пространство: «Это он специально, я же его знаю. Сознательно!» Вдруг скрипач проснулся и с удивлением уставился на Снежану.

– Позвольте представиться, Тихонов, Михаил, можно Миша, – кивнул он, потянувшись за бутылкой. Правда, его движения не отличались точностью, поэтому он налил мимо, на тарелку, – пардон, не рассчитал. А вас как звать?

– Снежана.

– Чудесное имя! Редкое. Вы родились зимой? В снегопад? Тогда почему не Инга? А как вас называли в детстве? Снег? Снежок? Жанна? Можно, я буду называть вас Жанна? А вы кто будете покойному?

– Никто. Я… случайно здесь оказалась.

– Все мы в этом мире случайные гости… – выдохнул скрипач и опрокинул рюмку водки.

Композитор потрогал ватку в носу, тоже выпил и скривился.

– Так, Жанночка, я правильно расслышал? Чем вы занимаетесь? Простите, что я спрашиваю напрямую, но если вы имеете отношение к покойному, то я умолкну и не буду бередить ваше горе, – снова завел разговор Михаил.

– Ты спроси прямо – любовница она Яблочникову или нет, – прогнусавил композитор.

– Вот ты, Иванов, как был хамом, так и остался. Или ты хочешь произвести впечатление на девушку? – не замедлил с ответом скрипач.

– Тебе-то какое дело? – хмыкнул композитор и отвернулся.

– Я музейный работник. Разыскиваю кантату польского композитора Белецкого. Это долгая история… – решила объясниться Снежана.

– Да, долгая… – Композитор подскочил на стуле, так что у него выпала из носа ватка, и он начал впихивать ее назад. – Кстати, вы не знаете, откуда пошло это странное название – «турундочка»? Почему нельзя сказать «жгут» или «валик»? Почему у меня в носу турундочки?

– Иванов, ты уже разберись, что для тебя важнее – твой нос или эта прекрасная незнакомка. Вряд ли ее заинтересуют твои турундочки. – Скрипач Тихонов подлил композитору водки.

– Барышню интересует кантата Белецкого! – с вызовом сказал композитор и отвернулся.

– Ну да, конечно, кантата. – Скрипач кивнул и налил себе еще. – Яблочников кантату эту просто… э… сп… л, свистнул, так сказать. Украл.

– Никогда бы не подумал, что я с вами могу согласиться, но тут вы правы, – подтвердил композитор Иванов. – Яблочников был плагиатором. Но гениальным.

– Но если все об этом знали, то почему ему премии давали? Почему в суд не подали? – ахнула Снежана.

– В какой суд? Я вас умоляю! – воскликнул композитор Иванов. – Почему мне премии не дают, а ему давали? Это вы хотите узнать? Потому что Яблочников пил с кем надо, а я нет! И не буду!

– Но ведь партитура кантаты Белецкого существует?

– Откровенно? Нет. Есть куски, обрывки и то, что Яблочников выдавал за партитуру, – ответил композитор, и скрипач с ним согласился. – Есть легенда, а публика любит легенды. Поговорите с вдовой. Она мужа терпеть не могла, ненавидела, так что наверняка с радостью избавится от наследия.

– А телефончик не оставите? – спросил скрипач Тихонов.

– Конечно. – Снежана записала на салфетке телефон музея. Скрипач торжественно засунул салфетку в кармашек, предназначенный для платка.

Снежана почувствовала себя плохо и решила уйти. Но когда она уходила, в гардероб выскочила вдова, чем-то неуловимо похожая на Берту Абрамовну, и зашептала:

– Приходите ко мне, когда все это наконец закончится. Я отдам вам весь архив. Только при одном условии.

– Каком?

– Вы передадите все в Польшу. Ведь там есть музыкальные музеи? Отдайте все им. Верните наследие. Я ведь и сама собиралась в музей идти со всеми этими папками, только не знала в какой. Так что вас мне Бог послал.

– Но почему? – Снежана остолбенела. Такой просьбы она точно не ожидала.

– Деточка, поймите. У меня давно другая жизнь. И другой мужчина. – Вдова покрылась девичьим румянцем. – Я так устала от всего этого. Хочу просто жить, тихо и спокойно. На даче. Вы знаете, у меня чудесная дача. Там елки растут, у меня сад есть. Даже розы цветут. И вишневое дерево. Представляете? И сосед. Мы с ним уже десять лет вместе. Только он не нашего круга. Понимаете?

– Кажется, да, – кивнула Снежана, невольно вспомнив про Федора.

– Так вот, я хочу вам передать архив и чтобы меня больше никто не трогал. Никаких выступлений, никаких памятных дат и прочей мишуры. Понимаете? Я не хочу быть вдовой великого композитора, я хочу быть женщиной. Ведь я еще не старая. Сейчас пройдут все эти поминки, и мы поженимся. Тихо. Давно собирались, да все никак. А теперь меня ничто не держит. Знаете, чего я хочу?

– Чего?

– Козу завести. И научиться ее доить. Не смейтесь, такая вот мечта.

Вдова говорила это так… у нее так светились глаза, такая надежда на будущее была в них, что Снежана ей позавидовала. И представила себе, что тоже могла бы переехать к Федору, завести козу и сажать на участке кабачки. И в ее жизни больше не будет ни кантат, ни партитур, ни клавиров – ничего. Даже Берты Абрамовны. А будет запах свежей травы, бензина, навоза и всего того, чем пахнет обычная жизнь.

На следующий день Снежана Петровна приехала к вдове композитора Яблочникова и забрала у нее партитуру кантаты и две коробки с набросками, рабочими материалами и рукописями. Вдова была весела и энергична. На прощание она пожелала Снежане счастья в личной жизни.

– Гуля! Где мои туфли? Елена Анатольевна, вы не видели мои туфли? Кто их опять переставил? Берта! Я не могу работать!

Следующий рабочий день начался, как обычно.

– Вот, купила на свои. – Гуля выдала Лейле Махмудовне резиновые мужские шлепки сорок пятого размера. – Тут радиация, нужно мыть, а ваши туфли – выкинуть или сжечь.

Лейла Махмудовна с ужасом смотрела на эти шлепки-ласты. Сама Гуля стояла точно в таких же.

– Лучше спасибо скажите. Я на всех закупила, – обиженно сказала уборщица и бросила на кресло пакет, который держала в руках.

– Это правильно! Поддерживаю! – Ирина Марковна выудила из пакета безразмерные шлепки и быстро переобулась. – Очень удобно, между прочим! Елена Анатольевна, а пойдемте кофе пить! Давайте, давайте, не сопротивляйтесь!

За столиком в кафе Ирина Марковна рассказала Елене душещипательную историю. Оказалось, что весь прошлый вечер она места себе не находила – все думала об этом повышенном радиоактивном фоне. И решила, что ей тоже нужна обработка. В целях безопасности. Ирина Марковна развела марганцовку в воде и тщательно протерлась полученным раствором после душа. Детям она сделала ванную. Хотела протереть марганцовкой и мужа, но тот категорически отказался. Дома она тоже все вымыла с хлоркой и продезинфицировала смесью нашатырного спирта, салициловой кислоты и той же марганцовки. Муж устроил скандал, поскольку дышать в доме было нечем, и Ирина Марковна открыла все окна, чтобы проветрить помещение. Дети сидели, закутанные в одеяла, а муж жаловался на жизнь.

– Я думаю, все-таки нужно эвакуироваться. – Елена Анатольевна никогда не видела Ирину Марковну столь озабоченной, даже когда та говорила о носах композиторов. – Сегодня буду переезжать к свекрови. Муж еще вчера уехал – говорит, что ему пахнет. А я считаю, пусть лучше пахнет, чем импотенция! Я утром еще раз полы промыла. Как вы считаете, если я Берте Абрамовне предложу марганцовкой помыться, она поймет? Мы же в постоянном контакте! А вам, Еленочка, я уже и пузырек принесла. Обязательно разведите до розового цвета и протритесь. Да, а одежду лучше прокипятить. Хотя у вас-то и бака нет бельевого. А у меня остался. Старый, еще мамин. Вот и пригодился. Но если надумаете, я вам его принесу. Елена Анатольевна! Вы меня вообще слушаете?

– Да, да, конечно. Просто спала плохо сегодня.

– Вот! Это все радиоактивный фон начал действовать. Плохой сон – первый признак. Потом – ухудшение памяти, слуховые галлюцинации, слабость, потливость.

– Мне кажется, что у меня все симптомы, – призналась Елена.

– О Господи! Ну как же так? Это все потому, что вы в музее с утра до ночи просиживаете! Вот вам больше и досталось! Или иммунитет ослабленный. Вы попейте что-нибудь для иммунитета! Вот, ромашку, например. Она вообще от всего помогает. Ладно, пойду с Гулей поговорю, я ей хлорку принесла.

Ирина Марковна чересчур поспешно выскочила из-за стола и побежала искать Гулю. Елена Анатольевна подумала, что та перепутала радиацию с гриппом и испугалась заражения. Где-то звонил телефон. Долго и настойчиво. Елена решила, что слуховые галлюцинации действительно присутствуют, и сильно зажмурилась, а потом резко открыла глаза. Но телефон продолжал звонить. Очень медленно до нее дошло, что звонил ее собственный телефон, который лежал на столике перед ней с приглушенным звуком. Номер был незнакомым.

– Алле, – ответила она.

– Лена? Почему ты не берешь трубку?

Елена Анатольевна не сразу узнала голос Геры. Точнее, узнала сразу, но не могла поверить в то, что он ей звонит и она его слышит, причем так громко, что она поморщилась.

– Да… – Елена пребывала в ступоре. Она столь часто мысленно разговаривала с Герой, так много ему рассказывала, по крупицам собирая самые смешные и забавные истории и банальности, которыми хотела поделиться, что, когда он действительно позвонил, просто потеряла дар речи.

– Зачем ты натравила на меня этого мента? Ты мне мстишь? Что я тебе сделал? Почему ты не оставишь меня в покое? – Гера надрывался. Ей показалось, что его слышат все, даже Берта Абрамовна в другом конце здания.

– Я?

– Конечно! Только ты на это способна! Чего ты от меня хочешь? Денег? У меня нет денег! Почему ты меня шантажируешь? Меня вызывают на допросы, я не могу уехать!

– Я никого не натравливала, – выдавила из себя Елена.

Гера издал то ли смешок, то ли вскрик.

– Ты ненормальная! С тобой было невозможно жить! Я еле от тебя сбежал, так ты меня все равно достала! За мной следят! Я это точно знаю! Ты хочешь, чтобы я сошел с ума? Дай мне уехать! Скажи своему менту, чтобы он оставил меня в покое!

– Я ничего не сделала. – Елена Анатольевна держалась из последних сил, чтобы не расплакаться или не провалиться сквозь землю от стыда и ужаса.

– Это была тщательно спланированная акция! Ты хотела подорвать мою репутацию! Ты – сука, мразь, дрянь!

Наконец Елена смогла нажать кнопку отбоя. Перед глазами поплыли круги, в голове зашумело, в ушах стало невыносимо давить. Наконец тошнота отступила, и она провалилась как будто бы в сон.

– Еленочка! Елена Анатольевна, что с вами? Еленочка! О Господи! Позовите Ирину Марковну с ее нашатырем! Быстрее!

Елена Анатольевна нехотя выпросталась из своего счастливого спокойного беспамятства и огляделась. Над ней стояла Берта Абрамовна, которая хлестала ее по щекам, причем достаточно больно. Тут же появилась Ирина Марковна, которая сунула ей под нос бутылек с нашатырем, и Гуля с мокрой тряпкой, которой начала протирать ей грудь, лицо и руки.

– Вот! Радиация! Она с утра говорила, что ей плохо! Нужно эвакуироваться! – кричала взволнованно Ирина Марковна. – Берта Абрамовна, отпустите меня, я дома должна еще раз полы помыть! Умоляю! У меня же дети! Мне еще к свекрови переезжать! Эта в обморок хлопнулась, а что дальше будет? Мы все сляжем! Вповалку!

– Идите! – рявкнула на нее главная хранительница. – Только нашатырь оставьте.

– Конечно, конечно, у меня дома еще есть, – обрадовалась Ирина Марковна, не чаявшая вырваться из музея. – Вот, держите. Я завтра еще принесу. И хлорку тоже принесу. Вот еще марганцовочку вам оставляю. На всякий случай. – Ирина Марковна молниеносно вытащила из здоровенной сумки бутылочки, пакет и, на всякий случай, шоколадку, потом подумала и положила шоколадку назад и убежала. Елена Анатольевна горько рыдала.

– Еленочка! Ну что же вы с собой творите! – тихо сказала Берта Абрамовна. – Нельзя так нервничать! Категорически нельзя! Вас ведь не хватит! Ни на что не хватит! Что мне с вами делать? Ну что? Вы еще так молоды. Послушайте меня, старуху. Жизнь не терпит слез, не нужны они. Нужно держаться. Обязательно нужно. Судьба не простит вам, если бы будете рыдать. Думайте о своем Гере, сколько хотите, мечтайте, работайте, только не плачьте. Сломаетесь. Свихнетесь. Даже если совсем плохо, нельзя плакать. Это ерунда, что говорят – поплачешь – легче станет. Не станет. От слез не бывает легче, только хуже. Жизнь, она такая, злопамятная. Все запоминает и ничего не прощает. Один раз позволите себе плыть по течению, так вас и унесет, а вы не заметите. Гребите, выгребайте, барахтайтесь, только не давайте себя унести. Нельзя! Я вам запрещаю! Категорически! Не хотите слушать меня как женщину, послушайте как начальницу. Живите! Делайте, что хотите, только прекратите рыдать!

– Простите. Это из-за него, – тихо проговорила Елена Анатольевна. – Я думала, что он… оправдывала его, а он такое мне говорил… Что я его шантажирую… За что он так?

Уборщица Гуля подсела к ней и гладила по голове, как маленькую, пришептывая какие-то банальности, трогательные и нежные: «Ты ж моя хорошая, ну, ну, все уладится, не надо, шшшшш…»

И кажется, уже в следующую минуту на пороге буфета показался испуганный, взволнованный и немного растерянный Михаил Иванович, который кинулся к Еленочке, оторвал ее от Гулиной груди и приложил к своей.

– Ну вот и хорошо, – удовлетворенно кивнула Берта Абрамовна. – Теперь я за вас спокойна. Михаил Иванович, вы ведь довезете ее до дома? Проследите? А то она нас очень напугала.

– Конечно, – серьезно ответил Михаил Иванович, – и вот еще что…

– Слушаю вас, – главная хранительница вновь стала серьезной. – Гуля, идите работайте.

– Я тут проконсультировался со специалистами… – тихо сказал полицейский. – Прошу меня извинить – никакой опасности в музее нет. А радиация… это все ерунда. У нас в каждом жилом доме фон повышен. И надо бы тот прибор из кабинета… ээээ… выбросить. Ну, по которому Борис замеры делает. Он наверняка сломан. В общем, спокойно работайте.

– Конечно, мой дорогой Глинка. Конечно. Я так и думала. Это ведь просто барометр. Старинный. Понимаете, не хотелось расстраивать Бориса – он так в него верил, так был увлечен. Вы его сами заберите. Все-таки вы представитель власти. Борис вас послушает и не будет возражать. Только больше никому ничего не говорите. Хорошо? Вы уж тоже меня поймите. Пусть Гуля все хорошенько отмоет – в музее давно не было генеральной уборки. А Еленочка наша дорогая займется архивом – там нужно навести порядок. А без дела ей совсем плохо будет. Так, глядишь, переключится. И спасибо, что приехали, откликнулись на звонок.

Главная хранительница говорила так, будто Елены и не было рядом. Но в объятиях Михаила Ивановича Елена Анатольевна действительно быстро успокоилась и даже задремала.

– Я понял, все сделаю. – Михаил Иванович кивнул, аккуратно перекладывая Елену на другую руку.

– Ну вот и договорились. Знаете, у меня чутье на людей. Я сразу поняла, что мы с вами сработаемся. И Елену Анатольевну я вам доверяю со спокойной душой. – Берта Абрамовна похлопала полицейского по руке.

Елена Анатольевна сидела в машине у Михаила Ивановича и дремала. Дома он уложил ее в кровать, напоил чаем и накормил – Гуля успела сунуть Михаилу Ивановичу домашних сырников. Елена Анатольевна сначала отказывалась от еды категорически, но потом согласилась съесть один и съела все, после чего порозовела, с наслаждением откинулась на подушку и спокойно уснула. Михаил Иванович поехал на службу, нащупывая в кармане ключи от квартиры Еленочки, которые она ему выдала, чтобы он мог вернуться и не беспокоить ее звонком в дверь. По дороге домой она рассказала ему про Геру, про его неожиданный звонок, про незаслуженные обвинения.

Михаил Иванович молча выслушал сумбурный рассказ и заверил Елену, что сделает все, чтобы Гера смог уехать. Как можно быстрее. Он не стал говорить, что это было и в его интересах. Елена Анатольевна расплакалась уже в знак благодарности, шепча сквозь слезы про благородство и щедрость души.

Михаил Иванович не стал рассказывать Елене Анатольевне, что лично встречался с этим музыкантом. Хотел дать в морду и поговорить или поговорить, а потом дать в морду наконец. Но когда увидел Геру, в мятом костюме, с тяжелой одышкой, истеричного, нервного и перепуганного, то не испытал ничего, кроме жалости. Они все-таки выпили.

– Почему ты с ней жил? – просто спросил Михаил Иванович.

– Я всегда жил с женщинами. Сначала с мамой и бабушкой, потом, когда бабушка умерла, с мамой. Я не умею жить один, – просто ответил Гера. – Ты представляешь, как это? Когда двухкомнатная квартира, бабушка за стенкой, и я с матерью в одной комнате? Она ко мне в ванную заходила лет до пятнадцати и голову мне мыла! Знаешь, однажды девушку домой привел. Мама в кино ушла, а бабушка за стенкой лежала – она уже не ходила. Я не смог! Эта девушка со мной потом даже не здоровалась. Мне было все равно, к кому уходить. Я ненавидел мать и бабушку, они ненавидели меня, как напоминание о моем отце, который сломал им жизнь. Мой отец… он на маме так и не женился. Она ждала много лет. Он обещал. Бабушка считала, что мама виновата, мама нашла крайнего – меня. Отец не хотел детей, а она родила – бабушку послушалась. И всегда считала, что совершила ошибку. Если бы не я, то он бы с ней остался. Знаешь, какое у меня первое яркое воспоминание из детства? Мой день рождения – года четыре исполнялось или пять. Мама позвала детей из моей группы детского сада. Я помню, как зашла бабушка и спросила, где я буду сидеть. Мама показала на стул во главе стола. «Тогда я сяду здесь», – сказала бабушка и села в противоположном конце. Она даже находиться со мной рядом не хотела. И всегда говорила, что я – копия отца. И характер у меня – его. Хотя она его ни разу не видела. Она меня, правда, ненавидела. А мама общалась со мной, как с ним. Как будто я – это он. Я не оправдывал ее ожиданий, я ее подводил, из-за меня она плакала. Ты не можешь это понять. Когда я познакомился с Леной, мама сразу же потребовала, чтобы я женился. А я не хотел жениться! Я вообще не понимал, чего хочу! У Лены была своя квартира, я мог к ней уехать! Ты понимаешь? Каждый раз, каждый хренов раз, когда я звонил матери, она спрашивала, почему я не женюсь и поступаю так же, как мой отец? Лену она в глаза не видела, я боялся их знакомить, но мать стала меня ненавидеть так же, как моего отца. Правда, это была ненависть. Настоящая. На Лену ей было наплевать, она вела себя так, будто ее бросили еще раз – сначала мой отец, а потом я.

– Лена хотела выйти за тебя замуж, – покачал головой Михаил Иванович. – Ты ее хоть любил?

– Не знаю. Наверное. Она мне шнурки на ботинках помогала завязывать. Я завязывал, как мама научила – делал две петельки и перевязывал, а Лена смеялась и говорила, что так только дети в детском саду шнурки завязывают. И учила меня завязывать правильно. Вот тогда я ее любил – когда она сидела на полу, развязывала узлы на концертных ботинках, чистила их и помогала мне ложкой обувной в них влезть. У меня диабет. Нужно худеть, а я не могу. Сейчас даже на второй этаж по лестнице не поднимусь – умру. Сердце колотится, потею. Это очень плохо для меня – гастролей мало. Но я боялся, понимаешь? Я панически боялся, что Лена родит ребенка. Что заставит меня приносить продукты, звонить, если задерживаюсь. Боялся, что она будет такой же, как мать. В какой-то момент мне показалось, что Лена меня тоже ненавидит – за то, что не хочу идти в ЗАГС, за то, что не хочу иметь детей и семью. И я испугался.

– Ты ее бросил.

– Нет, так все сложилось. В один момент. Бабушка умерла, с матерью я физически не мог в одной квартире находиться, к Лене переехал, потом пожалел и домой вернулся. А в Израиле есть клиника, где помогают сбросить вес… И еще женщина появилась – по переписке. Поклонница. Ну, я к ней и уехал. Но клиника не помогла. Я похудел, а потом опять сорвался. А эта женщина… Мне же нужно где-то жить.

Понимаешь, я ничего не умею. Даже рубашку себе погладить не могу. Она гладит, чистит, готовит. Я привык. Сюда возвращаться не могу. Мне нужна не женщина, а сиделка… И я боюсь. Я боюсь своей матери, боюсь Лены. Они душат. С той женщиной – по-другому. Она как ассистент, как будто работает на меня. Понимаешь? Лена… другая. О ней нужно заботиться. А я не могу. Мне нужно, чтобы заботились обо мне. Я не могу сделать операцию на сердце – у меня врожденный порок, – пока не сброшу вес. И не могу сбросить вес из-за проблем с сердцем. Я уже ничего не могу. Даже в ванную залезть сам. Ты знаешь, что это такое? Мне тридцать шесть лет, а мне мать помогала перекинуть ногу в ванную. Я голый. А мать – старая. Она на меня смотрит, даже рассматривает и не верит, что я уже взрослый мужчина. Это ад. Настоящий. Но без нее я не справлюсь. Если упаду, то сломаю себе все, что можно. А у меня гастрольный график. Поэтому я терплю. Закрываю глаза и представляю, что это не моя мать, а медсестра или та женщина. Тогда легче. Но с Леной я так не могу. Ты меня понимаешь? Зачем ей это? Ей будет противно, омерзительно. Она будет меня жалеть. У той женщины не может быть детей. Она перенесла операцию. Она меня понимает. И заботится обо мне. Понимаешь, я не могу сюда вернуться. И Лена мне не нужна. Ради нее самой. Она не сможет. Она… ведь даже не видела, что я болен! Говорила, что ей нравятся мои пальцы. Тонкие. Посмотри, это у меня тонкие пальцы? Смешно. Знаешь, я приноровился, приспособился. В гостинице закрываю дверь в ванную, вешаю костюм и отпариваю его. Получается сносно. Кому я нужен? Еще несколько лет – и я буду сидеть на инсулине. А потом умру от инфаркта или оторвавшегося тромба. Какая разница? Я точно знаю, что мать будет меня хоронить и не потерпит никаких женщин рядом с моим гробом. А Лена… ей нужен другой человек. Такой, как ты, наверное.

– Знаешь, в чем проблема? Ты ей сказал слово, фразу и забыл, а она помнит, вспоминает… Она живет тобой… Помнит каждое твое движение, каждый твой вздох. Она была на всех твоих концертах и хранит все программки. Считает тебя гением. Преклоняется. Она с тобой разговаривает. Мысленно. Знаешь, зачем она позвала меня на концерт? Из-за тебя. Хотела что-то доказать. Вернуть тебя. Ты помнишь, как назвал ее Лелечкой? Нет? А она помнит. Ты забыл, а она хранит это в себе. И я не могу до нее достучаться. Потому что не могу называть ее Лелечкой, а только Еленой Анатольевной! Потому что она не ищет мое имя в социальных сетях и не рассматривает фотографии так, как будто там шедевр, как Мона Лиза, б… Она уходит в себя, и я за нее боюсь. Понимаешь ты это? А если она не вернется из своего состояния? Если свихнется из-за тебя, из-за несчастной любви? Что я должен делать? Я не могу их бросить. Их всех. Ты знаешь, как меня называет их хранительница? Глинка! Чуть что – мне звонят. А я не могу отказать. Работы много, а я с ними, как нянька. Они на меня так смотрят… И Лена… Не могу ее оставить. Она не переживет. Меня она ненавидит. Терпит, но я же все чувствую. А Берта эта спит и видит, чтобы я на Лене женился. Что мне делать? Она ведь вообще не в моем вкусе!

– Пожалуйста, дай мне уехать. Я не могу здесь оставаться.

– Сделай так, чтобы Лена о тебе забыла.

– Сделаю. Все, что скажешь, сделаю. Я сдохну здесь! Понимаешь? Когда меня в ФСБ вызвали, так я обрадовался! Лишь бы не к матери. Улыбался, как идиот. На меня так и смотрели – как на идиота. Мать после смерти бабушки перебралась в ее комнату и большую оставила для меня. Мечтает, чтобы я вернулся. Чтобы жил у нее за стенкой. Ты понимаешь, что я не могу? Как мужик, понимаешь? Не могу вернуться.

– Лена, она больная, наверное. У меня бабы попроще были. Сделай так, чтобы она думала, что ты ее предал. Понимаешь, она тебе все простит – и бабу другую, и Израиль твой. А предательство не простит. Такое, бытовое. Ты от нее откажешься. И я тебе обещаю, уедешь в тот же день. Позвони ей и скажи, что она тебя шантажирует.

– Она на такое не способна.

– Да, не способна. И она тебя отпустит. А я тебя как будто спасу. На самом деле это не будет даже ложью. Ведь все так и есть, если разобраться. Ты уже ее предал, когда написал жалобу. Да и еще раньше. Так что все честно.

– Хорошо, я все сделаю. А что дальше будет?

– Не знаю. Я хочу домой, в Нижний. Достало все это. Если она согласится, увезу ее. Если нет – ну и нет. Так хоть от тебя ее избавлю – уже хорошо.

Михаил Иванович ушел первым. Гера сидел за столом, грея в руках рюмку с коньяком.

– Где Ирина Марковна? Кто-нибудь видел Ирину Марковну? – Берта Абрамовна с обеспокоенным видом заходила в кабинеты и залы.

– Вон она, на лестнице. Витраж оттирает, – буркнула Гуля, елозя грязной тряпкой по полу.

– Чем так пахнет, Гуля? – отвлеклась главная хранительница.

– Так хлоркой же с нашатырем, – ответила раздраженно Гуля. – Я вот чё хотела спросить – долго еще так надо? Воняет, что я просто не могу. Сейчас кони двину.

– Гуля, откройте окна. Невозможно же дышать. – Берта Абрамовна прижала платок к носу.

– Уже открывала. Так Лейлу Махмудовну сдувает, видите ли, – ответила Гуля. – То открой, то закрой. И я еще виновата.

– Хватит, Гуля, вылейте эту гадость и помойте полы обычной водой, – распорядилась главная хранительница. – Где, вы говорите, Ирина Марковна?

– Витраж драет. Делать, видать, больше нечего…

Берта Абрамовна кинулась в зал к главному витражу. Там, балансируя на верхней ступеньке лестницы-стремянки, стояла Ирина Марковна. В руках у нее были обычные акварельные краски и кисточка. Ирина Марковна сосредоточенно рисовала что-то на стекле.

– Ирина Марковна! – Главная хранительница хотела крикнуть, но издала какой-то стон, похожий на вой.

– О Господи! – Ирина Марковна покачнулась на лестнице, едва не свалившись. – Берта Абрамовна, что ж вы так пугаете? Вы меня до инфаркта доведете!

– Что вы делаете? – спросила на выдохе Берта Абрамовна.

Ирина Марковна добралась-таки до центрального витража. Начала отмывать своим суперсекретным составом и «случайно» стерла краску. Но еще утром, по дороге на работу, она забежала в канцелярский магазин и купила старшему сыну для уроков рисования набор кисточек и красок. Так что когда на ее глазах витражная краска начала смываться, оставаясь пятнами на тряпке, Ирина Марковна паниковала не больше минуты. Она порылась в сумке и нашла краски и даже новенькую чашку-непроливайку. Если бы не умение Берты Абрамовны неожиданно появляться из ниоткуда, Ирина Марковна успела бы расписать витраж, и никто бы ничего не заметил, как не замечал последние лет двадцать. Особенно она гордилась зеленым листком – цвет краски почти точно совпал со стертой на витраже. И Ирина Марковна раскрасила листочек с особой любовью и старанием. Лучше прежнего получилось.

– Ирина Марковна, вы же научный работник! Вы же совершаете кощунство! – Берта Абрамовна кричала и размахивала руками. Но поскольку она стояла внизу, а Ирина Марковна – на самой верхней ступеньке стремянки, то главной хранительнице кричать было не очень удобно. Ирина Марковна спускаться не собиралась, а Берте Абрамовне было тяжело стоять, задрав голову – шея начала болеть.

– Немедленно спускайтесь, – велела главная хранительница.

– Нет, ну а что не так-то? – воскликнула обидчиво Ирина Маркова, покрепче вцепившись в лестницу. – Когда ваши реставраторы приедут? Когда рак на горе свистнет? Так уже иссвистелся весь! А я сама аккуратненько тут подкрасила. Вон, смотрите, какой листочек красивый получился! Не нравится, так и скажите. Акварель быстро смывается! Так я сразу все и сотру, прям щас. И ждите своих реставраторов. Может, после вашей смерти и доедут!

– Ирина Марковна, вы знаете, в каком году был сделан этот витраж? – уставшим голосом спросила Берта Абрамовна. – Вы понимаете, что за это вас уволить мало? То, что вы сделали, – это преступление.

– Конечно! Зовите своего Глинку ненаглядного! Пусть меня арестует! И в тюрьму посадит! Как это у них называется? Порча государственного имущества? Конечно, оставьте моих детей сиротами! – Ирина Марковна произнесла си́ротами, с ударением на первый слог.

– Спускайтесь, – велела Берта Абрамовна.

– А вот и не спущусь! Сейчас докрашу, вот у меня цветочек остался, и тогда спущусь!

– Не смейте! Не трогайте цветок! – буквально взмолилась главная хранительница. – Что вы как маленькая? Спускайтесь! Ничего я вам не сделаю.

– Конечно, не сделаете! – Ирина Марковна встала поудобнее и демонстративно стала раскрашивать цветок. – Вот делай добро после этого. Как я на себе зеркало перла, как розетки на инструменте оттирала, картины маслом протирала, сколько я времени и, между прочим, личных средств на растворы потратила! Никто ведь даже спасибо не сказал! Никакой благодарности за столько лет!

Ирина Марковна кричала на весь музей, уже не сдерживаясь. Она закончила раскрашивать цветок и удобно уселась на верхней ступеньке.

Берта Абрамовна выдохнула и пошла в кабинет Снежаны Петровны. Ирине Марковне показалось, что главная хранительница просто исчезла, как будто ее и не было.

– Снежана Петровна, у вас есть коньяк?

– Здравствуйте, Берта Абрамовна, что случилось? – Снежана Петровна хотела ответить «нет», но вид главной хранительницы заставил ее воздержаться от откровенной лжи.

– Снежана, дорогая, налейте мне пятьдесят граммов… или сто, иначе я с ума сойду! – попросила Берта Абрамовна, присаживаясь на краешек стула.

Снежана быстро плеснула в рюмку коньяк и протянула Берте Абрамовне. Та выпила залпом, даже не поморщившись.

– Что случилось-то? – тихо спросила Снежана, наливая еще.

– Ирина, Ирина Марковна решила витраж раскрасить. – Главная хранительница опрокинула еще рюмку. – Мне кажется, у нее нервный срыв. Она сидит на лестнице-стремянке, стирает краску с витража своим секретным спецраствором и разрисовывает заново акварелью. Надо что-то делать.

Снежана налила еще одну рюмку и тоже выпила. Такого она себе представить просто не могла. Ладно бы Гуля начала тереть губкой витраж, но Ирина Марковна!..

– Надо ее оттуда снять, – продолжала Берта Абрамовна, – мне кажется, она меня боится. Помогите мне.

– Как?

– Надо ее напоить. Вы залезете к ней на стремянку – я же не могу! – выпьете с ней и спустите. Договорились? Давайте скорее, пока она весь витраж не уничтожила. Кстати, вы не знаете, у нее все в порядке в семье?

– Не знаю. Не спрашивала. А если она откажется пить?

– Убедите! Влейте силой!

Через пять минут Снежана Петровна сидела на стремянке ступенькой ниже Ирины Марковны и наливала коньяк в пластиковый стаканчик. Внизу собрались уже все сотрудники музея. Ирина Марковна коньяк пила с удовольствием, но спускаться по-прежнему отказывалась. После «второго стаканчика» она пришла в себя и с неподдельным ужасом смотрела на результат своего творчества.

– Берта Абрамовна, что я наделала? Вы меня должны уволить! Как я могла? Как я вообще сюда залезла? Я же высоты с детства боюсь! Мамочки! – причитала Ирина Марковна. – Я же уничтожила часть витража. Почему вы меня не остановили? Откуда у нас в музее эта лестница взялась? Никогда не было! Я ведь зеркало вешала, стоя на стуле! Я боюсь спускаться! У меня голова кружится!

– Выпейте еще! – Снежана Петровна подлила ей коньяк.

– Не поможет! – чуть не плакала Ирина Марковна. – Это у меня на нервной почве. Дома с мальчишками не справляюсь совсем.

– Ирина Марковна, дайте нам телефон, мы вашему мужу позвоним, он приедет и вас снимет, – предложила главная хранительница.

– Да ему все равно, где я! Даже если я пропаду, он не вспомнит, – вдруг заплакала Ирина Марковна. – Мы же живем, как соседи! И я не знаю, где он. Мне наплевать, если честно. Я терплю только ради мальчишек!

Все замолчали. Признание Ирины Марковны, которая считалась счастливой женщиной, женой, матерью, всех повергло в ступор. Живут, как соседи? Ему все равно, где она и что делает? А ей все равно, где он?

– Хорошо, давайте все успокоимся и подумаем, как спустить Ирину Марковну, – распорядилась Берта Абрамовна.

– Ирина Марковна, я буду вас держать, обещаю, вы потихоньку вот сюда ногу поставите, – предприняла еще одну попытку Снежана Петровна.

– Нет. У меня голова кружится. Как я вообще сюда залезла? Я думала, вот именно сегодня поняла, что у мужа есть другая женщина. И решила успокоиться. Вы же знаете, мне нужно что-нибудь делать руками – мыть, чистить, составы придумывать. Вот я и решила помыть витраж. А что было потом – не помню. Хоть убейте. Где я эту стремянку нашла?

– В соседнем магазине.

Внизу появился Борис, который с интересом смотрел на женщин, сидящих на стремянке. Снежана Петровна непроизвольно одернула юбку.

– Они лестницу просят назад, – сказал Борис, – им товар раскладывать надо.

– Подождут, – отмахнулась Берта Абрамовна. – Борис, вы же мужчина, у вас есть идеи?

– Это радиация так действует, – ответил Борис.

– Ну, значит, нам ничего не остается. Будем вызывать полицию, – решила Берта Абрамовна. – Еленочка Анатольевна, позвоните, пожалуйста, Михаилу Ивановичу.

– При чем тут Михаил Иванович? – ахнула Елена Анатольевна. – Мне неудобно! Он же не пожарный и не МЧС.

– Это правда, но он мужчина. И у него связи. – Главная хранительница уже все решила. – Не хотите звонить, я сама его вызову. – Она набрала номер.

Еще через пятнадцать минут Ирина Марковна, обмякнув в теплых и сильных руках Михаила Ивановича, была аккуратно спущена со стремянки. Борис подхватил лестницу и отнес ее законным хозяевам.

Ирина Марковна была изрядно пьяна и не хотела отлипать от груди полицейского. Снежана Петровна, несмотря на выпитое, оставалась трезва как стеклышко.

– Ну, все хорошо, – говорил Михаил Иванович, успокаивая Ирину Марковну. У него был непривычно ласковый, нежный голос.

– Берта Абрамовна, простите меня. Ну хотите, увольняйте! Только я богом клянусь, не помню, как на эту стремянку влезала! – никак не могла успокоиться Ирина Марковна.

– Ирина, перестаньте, никто вас увольнять не собирается, – отмахнулась Берта Абрамовна. – Пойду звонить реставраторам. Давно пора. – Главная хранительница ушла в свой кабинет.

– За что он так со мной? – всхлипывала Ирина Марковна. – Почему? Я разве старая? Зачем ему другая женщина? Как он мог? У нас же дети… Они же еще маленькие. А ведь Кирюша уже все понимает и спрашивает, почему папа поздно возвращается. Он такой замкнутый стал. И Лешка по ночам плохо спит. Да, я все понимаю – мужику нужны чувства, любовь, страсть. Но зачем рвать по-живому-то? Может, мне тоже и любви и страсти хочется, но я не могу. Не могу. Кому я нужна? Такая? Кому?

– Ир, перестань, – вдруг строго сказала Снежана Петровна. – Хватит. Это сегодня ты витраж отмыла, а завтра что с тобой будет? У тебя дети. У некоторых и этого счастья нет. У меня нет ни мужа, ни детей! – Снежана Петровна отхлебнула коньяк прямо из бутылки и ушла в свой кабинет.

– Давай я тебя домой отвезу. – Гуля подхватила Ирину Марковну под мышки и повела на выход. – Сейчас потихоньку доедем. Ты мне про растворы расскажешь. Может, какой и сгодится. Ладно? Поехали. Я тебе и обед сготовлю, если захочешь.

Гуля увела Ирину Марковну, и Елена Анатольевна осталась с Михаилом Ивановичем наедине.

– Спасибо, – сказала она ему. – Вы опять нам помогли.

– Да ладно, – отмахнулся Михаил Иванович.

– А Берта Абрамовна права. Наш музей вас не отпускает. Засосал, как болото, – засмеялась Елена Анатольевна. Несмотря на происшествие, у нее было очень хорошее настроение, за что ей было даже немножко неловко.

– Да я ж думал, что у вас все тихо, мирно, а тут каждый день что-то случается. Я уж и не знаю, какой рапорт писать.

– Все началось с разбитой витрины…

– Да, точно. А потом наводнение, лестницы, ФСБ…

– Да, многое случилось… – Елена Анатольевна искренне захохотала. Она давно не смеялась, даже не улыбалась, а сегодня вот так вдруг, вопреки обстоятельствам, чувствовала себя счастливой.

– У нас в Нижнем все по-другому. Спокойнее. Если честно, то я хочу вернуться. Не приживусь я здесь. Надо мной уже на службе смеются – каждый день я в музее. Меня ж в отделе уже Глинкой называют! Откуда только узнали?

– А вам обидно?

– Да нет. Привык. Даже приятно. Только не по нутру мне здесь. Не могу. Не на своем я здесь месте.

– Понимаю. Мне кажется, что я тоже не на своем месте. Как будто меня по ошибке сюда судьба привела.

– Елена, Лена. Я что давно хотел сказать. Я понимаю, вы – хрупкая, тонкая… Я даже дотронуться до вас боюсь – вдруг вы испаритесь, как ваша Берта.

– Да вы стали романтиком! – улыбнулась Елена Анатольевна.

– Вы обиделись? – испугался Михаил Иванович. – Я ж не то собирался… Вот если бы вы со мной… в Нижний согласились уехать. Да хоть куда! Только… это…

– Михаил Иванович, вы мне в любви признаетесь, что ли? – Елена Ивановна отметила про себя, что говорит тоном, которым не говорила никогда в жизни. Не было в ней никогда ни кокетства, ни этих ноток, какие проскальзывают в голосах роковых женщин, уверенных в своей красоте и неотразимости. И ей было очень приятно слышать свой голос. Говорить таким тоном. Наблюдать за полицейским, который обильно потел, краснел и явно хотел глотнуть воды.

– Нет, что вы! Да! То есть… я не знаю. Мне пора. На службу. – Михаил Иванович развернулся на каблуках и решительно пошел на выход.

– Еленочка Анатольевна, Елена! – услышала она голос Лейлы Махмудовны. – Как вы считаете, в этом прилично проводить экскурсию? А что тут у вас случилось?

Лейла Махмудовна стояла перед ней в резиновых шлепках на четыре размера больше и с удивлением рассматривала собственные ноги.

– Ничего, Лейла Махмудовна, все в порядке. И уже можно носить туфли, – ответила Елена Анатольевна.

– Ну, слава богу. Еленочка, дорогая, а вы их не видели? Гуля собиралась помыть обувь… Я не разрешила, как вы помните, но она все равно взяла на дезинфекцию.

– Не знаю. Может, у нее в подсобке?

– Я посмотрю. А наш Глинка сегодня очень возбужден. Мне нравятся мужчины в таком настроении. Он как будто летел, а не шел. Совсем другой стал. Нежный, трогательный и очень уязвимый. Это, конечно, не мое дело, но не обижайте его. Он в высшей степени достойный мужчина.

– Хорошо, не буду, – улыбнулась Елена Анатольевна.

– Кстати, а где ваша нитка? – Лейла Махмудовна показала на запястье Елены.

– Не знаю, – удивилась та, – утром была. Вроде бы. Не помню, если честно. Она порвалась? Значит, сбудется заговор?

Лейла Махмудовна не ответила.

Елена пошла в свой кабинет, думая о Михаиле Ивановиче. Он ей начинал нравиться – своей уверенностью, решительностью и внутренней силой. В конце концов, он был из другого мира. Но Елена вынуждена была признать, что ей приятны его комплименты и его влюбленность. А что, если и вправду уехать с ним в другой город? Ее ведь ничего не держит в Москве, кроме музея. У нее ничего нет. Это, конечно, полное сумасшествие, безумие в чистом виде. Вот Гуля бы уехала. И Снежана тоже уехала бы. А почему она не может?

Елена Анатольевна включила компьютер, про который совершенно забыла в последние дни, и с удивлением увидела письмо от Геры. В первый момент она даже испугалась и проверила, только ей предназначено письмо или всем адресатам? Но Гера прислал ей фотографию – ее фотографию, сделанную в их музейном буфете. Она не помнила, когда Гера ее снял. Наверное, в то время, когда за ней ухаживал. Помимо фотографии было и письмо: «Я не могу удалить твои фотографии, иначе мне не на что будет смотреть». Елена Анатольевна впала в транс. И вспомнила, как Лейла Махмудовна часто повторяла: «Отпусти, откажись, забудь. И тогда то, чего ты хочешь больше всего, само придет к тебе». Елена тысячу раз заставляла себя забыть о Гере или хотя бы сделать вид, что забыла, но ничего не получалось. И вот сейчас, когда она действительно о нем не вспоминала и все ее мысли были о Михаиле Ивановиче, Гера появился. На что он рассчитывал после того разговора? Что она его простит? Конечно, он хорошо ее знал. Знал, что она его любит и эта любовь так просто не пройдет, она не забудет его ни через месяц, ни через год. И Елена потянулась к клавиатуре, чтобы написать ответ. Но в последний момент отдернула руки – нет, она не позволит так с собой поступать. Сколько было писем, которые она ему написала, и все они остались без ответа. Сколько раз она посылала ему свои фотографии, которые считала удачными, но он никак на эти послания не реагировал. Елена выключила компьютер и сидела, застыв. Наконец она заставила себя снова открыть почту и увидела новое письмо от Геры: «Ты мне не отвечаешь…» Чего он добивается? Чего хочет? Вернуть ее? Не сжигать мосты? Или он поругался с той женщиной, у которой живет? Или боится? Просто боится, что Елена может устроить ему неприятности при помощи своего нового мужчины? Зачем в тот момент, когда она по-настоящему отпустила его от себя, когда наконец у нее раскрылись глаза, он заставляет ее вспомнить прошлое? Заставляет вернуться назад? Или он так издевается? Нет, скорее это банальный страх и заискивание. Может, Гера боится, что ему закроют въезд в страну? Но она бы никогда на такое не пошла. И даже у Михаила Ивановича нет таких связей. Неужели Гера этого не понимает?

Елена на сей раз выключила компьютер уже окончательно и ушла в подвал – разбирать архив. Если Ирину Марковну успокаивала чистка от пыли и грязи носов композиторов, то Елена Анатольевна находила покой в перекладывании вещей. Даже дома она часто разбирала одежду, перекладывая с полки на полку, складывая аккуратными стопками кухонные полотенца или постельное белье. Елена вытащила целую груду пыльных папок, решив показать их Снежане Петровне. В шкафу она нашла настольные часы, которые можно было отдать Ирине Марковне «на реставрацию». Но Гера не шел из головы. Елена никак не могла сосредоточиться на работе. Ведь она всегда отвечает на письма – просто невежливо не ответить. Усилием воли просидев в архиве еще полчаса, Елена кинулась к компьютеру и долго сочиняла ответ на письмо. Наконец она отправила то, что смогла придумать: «Я желаю тебе счастья». Это было глупо, наивно и совершенно в ее стиле. Никакая она не роковая женщина, которая умеет управлять эмоциями мужчин. И что она о себе возомнила? Она просто не в состоянии заставлять мужчин страдать, добиваться ее и мечтать о ней. И глупо даже пытаться. Конечно, она до сих пор любит Геру, несмотря на все пролитые слезы. И будет его любить и дальше. А Михаил Иванович? Он уедет в свой Нижний и забудет о ней. И будет счастлив с женщиной, которая подойдет ему больше, чем она.

Елена Анатольевна выходила из музея, когда уже смеркалось. В залах было давно темно – значит, Лейла Махмудовна ушла. Только она выключала везде свет, экономя электроэнергию, как делала это дома, в квартире. На улице, прямо перед входом в музей, под знаком «стоянка запрещена», стояла «Волга» зеленого цвета с яркими звездами на передней двери. Внутри сладко спал мужчина. Из полуоткрытого окна пели «Самоцветы». Елена Анатольевна улыбнулась и пошла к автобусной остановке, успев заметить, как вслед за ней из музея вышла Снежана Петровна, постучалась в стекло, что-то сказала водителю и села в машину.

На следующий день Елена Анатольевна пришла в музей на полчаса раньше. По привычке открыла компьютер, чтобы проверить почту – за ночь пришли еще три сообщения от Геры. Елена читать их не стала и спустилась в подвал разбирать архивные завалы. Часа через два захотела кофе и решила сделать перерыв – сходить в буфет, а заодно узнать, все ли в порядке. Даже странно, что ее никто не искал.

– Вот вы где! – закричала буквально ей в ухо Берта Абрамовна, когда Елена открывала дверь в буфет.

– Доброе утро, – поздоровалась Елена Анатольевна, – я была в архиве.

– Господи! Да при чем тут ваш архив? У нас сегодня экскурсия! – Берта Абрамовна заметно нервничала, что с ней случалось редко.

– У нас каждый день экскурсия, – удивилась Елена Анатольевна.

– Иностранная! Господи, как я могла забыть? Никому не напомнила! От этой экскурсии зависит, включат нас в список музеев, рекомендованных для посещения иностранными туристами, или нет! Вы понимаете, что это значит? Это репутация! На кону наша репутация! И никого нет! Никого!

– А где Лейла Махмудовна?

– Не знаю! Еленочка Анатольевна, на вас вся надежда. Придется вам проводить экскурсию.

– Как «мне»? Я не могу.

– Никто не может! – вдруг закричала Берта Абрамовна.

– А у нас разве еще не карантин по случаю разлития ртути?

– Какая разница? Вы меня слышите вообще? Эта экскурсия планировалась за четыре месяца! А я забыла, из головы вылетело!

– А где все? Может, Снежана Петровна проведет? Или вы?

– Еленочка! Все, идите, одевайтесь в свой костюм русской красавицы, гусли в руки и ждите.

– Зачем с гуслями?

– Это же иностранцы! Обязательно с гуслями! Они же в Россию приехали! Кстати, вы не знаете, в булочной можно купить каравай?

– Не знаю. А зачем каравай? – Елена Анатольевна уже сто раз пожалела о том, что вышла из подвала.

– Еленочка! Ну что с вами? Кравай, хлеб, соль, гости! Им нужны впечатления! Гуля должна была испечь, но наверняка забыла. Да и кокошник тот, с косой искусственной, наденьте обязательно! Да, с косой будет лучше!

Берта Абрамовна испарилась так же внезапно, как и появилась. Елена Анатольевна все-таки решила выпить кофе, поскольку голова совсем не работала. И перспектива вести экскурсию ее пугала. Она боялась. Панически. Пару раз она подменяла Лейлу Махмудовну на экскурсиях для школьников, но, кроме позора, ничего не помнила. Дети ее не слышали и не слушались. Нет, лучше бы она перебрала двадцать архивов, чем один раз провела экскурсию.

Елена Анатольевна выпила кофе, который ей показался слишком слабым и горьким, несмотря на три куска сахара, и пошла переодеваться. Она стояла перед зеркалом в кабинете, прикалывая синтетическую косу до пояса к кокошнику, когда дверь открылась, и на пороге появились Ирина Марковна с Гулей. Обе были не то чтобы пьяны, но слегка навеселе.

– Доброе утро! – сказали они почти в унисон.

– Уже день, – ответила Елена Анатольевна.

– А у нас что, маскарад? Или ролевые игры? – захохотала Ирина Марковна.

– У нас экскурсия для группы иностранных туристов! Берта Абрамовна с утра не в себе. А вы, Гуля, обещали каравай испечь!

Она не хотела грубить. Просто этот костюм и перспектива проведения экскурсии Елену Анатольевну не просто пугали, а приводили в ужас.

– Опаньки! – воскликнула Гуля и достала из-за спины каравай. Правда, с отъеденным краем, – это мы закусывали, – объяснила она. – Ир, ты покажи, что со шкатулкой-то сделала!

– Да ладно тебе! – отмахнулась смущенно Ирина Марковна.

– Нет, покажи.

И Ирина Марковна достала из сумки музыкальную шкатулку, где каждое крылышко, каждый глазок у стрекозы сверкали и переливались. Шкатулка была тщательно отмыта, отполирована и выглядела настоящей драгоценностью – только из рук мастера.

– Елена Анатольевна, я вам скажу, эти средства – просто колдовство. Сколько лет прожила, а такого не видела!

– Да, чудесно, – согласилась Елена Анатольевна.

– Гуля! Наконец! – Появилась Берта Абрамовна. – Вы в курсе, который час? Вы хоть знаете, когда начинается рабочий день? Нужно вестибюль вымыть срочно. Скоро группа приедет! Вы что, пьяны? А это каравай? Почему у него край объеден? Ладно, не до этого сейчас. Но за опоздание я вычту из зарплаты!

– Было б что вычитать! Масло да мука дороже стоят, – отмахнулась Гуля.

– Ладно, давайте, по рабочим местам. Вы готовы? – Берта Абрамовна придирчиво осмотрела Елену Анатольевну.

– Я давно готова, – послышалось из-за спины главной хранительницы. – В проеме появилась Лейла Махмудовна в резиновых шлепках сорокового размера.

– Лейла! Ты? Что с тобой? – ахнула Берта Абрамовна.

– Туфли свои не нашла. Но я могу и в шлепках вести экскурсию. Так даже удобнее, – ответила Лейла, не без удовольствия переступив с ноги на ногу.

– Нет, нужны туфли! Что о нас подумают иностранцы? – вспыхнула Берта Абрамовна.

– Так я это. Я не виновата совсем, – подала голос Гуля. – Я туфли промыла и сушиться поставила. Но они это, сморщились. И все. Выкинула я их.

– Как выкинула? – ахнула Берта Абрамовна.

– Так они ж на два размера скукожились. А Лейла у нас не Золушка. – Гуля хохотнула. – Ну хотите, я ей тапки дам свои? – Она кинулась в подсобку и через минуту протягивала Лейле Махмудовне мягкие удобные тапочки на низком каблучке, украшенные сверху розовым помпончиком.

– А что. Очень удобно. – Лейла сделала несколько шагов по кабинету.

– Ладно, – махнула рукой Берта Абрамовна. – Гуля, поднимите Лейлу Махмудовну на второй этаж, а вы, Елена Анатольевна, будете стоять рядом, музыкальным сопровождением, так сказать. И играйте погромче! Вы, Гуля, будете встречать гостей хлебом-солью и сделайте так, чтобы они не заметили обгрызенный край. Что еще? Что еще?

– Водка, – послышался из-за спин женщин голос Снежаны Петровны. – Федор, заноси. Водитель зеленой «Волги» Федор занес в кабинет ящик спиртного.

– Здрасте, – поздоровался он.

– Здравствуйте, – кивнула ему Берта Абрамовна и уставилась на бутылки. – Вы считаете, это хорошая идея?

– Конечно! И гусли по-другому заиграют! – твердо сказала Снежана Петровна.

– Не, ну как не выпить? – поддержал ее Федор. – Они ж отдыхать приехали. Это вы – на работе. Нормальная русская традиция. Выпил стопку, караваем закусил. А дальше – хоть про музыку, хоть про живопись.

Снежана Петровна напряглась, не зная, как дамы отреагируют на такое заявление. Но те захохотали. И даже главная хранительница улыбнулась.

– Нет, то, что вы говорите, конечно, кощунство, но по сути – вы правы. И мне очень приятно, что вы не забыли про этот день. И даже подготовились. – Берта Абрамовна смахнула платочком невидимую слезу.

Экскурсия удалась с самого начала. Делегация оказалась американской. Гуля стояла в фойе с караваем и кланялась гостям в пояс. Федор тут же наливал в стопку водку и заставлял выпить. Не то чтобы заставлял, но пристально смотрел, как гость допьет до дна. После чего удовлетворенно кивал и наливал следующему, перед этим дунув в стопку.

– Это ритуал такой? – спросила переводчица, которая по-русски говорила плохо, но очень старалась.

– Какой ритуал? – удивился Федор.

– Вы делаете так, – переводчица изобразила, как Федор дует в стопку.

– Ага. Злых духов отгоняю, – нашелся Федор.

– Гуля, почему у нас стопки пыльные? – улыбаясь во весь рот, тихо спросила у Гули Берта Абрамовна.

Уборщица не ответила, поскольку сочла вопрос риторическим.

После того как гости выпили по второй и почти доели каравай, Берта Абрамовна кивнула, как дирижер, и Елена Анатольевна начала играть на гуслях. Группа сначала опешила, но потом начала бурно аплодировать. С музыкальным сопровождением гостей провели на второй этаж, где их уже ждала Лейла Махмудовна, включившая самые сильные свои чары. Уже около любимого рояля Ирины Марковны экскурсанты заглядывали Лейле Махмудовне в рот.

– Как дети, ей-богу, – прокомментировала Берта Абрамовна. – Я думала, взрослые люди, а они как наши школьники. – Главная хранительница была даже уязвлена и немного разочарована. Она так волновалась, а было бы ради кого. Когда перешли в соседний зал, переводчица уже не переводила. Она, как первая отличница класса, старалась оказаться поближе к Лейле Махмудовне, чуть ли не терлась о ее бок и ловила взгляды. Елена Анатольевна продолжала играть.

Где-то минут через пятнадцать группа начала терять интерес.

– Надо бы добавить, – шепнул Федор Снежане Петровне.

– Согласна. Но надо спросить Берту.

– Федор, не знаю, что вы задумали, но я вам доверяю, – откликнулась главная хранительница, которая выросла буквально перед носом водителя и Снежаны.

– Ой, – ахнул Федор, не привыкший к таким неожиданным материализациям.

– И мне, голубчик, плесните, – попросила вдруг Берта Абрамовна.

– Так это ж водка! Уверены? Вам можно?

– Федор, прекратите немедленно. Лейте! Мне столько лет, что уже все можно! И даже нужно.

Федор послушно налил водки, несколько раз предварительно дунув в рюмку. После чего взял из ящика несколько бутылок, засунул их в карманы и поспешил к почетным гостям.

– Снежана Петровна, где вы нашли это сокровище? – спросила главная хранительница.

– На даче, – ответила та. – Он обычный водитель. На «Волге» ездит. Это все из-за Ирины Марковны. Когда я с ней на стремянке сидела, то сама чуть с ума не сошла. Можно сказать, у меня случилась переоценка ценностей.

– Снежана Петровна, вы же образованная женщина! – В тоне Берты Абрамовны сквозил упрек. – Вы же знаете, что не профессия украшает человека, а человек – профессию! Уж простите за пафос, но неужели вам близка идея социального неравенства?

– Мужик что надо. Пирожки будете? С картошкой и грибами. – Рядом оказалась Гуля, которая держала старый коричневый столовский поднос, заваленный домашними пирожками.

– Гуля, где вы откопали этот раритет, прости господи. Возьмите нормальный поднос! – ахнула главная хранительница.

– И где его взять?

– Там, в подвале лежали несколько. По-моему, справа от входа. Когда трубу прорвало, я их видела.

– Что, прямо музейную ценность брать? – уточнила Гуля.

– Ценность – когда она доставляет удовольствие и приносит радость. Когда вещь служит, тогда она ценна. А если пылится в подвале, то это хлам. А пирожки, кстати, вкусные!

– Еще бы! Мы с Иркой всю ночь лепили! Нервы ей успокаивали. А она ничего, рукастая. Нормальная баба. И детишки у нее хорошие, воспитанные. А муж – козел. Мы вчера, пока тесто подходило, вещички его пособирали да в коридор выставили. Так оно лучше будет. Вы не волнуйтесь, я за ней присмотрю. Если тот явится, так я сама его с лестницы спущу пинком под зад.

– Не сомневаюсь в вас, Гуля, – ответила главная хранительница.

Экскурсия прошла на удивительном подъеме – иностранные гости сидели в буфете, пили водку, закусывали пирожками и смотрели на главное чудо – музыкальную шкатулку со стрекозами и бабочками. Ирина Марковна снова и снова открывала и закрывала шкатулку, и все завороженно разглядывали, как трепещут прозрачные крылышки.

– Нам очень, очень понравилось! – восклицала переводчица, пожимая руки всем сотрудникам музея по очереди. Группа дружно кивала.

– Ну, слава богу, – сказала с облегчением Берта Абрамовна, когда наконец закрылась входная дверь. – Вот уж не думала, что доживу до такой экскурсии.

– Берта Абрамовна, все же хорошо, – успокаивала ее Снежана Петровна. – Пойдемте, кофе выпьем.

Сотрудники опять вернулись в буфет и уселись за столами. Гуля откуда-то достала пирог с капустой.

– Гуля, у вас там что, скатерть-самобранка? – спросила Снежана.

Гуля довольно засмеялась. Федор жестом волшебника достал ликер и разлил по рюмочкам.

– Нет, вы не перестаете меня удивлять, – сказала главная хранительница.

Лейла Махмудовна не без удовольствия рассматривала свои ноги в розовых тапочках, явно не желая с ними расставаться.

– Дарю! – воскликнула Гуля и обняла Лейлу Махмудовну, едва ее не задушив.

Ирина Марковна рассматривала серебряные подносы, которые Гуля достала из архива.

– Можете их почистить, – разрешила главная хранительница, – чего они в подвале лежат? Будем пользоваться!

Только Елена Анатольевна сидела в задумчивости, поглаживая свою искусственную косу.

Благостную атмосферу нарушил ворвавшийся в буфет Михаил Иванович. Он едва не вышиб дверь и стоял в проеме, готовый ко всему.

– Михаил Иванович, дорогой! Только вас не хватало! Проходите! Пирог будете? – обрадовалась Берта Абрамовна.

– У вас ничего не случилось? Все в порядке? – взволнованно спросил полицейский.

– Да, а почему вы спрашиваете? – удивилась хранительница.

Михаил Иванович сел на стул. Федор молча пожал ему руку и налил водки. Гуля поставила тарелочку с пирогом.

– Вы мне не звонили. Целый день. Я уже не знал, что и думать. Переживал. Вот. Волновался, можно сказать. И телефоны не отвечают. Приехал проверить, все ли нормально.

– Дорогой вы наш Глинка! – ахнула Берта Абрамовна. – Как это трогательно! Неужели за нас кто-то еще переживает?

– Я тоже переживаю, между прочим, – обиделся Федор.

– А вы знаете? Я хочу сказать тост! – Главная хранительница подняла рюмочку с ликером. – За последнее время в нашем музее постоянно что-то происходит. Необычное. Волнующее. Удивительное. Мы возрождаемся. Ирина Марковна, дорогая, как же хорошо, что вы решили отмыть витраж! Давно было пора смыть пыль прошлого! И труба! Труба! Как же вовремя ее прорвало. Какие прекрасные экспонаты мы нашли в наших завалах. И как же вовремя была разбита витрина! Вы меня понимаете? Теперь у нас есть наш дорогой Глинка! И Федор, простите, не знаю вашего отчества.

– Дмитриевич, – ответил смущенный Федор.

– Федор Дмитриевич. Хочу сказать вам отдельное спасибо. Вы буквально спасли нашу экскурсию. Это, конечно, не совсем музейные методы, но главное – результат! Мне уже звонила переводчица и сказала, что другая группа хочет ехать именно в наш музей! Лейла, дорогая, я хочу поблагодарить и тебя!

– Да что я, это все Гулины тапочки, – отмахнулась экскурсовод.

– Да, давайте выпьем за нас за всех. За то, что в нашем музее появились мужские руки и добрые сердца. За новую жизнь!

– Ура! – закричал Федор.

Снежана Петровна поморщилась, но Берта Абрамовна радостно подхватила и тоже закричала «ура»!

Когда все выпили и закусили пирогом, когда Михаил Иванович смотрел вожделенным взглядом на Елену Анатольевну в русском сарафане, в кокошнике, который она так и не сняла, когда Снежана Петровна соглашалась ехать сегодня к Федору на дачу, в дверях появился Борис. Мокрый, несчастный и обиженный.

– Господи, Борис. А я-то думаю, кого не хватает? – ахнула Берта Абрамовна. Про Бориса действительно все забыли, и от этого было неловко. Федор и Михаил Иванович поднялись, пожали Борису руку, усадили за стол. Гуля, хоть и фыркнув, но поставила перед ним тарелку с пирогом.

– Я ж все понимаю. Ну кто я? Чего я вам? – начал говорить Борис, но Федор быстро протянул ему стопку. Борис выпил, и Федор тут же налил еще одну. Борис послушно выпил вторую, как лекарство.

– Притормози, – толкнула его легонько в спину Гуля.

– Так вот я говорю, что мое дело маленькое, – продолжал Борис, откусив пирог. – Что, я не понимаю, что ли? Мое дело – десятое, как говорится. Я же не он. – Борис ткнул пальцем в Михаила Ивановича. – Я не в обиде. Совсем. Держите здесь и спасибо вам. Куда я еще пойду? Мне много ведь не надо, но я тоже не могу без души. Вот, звали меня стоянку охранять. Так я отказался. А там деньги приличные предлагали. Но не могу я там. Не там мне место. Здесь… Я вот посмотрю на рояль, так красиво. Мне на душе хорошо. А что я в машинах увижу? И часы. Мне сказали их снять, а у меня рука не поднимается. Они же исторические! Как их снять? Я каждое утро, между прочим, с них пыль стираю. И механизм научился заводить. Как я без часов-то? И ноты ваши мне нравятся. Посмотрю на них, так как будто умнее становлюсь. Нравится мне красота. И пейзажи нравятся. Картины всякие. Музыку я чувствую.

– Выпей еще. – Федор налил стопку и протянул Борису.

– Так я что говорю то. Я ж понимаю, что вы все из другого теста, поэтому и не тревожил. Думал, что сам справлюсь. Но не смог. – Борис покраснел и едва не плакал от отчаяния.

– Борис, говорите, что случилось. – До Берты Абрамовны первой дошла причина страданий Бориса.

– Крыша, – выдохнул тот, – протечка. Чердак уже залило. Я пытался забить, но у меня ж ни материалов, ничего нет. Прикрыл картонкой, да разве спасет?

– У нас чердак затоплен? – уточнила Берта Абрамовна.

– Ну, как сказать? Да.

– Нет, я знала, что что-то случится. Чувствовала!

– Так я ни при чем! Я ж за крышу не отвечаю! Дожди ж были. Вот и потекло все.

– Надо же что-то делать! Что? Сколько раз я посылала заявку на ремонт крыши? Сколько! Только обещают. Вот, дождались!

– Так, Берта Абрамовна, спокойно, – строгим голосом отчеканил Михаил Иванович.

Трое мужчин дружно встали из-за стола и ушли. Что они там делали, о чем говорили, женщины не знали. Они сидели, потягивали ликер, ели пирог с капустой и наслаждались женским счастьем – мужчины рядом, они все решат.

– Правда, удивительное состояние, – сказала Лейла Махмудовна.

И никто не смог ей возразить. Даже Гуля.

Но такие удивительные минуты не могут растянуться на часы. Вдруг раздался звук, похожий на взрыв. Берта Абрамовна встала, потом села и опять встала. Гуля охнула и прикрылась подносом.

– Я это чувствовала, еще с утра, – сказала Лейла Махмудовна. – Ноги не болели ночью. Я даже думала, что они отнялись – ниже пояса никакой боли.

– И я сегодня плохо спала, – тихо произнесла Снежана Петровна.

– Это ты от алкоголя плохо спала, – по привычке заметила Ирина Марковна, но как-то по-доброму, по-матерински.

Женщины говорили тихо. И в следующий момент раздался еще один взрыв – более сильный. Казалось, что грохот стоял очень долго.

– Что это? – спросила испуганно Елена Анатольевна.

– Не знаю, Еленочка. Не знаю, – ответила Берта Абрамовна.

Наконец главная хранительница нашла в себе силы встать со стула и пойти к дверям. Тут же исчезла ее способность незаметно и молниеносно перемещаться в пространстве – до дверей Берта Абрамовна шла тяжело и медленно. Так медленно, что, казалось, время остановилось. Дверь она открыть так и не смогла, замерев буквально в шаге от дверной ручки. И всем было понятно без слов, что главной хранительнице просто страшно выйти из этого маленького, тесного буфетика, где всегда стоял неуловимый запах мокрых тряпок и котлет. Где также неожиданно вкусно и до одури терпко запахло ванилином, а здоровенный самовар, давно не чищенный, мутный, не удостоившийся внимания Ирины Марковны, вселял спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. И липкие клеенчатые скатерти, за долгие годы намертво приклеенные к столам, в ярких помидорах, вызывали скорее умиление, чем раздражение. Даже сахар из общей сахарницы, стоявшей рядом с самоваром, с воткнутой в нее ложкой, явно давно не мытой, был слаще и вкуснее. И это помещение, где могло быть только два температурных режима – или душно и жарко, или холодно и промозгло, вдруг стало таким же убежищем для сотрудниц музея, как собственный дом. Они сидели и смотрели на главную хранительницу, которая не могла найти в себе сил открыть дверь в тот, другой мир. Пусть рухнет все вокруг, только сохранится этот буфет, этот закуток мгновенного и такого мифического счастья и покоя.

Берте Абрамовне не пришлось открывать дверь. За нее это сделал Михаил Иванович. Он появился перед перепуганными женщинами, обсыпанный штукатуркой, взлохмаченный, решительный и перепуганный одновременно.

– Быстро. Выходим. Крыша. Рухнула. Вызвал. Вещи. Самое необходимое. Здание. Рухнет, б… – Полицейский мог изъясняться только телеграфным стилем. На последнем слове он просто не сдержался. Но именно это последнее, матерное, сказанное спокойно, как констатация факта, включило пусковой механизм. Женщины подскочили, заголосили, кинулись вон из буфета по кабинетам, собирая личные вещи.

Рано или поздно это должно было произойти. Крыша здания, последние лет двадцать нуждавшаяся в капитальном ремонте, не выдержала сезона дождей и превышения среднесуточной нормы осадков. Температурные рекорды, которая ставила погода в последние дни, перекрывая достижения последних ста лет, сказались на ней так, как и должны были. Крыша просто рухнула, завалив чердак, а потом и само здание дало крен.

– Пизанская башня, б…, но не устоит, мы ж не в Италии. Рухнет все, к чертям собачьим, и завалит живьем! – сообщил главной хранительнице Михаил Иванович.

– Вы правы, – спокойно отреагировала Берта Абрамовна. – Мы не в Италии, это вы точно подметили. Что мне всегда в вас нравилось – вы зрите в корень.

Федор с Борисом помогали женщинам выносить из здания «особо ценные экспонаты». Часть грузили в машину Федора, часть выставляли просто на улицу.

– Зеркало мое! Зеркало! – кричала Ирина Марковна в никуда. – И рояль! Рояль с портретами!

Снежана Петровна собирала партитуры. Елена Анатольевна переносила на флешку архив – то, что успела сохранить в компьютере. Лейла Махмудовна сидела внизу и с удивлением, смешанным с печалью, разглядывала свои ноги в розовых тапочках. Гуля упаковывала продукты из буфета – чтобы добро не пропадало.

Вдруг в кабинет Елены Анатольевны ворвался Михаил Иванович.

– Пойдемте быстрее. – Он выхватил ее из-за стола и, крепко держа за руку, потащил сначала на второй этаж, а потом выше – на чердак. – Смотрите, как красиво!

Зрелище было по-настоящему завораживающим. Темное, черное небо со сверкающими звездами. Такого неба не могло быть в столице, в мегаполисе, где звезды светят тусклее, чем след от самолета. Где над городом опускается желто-красная полная луна, обеспечивающая повышенный магнитный фон и бури. Где невозможно уснуть спокойным глубоким сном, а лишь провалиться в дурную дремоту, не приносящую ничего, кроме кошмаров.

– Красиво, правда? – сказала Михаил Иванович, и Елена Анатольевна заплакала. Это было красиво и страшно. Ощущение наступившего Армагеддона, конца света – ярко пылающие звезды, проглядывающая Большая Медведица и скромная, притушенная луна – тихая, лиричная, желто-серая.

– Никогда такого не видела. Это чудо. Настоящее чудо, – за спинами Елены Анатольевны и Михаила Ивановича неожиданно и внезапно оказалась главная хранительница. И спустя мгновение на чердаке собрались все. Стояли, смотрели в небо и молчали.

– Пойдемте. Пора. – Берта Абрамовна первой начала спускаться. За ней в полном молчании потянулись все сотрудники. Они вышли из здания и стояли, глядя, как музей наполняется водой, тонет, захлебывается, и не могли ему помочь.

Прошло два года.

Музей стоял в лесах, обтянутый зеленой сеткой. На объявлении, приколотом к торцу, было написано, что до конца реконструкции осталось три года.

Объект охранял Борис. За это время он стал неофициальным экскурсоводом. Во всяком случае, его лицо иногда мелькало в кадрах информационных сообщений телевизионных каналов о ходе реконструкции уникального дома – музея, архитектурного шедевра. Борис, приосанившийся, примеривший очки в тонкой оправе, смотрелся солидно и достойно. Иногда к нему заезжал Федор. Он ставил свою зеленую «Волгу» во внутренний дворик, заваленный строительным мусором, и выпивал с Борисом в бытовке.

Елена Анатольевна вышла замуж за Михаила Ивановича и уехала с ним в Нижний. После рождения дочки Мариши о работе она и думать забыла. Сидела дома, гладила рубашки, варила суп. Гладила она плохо, готовила еще хуже, но Михаил Иванович был совершенно счастлив. Это чувство посещало его в те минуты, когда его обожаемая Елена кормила Маришу кашкой и иногда, задумавшись, уходила в себя. Мариша пошла в маму – спокойная девочка, немного сонная, но добрая и ласковая. Михаил Иванович больше не мечтал о переводе в столицу или в какой-нибудь другой город – ему было хорошо в их маленькой квартирке и на работе – на своем участке, где ничего не случалось. Нравится ли такая жизнь его обожаемой Еленочке, он не знал – спросить не решался и просто боялся спугнуть счастье. Но, казалось, что и ей было хорошо и спокойно. Только однажды ему показалось, что Еленочка недовольна. На Восьмое марта он купил билеты на концерт классической музыки. Хотел сделать жене приятное – ведь после отъезда из столицы она нигде не бывала, никуда не ходила, даже в кино. Но Еленочка, увидев билеты, испугалась и обиделась. Идти отказалась наотрез. Михаил Иванович удивился, но и обрадовался.

– Ты не скучаешь по работе? – спросил он, беспокоясь, что жене все-таки не так хорошо, как ему хотелось бы, и чего-то не хватает.

– Нет, – просто ответила та.

– Тут есть музеи, если захочешь, можешь работать. Я не против. Маришу в садик отдадим.

– Нет, – опять ответила Елена, и тема была исчерпана.

И он больше ни о чем не спрашивал и даже перестал беспокоиться, наслаждаясь каждым днем со своей немногословной, задумчивой женой. О таком счастье, как Мариша, он и мечтать не смел. Не надеялся даже. Единственным побочным эффектом этого состояния можно было бы считать невольную и бессознательную веру в потусторонние силы и в судьбу, появившуюся у полицейского после пребывания в столице. Об этом никто бы не узнал, если бы на рынке не задержали гадалку, которая с помощью гипноза отнимала у женщин золотые сережки, цепочки и кольца. Так вот, Михаил Иванович гадалку отпустил с миром, взяв с нее обещание на рынке больше не появляться. И все потому, что она «увидела» судьбу, которая сначала привела Михаила Ивановича в большой дом, где жили привидения, и послала ему женщину с длинной косой. Гадалка же увидела дочь, которая вскоре и появилась на свет.

По ночам Михаилу Ивановичу часто снилась Еленочка в народном костюме и в кокошнике, с приколотой синтетической косой. И если ему чего-то и не хватало, то только того мгновения, как он увидел Елену в сарафане.

Елена кормила дочку кашей и думала о том, как ей повезло. И удивлялась, почему она раньше не вышла замуж за Михаила Ивановича и не родила Маришу. Ведь в этом настоящее счастье и ее судьба. Как она могла жить без них? Она удалила свою почту и все контакты в социальных сетях. Без сожаления и даже с удовольствием. Ей было приятно, что Гера, который писал и звонил еще в течение целого года, больше не сможет ее найти. Она с радостью, даже восторгом, взяла фамилию мужа и погрузилась с головой в неведомые ей до этого радости домохозяйствования. На работу она действительно не собиралась выходить, наслаждаясь каждым днем, проведенным с Маришей. Ей нравилось абсолютно все. Каждый день был понятен и предсказуем. Ее жизнь замкнулась вокруг дома, детской площадки, магазина, поликлиники, и оказалось, что для полного счастья ей этого вполне достаточно. Сожалела Елена только об одном – что музей не обрушился раньше.

Гуля устроилась на работу в кафе. Маленькое, замкнутое между автосалоном, парикмахерской и ремонтом обуви, оно пользовалось популярностью. Гуля была там, можно сказать, шеф-поваром. Кафе предлагало блюда русской, украинской и восточной кухни. Единственным Гулиным разочарованием была уборщица, которую она все собиралась уволить за нерасторопность, да руки не доходили. По вечерам Гуля замешивала крем для торта «Наполеон» и думала о том, что сейчас поедет домой, где ее ждут сын и мама. Она все-таки их перевезла. И пусть на съемной квартире, но они живут вместе – сын ходит в столичную школу, маме не нужно посылать лекарства. Иногда приходит и Борис. Он уже признался ей в любви, и не один раз, но Гуля все еще проверяет его чувства. Теперь она выше его «по званию», чем очень гордится. И его пиджак и очки – ее рук дело. Она думает, что через полгода согласится выйти за него замуж. С Ириной они, кстати, до сих пор дружат.

Ирина Марковна развелась с мужем и занялась любимым делом – чистит столовое серебро, реставрирует, приводит в порядок. Работает на дому с частными клиентами, от которых нет отбоя. Может и сережки золотые почистить, и столик журнальный отполировать. Мальчишки растут – слава богу, здоровые. У мужа другая семья, но Ирина Марковна о нем и думать забыла. После его ухода стало даже легче, свободнее.

Лейла Махмудовна по-прежнему водит экскурсии – ее с радостью приняли на работу в другом музее. Школьники смотрят ей в рот. Она купила себе тапочки, почти такие же, как подарила ей Гуля, только не розовые, а черные. Сотрудники ее уважают и немного побаиваются. Второго этажа в музее нет, так что Лейла Махмудовна чувствует себя спокойно. Новые рабочие тапочки она носит в специальном мешочке, как для школьной сменки, и удивляется, почему не додумалась до этого раньше.

А Берта Абрамовна стала звездой. На детском телевизионном канале она ведет рубрику про искусство – такие интерактивные экскурсии. У нее есть целая вешалка с костюмами для эфира и милая гримерша. Берта Абрамовна очень гордится тем, что в ее фамилии больше не делают ошибок. А еще она с удивлением поняла то, о чем давно догадывалась – это ее призвание, настоящее. Она получала удовольствие от работы в кадре, наслаждалась вниманием и кокетничала с камерой. И камера ее, конечно, любила. Она ведь и в молодости была удивительно фотогеничной. И вся эта суета вокруг – совершенно ее стихия. Берта Абрамовна чувствовала себя молодой и полной жизни. Планов было так много, что голова шла кругом.

Снежана Петровна, вопреки ожиданиям, так и не вышла замуж за Федора, потому что вышла замуж за скрипача Михаила Тихонова, того самого, с которым познакомилась на похоронах композитора Яблочникова. Но Снежана так и не забыла о своей миссии – вернуть в культурный оборот кантату Белецкого. Она подружилась с вдовой Яблочникова, разыскала вдову Белецкого и организовала фестиваль. Международный. Знаменитую кантату исполнял Тихонов. Фестиваль имел большой резонанс, особенно за границей. И скрипача Тихонова стали приглашать на гастроли. Снежана всегда была рядом. Она стала агентом своего мужа, его директором, музой и всем остальным. Вдова Белецкого разыскала еще несколько неизвестных ранее партитур, которые Тихонов исполнил с блеском. О том, чтобы об этом событии узнали, Снежана позаботилась. Тихонов получил несколько премий и в свои сорок пять лет стал вести себя, как мэтр – уставший, умудренный опытом, благородный и в то же время легкий на подъем. Он был в прекрасной исполнительской форме, хорошо смотрелся со сцены и очень трогательно рассказывал историю преемствования – Тихонов еще в юности слушал Белецкого и не знал, даже не мечтал о том, что когда-нибудь сможет играть его произведения. Снежана всегда была рядом – улыбчивая, сдержанная, скромная. Их считали идеальной парой. Поистине редкое сочетание – блестящий исполнитель и талантливый менеджер. Поговаривали, что Снежана мечтает уехать в Америку.

Илья иногда звонил Снежане, но она искренне не понимала, зачем и что ему нужно. Он рассказывал про дачу, которая нуждается в ремонте, про сломанный бойлер, про то, что не может устроиться на работу. Но Снежана, хоть и слушала его, понимала, насколько ей безразличны эти подробности.

О том, почему музейное здание вдруг в одночасье рухнуло, мог рассказать разве что эмчээсовец Голованов. Именно ему Михаил Иванович отдал на хранение те самые старинные часы-барометр, по которым Борис замерял радиоактивный фон. Голованов повесил часы в собственном кабинете и каждое утро внимательно смотрел на стрелку. Ему же досталась и тетрадь-дневник с записями Бориса, которую Голованов продолжал вести…

Content

Маша Трауб
Руками не трогать