Иван Сербин

СКАЛЬП ВРАГА

Далеко за полночь, когда город уже успокоился, по Октябрьскому проспекту пролетела машина — светло-серый, приплюснуто-вытянутый «Шевроле». За рулем сидел молодой парень, позади расположился тучный мужчина, возраст которого можно было определить как «стремительно приближающийся к почтенному».

Мужчина поглядывал в окно, покашливал, ерзал на сиденье, словно проверяя его мягкость и комфортность. При каждом движении молодой водитель поглядывал в зеркальце заднего вида и чуть втягивал голову в плечи, как будто опасался удара по затылку.

Если на Октябрьском проспекте — главной улице городка — еще светились редкие витрины ночных заведений, то сразу за ним начиналась непроглядная, густая, как тушь, чернота, и чем дальше к окраине продвигался «Шевроле», тем осязаемее становились ночь и выбоины на дорогах.

Чтобы пересечь город, иномарке понадобилось чуть больше получаса. Неудивительно, не Москва, чай, хоть и близко к столице. Да и ночь на дворе. Движения на улицах никакого. Обыватели в восемь расползаются по квартирам, в девять зашторивают поплотнее окна, в десять уже спят, чтобы утром с головой окунуться в привычный водоворот провинциально-околостоличного быта.

«Шевроле» миновал окружную дорогу, проложенную и заасфальтированную благодаря лишь одной неуемной активности местного мэра, страстно желающего быть похожим на столичного градоначальника, отъехал от города километра на три и остановился у обочины.

Человек, назначивший встречу, специально выбрал участок трассы, на котором на протяжении почти километра не было ни одного фонарного столба.

— Посмотри там, нет его еще? — скомандовал мужчина водителю.

Тот послушно выбрался из машины. Несмотря на то что на дворе стоял август, ночь выдалась прохладной. Водитель поднял воротник, ссутулился, подав вперед плечи.

— Чего-то не видать, — сообщил он, оглянувшись. — Может, опаздывает?

— Такие люди не опаздывают, — ворчливо ответил мужчина.

— Но нету же, — водитель снова беспомощно оглянулся.

Он не осмеливался возразить пассажиру. При желании тот мог бы без труда стереть его в порошок.

— Доброй ночи, — послышалось за спиной водителя.

Водитель быстро оглянулся. Возле «Шевроле» стоял тот, кого они ждали, — темный, размытый силуэт, за которым маячили неясные тени. Охрана. Конечно, такие всегда ездят с охраной. Человеку было что терять и было чего опасаться.

— Пойди погуляй, сынок, — кивнул он водителю.

Тот послушно отошел метров на тридцать. Ему не нужно было слышать разговор своего хозяина и его собеседника. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь.

Единственное, что его терзало, — извечное, иррациональное человеческое любопытство. Ему страстно хотелось увидеть лицо гостя, как хотелось бы увидеть лицо бога, поскольку могущество этого человека и могущество всевышнего для водителя были почти сопоставимы. В его мире гость обладал абсолютным влиянием. Он не мог двигать горы и не мог остановить течение рек, но ему это и не требовалось. Зато он мог одним движением пальца заставить человека навсегда исчезнуть с лица земли. Разве не за это мы любим и боимся бога? Разве не в возможности распоряжаться нашей смертью заключается абсолютная сила всевышнего? А в этом гость и бог были равны.

Человек, назначивший им встречу, и не подозревал о том бардаке, что творится в голове водителя. Плевать ему было на это. Он никогда не рассматривал свое могущество как некую высшую цель, достойную преклонения. Для него возможность распоряжаться чужими жизнями являлась не более чем инструментом, помогавшим делать то, что он делал. Сейчас человек спокойно открыл дверцу «Шевроле» и забрался на переднее сиденье.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Здрасьте, — пробурчал мужчина. — Местечко для встречи вы выбрали, однако…

— Хорошее место, — не согласился гость. — Спокойное. Да и машин здесь мало.

— Что есть, то есть, — вынужден был признать мужчина. — Темновато только.

Гость усмехнулся.

— Вас это беспокоит? Меня — нисколько.

— Не люблю я темноту, — мужчина снова поморщился.

— Иногда приходится поступаться комфортом ради безопасности, — гость откинулся на сиденье. — Итак, о погоде мы побеседовали, теперь давайте о деле. Я слышал, возникли проблемы с распространением?

— Да какие проблемы? — мужчина нахмурился. — Товар не залеживается, улетает, только давай. Но вот людям приходится торговать с оглядкой. Местные это дело не жалуют. Поймают — плохо будет.

— Договоритесь с ними, — предложил гость. — Не жадничайте, выделите долю. Спокойствие стоит дороже.

— Пробовал я потолковать на эту тему кое с кем. Бесполезно. Не возьмут они.

Гость молча полез в карман, достал сигареты, неторопливо закурил.

— Ладно, давайте о приятном. Вам нравится получать деньги?

Вопреки утверждению вопрос не был приятным. Вслед за подобными вопросами всегда приходят проблемы. Тем не менее отвечать было нужно.

— Кому же не нравится?

— Вас не устраивает процент?

— Устраивает, — мрачно ответил мужчина.

— Цех загружен на половину мощности, — крутя в пальцах сигарету и рассматривая огонек, сообщил гость. — Но я волнуюсь не из-за этого, его все равно придется ликвидировать в ближайшее время. Знаете, что меня беспокоит? Меня беспокоят те три цеха, что простаивают уже в течение двух с половиной недель, хотя могли бы за это время дать сотни килограммов товара. Сотни! И эти сотни килограммов прошли бы через ваш город. Вы получили бы свой процент, а я — свою прибыль. Но, — гость развел руками и оглядел пустые ладони. — Где деньги? — Он несколько секунд рассматривал руки, затем сжал пальцы в кулаки. — Денег нет. Мы их не заработали. Благодаря вам. А не заработал — все равно что потерял. Я не люблю терять деньги. — Гость помолчал, затем повернулся, положив локоть на спинку кресла, посмотрел на темный абрис головы мужчины. — Знаете, о чем я иногда думаю? Я думаю, за каким чертом вы мне сдались? Не проще ли перевести дела в другой город? Это обойдется дорого, но ваша коровья безынициативность обходится мне еще дороже. Что скажете?

— Я-а… — мужчина открыл рот.

Слова гостя напугали его. Действительно напугали. Во-первых, сворачивая дела, гость наверняка уберет и его как ненужного свидетеля. Другого «наместника» он найдет легко, деньги нужны всем. Тем более такие деньги. А во-вторых, — и для мужчины это значило ничуть не меньше, чем «во-первых», — он уже привык хорошо жить. Жить, ни в чем себе не отказывая. Деньги, которые он получал от торговли наркотиками, ему не удалось бы заработать нигде и никогда. С учетом того, что он получал процент с каждого груза, идущего через город, — диспетчерские функции, транспортировка и охрана лежали именно на его людях, — он мог потерять слишком много. Даже теперь. Что уж говорить о том, каких денег он лишится, когда заработают новые цеха. Суммы рисовались просто астрономические.

Не дождавшись ответа, гость вздохнул.

— Полагаю, дело пошло бы куда лучше, если бы вам удалось договориться с людьми из Цыганского поселка, — гость снова отвернулся, опустил стекло и щелчком отправил окурок в придорожные кусты. — Место хорошее, всему городу известное. Оборот там просто замечательный. Мы могли бы увеличить сбыт как минимум втрое.

— Это куски Ляпы, — ответил мужчина. — Цыгане не станут сотрудничать с моими людьми. У них свои поставщики и свой товар.

— Я могу дать вам рецепт, как сделать так, чтобы они стали сотрудничать. — Гость выдержал паузу, усмехнулся. — Заставьте их.

— Как?

— Мне определенно придется искать другой город, — пробормотал гость, глядя в окно.

— Вы не поняли, — быстро оговорился мужчина. — Цыган-то заставить несложно. А вот как быть с Ляпой и другими структурами? Они же насядут на моих людей. Тут такое начнется — подумать и то страшно.

— Вам-то чего бояться? — голос гостя налился свинцом. Стал звенящим, жестким. — Не лезьте в их разборки, дайте людям возможность выяснить отношения. «Разделяй и властвуй», — сказал Александр Македонский. И оказался чертовски прав.

— А как их разделить-то? У нас структуры правильные, хоть и не «законники», но по понятиям живут.

— Отморозки совсем исчезли? Как вид? Я вот слышал, в прошлом и в позапрошлом году у вас тут шумновато было?..

— Было, — мрачно согласился мужчина. — Устроила одна бригада… Ну так им быстро руки укоротили.

— Угораздила же нелегкая с вами связаться, — покачал головой гость. — Я занимаюсь своим бизнесом уже почти пять лет. И знаете, что я понял за это время?

— Что? — задавать вопрос было необязательно, но мужчина все-таки задал его. Затем, чтобы потрафить гостю.

— Все люди — жадны и завистливы от природы. Только одни проявляют это, а вторые предпочитают скрывать. Есть умные и глупые, сильные и слабые, смелые и трусливые. Вот и все различия. Правильные — неправильные, по понятиям — не по понятиям — ерунда все это. Слова, пустой звук.

— И вы тоже? Жадны и завистливы? — с легким налетом сарказма спросил мужчина.

— И я, — легко согласился гость. — И вы. И ваш водитель. Или, по-вашему, он горбатится на вас исключительно из личной симпатии? — Гость выдержал паузу. — Каждый, кто имеет хоть что-то, хочет иметь больше. Просто и понятно. Бросьте одному кость, а второму скажите, что он в одночасье может все потерять, увидите, сразу сцепятся, как бездомные псы. Глотки друг другу перегрызут за место под солнцем. А как вы думали? Чарлз Дарвин. Закон эволюции органического мира. Подчиняются ему все, но кое-кто еще и умеет извлекать из него пользу. Вы, судя по всему, к их числу не относитесь. — Гость помолчал, рассчитывая на какую-то реакцию собеседника, но тот явно не знал, что сказать. — Ладно. Я подумаю, как получше все обставить, и дам вам знать. Но… Черт возьми, вы меня разочаровываете. — Гость резко открыл дверцу и выбрался из машины. — Очередной груз придет послезавтра. Скажите своим людям, чтобы встречали в обычное время на обычном месте.

Он не стал дожидаться ответа. Хлопнул дверцей и быстро зашагал в темноту. Некоторое время было слышно, как хрустит под его ногами гравий, затем вдруг звук резко стих. Словно бы гость вместе с охранниками спрыгнул в кювет.

Мужчина еще несколько секунд сидел неподвижно, переводя дыхание, затем тоже вышел из машины, гаркнул водителю:

— Долго стоять собираешься? Поехали, — и тут же вновь скрылся в салоне.

Водитель потрусил к «Шевроле», шустро нырнул за руль, запустил двигатель.

— Что он сказал?

Мужчина раздраженно взглянул на него, но из-за темноты, царящей в салоне, водитель этого не оценил.

— Тебя не касается.

— Я просто подумал…

— Заткнись, тебе говорят! — рявкнул мужчина. Он несколько минут молчал, обдумывая детали только что состоявшегося разговора, затем спросил: — Ты про закон эволюции органического мира слышал когда-нибудь?

— Чего? — изумился водитель, в принципе ожидавший от хозяина любой глупости.

— «Чего», — зло передразнил мужчина. — Чарлз Дарвин придумал, дупло.

— Американец, наверное? Так у них там все не как у людей, — протянул водитель и вдруг, к немалому своему облегчению, припомнил. Всплыло само собой как-то. Не зря все-таки восемь лет штаны за партой просиживал. — Вспомнил! Это тот крендель, который сказал, что человек из обезьяны произошел, да?

Мужчина посмотрел на него с нескрываемым презрением.

— Ты-то произошел, это уж точно. «Крендель», — повторил он брезгливо.

Водитель закрыл рот. Все вопросы, крутящиеся в его голове, так и остались невысказанными. В общем, он об этом особенно и не жалел: рано или поздно все прояснится само собой. Жалел водитель — по-настоящему жалел — лишь об одном. О том, что ему так и не удалось увидеть лица гостя.

* * *

— Извините, милая девушка!

Катя Светлая сразу поняла, что незнакомец, с которым она столкнулась в коридоре первого этажа ГУВД, не здешний — первое, и попал он в их «богоугодное заведение» вопреки собственному желанию — второе.

Выглядел мужчина вполне обыденно, почти по-домашнему. Коренастый, среднего роста, одетый в серые брюки, серый же джемпер и коричневый замшевый пиджак. В руке он держал черный потертый кейс. Куртка, брюки и джемпер сидели на нем особенно, не «по-нашенски». Есть в этом какая-то загадка. Обряди в одинаковую одежу провинциала и столичного жителя — все равно с первого же взгляда станет понятно, кто есть кто. Почему? Держатся провинциалы, что ли, как-то особо? Или во взгляде нахальства пополам с настырностью им не хватает? Хотя… Нет у мужчины этого ни нахальства, ни настырности, наоборот, на лице легкая растерянность и смятение, а все одно сразу видать — залетный. То ли командированный, то ли из чистого любопытства прикатил.

На вид ему можно было дать лет сорок, хотя на деле, наверное, он был чуть постарше. Лет на пять. Волосы русые, с заметной проседью, аккуратно пострижены. Глаза теплые, карие, в уголках — морщинки. Сразу видно, улыбается часто. И сейчас улыбнулся обаятельно и широко, явно пытаясь сгладить неловкость.

— Еще раз извините великодушно, — мужчина приложил ладонь к груди. — Я вас не заметил.

— Немудрено, — улыбнулась в ответ Катя. — Здесь же поворот. Так что не ваша вина.

— Да, верно, — мужчина недоуменно развел руками. — Очень своеобразная планировка.

Катя кивнула. Она была того же мнения.

Виновником столкновения был странный изыск здания местного ГУВД — резкие повороты при довольно узких коридорах.

— Вот, понимаете, свалилось на мою седую голову. Стал свидетелем ДТП, теперь вызвали, а я кабинет не могу найти.

Мужчина, похоже, принял Катю за такую же, как и он сам, посетительницу. Правда, посетительницу весьма симпатичную. Потекли по его жилам токи, появился блеск в глазах. Обычное дело. Катя ему явно понравилась, вот и попытался он объяснить причину своего присутствия в столь умиротворяющем месте, чтобы ненароком не приняли его за пьяницу-дебошира или, того похуже, за преступника какого-нибудь. Напрасно волновался. За версту ведь видно — овечка. Не то что с ножом на человека кинуться — в автобусе без билета постыдится ехать. Это уж хоть и не проверяйте. Катя подобные вещи нутром чувствовала. Выработалось у нее за без малого пятнадцать лет работы оперативное чутье.

— Такой, понимаете, укроп с петрушкой получился, — закончил конфузливо мужчина и помахал зажатой в кулаке повесткой.

— А кто приглашал?

— Э-э-э… — мужчина снова заглянул в бумагу. — Следователь Гринев Пэ Вэ. Тут написано «сто одиннадцатый кабинет», но в сто одиннадцатом никакого Гринева нет.

Еще бы. И не могло быть. Сто одиннадцатый кабинет занимал Антон Лемехов — Лемех, — один из Катиных оперов. Так вот Лемех следователя Гринева — среди своих Гриню — терпеть не мог, не собирался облегчать тому жизнь и потому послал мужчину не в двести одиннадцатый, как следовало бы, а в некое абстрактное далеко. Хотя, если уж по совести, незнакомец-то к их конфликту никакого отношения не имел. Можно было и помочь человеку.

Катя решила, что пора провести с Лемеховым профилактическую беседу о взаимопомощи и братской любви. Но это после. В свободное от основной работы время.

— Гринев в двести одиннадцатом, — объяснила Катя.

— Э-э-э…

— Это на втором этаже. В конце коридора лестница. По ней — на второй этаж. Двести одиннадцатый по правой стороне. Там легко найти. Не заблудитесь.

— Спасибо, — мужчина снова прижал широкую ладонь к замшевой груди. — Премного благодарен.

— Не за что.

— А вы, как я погляжу, отлично ориентируетесь в местных дебрях, — с некоторым любопытством заметил мужчина.

Катя усмехнулась.

— За пятнадцать лет научилась. Я здесь работаю.

— Да? — Его губы едва заметно дрогнули. Для овечки он совсем неплохо владел собой. — И кем же, если не секрет?

— Опером.

Мужчина отклонился назад, присвистнул.

— Черт возьми. Однако.

Катя усмехнулась.

— Идите. Гринев у нас товарищ пунктуальный. Поди, рвет и мечет уже. — Катя обогнула посетителя и направилась к дежурной части.

— До свидания, — в спину ей сказал мужчина.

Катя кивнула, не оборачиваясь. Вообще-то, шла она не в дежурную часть, а в кабинет Гукина Никиты Степановича, своего непосредственного начальника, а заодно и начальника всего городского ГУВД. Но пройти к кабинету Гукина можно было, только минуя дежурную часть.

В дежурке чуть припухший со сна лейтенант Костя Самохин что-то втолковывал посетителю — худому и нескладному, как столярный метр, молодому пареньку в джинсе. Катя кивнула на ходу Косте, свернула налево.

Сразу за поворотом начинался узкий, как кишка, коридор. «Кишка» была тщательно выкрашена, а стены ее украшала пара живописных стендов с очень наглядной агитацией и настенные кашпо с пыльными живыми цветами.

Катя без стука вошла в приемную, поздоровалась с секретаршей — рабочий день в разгаре, и та еще не успела «навострить лыжи», — кивнула на толстую, с дерматиново-ватной обивкой, дверь гукинского кабинета:

— У себя?

— Опаздываете, Екатерина Михайловна, — осуждающим тоном ответила секретарша — крашеная надменная Ледяная Глыбища с ведьмовским именем Галина. Галочка — для привилегированных «клиентов». — Уже дважды спрашивал.

Катя толкнула тяжелую дверь гукинского кабинета, шагнула через порог.

— Разрешите? — спросила она, исключительно чтобы не оскорбить Гукина в лучшем чувстве картинной субординации.

Подполковник Никита Степанович Гукин, как водится, восседал за своим столом. Пару лет назад ему перевалило за пятьдесят, и по этому торжественному поводу отпустил Никита Степанович округлое пузцо величиной с хороший астраханский арбуз, позволил себе лысину размером с поднос, а заодно обзавелся одышкой. Благодаря всем этим «приятностям» подполковник Гукин сразу по приходе на работу разоблачался — снимал китель, галстук, а также расстегивал две верхние пуговицы на рубашке.

Однако сегодня Никита Степанович был при полном параде. И тому имелась вполне весомая причина — в кабинете Гукина, помимо самого хозяина, обнаружились еще трое. Одного — могучего здоровяка, похожего на медведя-гризли, заместителя начальника ОБНОНа[1] майора Петрусенко Бориса Борисовича — Катя знала. Двоих других видела впервые.

Первый — типичный киношно-телевизионный вариант. Из серии «наша служба и опасна и т. д.». Плакатно-героический тип, от которого на зубах становится вязко, как от молочной ириски. Лицо из камня, мышцы из стали, сердце изо льда. Непримиримый борец с преступностью и прочая, прочая, прочая.

Второй — узкий, как старческая авоська, неприметный. Опасный. Опасность эту выдавали глаза. Вроде бы подернутые ленивой поволокой, но цепкие, острые. Взглянул — как оцарапал. Губы тонкие, жесткие, как проволока. А вот волосы подкачали. Не для такой внешности волосы — цыплячий пушок, сквозь который просвечивает розовый череп.

— Светлая, — хмуро кивнул Гукин и утер покрасневшее лицо платком. — Опаздываешь. Проходи, садись. — Никита Степанович указал на свободный стул. — Знакомьтесь, товарищи. Это Екатерина Михайловна Светлая. Начальник оперативного отдела нашего ГУВД. Ну, с майором Петрусенко вы вроде знакомы, а эти двое товарищей, — Гукин указал на незнакомых, — из области. Начальник оперативного отдела областного ГУВД майор Казин Николай Иванович, — «киношный» серьезно кивнул, — и заместитель начальника областного ОБНОНа подполковник Головин Михаил Владимирович. — «Опасный» даже и не кивнул, а так, только глаза прикрыл.

Катя поздоровалась, скромненько так присела на свободный стул. Начальство независимых не любит, стало быть, держать себя нужно соответственно. Тихо и незаметно.

Никита Степанович нервничал, то и дело утирал пот с лица. Катя его понимала. Птицы слетелись важные, что и говорить. Одно не ясно: почему все трое ведут себя так, словно над ними омоновец с дубинкой стоит? Или теперь принято оставлять начальственные замашки за дверью?

— Ну что? — Гукин в очередной раз достал платок, но лицо утирать не стал, а вместо этого утер шею и посмотрел на часы. — Пора бы уже начинать.

«Действительно, — подумала Катя. — Пора бы. А то работы еще — воз и телега. Без нее, без родимой, как без пряников».

Катя вздохнула, чем вызвала косые взгляды со стороны приглашенной троицы. У них тоже дел было по горло. К тому же они принадлежали к клану начальства, причем начальства не местного, а областного, и, значит, их дела априори не могли быть менее важными и неотложными. Тем не менее они терпеливо ждали, а Катя позволила себе высказаться. Нехорошо, товарищ. Некорректно.

В этот момент дверь открылась и в кабинет заглянула Ледяная Глыбища. Выглядела она так, словно минуту назад увидела кинозвезду. В том смысле, что на ее губах сияла глуповато-восторженная улыбка, а на лице застыло выражение полного клинического счастья.

— Никита Степанович, — прощебетала Ледяная Глыбища. — К вам посетитель. Я сказала, что у вас совещание, а он…

Из-за ее спины вдруг высунулся давешний Катин замшевопиджачный знакомец. Тот самый, который едва не пригласил ее в ресторан. А за ним маячило джинсовое, худющее и нескладное.

— Спасибо, Галочка, — сказал «пиджачный» Глыбище, и Катя едва не открыла от изумления рот.

После пяти минут знакомства — и «Галочка»? Это что же за суперменистый мужик такой, что так запросто называет Глыбищу Галочкой и не получает с ходу по физиономии? Гипнотизер, не иначе. Или колдун. «Замшевопиджачный» улыбнулся Глыбище ну просто чертовски обаятельно.

«Вот после таких улыбок женщины и бросают семьи», — подумала Катя. И почему-то почувствовала неприязнь к незнакомцу.

— Товарищ Гукин, мне необходимо срочно с вами поговорить, — сообщил тем временем мужчина и протиснулся в кабинет, а следом за ним просочился и паренек в джинсе. — Тут, знаете ли, такое дело…

К немалому удивлению Кати, Гукин не рявкнул и не затопал на посетителя ногами. Напротив, он махнул Глыбище:

— Галочка, идите.

Та вышла, тщательно прикрыв за собой дверь. К еще большему удивлению Кати, Никита Степанович и тут не стал топать ногами. Напротив, он поднялся, оправил топорщащийся на животе китель и указал посетителям на стулья:

— Здравствуйте. Присаживайтесь, пожалуйста.

Областные, почувствовав подвох, переглянулись. Гукин, отдуваясь, опустился в свое законное кресло и пояснил для всех присутствующих:

— Товарищи, знакомьтесь. Полковник Америдзе Руслан Рубенович. — «Замшевый» наклонил голову. — Капитан Вдовин Аркадий Васильевич. — Молодой обвел присутствующих взглядом. — Товарищи из ФСБ.

— Из областного управления? — раскатистым басом уточнил Петрусенко.

— Из главного, — ответил Америдзе просто и улыбнулся.

Спокойствия и обаяния у полковника оказалось хоть отбавляй. Чувствовалась в нем сила и уверенность.

Зато Вдовин остался серьезен. Он вообще все больше молчал, только вглядывался в собеседников, словно бы надеялся разгадать тайный смысл, кроющийся за их вопросами.

— Неужто из самой Москвы пожаловали? — Казин криво усмехнулся.

— Из самой, — подтвердил Америдзе.

— Интересно.

Казин сцепил пальцы в кулак и сразу налился тяжестью. Не хватало только реплики помрежа: «Сцена вторая — „герой-следователь обличает наймита заокеанской разведки“. Впрочем, Катя Казина понимала. Никто не любит, когда в его огороде появляются чужие. Судя же по тому, что полковник приехал из самой Москвы, у ФСБ в здешних краях появился какой-то свой интерес. Да это бы еще полбеды. Беда в том, что вызвали областное начальство, стало быть, интерес „большого брата“ выходил за рамки городского масштаба. Ну и, наконец, если уж этот полковник соблаговолил добраться до провинциального, в сущности, городка лично, именно ему и надлежало играть первую скрипку в предстоящем деле.

Гукин молчал. И Катя молчала. Да и что тут было говорить? Если уж в столице что-то надумали — пускаться в разговоры бесполезно.

— Видать, что-то важное случилось в нашем тихом городке, раз уж из самой Москвы к нам человек пожаловал? — вроде как с улыбкой, но вполне серьезно поинтересовался Головин.

— Очень важное, — подтвердил Амервдзе.

И в подтверждение его слов Вдовин кивнул.

Катя вдруг вспомнила странное поведение чужаков. Один валял дурака перед Костей в дежурке, второй слонялся по ГУВД, делая вид, что попал сюда по повестке. Да и в приемной вел себя более чем странно. А от кроткой овцы в этом Америдзе сейчас осталось не больше, чем, скажем, в крокодиле. Обознатушки вышли, как говаривал в таких случаях Лемехов.

Тем временем Америдзе положил кейс на колени, открыл его и достал пухлую стопку бумаг, сцепленную стальными скрепками.

— Ознакомьтесь, пожалуйста.

Пухлая стопка распалась на несколько стопочек потоньше. Америдзе протягивал бумаги собеседникам, и они брали листы, просто потому что не могли их не взять, но с той плохо скрываемой настороженностью, с которой берут в руки незнакомое насекомое. Черт его знает, вдруг укусит?

Вдовин же серьезно и внимательно следил за их реакцией. Впитывал.

— Что это? — Петрусенко пробежал взглядом первую страницу, перелистнул. — Что это такое?

— Аналитическая записка, — пояснил Америдзе. — Данные общие. Каждый из вас уже сталкивался с ними в ежеквартальных отчетах. Но здесь вычленено и систематизировано главное. Прочтите. Довольно любопытно.

Катя тоже просмотрела бумаги. На первый взгляд самый обычный доклад. Похожие она сама озвучивала на совещаниях у Гукина или у „городского головы“. Единственное отличие заключалось в том, что в записке не было четкого разграничения по отрезкам времени. Общие цифры, графики. Именно поэтому Кате не сразу удалось понять, что же такого странного в этих цифрах. И лишь через пару минут она хмыкнула и вернулась на первую страницу.

— Постойте-ка, — пробормотала она. — А здесь нет ошибки?

И, наверное, потому, что Катя догадалась первой, Америдзе обратился именно к ней и в дальнейшем общался в основном через нее.

— Никаких ошибок. Наши оперативники и аналитики провели очень кропотливую работу по сбору и систематизации сведений. И мы, уж поверьте, весьма тщательно проверили результаты.

— Рост уличной преступности? — пробасил Петрусенко, бегло, исключительно из соображений субординации, пролистывая странички. — Ну и что? Уличная преступность растет по всей стране, не только у нас. Запросите в МВД данные за прошлый год, убедитесь сами.

— Уже запрашивали, — сказал Америдзе. — И даже провели ряд специальных исследований.

— В таком случае не пойму, из-за чего весь сыр-бор, — проворчал Казин. — Вы намекаете на то, что мы не справляемся со своими обязанностями?

— Сдается мне, что речь идет об очередном структурном преобразовании, — возразил Головин. — Опять в центре чудят. Или часть наших полномочий передадут ФСБ, или еще что-нибудь в этом духе. Им лишь бы на бумаге гладко было, а как уж там на местах дело обстоит, их не волнует. — Он закрыл папочку и положил на стол. — Имейте в виду, я буду категорически возражать. Думаю, что коллеги меня поддержат. У нас, в области, совсем иная специфика работы. Тут вообще другие нравы. И мы, кстати, делаем все возможное, чтобы снизить показатели уличной преступности. Ведем профилактическую работу с молодежью и сложным контингентом. С местными ОПС дело обстоит похуже, но и тут наши показатели не сильно отличаются от среднестатистических по стране.

— Вы не поняли, — Америдзе не стал собирать листы со стола, очевидно, подразумевая, что они еще понадобятся приглашенным. — Я вас ни в чем не обвиняю. Однако факты — вещь упрямая. В прошлом году рост уличной преступности — в основном это относится к грабежам и разбойным нападениям — составил сорок семь процентов по сравнению с показателями позапрошлого года, что, хотя и с некоторыми допущениями, все-таки худо-бедно вписывается в среднестатистические показатели по стране. Но за девять месяцев этого года рост составил уже сто двадцать процентов. Это данные по вашему городу, — полковник посмотрел на мрачного, как туча, Гукина. — В других же городах по области за те же девять месяцев рост составил от двадцати трех до шестидесяти восьми процентов. Картина вырисовывается довольно удручающая. Вы не находите?

Гукин засопел, обильно покрылся потом. А что ему еще оставалось делать? Только сидеть, сопеть и потеть. Против фактов не попрешь.

— И все-таки к чему вы ведете, я не пойму? — ощетинился он.

— Для подобного всплеска, — спокойно продолжал Америдзе, — должны быть какие-то социальные предпосылки. Мы тщательно изучили ситуацию в городе и по области в целом. Что касательно вашего города — в позапрошлом году на ткацком комбинате прошло сокращение. На двадцать процентов. Плюс инфляция. Повышение тарифов на энергоресурсы и, как следствие, рост цен на товары первой необходимости, на коммунальные услуги, на транспорт. Мы просчитали последствия, и… они оказались вполне адекватными. Задолженности по квартплате выросли на тридцать процентов, количество безбилетников в общественном транспорте — почти на сорок и так далее, — он закрыл свою папку, положил на стол и прижал ладонью. — В прошлом же году никаких мощных социальных факторов не зафиксировано вовсе. Более того, правительство увеличило зарплаты бюджетникам и пенсии, а ваш мэр снизил тарифы на коммунальные услуги, покрывая разницу из городского бюджета. О чем это говорит?

— И о чем же это говорит? — поинтересовался с подчеркнутой усталостью в голосе Казин.

— А это говорит о том…

— Что рост уличной преступности не связан с общими социальными причинами, — закончила за фээсбэшника Катя. — Я права?

— Именно, — кивнул Америдзе. — Далее, в прошлом году местный ОБНОН работал на редкость успешно. — Петрусенко шлепнул свою папочку на стол, откинулся в кресле, прищурился, с легкой, но натянутой улыбкой наблюдая за фээсбэшником. — Показатели просто выше всяких похвал. — Америдзе повернулся к Головину: — Михаил Владимирович, сколько крупных грузов вам удалось перехватить по области?

— Три, — Головин царапнул фээсбэшника неприязненным взглядом. — А что?

— А каков средний годовой показатель?

— Да такой же и есть. Две-три партии. Но это по крупным грузам. Средних и мелких больше.

— А у вас? — Америдзе взглянул на Петрусенко.

— Четыре, — пробасил тот и, предвосхищая следующий вопрос, добавил: — В обычный-то год, конечно, меньше. Один-два груза берем. Бывает, что и третий прихватываем, но это редко. Хотя раз на раз не приходится, — тут же оговорился Петрусенко. — Случается, и с „пустышкой“ выходим. А отдельных верблюдов ловим часто. По десятку-полтора за год.

— А в прошлом году?

— И в прошлом примерно так же. Пятнадцать где-то… Точно не помню, но у вас же, наверное, в бумажках цифра есть?

— Есть, — Америдзе полистал папку. — Семнадцать отдельных перевозчиков. Чуть больше обычного среднегодового показателя.

— Ну и что? — не без капли иронии полюбопытствовал Петрусенко. — Понимаю, вы бы нагрянули, если бы мои парни сработали плохо. А так-то чего? Показатели растут. Начальство вроде довольно.

— Курьеры-одиночки, как вы понимаете, погоды не делают. Их груз практически не влияет на розничную цену, а вот оптовики — да. — Фээсбэшник снова полистал доклад. — Таким образом, складывается прелюбопытнейшая картина. Вы перехватили четыре груза общим весом… без малого полторы тонны. Солидный вес. Можно сказать, две трети годовой нормы любого города, сопоставимого по количеству населения с вашим. Верно?

— Вам видней, — ответил спокойно Петрусенко.

— Итак, вы практически перекрыли поступление наркотиков в город, — подвел черту Америдзе. — Нанесли серьезный удар по наркоторговле.

— И что?

— Казалось бы, розничные цены должны вырасти, но… — фээсбэшник поднял палец. — Вместо этого они падают.

— Так Москва же рядом, — пояснил со снисходительной улыбкой, как маленькому, Петрусенко. — Всего-то час с небольшим на машине. Вези — не хочу.

— Поставки в ваш город идут не через Москву. По крайней мере, по данным нашего оперативного отдела. Об этом же говорят и четыре крупные партии, задержанные вашими людьми, — возразил Америдзе. — В любом случае, будь все так, как вы сказали, розничные цены подтянулись бы до уровня московских. А с учетом риска доставки и отсутствия наркотиков в городе — еще выше. Но цены снизились. Причем на тяжелые наркотики куда сильнее, чем на легкие.

— Иначе говоря, предложение превысило спрос, — констатировала Катя.

— Именно так, Екатерина Михайловна, — подтвердил Америдзе. — А теперь информация к размышлению. В прошлом году по вашему городу зафиксировано четырнадцать смертей от передозировки наркотических препаратов.

— И что? — сразу вскинулся Петрусенко. Это был камень в его огород. Точнее, в огород городского ОБНОНа. — В позапрошлом тоже смертельные случаи были. Одиннадцать или даже двенадцать…

— Девять, — поправил его Америдзе. — И семь из них пришлись на сентябрь и октябрь. В то время как в прошлом — на февраль — март.

— Да ладно вам, — отмахнулся, поморщившись, Казин. — Можно подумать, только в нашем городе наркоманы от передоза дохнут. У нас еще не самые худшие показатели. В этом году, например, всего три случая. Было бы из-за чего крик поднимать. Вы в среднем по стране посмотрите.

— Согласен, — невозмутимо ответил фээсбэшник. — Бывает и хуже.

— А данные по стажу умерших наркоманов есть? — спросила Катя.

— Хороший вопрос, — похвалил Америдзе. — Средний стаж умерших наркоманов — от полугода до года.

— А при чем тут стаж? — не понял Казин.

— Начинающие наркоманы не сразу садятся на иглу, — пояснила Катя. — Сначала они курят травку или используют легкие наркотики. А опытные наркоманы осмотрительны и не станут колоть себе что ни попадя. — Она взглянула на фээсбэшника. — Химия?

— Синтетик. Триметилфентатин, — Вдовин даже позы не переменил. И говорил бесцветно, буднично, словно речь шла о молоке или о шоколадных конфетах. — Его еще называют „белый китаец“. Порошок серого цвета, более ядовитый, чем любой цианид. Один грамм „китайца“ по физиологическому эффекту равен двадцати пяти граммам героина.

— Понятно. Поэтому они и умирали, — пробормотала Катя. — Новый товар, и никто не знал, в какой пропорции его разводить.

— Погодите, погодите, — прервал их Петрусенко. — Допустим, наркоманы пробовали завезенный кем-то новый наркотик и умирали от передоза. Могу в это поверить. Подобное случается сплошь и рядом. Но всплеска-то смертности — два. Вы сами сказали. В конце позапрошлого года и в начале прошлого. Что же они, знали, как разводить, знали, что от неразведенного можно сдохнуть, и все равно кололись?

— Я думаю, — проговорила Катя задумчиво, — что первый всплеск — это проба. Кто-то проводил испытания. Скорее всего, предлагали дозу за бесценок и смотрели, что получится. Искали нужные пропорции.

— Да? — в голосе Петрусенко прорезался здоровый скептицизм. — А чего же тогда трупы не спрятали?

— А зачем? — Америдзе стал совершенно серьезен. — Зачем прятать труп наркомана, умершего от передозировки? Спрятанный труп вызывает подозрение. А тут вкололи перед смертью лошадиную дозу героина — и концы в воду. Посмертные признаки практически неотличимы. Чего бояться? Следствия? Да кто ж станет его проводить? Картина-то ясная. Кому интересен умерший от передоза наркоман? — Он усмехнулся жестко. — А вот второй всплеск — это уже когда товар пустили в широкую продажу.

— Экспертиза показала, — поддержал коллегу Вдовин, — что триметил вызывает устойчивое привыкание уже на начальной стадии приема. Две-три дозы — и готово. Многие и рады бы соскочить, да не получится. Ни героин, ни прочие препараты уже не цепляют.

— А вы где взяли образцы? — поинтересовался Петрусенко.

— Купили через своих осведомителей, — ответил Америдзе, открывая кейс и доставая из него сложенный вчетверо лист. — У вас. И в Лобне. И в Волоколамске. И в Солнечногорске. Образцы прошли химический анализ. Заключение экспертов однозначно: купленный в разных городах порошок абсолютно идентичен по составу. А теперь минуту внимания. — Он развернул лист, положил на стол, и Катя увидела… карту области, густо заштрихованную красным карандашом. — Здесь графически отмечены темпы роста уличной преступности. Так сказать, для наглядности.

Катя присмотрелась к карте. Она напоминала стрелковую мишень, центр которой приходился как раз на их город.

— Наркотики идут от нас? — спросила она Америдзе.

Тот кивнул.

— В некотором смысле. Наши аналитики склонны считать, что в вашем городе расположен мозговой центр. Отсюда идут приказы, и здесь же небольшая опытная лаборатория, в которой и синтезируют препарат. После отладки рецептура изготовления поступает в соответствующий цех для промышленного производства. Мы даже знаем, где расположен сам цех. Одному из наших сотрудников удалось побывать в нем под видом оптового покупателя. Но есть одна оговорка. Цех начал работать только в мае прошлого года. А пробные партии „китайца“ попали к вам значительно раньше. Кто-то использовал ваш город в качестве полигона. Этот же кто-то использует его теперь как отправную точку в наркосети, — констатировал фээсбэшник.

— Ну и ну, — Петрусенко покачал головой. — Я ушам своим не верю. — Он наклонился вперед, почти навалившись широченной грудью на стол. Лицо его потемнело от едва сдерживаемого гнева. — Вы думаете, только у вас агентура есть? У нас этого добра тоже хватает. Если бы здесь, в городе, действовал цех по производству наркотиков, мы бы об этом узнали максимум через неделю! Даже раньше. Хоть какая-то информация да прошла бы.

— Цех расположен не в городе. Более того, на довольно значительном расстоянии от вас, но это не опровергает, а, напротив, только подтверждает нашу версию.

— Вы, стало быть, лучше нас знаете, что в нашем хозяйстве творится? — Петрусенко не слишком боялся сотрудника ФСБ. Ведомство смежное, к МВД отношения не имеющее.

— Знаем, — пропуская мимо ушей сарказм, ответил Америдзе. — Четверо наших оперативников работали в вашем городе. Впрочем, не только они и не только здесь. Информация подтвердилась. Триметил идет через вас. Все ниточки тянутся сюда.

— Что-нибудь еще вашим сотрудникам удалось выяснить? — спросила Катя.

Удар получился крайне неприятным. Мало того, что ФСБ собрало, систематизировало и проанализировало факты, которыми, по идее, местное ГУВД должно было бы заинтересоваться давным-давно и в первую очередь, так еще и сотрудники ФСБ работали в городе, а местные, что называется, ни сном ни духом. Позорно.

Америдзе посмотрел на нее и… развел руками.

— Ничего. В том-то и дело, что абсолютно ничего. Только самые общие сведения. По отчетам наших сотрудников, торговлей триметила занимается достаточно мощная и разветвленная структура. По своей организации она очень похожа на дерево. Лист — ветка — крона — ствол — корни. Листья, ветви и даже крону несложно увидеть, но корни под землей. Проблема заключается в том, что ветка не знает, что она — всего лишь ветка. Она думает, что она и есть дерево. Можно обрубить все ветви, но дерево выстоит и даст новые побеги. И так будет продолжаться до тех пор, пока вы не уничтожите корни. Большинство торговцев даже не знают, на кого они работают. Каждый из них думает, что он сам по себе, а на самом деле все эти люди являются частью внушительной, отлично организованной структуры. И структура эта с каждым днем все ширится. Ее влияние уже вышло за границы области. — Америдзе выдержал паузу, давая всем присутствующим переварить сказанное. — А теперь представьте, что во главе этой организации стоит один человек. Всего один, но очень умный. Он не создает структуру с нуля, а вбирает уже существующие „ямы“, каналы, поставщиков. Его сеть растет с фантастической быстротой.

— Вы знаете, кто он? — спросила Катя.

— Нет, — покачал головой Америдзе, взглянув на нее. — Как мы ни старались, нам так и не удалось установить его личность. Но он здесь. В вашем городе.

— Это все, конечно, впечатляет, и рассказываете вы красиво и интересно, но меня волнует вот что. Получается, что ваши люди работали в городе, не согласовав предварительно свои действия с нашим руководством? — Петрусенко возмущенно развел руками, потряс тяжелой головой. Катя усмехнулся. Начальник ГорОБНОНа был известным перестраховщиком и теперь боялся, что фээсбэшные оперативники могли нарыть что-нибудь этакое, горячее. В том числе и на его парней. А что же? Они тоже не святые. У каждого в шкафу припрятан скелет. — У меня нет слов.

— Мы не могли рисковать, — очень жестко сказал фээсбэшник. — Человек, о котором мы говорим, обладает достаточно мощным влиянием. В частности, в правоохранительных органах.

— Если вы не доверяете местным правоохранительным органам, — спокойно спросила Катя, — почему же тогда обратились к нам сейчас?

— Мы не делали этого до тех пор, пока был риск, что информация может уйти к наркоторговцам и наших сотрудников раскроют, — объяснил Америдзе.

— Теперь такой опасности нет? — поинтересовался Казин.

— Уже нет, — ответил тот.

— Вы отозвали людей?

— Двоих. Двое других пропали. Один в прошлом году, второй в этом. Мы не нашли трупов, но со дня исчезновения от них нет никаких известий. Наши аналитики склонны полагать, что они оба мертвы. Тем не менее утверждать этого стопроцентно нельзя. Именно поэтому нам и пришлось просить о помощи.

— И в чем же она будет выражаться? — спросил Гукин.

— Необходимо выяснить, что случилось с пропавшими сотрудниками. Это первой и самое главное на данный момент. Так сказать, программа-минимум. — Америдзе сложил карту и спрятал ее в кейс. — Программа-максимум — отыскать человека, возглавляющего структуру торговцев.

— А с чего вы взяли, что это именно один человек, а не группа? — поинтересовался Казин.

— Поверьте, — улыбнулся Америдзе, — в любой группе всегда есть лидер. Остальные, хотя и обладают определенной свободой волеизъявления, работают на него. Именно этот человек — мозг. В конечном счете он и есть структура.

— У меня возник еще такой вопрос, — мрачно, не вполне отойдя от давешнего праведного гнева, сказал Петрусенко. — Чем все эти игры в казаков-разбойников затевать, не проще ли просто взять всех, кто причастен к наркоторговле? Разом. Накрыть цех, лишить их базы, и все дела.

— Во-первых, я не говорил, что мы знаем всех. Я сказал — „большую часть“. Во-вторых, мы рассматривали подобную возможность. Однако наши аналитики полагают, что сеть будет вновь функциональна через три-четыре, а полностью восстановлена через семь-девять месяцев. Слишком далеко все зашло.

— Да что вы их слушаете-то? — пробасил Петрусенко. — Тоже мне, пупы земли. Аналитики. Вы там не молитесь на них еще?

— Иногда, — вполне серьезно ответил Америдзе. — К счастью, а может быть, и к сожалению, они крайне редко ошибаются. Точнее, почти никогда.

— В городе две крупные группировки, — сказала Катя, — и шесть мелких. Крупные структуры не одобряют торговлю наркотиками и не занимаются ею в принципе. Что же касается мелких группировок… Торговля травкой и другими наркотическими препаратами процветает в Цыганском поселке, который контролируется как раз одной из мелких ОПС.

— Группировкой Ляпунова Семена Вацлавовича, Ляпы, — вновь подал голос Вдовин. — Однако психологический портрет Ляпунова, составленный нашими психологами, говорит о том, что этот человек не способен контролировать крупную структуру. Кроме того, сама по себе группировка Ляпунова слишком малочисленна и не обладает достаточным влиянием. Так что начинать лучше с крупных групп.

— Не скажите. Это на первый взгляд Ляпа — мелочь, но, если копнуть поглубже… — начал было Петрусенко, однако Америдзе остановил его.

— Мы не смогли выйти на этого человека и через своих людей в других городах. Все ограничивается только местными продавцами. Только один раз нам повезло. Наш человек сумел убедить одного из поставщиков, что его интересует крупная партия. Очень крупная. Он зацепился, его даже отвезли в цех, хотя и с соблюдением всех необходимых предосторожностей. Наш сотрудник договорился, что возьмет все, что цех производит за неделю, но попросил свести его с кем-то, кто уполномочен решать вопросы о продаже еще более крупных партий либо о наладке своего производства непосредственно в нужных регионах.

— И что дальше? — с интересом спросил Казин. — Свели?

— Возможно, — кивнул Америдзе. — Мы об этом вряд ли когда-нибудь узнаем. Этот сотрудник и есть один из двух пропавших.

— Так надо было прихватить того человека, который привез его в цех, — жестко заявила Катя. — И тряхнуть его как следует.

— Прихватили, — без улыбки ответил Америдзе. — В петле.

— Откачали? — поинтересовалась Катя.

— К моменту обнаружения он был мертв почти сутки. Человек, о котором мы говорим, очень осторожен. Очень.

— Кроме того, у него широчайшая сеть информаторов, — добавил Вдовин. — Нашего человека вычислил очень быстро, несмотря на надежнейшую легенду.

— Как, по-вашему, похоже на Ляпунова? — спросил Америдзе.

— М-да, — хмыкнула Катя. — Не слишком.

— Мы бы могли поверить, что Ляпунов способен поднять подобное дело в масштабах поселка. При большом старании и при определенной помощи других серьезных структур — в масштабе города. Но не более.

— Ладно, — сказал Казин. — С нами понятно. Мы шерстим город в поисках ваших пропавших оперов и этого наркодельца. А что будете делать вы?..

— То же самое, — ответил Америдзе. — Аркадий Васильевич будет работать вместе с вашими оперативниками. Точнее… — он повернулся к Кате, — с вашими, Екатерина Михайловна.

— В смысле? — насторожилась. Катя. — Что значит „с вашими“? В тесном контакте?

Нет, — покачал головой тот. — В данном случае термин „с вашими“ означает именно с вашими. В вашем отделе. Легенда — новый сотрудник. Пришел переводом из оперотдела Лобни.

— И речи быть не может, — ответила Катя. — Да вы что? Тоже мне, осчастливили. Если бы ваш сотрудник мог заниматься только наркотиками — флаг в руки, я бы и слова не сказала, но ему придется выезжать на вызовы вместе с моими парнями. Иначе ведь вопросы пойдут. А на выезде мои ребята вашего Вдовина раскусят — это уж как пить дать. Тут-то и начнется.

— Я, между прочим, тоже на службе не лаптем щи хлебал, — вроде бы даже обиделся Вдовин.

— Этого я не знаю, — Катя в упор взглянула на „джинсового“. — Зато я знаю, что в моем отделе вам делать нечего. Мы вообще наркотиками не занимаемся. По этому поводу все вопросы к ОБНОНу. То есть к товарищу майору, — и мотнула головой в сторону Петрусенко. — Его епархия.

— Это уж не вы, Екатерина Михайловна, будете решать, где нам есть что делать, а где нам делать нечего, — спокойно подвел черту Америдзе. — В данном случае ваше мнение нас не интересует. Все уже согласовано и утверждено на самом высоком уровне.

Катя беспомощно взглянула на Гукина. Тот лишь пожал плечами и опустил взгляд. Мол, а что я мог сделать?

— Черт! — Катя зло отвернулась к окну.

Только этого ей и не хватало для полного счастья. Обхаживать джинсового майора из ФСБ.

— Со своей стороны, Екатерина Михайловна, — спокойно продолжал Америдзе, — могу заверить, что Аркадий Васильевич — один из лучших наших сотрудников. Он будет вам полезен, вот увидите.

— Угу, — мрачно кивнула Катя. — Охотно верю.

Настроение было загублено напрочь.

— Светлая, — одернул Гукин. — Попридержи-ка характер.

Америдзе усмехнулся:

— Ничего, не страшно. Насчет своих планов в детали посвящать не стану. — Америдзе собрал бумаги, сложил в кейс. — Теперь о способе связи. Думаю, Аркадий Васильевич и так будет в курсе основных новостей, — он указал на Вдовина. — Соответственно, я тоже. Если же появится горящая информация — позвоните по телефону, — он продиктовал местный номер, — и оставьте сообщение для Ивана Ивановича. Только свою фамилию, ничего больше. Я сам вас разыщу.

— Как шпионы какие-то, ей-богу, — усмехнулся криво Казин.

— Так и есть, — без тени улыбки подтвердил Америдзе, поднимаясь. — Ну что, товарищи, — он обвел взглядом присутствующих. — Удачи. Я надеюсь на положительный результат.

Фээсбэшник чуть заметно наклонил голову. То ли кивнул, то ли поклонился, после чего повернулся и вышел из кабинета. Вдовин же остался сидеть.

Как только за Америдзе закрылась дверь, Гукин вздохнул.

— Вот не было печали, так подай, — едва слышно пробормотал он и тут же преувеличенно бодро спросил: — Какие будут предложения, товарищи?

* * *

Цыганский поселок, больше известный под чудным названием „Палермо“, располагался на самой окраине города. Поселок был своеобразным городским кварталом и, как и большинство окраинных кварталов, очень плохо освещался.

Здесь не жили чужие, только свои. Этакая община, возникшая на месте остатков бывшей деревеньки лет двадцать назад и постепенно вытеснившая коренных обитателей.

Мало-помалу вместо бревенчатых, черных, поставленных еще при царе Горохе халуп стали подниматься кирпичные дачи, к середине девяностых переросшие в коттеджи. В конце же девяностых коттеджи сменились особнячками, весьма убогими по архитектуре, но поражающими воображение площадью и начинкой.

В поселке царили свои нравы и свои законы. Имелись местные авторитеты и князьки. Пришлые сюда старались не заходить с наступлением вечера, поскольку слишком легко можно было нарваться на нож при полном и категорическом отсутствии свидетелей. В самом начале девяностых поселок решили снести и разровнять бульдозерами, но то ли перемена власти сыграла свою роль, то ли крупная взятка — поселок остался стоять. Более того, с каждым годом он разрастался, постепенно выплескиваясь на окраины города. Местные жители были данным фактом недовольны, и не столько по причине расовой неприязни, сколько из-за элементарного страха за собственную физическую безопасность.

Цыганский поселок являлся самой большой и всем известной „ямой“ в городе. Здесь можно было без труда, не тратя слишком много времени на поиски, в любое время дня и ночи купить наркотик как „на вынос“, так и с „потреблением на месте“. На наркоторговле взросли целые трудовые династии. „Дурью“ торговали в основном женщины, зато от мала до велика. И древние старухи с гниющими лицами, и дородные крикливые женщины, и совсем молодые, в основном некрасивые девушки. Мужчины трудились на ниве „снабжения“ и привлечения новых клиентов. Подростки не составляли исключения. Тут не делалось различия на девочек и мальчиков. Траву толкали все. Коробками или дозами, тщательно завернутыми в пищевую фольгу и плотно перетянутыми изолентой.

Единственное правило, действовавшее здесь: чтобы что-то купить, ты должен заручиться рекомендацией либо одного из клиентов со стажем, либо кого-то из своих. Незнакомцам в Цыганском поселке делать было нечего. Более того, незнакомец, зашедший сюда в поисках дозняка, сильно рисковал угодить в отчетную графу милиции: „Ушел из дома и до сих пор не вернулся…“

На фоне добротных, а порой и откровенно роскошных домов странно смотрелись совершенно разбитые дороги. Осенью и весной машины буквально утопали в грязи. Свои авто проходили, как корабли, по тщательно выверенному „фарватеру“. Чужие вязли, не проехав и двадцати метров. И нечего было рассчитывать на помощь местных. На чужака даже не взглянули бы.

Две машины — „Форд Сьерра“ и „Жигули“ — свернули с трассы на дорогу и медленно, осторожно поползли к поселку. Из-за низкой посадки любой сразу бы понял: все авто загружены под завязку. Часы только-только отбили одиннадцать, но, несмотря на совсем „детское“ время, в большинстве домов уже погасли окна. У въезда на „главную улицу“ поселка еще горел одинокий фонарь под жестяным абажуром-тарелкой, дальше же начиналась полная и непроглядная темнота.

Один из сидящих в салоне „Форда“ повозился, шумно втянул носом воздух, словно был уверен, что в Цыганском поселке обязательно должно вонять отходами, поморщился и произнес презрительно:

— Во, б…, живут. Хуже крыс.

Остальные промолчали.

В „Форде“ сидели трое, в „Жигулях“ — двое. Всего пять человек. И каждый был вооружен. В основном, конечно, наличествовали „Макаровы“, но были „игрушки“ и посерьезнее. Пара импортных помповиков, „сайга“, два „АКСУ“, пара осколочных гранат.

Машины, сбросив скорость почти до пешеходной, одолели глубокую выбоину, тяжко вползли на еще не совсем размякший от дождей „тракт“. В обе стороны от него уходили узкие проулки. Шофер „Форда“ наклонился поближе к рулю. Фары погасили еще на подъезде, и теперь перед лобовым стеклом моталась лишь черная занавеска ночи.

— Тут черт ногу сломит, — проворчал шофер. — Ни хрена не видно.

— Петрович, а ты по приборам, по приборам, — с напряженным смешком посоветовал один из пассажиров.

Шофер только раздраженно цыкнул зубом.

— Ничего, не заблудишься, — с мрачным серьезом подал голос следующий пассажир. Судя по тону, в группе он был за старшего. — Тут все прямо, почти до конца. Слева будет домина трехэтажный. Во дворе псина здоровенная. Кавказец. Брехать начнет — на весь поселок слышно будет. Мимо не проедешь.

Петрович только вздохнул. Улица была не то чтобы очень длинной, но скорость приходилось держать низкую. Днем из конца в конец можно было доехать за пару минут, ночью тот же самый путь занял без малого четверть часа.

Пассажир, говоривший о собаке, не ошибся. Стоило машинам приблизиться к нужному дому, как из-за высоченного дощатого забора донесся хриплый басовитый лай. Шофер нажал на тормоз.

— Этот дом, нет?

— Этот, — ответил указывавший дорогу. — Все, мужики, вылезай. Фары не включай. Запалим — и так все станет видно.

В зеленом полумраке защелкали затворы. Пассажиры „Форда“ выбрались из салона машины на улицу, остановились, разминая ноги. Из „жигуля“ появилась пара боевиков. Оба с ружьями в руках.

Шофер „Форда“ обошел машину, поднял крышку багажника, достал канистру, поставил на землю.

— Ну чего встал-то? — донеслось из темноты. — Лей давай. Ворота видишь?

Шофер щелкнул замком, открывая горловину канистры, и, осторожно нащупывая дорогу, шагнул к воротам. Он боялся, как бы не рухнуть в какую-нибудь канаву. Обольешься бензином с ног до головы, а попутчики ненароком чиркнут спичкой. Вот и будет на закуску „шашлык на ребрышках“.

Найти ворота оказалось делом нелегким. Забор — он и есть забор. Ворота сколочены из тех же досок. Поди в темноте отличи. Шофер ориентировался лишь по лаю кавказца. Он то и дело толкал доски ладонью. Наконец очередная доска ушла из-под руки, холодно и презрительно звякнула массивная цепь.

— Тут они, — шофер усмехнулся. — Тут, родимые.

Он опрокинул канистру. В ноздри ударил сладковатый аромат бензина. Шофер жевал губами, встряхивал канистру, чтобы лилось лучше. Он сделал шаг вправо, затем еще один, еще… Так прошел пару метров. Канистра почти опустела. Шофер повернулся, чтобы сказать об этом попутчикам, и только было открыл рот, как из-за ворот грохнул раскатистый выстрел. Стреляли из охотничьего ружья, через доски, картечью или очень крупной дробью. Расстояние было очень коротким. Облако острой щепы брызнуло на дорогу. В воротах образовалась дыра размером с баскетбольный мяч.

Пара дробин зацепила шофера. Тот бросил канистру, выматерился. Боль оказалась хоть и сильной, но терпимой. Бывало и похуже. Шофер отпрянул, рухнул на землю, откатился подальше от ворот, сел, привалившись спиной к доскам, зажимая кровоточащие раны. По пальцам его лениво струилась кровь.

— Уходите! — донесся из-за ворот чей-то голос, переполненный отчаяньем и ужасом. — Уходите лучше по-добру! Всех ведь положу!

— С-сука… — процедил шофер и посмотрел в темноту, туда, где стояли машины.

— Петрович, — крикнул кто-то невидимый, совершенно не обращая внимания на доносящиеся из-за ворот угрозы. — Ты живой?

— Живой, б…, — подал голос тот. — Руку прострелил, паскудыш.

— Насквозь?

— Да хрен его знает. Может, и насквозь. Кровища хлещет.

В этот момент грохнул второй выстрел. Шквал раскаленного металла изувечил левое крыло иномарки, а в воротах образовалась еще одна дыра.

— Петрович, отходи! — крикнул один из пассажиров. — Сейчас сообразим цыганского цыпленка в табаке!

Щелкнула в темноте зажигалка, осветив дрожащим пламенем небольшой пятачок.

— Толька, м…к! Что делаешь-то? — только и успел проорать Петрович, вскакивая и опрометью ныряя в темноту, подальше от треклятого забора.

Огонек по короткой дуге перелетел поросшую жухлой травой обочину, стукнулся о доски, упал. И тотчас с веселым урчанием вспыхнуло голубовато-желтое пламя. Взметнулось разом, охватило доски, затрещало весело-бешено, отразилось в окнах домов, рвануло к небу снопом искр.

За воротами орали что-то неразборчиво. Заходилась хрипом собака.

— Сейчас я его, падлу, сделаю, — азартно гаркнул один из приезжих и жахнул по воротам из помповика.

Передернул затвор и жахнул снова. Сквозь пламя, наугад. И тут же открыли огонь остальные. Укрывшись за машинами, „гости“ палили кто во что горазд, не особенно заботясь о выборе цели. Пули крушили доски забора, оконные стекла, кирпич. Пожар разгорался, рвался в черное небо, казавшееся из-за огня еще более черным. Трещали, обугливаясь, крашеные доски.

Зашлась визгом собака. Завопила истерично женщина, заорал младенец. В отсветах пламени четко обозначились лица гостей — у кого азартное, у кого злое, у кого равнодушно-сосредоточенное. Кувыркались в воздухе гильзы.

Через полминуты ворота прогорели окончательно, рухнули, выбросив облако огненных светлячков. Искры крутились в воздухе. Двор залило отсветом пожара. Сквозь пелену огня стали видны женские фигуры, мечущиеся между сараем и домом, „Москвич“-„каблук“, стоящий тут же, во дворе. Рядом с машиной лежала огромная кавказская овчарка, поскуливая и вылизывая развороченный осколками бок. При виде „гостей“ женщины замерли. Один из стрелков тщательно прицелился и нажал на курок. Собака опрокинулась, дернула конвульсивно лапами, затихла.

Один из приезжих, судя по всему, старший, поднял руку, и стрельба тут же стихла.

— Будулай, — позвал старший. — Выйди, поговорить нужно. — Люди во дворе замерли, словно их застали на месте преступления. — Будула-ай! — снова позвал старший. — Не выйдешь — мы тебя все равно выкурим. Замочим всех, потом запалим хату. Выскочишь, как миленький.

Дверь дома приоткрылась, и на пороге появился человек — высокий, сутулый, с длинным лошадиным лицом.

— Будулай, — почти дружески позвал старший. — Иди сюда, дорогой, разговор есть.

— Только не стреляй! — крикнул тот. Цыган сделал шаг, но ручку двери так и не отпустил, готовясь в любой момент шмыгнуть обратно. — Не стреляй, ладно? Я передумал! Я буду работать на вас! Я все сделаю, как ты скажешь! Честно!

— Иди сюда, — повысил голос старший. — Или я тут всю ночь должен стоять и уговаривать тебя, как девочку? Давай! Шагом марш!

— Только не стреляй! — повторил тот.

— М…к! — рявкнул старший, шагая вперед по еще не успевшим погаснуть воротам. — Сколько раз тебе повторять, образина черножопая? Когда говорят „иди сюда“, — ты бегом должен бежать!

Старший поднял автомат и дал короткую очередь поперек двора. Одна из женских фигур опрокинулась в угольное крошево. Заблажили женщины. Изувеченный „Москвич“ жалобно осел на левый бой.

Цыган торопливо потрусил к воротам. Когда он оказался в пяти метрах от старшего, тот быстро поднял автомат и нажал на курок. Очередь, выпущенная практически в упор, отбросила цыгана назад. Тот упал, задергал ногами, пытаясь отползти. Старший быстро подошел к раненому и добил парой одиночных выстрелов. Затем вновь перевел предохранитель в положение автоматического огня, повернулся к вопящим, плачущим женщинам и дал длинную очередь навскидку, скосив стоящие фигуры.

Закончив, старший прошагал к воротам, махнул рукой остальным боевикам:

— Поехали. Через пару минут здесь половина городской ментуры будет. — Сказал он это без всякого волнения или торопливости, с легкой ленцой, просто констатируя никому не интересный факт. — Петрович! Иди сюда. Пора ехать!

Шофер высунулся из-за стоящего неподалеку тополя.

— Ну, думал, трындец мне пришел, — громко объявил он.

— Машину-то вести сможешь? — спросил старший.

— Куда денусь, — проворчал шофер.

— Правильно. А раны твои боевые дома посмотрим.

Шофер, придерживая руку у груди, торопливо направился к „Форду“.

— Подстели там чего-нибудь. Кровью ведь всю обивку испачкаешь.

— Да что я тебе подстелю? — огрызнулся шофер.

— Тряпье в багажнике посмотри. Там рубаха байковая была. Ее возьми, — распорядился старший и, потеряв к предмету спора интерес, повернулся к притихшим от страха домам.

Несмотря на рассказы о хваленой солидарности цыган, никто не вышел помочь земляку. И правильно сделали. Пришлось бы убить и заступников. Он перешел улицу, грохнул кулаком в соседние ворота. За забором залаяла собака. Старший грохнул кулаком еще раз, а затем принялся стучать по железной створке ногой, словно мяч пинал.

— Открывай, тварь!!! — рявкнул зычно, на всю улицу. — Иначе и тебя спалим!!!

Лязгнул засов, приоткрылась калитка, и в проеме проявилось белое от ужаса лицо пожилого мужчины.

— Не стреляйте, хозяин, — заблажил он. — Я сразу согласился на вас работать. Не стреляйте. Я ничего не видел, спал. И жена спала. Ничего не видела.

— Это хорошо, — сказал старший, затем кивнул за спину, в сторону горящих ворот и полыхающей костром машины. — Поднимай свою хозяйку, пусть берет веник и подметает. И быстро, пока опергруппа с пожарными не приехали. Я оставшиеся патроны пересчитаю, если хоть одной гильзы не будет доставать — убью. А сперва всех домашних вырежу. Ты понял?

— Понял, хозяин, — раболепно закивал тот. — Я все сделаю. Ничего не останется, хоть не проверяйте.

— Мои люди заедут утром, отдашь гильзы им. — Старший повернулся, пошел к своей машине. — Все видели? — вдруг заорал он. — Запомните хорошенько, крысы! Теперь мы здесь хозяева! И не дай бог узнаем, что кто-то открыл рот! Лично на фонарь подвешу, твари черножопые! Слышали? Лично! Каждого!!! — Старший остановился у машины, прикинул на глаз расстояние до расстрелянного дома. Затем достал из кармана гранату, сорвал кольцо и уверенно зашвырнул ребристую „лимонку“ в окно коттеджа. — Мы здесь хозяева!!!

Грохнул взрыв. Посыпались стекла. Спустя несколько секунд из окна потянулись клубы черного дыма.

Старший прошел к „Форду“, кивнув на ходу остальным:

— Поехали.

Иномарка и „Жигули“ медленно проползли через поселок. В зеркальце старший увидел косолапо бегущую через дорогу пожилую круглую цыганку. За ней спешили две дочери и хозяин. Этот поспешал сутулясь, словно под обстрелом. Старший усмехнулся жестко.

Сквозь щели в занавесках за машинами следили десятки пар глаз. Последний раз „Форд“ и „Жигули“ проявились под одиноким фонарем, словно рыбы, вынырнувшие из черной глубины океана. Секунда — и они вновь растворились во тьме.

* * *

— Скажу откровенно, мне очень не нравится то, что происходит в городе.

Манила придвинул Мало-старшему хрустальную пепельницу, потеребил мочку уха. Получилось вполне аристократично. Манила всегда держался с достоинством, крайне вежливо, феней пользовался лишь в случае крайней необходимости, носил шикарные костюмы, запонки, галстуки закалывал булавкой — словом, выглядел „на миллион“. Если его что-то раздражало — как выражался сам Манила: „когда в туфле застревал камешек“, — он не повышал голос, не выказывал нервозности, а просто мял мочку уха. Как сейчас.

Мало-старший — громадный, одышливый, выглядящий ровнехонько на свои пятьдесят с небольшим — являл собой противдположность Маниле. Костюмы на нем сидели не слишком приглядно, да и запихивать собственное необъятное тело в „тройку“ ему становилось день ото дня все сложнее. Потому даже в костюме Мало-старший, известный под погонялом Кроха, выглядел так, будто его долго и с усердием валяли по полу сельского амбара.

Третьим в компании был мужчина средних лет. Он изо всех сил старался соответствовать рангу собеседников, но даже самый неопытный психолог тут же понял бы: ни Маниле, ни Крохе этот человек не в уровень. Погоняло у человека было Ляпа, и стоял он во главе небольшой бригады, имеющей свои куски на окраине. Сейчас Ляпа то и дело переводил взгляд с Манилы на Кроху и обратно, словно ожидая, какое решение они примут.

Встреча проходила в одном из люксовских номеров мотеля „Царь-град“, принадлежащего структуре Манилы. Мотель слыл местом спокойным и безопасным. Он никогда не спал, сюда съезжались поиграть в казино, на автоматах или на бильярде, попариться в сауне, потанцевать, посидеть в баре или поужинать в ресторане. Здесь всегда можно было встретить как проезжих водителей, так и местных горожан, причем не из последних. Словом, „Царь-град“ всегда был многолюдным. Даже если бы нагрянули незваные гости в лице ментов или конкурентов, они еще не успели бы пересечь холл, а Манила уже об этом узнал бы и успел бы предпринять необходимые меры безопасности. Ляпа не ждал подвоха с этой стороны. Он боялся не гостей, а хозяев. „Стрелку“ ему забили серьезную, по понятиям. Разговор велся реальный, с конкретными предъявами, на которые, если уж откровенно, ответить Ляпе было совершенно нечего.

— Мне не нравится происходящее в городе, — повторил Манила, наблюдая за тем, как Кроха давит окурок в пепельнице. — Твои люди, Ляпа, продают наркоту. Не могу сказать, что нам это очень нравится, но мы понимаем: раз в городе есть наркоманы, значит, торговать „дурью“ все равно будут. Потому мы не возражали, когда ты взял эту сферу бизнеса под свой контроль. Ни разу за все время мы не сказали тебе ни слова, не наезжали, не пытались выторговать долю для себя. Ведь так? Или я что-то забыл?

Манила внимательно посмотрел на Ляпу. Глаза у него были серыми, но теплыми. В них не таилось угрозы или зла, но… не стоило недооценивать Манилу. Если бы возникла насущная необходимость, он убил бы Ляпу так же просто, как таракана.

— Нет, все правильно, — торопливо подтвердил Ляпа.

— У нас никогда не возникало конфликтов на этой почве с твоей бригадой, правильно?

— Конечно. Все нормально, без базара.

— Правильно, — Манила снова потер мочку уха. — Но у нас, Ляпа, существовал уговор. Твои барыги не торгуют „дурью“ на наших участках. Наши куски — это наши куски, и твои люди не имеют права вести на них дела, предварительно не согласовав этого с нами. Я правильно говорю, Ляпа? — Тот кивнул. — А что теперь? Посмотри. Ночью молодняк рыщет по городу, как волки. Прохожих шарашат, машины раздевают, ларьки курочат. Наши ларьки, между прочим. Терпилы жалуются, и мне им ответить нечего, поскольку предъявы они выкатывают правильные, по понятиям. — Манила вздохнул, всем своим видом давая понять, что дальнейшая часть разговора ему крайне неприятна, но вести ее необходимо, дабы не возникало в дальнейшем беспутных напрягов. — Я бы выставил охрану, да ведь каждую точку не покроешь, так?

Ляпа покорно кивнул.

— Ну вот, — удовлетворенно продолжал Манила. — Я отрядил бойцов, они пару фраерков прихватили. Веришь, малолетки, чижики. По семнадцать каждому, но оба вмазанные так, что черное от белого отличить не могут. С помповиком в ночной магазин полезли, бакланы. Оказалось — оба нарики со стажем. Рубятся, что „дурь“ брали у вокзала. А ведь вокзал — Крохина территория.

Манила кивнул на угрюмо молчащего Кроху. И тот мотнул головой в знак подтверждения.

Щеки Ляпы приобрели белесый оттенок.

— Манила…

— На моих кусках тоже торгуют, — не слушая, продолжал Манила. — Лева с парой ребят приняли одного. Он сказал, что „дурь“ купил у каких-то охламонов в дискотеке, в „Спутнике“. Дискотека не моя, но стоит на моей территории, хозяин каждый месяц откидывает процент, как положено. Так теперь дело выкатывается, что я не знаю, кто пасется на моем огороде, а значит, и на слово мое положиться нельзя. Как же все это понимать, Ляпа?

— Манила, — Ляпа выпрямился, — гад буду, моих барыг на ваших кусках не было. — Лицо его стало бледным, в глазах вспыхнули злые огоньки. — Я сам бы хотел узнать, в чем тут дело. У меня, на „Палермо“, вообще беспредел кромешный творится.

— Погоди, — Кроха подался вперед могучим телом, и Ляпе на мгновение показалось, что над ним нависла скала. — Хочешь сказать, что мы тут фуфло гоним? Жиган, ты ответишь за базар?

— Отвечу, Кроха, это не мои барыги, — Ляпа старался сохранять выдержку, хотя это и давалось ему с трудом. — Мои на чужих территориях не работают, у кого хочешь спроси. Я сам хотел бы выяснить, чьи это душегубы. Мне Роза каждый день в грызло сует, предъявы двигает конкретно, как трактор. Ее люди прямые убытки несут. Торговля стоит. Барыги шугаются, чисто как лохи на разводе.

Роза Оглы была одной из самых крупных оптовых торговок наркотиками и стояла старшей в сети цыган-барыг. Ее дом — могучий трехэтажный особняк площадью с небольшой стадион — располагался точнехонько в центре Цыганского поселка.

— Махновцы какие-то торгуют „дурью“ дешевой. Процентов на двадцать пять дешевле за дозняк выходит, чем у нас. К тому же у них точки по всему городу, — продолжал Ляпа. — Половина клиентуры теперь на поселок не ходит. Роза жалуется, душегубы эти залетные на ее людей наезжают конкретно, со звоном лиловым: Говорят: кто не будет торговать нашей „дурью“, деревянный бушлат примерит. Пара барыг попробовали отказаться, так их отловили вечерком да отделали — страшно смотреть. Один в реанимации коней двинул, второй до сих пор под капельницей валяется. Два дома на поселке спалили, тачку сожгли.

— Погоди, Ляпа, — прищурился Манила. — Ты хочешь сказать, что не можешь на собственных кусках порядок навести?

— Манила, я не фраер, — угрюмо заявил Ляпа. — Не один год шарик топчу. Не надо меня понтами валить. Думаешь, я не пытался пробить, чьи это черти рогатые? Пытался, реально. Да только все мимо кассы. Никто ничего про них не знает. Ни папу ихнего, ни сколько человек в бригаде, ни какой они масти, ни кто за них мазу держит. Вообще ничего. Пацаны пытались „стрелку“ им забить по понятиям, перетереть о делах, прикинуть, что к чему, как фишка лежит. Те согласились, мои поехали, так их нашли только на следующий день у „Кавказской трапезы“. И то только потому, что один из бойцов слишком здоров оказался, из леса до стоянки дополз. А так бы кончились оба в лесу.

— „Кавказская трапеза“ на куске Юаня стоит, — уточнил Кроха.

— Да я знаю, — согласился Ляпа. — Мы тоже, грешным делом, решили поначалу, что ихние братаны наших заделали по ошибке. Но они рубятся, что не при делах. Да и бригада у Юаня правильная. По понятиям пацаны живут, лишнего на себя не взваливают. А моим бойцам руки-ноги переломали, ребра, носы, бошки разбили, зубы вышибли. До сих пор по хавирам лежат, раны зализывают. — Ляпа говорил зло и быстро, но ровно, не сбивался, не мельтешил. Кроха сразу поверил, что тот не врет. — Я бы махновцев объявил, да кого объявлять-то? — Ляпа развел руками. — А главное, лоси эти отмороженные ни болта не боятся.

— Так твои бойцы совсем никого найти не могут? — уточнил Манила.

— Совсем. Как будто их вовсе нет.

— А верблюдов, которые цыганам наркоту возят, прихватить не пробовал? Они бы все выложили.

Ляпа усмехнулся.

— Конечно, пробовал.

— И как? — нахмурился Мало-старший.

— Ни болта, брат, не вышло. — Ляпа плеснул в свой стакан минералки, сделал несколько глотков. — Я уже и бабки обещал, и пугал — без толку. Сознательность у цыганских барыг на нуле, в рот бы им ноги, — Ляпа усмехнулся невесело. — Один, правда, назвал время. Будулай. Мои бойцы подъехали за час, тачку поставили на углу, приготовились верблюда принять, но тут, как назло, ОБНОН налетел. Пришлось пацанам ноги уносить. А Будулай теперь на улицу не выходит. Боится. Заперся в доме, крокодила своего с цепи спустил, ворота не открывает. Из окна орет.

— Будулай — это имя, что ли?

— Кликуха.

— Приставил бы к нему пару пехотинцев для охраны.

— Хотел. Послал трех пацанов. Так он и их не пустил. Базар катался, душегубы его валить собрались реально, как барашка.

— А кто волну пустил? — поинтересовался Малостарший.

— Хрен его знает. Разве на поселке проследишь? Как начнут бабы ихние орать толпой — аж вороны в лесу пугаются.

Если Ляпа не врал, то информация к таинственным беспредельщикам утекала моментально. Ответные меры были жесткими и потому более чем убедительными.

Манила нахмурился, вновь потеребил мочку.

— Может быть, у них менты прикормленные? Слишком уж вовремя ОБНОН появился.

— Насчет ментов не скажу. — Ляпа допил минералку, отставил стакан. — Я по своим каналам пробил, вроде обычный плановый рейд. Бугор Бугрович Какой-то из столицы пририсовался, по ушам нашему ментовскому начальству настучал, вот волки и лютовали. Весь поселок перетрясли, сучье племя. Барыги порошок и траву в сортир килограммами выбрасывали. Потом поутихло, да только бойцы мои мимо кассы пролетели, — Ляпа посмотрел на собеседников. — У цыган два дня ни травы, ни снежка, ни болта не было. В другое время стадо бы у ворот стояло, дозняк вымаливало, а тут — никого.

— Значит, торговал кто-то в это время, — подвел итог Манила.

— Вот именно, — согласился Ляпа. — И не в поселке, а в городе, на улицах.

— Хм… — Мало-старший откинулся в кресле, достал сигареты, покрутил в пухлых, как сардельки, пальцах. — По мне, так чем меньше этого г…а в городе, тем лучше. Если бы ОБНОН заодно с цыганами и махновцев прихватил, я бы их кумовьям спасибо сказал. Да только тут ситуация совсем по-другому поворачивается. Менты твоих барыг гребут, душегубам на руку работают. Им ведь чем конкуренции меньше — тем лучше.

— Так и я о том же, — согласился Ляпа. — Мои пытались выяснить, каким образом наркоту в город доставляют. Я лавэ кидал на это дело конкретное, патрулей на вокзалах и в аэропорте выставил. Мои бойцы даже трейлеры трясли в отстойниках. Ни болта.

— Насчет патрулей мы в курсе, — кивнул Манила. — Наши наблюдающие твоих пацанов засекли.

— Может, на частниках везут? — предположил Малостарший.

— Это вряд ли, — покачал головой Манила. — Слишком много народу пришлось бы задействовать. Информация хоть где-нибудь да прошла бы.

— Пожалуй, — согласился Мало-старший.

Что касательно правил конспирации, думал он, то первое и основное вывел еще папаша Мюллер, сказав: „Что известно двоим, то известно свинье“. Прав был Манила. Кроха это понимал. Слишком много народу пришлось бы задействовать для такой доставки. А информаторы есть не только у братвы, но и у ментов. Кто-нибудь что-нибудь должен был видеть, слышать, знать, догадываться. Скорее всего, первыми сведения получили бы сотрудники ОБНОНа, но потом информация ушла бы в районные отделы. А если бы подобные, данные свалились на голову борцам с преступностью, Кроха и Манила, как люди нескупые и солидные, узнали бы об этом через пару часов после получения сводки. Но… ничего подобного их информаторы не сообщали. Опять же, чтобы реально кормить неделю такой город, травки и порошка требуется — самосвалом зараз хрен вывезешь, какие уж тут легковухи.

— Я думаю так, — Кроха двинул тяжелой челюстью. — Придется тебе, Ляпа, довольствоваться тем, что есть. Пока. Я скажу своим бойцам, они пошерстят по городу. Не может быть, чтобы никто ничего не слышал вообще. Хоть где-то махновцы должны были светануться, а значит, их можно достать. Если появятся какие-то новости — пришлю гонца.

— Базара нет, — согласился Ляпа, поднимаясь.

В общем, он остался доволен. Все срослось даже лучше, чем он мог рассчитывать. Вышли на чистый базар, перетерли, и двое самых нужных „пап“ в городе зарубились дать ему поддержку в войне с душегубами. Структура у Ляпы хотя и не самая слабая, но в серьезной потасовке не устояла бы.

Он кивнул Крохе и Маниле, вышел.

Ляпа не мог знать о состоявшейся на прошлой неделе встрече Крохи и смотрящего по городу Седого.

Седой был крайне обеспокоен развитием ситуации. Только по официальным источникам, с начала года уличная преступность в городе выросла более чем вдвое. На деле же все обстояло еще хуже. Свои люди в ментовке били тревогу. На него давили те, кто стоял выше на иерархической лестнице. Кроха и Данила попали в ту же ситуацию, в которой сейчас оказался Ляпа. Кое-кто наверху вполне мог решить, что Манила и Кроха не способны контролировать ситуацию на собственных участках. Чужаки торгуют „дурью“, как арбузами, внаглую. Вечером на улицы выходить страшно стало. Менты зверятся. Прав Седой, подобное положение дел чревато огромными неприятностями.

Именно поэтому Кроха и пообещал поддержку Ляпе. Сейчас для всех выгоднее объединиться. Неизвестно, кто стоит за махновцами, сколько у них „стволов“ и какие имеются завязки в официальных структурах. Искусство переговоров заключалось не в том, чтобы протолкнуть нужное тебе решение, а в том, чтобы вторая сторона приняла его с благодарностью, да еще и осталась в положении должника. Крохе это вполне удалось.

Сразу после ухода Ляпы в дверь постучали, и в номер заглянул один из приближенных людей Крохи — Боксер, спросил:

— Папа, все в порядке?

— Все нормально. — Мало-старший подумал несколько секунд и добавил: — Вот что, Боксер, свяжись с остальными структурами. Скажи, нам нужно их видеть. Есть серьезный базар, касающийся всех. Очень срочный.

— Понял, — кивнул Боксер. Несмотря на некоторую внешнюю туповатость, соображал он хорошо и быстро. — Когда и где забивать „стрелку“?

— Через три часа, — Кроха посмотрел на часы. — У меня.

— Может, лучше здесь? — спросил Манила.

Вопрос носил вполне конкретный характер. Отказываясь остаться, Мало-старший как бы высказывал недоверие к человеку, „крышующему“ данное заведение.

— Без обид, Манила, — спокойно ответил Кроха. — Но это не недоверие, наоборот. Пусть все остальные знают — мы им доверяем. Поэтому и приглашаем не на нейтралку, а в дом.

Манила хмыкнул, кивнул согласно:

— Хорошо.

Кроха вновь повернулся к Боксеру.

— Через три часа у меня.

— Понял, папа, — тот скрылся за дверью.

— Осталось вызвать Седого, — констатировал Мало-старший. — Но этим я займусь сам…

* * *

Ночью в фиолетово-синем небе висели серые облака, косматые, все в рваных дырах. Они с вечера были обречены и к утру пролились-таки злым студеным дождем. Развезло грязь на окраинах, вымочило дома. Дождь побил деревья, понес листву, оклеивая ею асфальт, оконные стекла и крыши машин, издырявил кустарник. Заполнил дороги глубокими обширными лужами.

— В России одна беда, — пропел Лемехов, когда его „новенькая“ подержанная „восьмерка“ ухнула в разлившееся от тротуара до тротуара дождевое море. — Дураки! Не было бы дураков — и дороги были бы нормальные.

Сидящая рядом девушка только судорожно кивнула. „Восьмерка“ летела по главной улице, ревела сердито двигателем, едва не захлебываясь, с надрывом. С такими же интонациями кашляет по утрам курильщик с тридцатилетним стажем. Стрелка спидометра сползла к ста пятидесяти и дрожала, готовясь полезть еще дальше. Ночь, чего там.

Лемехов резко затормозил, вывернул руль. „Жигули“ пошли юзом, делая полный разворот, а Лемехов довольно засмеялся. Девица охнула, втянула голову в плечи. Ее опрокинуло на Лемехова, и она непроизвольно ухватилась за него. Получилось что-то вроде непроизвольных объятий.

— Правильно, умница, — спокойно, едва не равнодушно кивнул тот. — И не надо скрывать своих внутренних порывов. Каждый имеет право на чувства.

Девица взвизгнула, закрыла глаза, уткнулась тонким личиком в лемеховскую куртку. А тот только усмехнулся криво, пропел: „Эх, ма-ать“.

— Останови! — заверещала девица прямо в плечо. — Останови, придурок!

— И даже справка есть! — заорал в ответ Лемехов и засмеялся куражливо.

— Идиот! — визжала девица.

— Еще какой! — вторил ей Лемехов.

Несло его нынче что-то. Тащило. Хотелось совершить какую-нибудь страшную глупость. Такую глупость, чтобы завтра весь город заговорил. Например, снести холеным бампером фонарный столб напротив ГУВД. Или въехать в фойе мэрии, вышибив двери. Да только, вот беда, ничего такого он сделать не сможет. Столб снести не удастся — тачка слабовата. Скорее сам вокруг столба пружиной обовьется, а заодно и соплюху эту „текстильно-швейную“ намотает. В мэрии же ступеньки больно высокие. Бах! — и полетят оба через лобовик, как вороны. До ближайшей стены.

— Переходим к следующему номеру программы, — торжественно проорал Лемехов. — Разворот на триста шестьдесят градусов с одновременным…

— Высади меня! — не дослушав, заорала девица, расцепляя объятия. — Высади меня!!! Чудило!!!

Лемехов резко нажал на тормоз, и „восьмерка“, пролетев по инерции еще метров пятнадцать, остановилась. Девица едва не вынесла лбом стекло. Лемехов перегнулся через стройные, обтянутые джинсой ножки, открыл дверцу.

— Выматывайся, — сухо сказал он. — Давай. Пошла вон.

Девица подозрительно хлюпнула носом.

Позади, в полумраке, вспыхнул синий маячок, взвыла сирена. Прострельно ударил вдоль улицы яркий свет фар.

— Ну вот, — Лемехов оглянулся. — Менты. И откуда же вы, родимые, взялись?

— Ты — законченный шиз! — зло выдохнула девица.

— Я веселый, — поправил Лемехов.

— Больной.

— Веселый.

— Тебя в психушку надо отправить.

— В цирк, — ответил Лемехов, доставая сигареты и закуривая. — Ты едешь? Или решила пешочком прогуляться?

Девица снова шмыгнула носом и полезла в карман за платком. Выходить ей не хотелось. До текстильной общаги своим ходом добираться не меньше часа, а ловить частника — неизвестно, на кого нарвешься. Шпаны в городе развелось — что тараканов на общепитовской кухне.

— Если ты дашь слово, что поедешь спокойно… — начала она, но Лемехов безапелляционно перебил ее:

— Не дам. Либо ехать, либо спокойно. Не нравится — выматывайся. Не заплачу.

— Дурак, — девица выбралась из машины, посмотрела на целенаправленно шагающего к „восьмерке“ сурового сержанта. Сержант был зол и давал себе отмашку полосатым жезлом. — Товарищ милиционер, — сказала она, — посадите его на пятнадцать суток, он — сумасшедший.

— Иди, иди, священная корова, — пробормотал Лемехов и поглядел в зеркальце бокового вида.

— Разберемся, — железобетонно лязгнул сержант.

— Ну ладно… — Лемехов захлопнул дверцу и ударил по газам.

„Жигуль“ резво прыгнул вперед. Девица криво усмехнулась, крикнув: „Я же говорила“. Сержант остался стоять с открытым от изумления ртом. Секунду он переваривал произошедшее и прохладный осенний воздух, затем поднес к губам свисток. Звонкая переливчатая трель прокатилась над ночной улицей.

— Не свисти, родной, — пробормотал Лемехов. — Деньги высвистишь.

Сержант, прижав фуражку рукой, помчался к машине. Девица — следом.

Улица поворачивала вправо, к вокзалу. Лемехов вывернул руль. Маячок метался в сотне метров позади, от стены к стене. Сержант оказался водилой не слишком умелым. Машину удерживал с трудом и с трудом же избегал столкновения с посторонними предметами, постоянно вырастающими на пути. Потоки воды окатывали тротуар. Словно мчалась по городу пара поливалок.

Лемехов посмотрел в зеркальце, оценил старание и целеустремленность сержанта, усмехнулся:

— Ну-ну, гонщик хренов, — и вдавил педаль газа до упора.

„Восьмерка“ вписывалась в повороты играючи, без напряга. Маячок отставал медленно, но верно. Лемехов довольно засмеялся. Визг резины вибрировал в стеклах, рассыпался мелкими неоновыми брызгами и тонул в лужах. Шарахнулась к стене голосующая у обочины припозднившаяся компания молодежи. Метнулся, едва выскочив из-под колес, бездомный кот. Лемехов вывернул руль вправо. Поворот, еще один, еще и… Он едва успел нажать на тормоз. Двор заканчивался глухим забором, за которым причудливым миражом красовался только-только возведенный остов здания и сонный подъемный кран.

— Оп-па, — обескураженно протянул Лемехов. — Лажа. Когда успели? Ведь месяц назад еще пустырь был.

Милицейский „жигулек“ выкатился сзади, перекрывая единственный путь к отступлению. Хлопнули дверцы. Лемехов взглянул в зеркало. Давешний сержант.

Бежал к лемеховской „восьмерке“, придерживая одной рукой фуражку, второй хватаясь за кобуру. Даже отсюда видать: лицо перекошенное, свирепое, губы шевелятся. Матерится на чем свет стоит. Грубо и грязно матерится. Дурачок. Отважный, но дурачок. Будь на месте Лемехова бандюк из отмороженных, полег бы сержант сейчас на мокрый асфальт. Откуда у него „ствол“? Нет у него никакого „ствола“. Бутерброд у него в кобуре, а не „ствол“. Как пятнадцать лет назад. Как десять лет назад, пять, год. А это кто там у машины такой счастливый, улыбающийся? Девочка, ягодка, солнышко. Успела в ментовский „жигуленок“ запрыгнуть. Вот что значит русская женщина. И коня остановит, и в горящую избу войдет, и в ментовские „Жигули“ на ходу запрыгнет.

Лемехов открыл дверцу, выбрался на улицу, пошарил по карманам. Попросил накатывающего бульдозером сержанта.

— Слышь, командир, сигареточку дай, а?

— Чего? — оторопел тот, снова давясь сочным осенним воздухом. Челюсть от изумления отвисла почти до начищенных гражданских туфель, до ровных стрелочек на серых брючках. — Сига…

— Сигареточку, — повторил Лемехов. — Курить охота — прямо спасу нет. Накатался с тобой. Ладно, теперь я — салочка.

— Чего? — повторил сержант, выпучивая глаза, вскипая мгновенно, как новенький тефалевский чайник. — А ну, документы.

— Документы? — Лемехов добродушно улыбнулся и протянул руку. — Ладно, давай посмотрю.

— Твои! — рявкнул сержант, трясясь от праведного гнева, и вдруг заорал на всю улицу: — Твои, понял? Документы давай! Быстро!!!

— Да ладно, сержант, ну чего ты? — примирительномягко забормотал Лемехов. — Чего ты сразу взбеленился-то? Дам я тебе документы, дам. Успокойся, — сунул руку в карман куртки, достал паспорт, права, протянул. — Вот, в порядке все. Права, доверенность, серпасто-молоткастый. Выбор, как на рынке.

Сержант цапнул документы с ладони Лемехова, как вороватая собака кусок мяса, принялся изучать права, затем доверенность. И то и другое отправилось в карман серого кителя. Дошла очередь и до паспорта.

— Так, гражданин Лемехов, — бормотал мстительно сержант, сверяя „личность“ с фотографией. — Значит, так и запишем. Неповиновение сотруднику милиции, превышение скорости, вождение в нетрезвом виде плюс многочисленные нарушения правил дорожного движения…

— Да ладно, сержант, ну че ты, — Лемехов улыбнулся. — Как не человек прям. Тут, видишь, какое дело, — кивнул на стоящую у „жигуля“ девчонку, наклонился, зашептал что-то торопливо сержанту на ухо. Тот слушал молча, постепенно лицо его светлело, на губах проявлялась ухмылка. — Понимаешь? — отлепился от его уха Лемехов. — Ну, сам посуди, в каком я был состоянии. А тут ты еще подкатил. — Он подмигнул. — Словом, сержант, давай не будем портить вечер, ладно? Договоримся без протокола. — Лемехов полез в карман, достал купюру, свернул пополам и протянул сержанту. — Командир, ну? Ну, чего ты?

При виде купюры тот нахмурился, вздохнул тяжко, оглянулся на машину. И деньги взять ему хотелось, и опаска брала. Проверяющих развелось, как собак бездомных. Посмотрел на топчущуюся у машины девицу.

Губы его дрогнули, щеки запунцовели, лицо прояснилось. Сержант вздохнул прощающе, взял купюру и сунул в карман кителя, вернул документы. Лемехов взял паспорт, права, бросил на сиденье, выудил из кармана куртки красную книжицу, раскрыл:

— Оперуполномоченный ГУВД, старший лейтенант Лемехов. Теперь ваша очередь, сержант. Представьтесь и предъявите документы.

Лицо у сержанта приняло землистый оттенок, глаза обесцветились, словно простирнули их в отбеливателе. Щеки впали, затряслись, пальцы ходуном ходили, когда козырял торопливо.

— Старш’ сержант Зайцев. Я… — сказал сержант, запнулся и закончил после паузы: — Я больше не буду, т’арищ старш’ лейтенант. Чес’ слово.

— Мамой поклянись еще, — Лемехов внимательно вгляделся в молодое, белое от волнения лицо, спросил, не обвиняюще, а почти безразлично: — Вот скажи мне, сержант, ты зачем форму носишь? Ради бабок? Ради власти? Зачем? Объясни.

— Я… из армии только, — пояснил невнятно сержант.

— Да я не спрашивал, откуда ты. Я спрашиваю: зачем ты форму надел? Стаж заработать? Пушку получить? Бабки рубить?

— Чтобы… бороться…

— Бороться, — повторил с внезапным раздражением Лемехов. — Борец, блин. Карелин, на фиг. — И тут же раздражение угасло, словно его и не было: — Чистые листы в планшете имеются?

— Так точно, — четко, механически ответил сержант.

— Доставай, пиши: „Начальнику ГУВД подполковнику Гукину Никите Степановичу“. Дальше пиши: „Я, такой-то такой-то, находясь при исполнении своих должностных обязанностей, такого-то числа, такого-то месяца, такого-то года получил от владельца „Жигулей“ номер такой-то взятку в размере ста рублей“. Пиши, пиши, чего смотришь? „За нарушение должностных обязанностей, кои выражались в отсутствии наказания водителя такого-то за допущенные правонарушения…“ Перечисли тут все, что ты мне наговорил. Ага, правильно. Молодец. Дальше пиши с красной строки: „Вину свою осознаю полностью, чистосердечно раскаиваюсь и обещаю, что больше такого в моей профессиональной практике не случится“.

Сержант и правда смотрел тоскливыми глазами побитой собаки.

— Т’арищ старш’ лейтенант, может, не надо, а? — протянул он обреченным голосом ребенка, которого собрались драть за коварно украденные шоколадные конфеты.

— Надо, Вася, надо, — кивнул убежденно Лемехов. Говорил он легко, спокойно, почти весело. — Такие, как ты, позорят наши сугубо правоохранительные органы. Понял? Ну-ка, ну-ка… — Оперативник вдруг наклонился поближе, втянул ноздрями воздух. — Постой-ка, друг ситный, ты что это, в нетрезвом состоянии на дежурстве?

— Так точно, — потерялся сержант. — То есть… Не то чтобы… Так, с ребятами по бутылке пива выпили. Свадьба же сегодня.

— У тебя, что ли?

— Да нет, где ж там… — сержант отчего-то засмущался. — Гуревич из ОБНОНа на дочке Петрусенко женится. Ну, знаете, майор Петрусенко…

— Да знаю я, кто такой Петрусенко, — успокоил его Лемехов. — Повод, он, конечно, уважительный, но, сержант, пахнет-то от тебя не одной бутылочкой пива, а как минимум тремя… — Девица усмехнулась. В салоне сержантских „Жигулей“ хрипло завопила рация. — Послушай, что говорят, — кивнул Лемехов.

Сержант метнулся к машине, вернулся через полминуты сильно озабоченным.

— Что? — спросил Лемехов, перечитывая протокол.

— Стрельба на Пал… на Цыганском поселке, — ответил мрачно сержант.

— И большая стрельба?

— А х… хрен ее знает. Кого-то то ли ранили, то ли вовсе завалили. Центр города приказано перекрыть.

— Это правильно, — убежденно оценил Лемехов. — Те стрелки как раз по городу катаются, вас дожидаючись, — он кивнул на протокол. — Число поставь и подпись, — сержант послушно черкнул закорючку. — Умница, — оперативник сложил протокол, сунул в карман. — Стольник-то верни, — попросил он совершенно спокойно. Сержант торопливо полез в карман, достал купюру. Лемехов аккуратно спрятал ее в бумажник, поманил пальцем девицу. — Иди сюда. — Девица послушно подошла, улыбнулась сержанту. Тот только вздохнул. — Все, сержант, — возвестил Лемехов. — Свободен. Езжай, перекрывай центр. — Сержант рысью метнулся к машине. Оперативник смотрел ему вслед. — Но как внимал, а? Вдумчиво, любо-дорого посмотреть.

— А ты и рад, — ядовито закончила девица.

— Да, — кивнул Лемехов. — Рад. В следующий раз трижды подумает, прежде чем бабки взять.

— Все вы одинаковые, — усмехнулась девица. — Ты, что ли, никогда не берешь?

— Беру, — восторженно согласился Лемехов. — Но чем? Борзыми щенками.

— На фиг тебе столько? — простодушно поинтересовалась спутница.

— Щенков-то? Псарню держу. А потомство продаю. За бугор. За баксы. Гоголя читать надо, радость моя. Он этот процесс очень увлекательно описал.

— А-а… — уважительно протянула девица. Знакомая, слышанная еще в школе фамилия классика вкупе с лиховатой „псарней“ и „баксами“ внушали невольное уважение. — А объяснительную зачем взял?

— Пригодится, — Лемехов похлопал себя по карману. — Когда-нибудь. — Оперативник указал на машину: — Садись.

— Опять лихачить будешь? — с сомнением спросила девица.

— А тебе не все равно? Слыхала? Центр перекроют с минуты на минусу. Так что другую машину не поймаешь, и не надейся. А пешком до своей общаги только к утру доберешься. — Он подумал и оговорился: — Если не прибьют где-нибудь.

— Ты бы преступников лучше ловил, чем гаишников шугать, — ответила девица, впрочем, уже без прежней резкости. Видимо, оценила перспективу.

— Не скажи, — Лемехов забрался за руль. — Больше зашуганных гаишников — меньше дураков на дорогах. А дурак за рулем, к твоему сведению, — потенциальный преступник. Так что, лапочка, я гаишника шугнул — понимай: кому-то здоровье спас. А может, даже и жизнь. — Он посмотрел на стоящую у дверцы девицу. — Садись, кому говорят? — Девица вздохнула, забралась в машину. — Однажды старый еврей пришел к Гришке Распутину… — ни с того ни с сего сказал Лемехов. — Знаешь, кто такой Распутин?

— Водка такая.

— У тебя по истории-то в школе что было?

— А тебе не по фиг? Ну, пятерка, — ответила девица безразлично.

— Ага. А я — „ну, папа римский“, — отреагировал беззлобно Лемехов и пояснил: — Распутин — это такой мужчина был при царе Николае Втором. Очень авторитетный. Так вот, дал этот еврей Распутину сто рублей. Тот удивляется, понятное Дело, спрашивает: „Зачем“? А еврей ему и отвечает: „Может, вспомнишь когда“.

— И что? — без особого любопытства спросила девица.

— И ничего, — пожал плечами Лемехов, запуская двигатель.

— Вспомнил?

— Кого?

— Ну, этот… Распутин. При царе который. Еврея вспомнил?

— А черт его знает, — Лемехов засмеялся. — Может, и вспомнил. Речь не об этом.

— А об чем?

— Об дальновидности, — ответил оперативник, смачно выделяя это „об“. — Еврей тот мужчиной был очень дальновидным.

— А ты, значит, вроде этого… Распутина, да? Бабки со всех сшибаешь?

— Я вроде того еврея. Веселый и дальновидный.

— А-а, — протянула девица и сразу заскучала. — Ну, понятно.

— Что тебе понятно? — спросил Лемехов, выводя „восьмерку“ со двора.

— Ну… что дальновидный.

— Умница.

„Восьмерка“ пулей пролетела по хорошо освещенному, но осиротевшему ввиду поздней ночи центру, покатила к окраине. Промелькнули справа огни аэропорта, проплыло мимо зеленое, с белыми орлами под крышей, здание железнодорожного вокзала. Последний островок света в океане городской ночи. Редкие фонари — как отмели. Дома становились все ниже, словно бы „восьмерка“ уходила на глубину. Лаяли за штакетниками псы. Впереди, пока еще далеко, проявилось электрическое сияние — пятиэтажное, внушительное здание общежития текстильной фабрики.

— А я думала, мы к тебе, — разочарованно протянула девица.

— Так и планировалось, — согласился Лемехов.

— А чего тогда к общаге едем?

— Обстоятельства придавили.

— Ну, понятно, — скучно протянула девица и отвернулась к окну.

Лемехов это протяжное, безразличное коровье „ну“ терпеть не мог. Аж поморщился. А девице было плевать. Не нравится — нового найдет. Запросто. У общаги ночью гужовки и гужовочки. Местные, солдатики из тутошних военных частей, найдется, с кем в койку залезть. Правда, нынешний кавалер — из престижных, и „свадебная“ перспектива есть, а те — однодневки, точнее, „одноночки“, но… ежели разлаются — она не заплачет.

„Восьмерка“ плавно подкатила к общаге, притормозила в тени бетонного забора ткацкого комбината.

Общага продолжала жить своей жизнью. Девочки в окнах кокетливо поводили плечиками. Всем хочется их любви. Они — королевы, золушки до утра. Пока еще их время. Утром, в солнечном свете, все будет смотреться совсем по-другому. Те, кому милостиво разрешат проникнуть в комнату, торопливо, бочком уйдут, опуская глаза. Те, кому не „посчастливится“, и не вспомнят о ночном поражении. Вчерашний отказ будет восприниматься как везение. Девочки повяжут косыночки и станут обычными серыми мышками. Увидишь таких в толпе и даже голову не повернешь. Но это завтра, а пока все мужчины мира у их ног. Каждая надеется урвать свой кусочек счастья. Может быть, сумеет понравиться так, что забудут пацанчики об их „приезжести“, предложат прогуляться до ЗАГСа. И вот они почти столичные жительницы. Сорок минут езды, это ж разве расстояние по московским меркам? Почти окраина.

Лемехов припарковал машину метрах в десяти от общежития. Знал, что время от времени местные, отделенческие, караулят во дворе напротив одиноких взрослых мужиков. И такие тут появляются время от времени. Развлечений время от времени всем хочется. Не к вокзалу же им идти. Там расценки выше, а выбор поскромнее, хотя качество, правда, получше. С такого и на сытный ужин можно состричь, если грамотно разводить, конечно.

— Чао какао, — сказал Лемехов, перегибаясь через подругу и открывая дверцу.

— Даже до дверей не довезешь? — усмехнулась девица.

— Ножками дотопаешь.

— Ну и хрен с тобой, — она зло фыркнула, выбралась из салона. — Кстати, сегодня вечером можешь не приезжать. Я занята буду.

Сказала, явно ожидая, что кавалер сейчас взбесится от ревности, а Лемехов только пожал плечами.

Девица еще раз фыркнула, картинно повернулась, демонстрируя себя, чтобы знал, какую красотищу упускает. Пошла к общаге на фоне электрического сияния, ногастая, тонкая, высокая, зябко обнимающая собственные плечи.

— Дура, — печально сказал Лемехов, глядя ей вслед. — Красивая, но дура.

Солдатики было потянулись навстречу, но она отшила их одним лишь надменным кивком, да так, что — странное дело — никто не стал нарываться на скандал, грубого слова не сказали. Прошла к дверям, на секунду проявилась черным гибким силуэтом в клине света, да так и канула, словно не было ее. Солдатско-местная волна у окон всколыхнулась, разбилась о стену, затихла.

Лемехов досадливо крякнул. Не удался вечер, ночь пошла прахом. За последний год с ним подобное случалось все чаще. Перестали радовать его общежитские красавицы. Он понимал, почему, но не хотел облекать чувства в слова, поскольку формулировки требуют движения вперед, а Лемехов не видел дороги, по которой можно было бы идти. Пусть уж все остается как есть.

Он нажал на газ, лихо развернулся, взвизгнув шинами. Солдаты в испуге ломанулись по кустам да подворотням. Подумали, небось комендатурские по их душу нагрянули. Лемехов погнал „восьмерку“ к центру. На ходу достал сигарету, закурил. Замелькало в обратном порядке. Отмели фонарей, островок вокзала, материк аэропорта, прямая, как лезвие ножа, главная улица. Через несколько минут его „жигуль“ тихо и осторожно вполз в неприметный, замкнутый пятиэтажками двор, остановился у подъезда. Лемехов выбрался из машины, но дверцей хлопать не стал — спит народ, чего зря шуметь, — постоял, сунув руки в карманы брюк, глядя на окна третьего этажа. Одно темное, во втором светится торшер. Минут десять оперативник стоял так, задрав голову, думая о чем-то своем, затем вновь сел в машину и поехал к самому центру, к зданию ГУВД.

* * *

Телефон звонил и звонил. С таким упорством судья взывает к обвиняемому, заранее зная, что тому предстоит пережить в течение ближайших семи-восьми лет. Дима не хотел вставать. Напротив, он хотел спать. Причем просто жутко.

Последняя неделя выдалась сумасшедшей. Съемки нового фильма подошли к концу, прокатчики нажимали, желая получить готовые копии к началу зимы, а это означало работу, работу и еще раз работу. Монтаж, озвучку, сведение, титры, в худшем случае — перемонтаж, изготовление копий за бугром, доставку их в Россию, проверку качества. А параллельно — реклама, критика, снова реклама и снова критика. Монтажный период — единственный в кинопроизводстве, где присутствие продюсера обязательно. Если, конечно, продюсер заинтересован в качестве собственной картины. Помимо этого Диме приходилось заниматься и обыденными делами. Фирмами, автосалонами, рынками. Финансовые дела чаще всего тоже требовали его личного присутствия, что, несомненно, делало жизненный график еще более напряженным.

В последние дни Дима частенько оставался в Москве. Его будущая жена, Катя, все понимала, но обижалась, хотя сцен не закатывала, следить за ним не пыталась, не искала на его пиджаке женские волосы, не принюхивалась и не шарила по карманам. За что Дима был ей крайне благодарен.

Сегодняшний день не стал исключением. Из монтажной студии они вышли далеко за полночь, пришлось отвезти режиссера по монтажу и Татьяну Черкизову в Бибирево и только потом ехать к себе. Конечно, Дима мог бы просто снабдить обоих средствами на такси. Но, во-первых, в наше время это не безопасно, во-вторых, подобный поступок не прибавил бы ему авторитета, в-третьих, Дима рассчитывал включить Татьяну в свою команду на постоянной основе, а для того, чтобы заполучить человека, нужно, чтобы он к тебе хорошо относился. Пока Дима был уверен: если Татьяне придется выбирать между работой на него и другим проектом, девушка предпочтет его фирму. Всегда лучше иметь крепкие тылы.

По дороге они обсудили план работы на завтра. Завтра Татьяне придется полдня быть одной, поскольку Дима должен присутствовать на открытии нового шикарного мотеля „Шанхай“ в своем родном городе. Проект был очень масштабным, открытие планировалось помпезное, с банкетом, фейерверком и тому подобными дешевыми штуками, до которых так падки люди от прессы и грошовые политики-администраторы. Предполагалось, что „Шанхай“ составит конкуренцию даже „Царь-граду“ Манилы. Хотя и располагался он на противоположном конце города.

Потом еще нужно заскочить в автосалон у железнодорожного вокзала. Там всплыли какие-то денежные нестыковки, три последних месяца оборот сокращался, да и с наличными что-то не срасталось. Дима был склонен отнести это на счет вороватости и лени управляющего. Деньги людей портят. Не всех, но некоторых. Разумеется, можно было бы просто порыться в документах, однако хозяину необходимо посещать свой предприятия хотя бы иногда. Доверие — хорошая штука, но и контроль необходим.

Дима с большим удовольствием провел бы день в монтажной студии, однако бизнес есть бизнес. Он требует не только финансовых, но и временных затрат. Ничего не поделаешь.

Потому и пришлось обсуждать с Татьяной эпизоды, которые предполагалось монтировать завтра. Кое о чем поспорили, но в целом пришли к общей концепции.

Отвезя Татьяну домой, Дима поехал в свою квартиру, что находилась в элитном жилищном комплексе на Фрунзенской набережной. Разумеется, было бы лучше отправиться домой, к Кате, но Дима счел это нецелесообразным. Даже с учетом того, что ночью трасса практически пуста, а у него „БМВ“, на дорогу уйдет минут сорок, да еще час утром на обратный путь. Итого почти два. До Фрунзенской же — двадцать минут. Выгода очевидна. Дима перезвонил Кате и сообщил, что останется в Москве.

— Милый, — сонно вздохнула Катя, — я все понимаю. И все-таки, когда жених за две недели до свадьбы пять ночей из семи проводит вне дома — это показательно.

— Извини, Катя, — только и смог сказать Дима.

Он никогда ни перед кем не оправдывался, но Катю Дима любил, понимал, что она любит его, и потому ощущал некоторую неловкость.

— Ладно, — ответила Катя. — Не бери в голову. Я все понимаю.

На том разговор и закончился, оставив после себя неприятное илистое чувство недосказанности.

Телефон все звонил и звонил. Дима чертыхнулся, сполз с широкой двуспальной кровати. Это не было деловым позывом. Скорее актом самозащиты, ну и, отчасти, самоистязания. Он приучил себя класть сотовый на прикроватную тумбочку, но вчера опрометчиво оставил его на обеденном столе, и теперь нужно было идти в гостиную.

Форточки были открыты настежь, а на дворе уже вовсю разгулялась осень, и по ночам стало прохладно. Дима пошел к двери, едва переступив порог, охнул, втянул сквозь сжатые зубы воздух и, как заправский танцор, встал на цыпочки. Во всех комнатах, кроме спальни, подогрев пола на ночь автоматически отключался — Дима не любил выбрасывать деньги на ветер. Холодная паркетная доска обожгла ступни, словно раскаленный противень. Дима ссутулился, потер предплечья. Из окна лился голубоватый и ровный лунный свет, отчего гостиная выглядела весьма таинственно.

Трубка лежала на краю стола, подмигивая ему зеленым глазком. Дима схватил ее, поднес к уху.

— Алло, я слушаю.

— Крепко спишь, — услышал Дима голос отца. — Смотри, барыши продрыхнешь.

— Ничего, — усмехнулся он. — На мой век денег хватит.

— Куда пропал? Две недели от тебя ни слуху ни духу.

— На работе закрутился. С мотелем этим запара вышла.

Как и Манила, Дима не слишком жаловал жаргон, но с отцом позволял себе некоторые слова и обороты, не потому, что это доставляло ему удовольствие, а чтобы изъясняться на понятном отцу языке. О киноделах Дима говорить отцу не стал. Тот считал продюсерство делом несерьезным, вроде ловли блох. А вот открытие мотеля — это Мало-старший понял и одобрил бы.

— Помощь требуется?

— Сам справлюсь. — Дима слишком хорошо знал отца. Тот объявлялся редко и еще реже звонил в такую рань. — Как ты?

— Хорошо. — Мало-старший дышал тяжело, с сипотцой. Дима подумал, что надо бы отвезти отца к врачу. В его возрасте пора серьезно побеспокоиться о здоровье. — Был бы еще лучше, да возникла тут одна проблема.

— Что-нибудь серьезное?

— Как посмотреть. Какие-то лоси сохатые на наших участках „дурью“ торгуют. Базар тереть не хотят, „стрелки“ динамят по-взрослому, с понтом крутые. Надо бы выяснить, кто это крысятничает у меня под боком.

Дима сразу понял, что отец подразумевал Катю. Если бы Мало-старший мог добыть нужную информацию сам, никогда не стал бы просить. Кроха вообще не любил одалживаться. Димина же невеста работала в городском ГУВД старшим оперуполномоченным. У нее, как и у большинства ментов, имелись свои источники информации среди местного криминального контингента, и, если хоть какие-то слухи об отморозках ходили по городу, Катя наверняка была в курсе. Проблема заключалась в том, что между Димой и Катей существовало негласное соглашение: они не проявляли любопытства к служебным делам друг друга.

— Скажи, что от меня требуется. Я могу выделить людей из службы безопасности, предоставить самую лучшую аппаратуру, задействовать кое-какие связи в ФСБ.

— Нет, — резко отрубил Мало-старший. Голос его обрел угловатость и сухость. — У меня связи тоже есть. Возможно, остальные и понадобятся, но позже. А пока я хочу, чтобы ты поговорил с Екатериной. Может, местные менты краем что-нито зацепили.

Отец Димы обладал не слишком приятным характером. Он умел держать себя в руках, но в разговоре с сыном иногда срывался. Для Мало-старшего понятие „семья“ относилось к разряду неприкосновенных. Ради семьи, своей семьи, можно было пойти на что угодно. Катя в его семью не входила. Мало-старший уважал будущую невестку, но, если бы ради сохранения семьи ему пришлось кем-то пожертвовать, первой он сдал бы Катю. Причем сделал бы это, не задумываясь.

— Ты не можешь получить ту же информацию по своим каналам? — спросил Дима, мрачнея.

Они с отцом ссорились крайне редко, но, похоже, это был именно такой случай.

— Мог бы получить — получил бы, — отрубил Мало-старший. — Не стал бы тебя беспокоить. — Как и большинство пожилых людей, отец Димы год от года становился все обидчивее и ворчливее. — В конце концов, никто не предлагает твоей невесте работать на нас. Я лишь прошу о небольшой услуге, которая выгодна всем. Екатерина может использовать ситуацию в собственных интересах.

— Нет, папа, — категорично и твердо заявил Дима. — Катя не станет сливать тебе информацию ни при каком раскладе.

— Это смотря как попросишь, — заметил отец.

— Она не станет сливать информацию, а я не стану ее об этом просить.

— Хорошо, — ответил Мало-старший. — Не станешь, значит, не станешь. Так тому и быть.

— Ты меня не понял. Я готов оказать тебе любую помощь, но не проси того, чего я сделать не смогу.

— Я правильно тебя понял, — отрубил отец. — Мозги у меня пока еще работают нормально, слава богу, и со слухом тоже все в порядке.

Дима вздохнул, подумал про себя, что два бизнесмена в семье — взрывоопасная смесь. Особенно если это кровные родственники. Как ни оберегайся, а рано или поздно все равно возникнет ситуация, при которой один попросит об услуге второго. И уж если тот откажет, обида может оказаться смертельной.

— Отец, я сейчас приеду, поговорим.

— Да чего пустым базаром греметь? Я попросил тебя об одолжении. Ты отказал. Будет время — заезжайте с Екатериной в гости, Светлана порадуется. Все, спокойной ночи.

В трубке запищали короткие гудки. Дима отключил мобильный, положил на стол, выдохнул сквозь стиснутые зубы:

— Черт…

Ради отца он был готов на все. Почти на все. Кроме отказа от Кати. Дима еще раз вздохнул и побрел умываться.

* * *

Катя проснулась от телефонного звонка, привычно протянула руку, но вместо теплого Диминого плеча нащупала лишь холод простыни. Вчерашние воспоминания просочились сквозь серую завесу дремы. Она вспомнила, что Дима — в который раз за последний месяц — остался ночевать в Москве, в этой своей треклятой квартире, в шикарном доме на набережной.

Его отец, известный всему городу авторитет Кроха, собирался квартиру продать сразу после прошлогоднего неудавшегося покушения, но Дима категорически воспротивился. Катя не понимала этого упорства, но сочла за лучшее не вмешиваться. Не хочет продавать — пусть. Ему виднее. Хотя, что касается лично Кати, ей даже смотреть на этот дом было противно.

Катя села в кровати, инстинктивно прислушиваясь, как сопит в соседней комнате Настюха, ее дочка, схватила трубку новенького радиотелефона.

— Алло? — задрала голову, разглядывая мерцающие на потолке цифры: „3:07“.

Часы, проецирующие циферблат на потолок, поставил в квартире Дима. Лежа, надо признаться, смотреть было удобно, но сидя… шею можно сломать. Впрочем, при наличии радиотелефона, — тоже Димино приобретение, — разговаривать сидя почти не приходилось.

— Екатерина Михайловна? Это Самохин, — услышала Катя голос дежурного по ГУВД. — Тут у нас происшествие…

— Так поднимай опергруппу. Чего ты мне-то звонишь?

— Лемехов заезжал, сказал, чтобы я вас обязательно вызвал.

Дежурный не то чтобы смущался, но явно чувствовал себя неловко. Поднял человека среди ночи. Если случилось что-то действительно серьезное, то опергруппа уже выехала на место происшествия и звонить Кате, в сущности, не было необходимости.

— Понятно. Что хоть случилось-то?

— В половине второго ночи стрельба была в „Палермо“.

Сон как рукой сняло. Стрельба в Цыганском поселке — не просто экстраординарное происшествие. Это уже из ряда вон. Цыгане торговали наркотой и потому всеми силами старались избегать внимания правоохранительных органов. Все конфликты, включая поножовщину, решали силами своих „баронов“. Райончик, что и говорить, криминогенный, но до стрельбы пока не доходило. Столько нового за день свалилось… Сперва фээсбэшник этот, теперь цыгане. В свете же беседы с Америдзе происшествие выглядело и вовсе мрачно.

— Во сколько поступил звонок?

— Без десяти три. Жильцы соседних домов позвонили. Проснулись от выстрелов, увидели, что что-то горит, вызвали наших и пожарников. Местные, из отделения, подъехали, но там цыгане улицу перекрыли — не подъехать. Все орут, галдят, руками размахивают. Прям митинг. Пришлось разгонять. — Костя вздохнул: — В общем, пока то, пока се, пожарникам работы почти и не осталось. Сгорело все на фиг. Дом, машина, сарай. Похоже, пара трупов там.

— Костя, „похоже“ или „пара трупов“? — раздраженно спросила Катя. — Ты, будь добр, излагай конкретнее.

— Ребята из ППС сообщили: два тела.

— Понятно. Оцепление выставили?

— Конечно, сразу. Эксперты выехали. Кинолог с собакой. От ваших — Панкратов.

— Это я знаю. А от прокуратурских кто? — спросила Катя, поднимаясь и направляясь в ванную.

— Гринев.

— Понятно. — Катя, как и большинство оперов, Гриню недолюбливала. — Я буду… — Она прикинула, как быстро сможет добраться до Цыганского поселка. — …Минут через двадцать.

— Хорошо. Связаться с опергруппой, доложить?

— Свяжись, Костя, свяжись, — согласилась Катя.

Она отключила трубку, положила на полочку в прихожей. Умылась, почистила зубы. Натянула джинсы, рубашку, любимую замшевую курточку. В прихожей привычно отыскала „боевые“ кроссовки. Во-первых, полночи на ногах — не шутка. Во-вторых, в Цыганском поселке лужи размером с Мировой океан. Сапоги жалко. Вроде бы теперь и семейный бюджет позволяет не дрожать над каждой царапиной на обуви, ан нет. Старые привычки оказались удивительно живучи. Ну и, в-третьих, любила Катя эти кроссовочки, давным-давно купленные. „Адидасы“, временем разбитые, послужившие, но надежные.

Уже на выходе черкнула записку Настене, на случай, если та проснется. И тут же пожалела, что Дима остался в Москве. У дочери была потрясающая особенность просыпаться, когда Катя уходила из дома. Чувствовала, что ли?

Спустилась к подъезду, забралась за руль новенькой „семерки“ — Дима настоял на покупке: „Мне нужна живая жена, а не еженедельные посещения кладбища“. Хорошо хоть „Жигули“ взяли, не иномарку. Нет, в управлении и иномарку „приняли“ бы — тем более что немалая часть сотрудников каталась хотя и на подержанных, но все-таки импортных авто, — но кости перемывали бы долго и с удовольствием. Народ такой. Как сейчас модно говорить — менталитет.

А Катю и ее прежняя раздрызганная „копеечка“ устраивала. Хотя „семерка“ была лучше, что говорить. Заводилась с полоборота и бегала ровно. Не дребезжала, не стучала, не хрюкала.

Через полчаса она подъезжала к Цыганскому поселку. Издалека возникало ощущение, что нынче народный праздник. Радостно плясали в ночном небе отблески маячков, окна домов окрест были залиты светом. Единственное „но“ — из глубины поселка к редким облакам тянулся чахлый столбик могильно-черного дыма. На подъезде стояла машина ППС — видавший виды „уазик“. Покуривал, опершись о капот, хмурый, невыспавшийся сержант. Автомат картинно болтался на груди, взгляд мрачно-размазанный. Заметив „семерку“, сержант отправил щелчком окурок в кювет, отлепился от капота, махнул рукой: стоять, мол. Катя послушно остановила машину, опустила стекло, показала удостоверение.

— Доброй ночи, — сказала она.

— Здравь желаю, т’арищ капитан, — кивнул автоматчик без особого энтузиазма.

— Как обстановка?

— Как в сказке. Чем дальше, тем страшнее, — сержант вздохнул. В тягость было ему ночное бдение. Он бы с куда большим удовольствием покемарил сейчас в отделении. — Собралось цыганье, орут по-своему, руками машут, ни бельмеса не разобрать. — Он подумал пару секунд и добавил: — Дом вот горит. Скоро совсем сгорит. Подчистую.

— Понятно. Кроме опергруппы и пожарных, есть кто?

— Все начальство приехало. И ваше, и наше. Прямо горсовещание.

— Ясно. Как подьехать-то туда лучше?

— По главной поезжайте, — сержант махнул рукой, указывая нужное направление. — И держитесь слева, поближе к обочине. Только осторожнее. Там прямо за травой — дренажка. Завязнете — придется до утра сидеть, бульдозера ждать.

— Поняла, спасибо.

— И езжайте помедленнее, — напутствовал автоматчик.

— Что так?

— Да там народу, как в пивной.

Катя оценила предупреждение сержанта, когда ее „семерка“ вползла на главную улицу поселка. Повсюду были люди. Стояли у заборов, переговаривались, расхаживали прямо по дороге. Бегала чумазая малышня, словно и не ночь стояла на дворе, а середина дня. То и дело приходилось останавливаться и жать на клаксон. Катя чертыхалась сквозь зубы, ловила на себе настороженные взгляды местных. Здесь не верили пришлым, полагаясь только на своих.

Метрах в ста впереди допотопными зверями стояли две пожарки, неловко кренясь набок. От них ко двору тянулись серые змеи пожарных рукавов. Били в воздух водяные струи, ловя отсветы угасающего пламени. Дальше по дороге — штук пять милицейских „Жигулей“ и „УАЗов“, оперативный „РАФ“, две „Волги“ и пара „тру-повозок“. Милицейский кордон в лице четырех бравых молодцев перекрыл улицу. Катя припарковала „семерку“ метрах в пяти от пожарок, выбралась из салона, поставила машину на сигнализацию. Тут же вокруг „семерки“ начали кучковаться подростки, поглядывали с интересом, далеким от платонического. Один, самый шустрый, даже попытался рассмотреть „начинку“ Катиного „жигуля“, почти прижавшись к стеклу лицом и сложив ладони домиком.

Катя собралась было прикрикнуть на цыганят, но вместо нее это сделал вынырнувший из-за оцепления Антон Лемехов.

— А ну, брысь! — рявкнул оперативник. Пацанва сразу брызнула врассыпную. — Привет, Катя, — поздоровался очень серьезно Лемехов.

— Здравствуй, — Катя взглянула в сторону догоравшего дома. — Ну, рассказывай.

— Да вот, понимаешь, — оперативник кивнул в сторону маячащих за небольшой рощицей пятиэтажек. — Кто-то из жильцов позвонил в местное отделение. Сказали, что со стороны поселка доносится стрельба. Якобы даже из автоматического оружия.

— Так? И что?

Лемехов пожал плечами.

— Сама видишь. Наши прилетели, никакой стрельбы, понятное дело, уже не застали, зато на знатный пожар полюбовались.

Катя и Лемехов зашагали к горящему дому.

— Но стрельба-то была?

— Да сложно сказать. Местные, как один, заладили: „Ничего не видел, ничего не слышал, спал, как убитый“. Теоретически в доме мог храниться кой-какой боезапас. Цыгане, что вороны, до блестящих цацек охочие. До патронов в том числе. А там, как загорелось, вполне могло и рвануть.

Оперативник подвел Катю к рухнувшим воротам, указал на кирпичный остов дома. Точнее, на огромную гору еще тлеющих головешек, обнесенных закопченными стенами, на сгоревший забор и мерцающий углями обвалившийся сарай, на чадящую машину, распахнувшую капот в немом крике. По двору расхаживали пожарные. Расчет заливал угли из шлангов. По двору плыли клубы пара и текла черная, пахнущая гарью река. Она выползала через ворота и стекала в дренажную канаву. Пахло мерзко — палеными тряпками, раскаленным кирпичом, горелой резиной.

— Полыхало знатно, — продолжал Лемехов, — а дом крыт черепицей. Черепица знаешь, как лопается? Спросонья вполне можно за стрельбу принять.

— Знаю, знаю, — кивнула Катя. — Что-нибудь нашли? Стреляные гильзы, следы пуль?

— Дом, как ты понимаешь, еще не осматривали, — ответил Лемехов, — а на дороге ничего. Все чисто.

— А зачем ты дежурному приказал меня вызвать? — Катя посмотрела на оперативника. — Если стрельбы не было? Чтобы не переспала ненароком?

— Да ладно тебе, Катя, — усмехнулся Лемехов. — Я просто подумал: а вдруг, правда, стреляют? Это уже не просто происшествие. Это — конкретное чепэ. „Большие погоны“ слетятся, ну и ты подоспеешь. Мол, начальник оперотдела ГУВД службу бдит, ночью не спит, рыщет, аки волк, преступников ловит и на месте происшествия оказывается раньше всех. Кстати, — Лемехов мотнул головой в сторону пожарища: — Четыре трупа. Три, судя по всему, человеческих, один собачий.

— Судя по чему „всему“?

Оперативник пожал плечами.

— Ну, может, они обезьян разводили. Человекоподобных. С целью извлечения сверхприбылей.

— Екатерина Михайловна, — позвали из-за спины.

Катя оглянулась и едва не раскрыла от удивления рот. Прямо перед ней стоял „джинсовый“. В том смысле, что Аркадий Васильевич Вдовин, собственной персоной. Правда, джинсовую курточку он сменил на пиджак, но от этого не стал выглядеть менее тощим и нескладным.

— Мне дежурный позвонил, — сообщил Вдовин и мотнул головой. Шея у него была тонкая, такая торкая, что Кате показалось, голова у Вдовина сейчас оторвется и улетит в дренажную канаву. Ищи потом. Однако, несмотря на опасения, голова осталась на месте. — Насчет стрельбы.

— А с чего это он вам стал звонить? — спросила Катя.

— Да я, понимаете, сам попросил вызвать, если что, — ответил Вдовин. — Подумал, первый день на новом месте, присмотрюсь, в курс дела войду. Опять же, из оперов кто-нибудь подъедет, может быть, познакомимся. В рабочей обстановке.

Он играл простачка. Да так играл, что Лемехов подозрительно зыркнул сначала на него, затем на Катю и многозначительно кашлянул.

— Катя, может, ты мне объяснишь, что происходит? А то я как-то не очень въезжаю.

— Конечно, — Катя указала на Вдовина. — Знакомься, Антон. Это наш новый коллега. Вдовин Аркадий Васильевич. Он к нам из Лобни перевелся.

Лемехов протянул руку.

— Извини, старик, звания не расслышал.

Сказано это было очень доброжелательно. Но Катя-то знала, что за подобной доброжелательностью Лемехова, как правило, следует драка.

— Капитан, — ответил Вдовин, завершая фразу рукопожатием.

— Во как, — весело „удивился“ Лемехов. — Ну, стало быть, будет теперь у нас два капитана в отделе. Прям как у Вениамина Каверина. А что, старик, в Лобне нынче капитаны не в чести, что ли?

— С чего ты взял?

Вдовин покосился на Катю, словно бы спрашивая совета, как вести себя с этим странным парнем.

Катя же смотрела в сторону, не собираясь встревать. Знала — будет хуже. Пусть уж сразу отношения выяснят. Заодно и поглядим на чужака.

— Да так, знаешь. Вот мы бы своего капитана не отпустили, — продолжал нарываться Лемехов. — А тебя переводом. Накосячил или с начальством погрызся?

— По собственному, — не стал вдаваться в детали Вдовин.

— Ага, — ухмыльнулся Лемехов. — Переводом, да? Ты, старик, сказки для Гукина прибереги. Это он у нас такую туфту принимает заместо лекарства, без гарнира, а нам втирать не надо, ладно? И так узнаем, если понадобится. Шарик-то махонький.

Вдовин помрачнел и собрался было уже сказать что-то резкое, а там, глядишь, и до „дела“ дошло бы, но положение спас внезапно появившийся помянутый Лемеховым Гукин. Оторвался от освещенного последними всполохами пожара, маячками и фарами черного клубка, выбрался из него, как из асфальтового болота.

— A-а, Светлая, — окликнул еще издали и, словно удав, двинулся ближе. Несмотря на поздний час, выглядел Никита Степанович свежим» наглаженным. Только вот китель, как обычно, сидел на нем плохо. — Ты, как я погляжу, сова у нас? По ночам не спится?

— Да уж, товарищ подполковник, — вздохнула Катя. — Так не спится, что впору спички в глаза вставлять.

— А чего примчалась тогда? Тут и без тебя народу, как на базаре.

— Подумала, вот заглянет Никита Степанович на огонек, не так обидно ему будет. — Катя улыбнулась. — Он не спит, и начальник оперотдела тут как тут. Службу бдит, правонарушителей высматривает.

Гукин усмехнулся.

— Ой ли, Светлая? Это с чего же тебя рассовестило?

— Да как же мне не рассовеститься, — в тон Гукину откликнулась Катя, — когда вы мне не далее как сегодня с утра разнос учинили. Мол, показатели падают, уровень преступности растет, как сумасшедший.

Гукин подошел, снял фуражку, провел ладонью по обширной лысине, тщательно прикрытой «боковым резервом» — волосами с висков. «Резерв» стал дыбом.

— Думаешь, если ты ночами, вместо чтоб спать, по улицам начнешь шарахаться, словно покойник, в городе преступность снизится? — спросил подполковник.

— Не снизится, конечно, Никита Степанович, но вам будет спаться спокойнее, — ответила Катя.

— Ты не дерзи, Светлая. Не дерзи. — Гукин вновь водрузил фуражку на голову, посмотрел на пожар. — Эк славно горит. А я ведь еще в том году докладывал: сносить надо гадюшник этот. Подогнать пяток бульдозеров и подчистую сровнять. А цыган по городу расселить. Это ж не поселок, а энциклопедия правонарушений.

— Их расселить — всему местному наркобизнесу подарок сделать, — заметил философски Лемехов, разом забыв про стоящего в стороне новичка. — Здесь они хоть все вместе, гуртом. ОБНОНу рейды проводить удобно. А раскидай по городу — с ног собьешься, пока всех объедешь. Штат-то расширять никто не позволит, а машины на ладан дышат.

— И бензина не хватает, — подхватила Катя.

— Хотя нет, проще будет, — сам себе сказал вдруг Лемехов, словно бы удивившись, как такая простая мысль не пришла ему в голову раньше. — К одному нагрянул — и по домам, баюшки. К остальным можно не соваться. Все одно ничего уже не найдем. Зато показатели сразу станут — всему району на зависть.

— Это что еще за разговоры? — нахмурился Гукин. — Ты, Лемехов, за языком-то следи. У вас что, кто-то показатели выбивает? Мне работа нужна, а не показатели. А что отчитал, так тут пенять, кроме себя, не на кого.

— Так что же нам теперь, самим улицы патрулировать? — тоже окрысился Лемехов. — На это патрульная служба имеется, а для профилактики правонарушений — участковые. А у нас, между прочим, оперативный отдел. — Катя дернула Лемехова за рукав куртки… — Да ладно, — отмахнулся тот. — Что, неправду говорю, что ли? Привыкли, чуть чего, сразу на оперативный отдел валить. Пусть передадут нам вакансии ППС и участковых, тогда и спрашивают.

— Лейтенант, — Гукин недобро прищурился и резко перешел на «вы». Спор зашел слишком далеко. — Во-первых, я с вас за другие службы не спрашиваю. У ППС и участковых свои обязанности, у вас — свои. И будьте добры отвечать, если не справляетесь. Во-вторых, если Екатерина Михайловна, как барышня и как начальник отдела, может позволить себе некоторые вольности в общении с вышестоящим начальством, то это вовсе не означает, что подобное позволительно вам. Ну и, наконец, в-третьих, если вас что-то не устраивает, можете подавать «по собственному желанию». И так у меня от ваших подвигов голова раскалывается. Весь прошлый год только и слышно: «Лемехов да Панкратов, Панкратов да Лемехов». Так что рапорт подмахну без слов, в тот же день. Даже без обязательной отработки. Все, разговор закончен.

Гукин направился к разговаривающим между собой экспертам и следователю прокуратуры. Выглядел он гордо, сурово и неприступно.

— А я, между прочим, не просто лейтенант, а старший, — буркнул Лемехов вслед.

— Ну вот, — печально сказала Катя. — А так хорошо начал. Я, было, понадеялась под разговор бензинчику для оперативных нужд выклянчить. Теперь пиши пропало. Антон, ну кто тебя все время за язык тянет?

— Не, ну а чего он? — снова возмутился оперативник. — Что я, неправду сказал? Чуть что, сразу: оперативный то, оперативный се. Обидно же, етыть.

— Да правду ты сказал, правду, — поморщилась Катя. — Только иногда начальству надо давать понять, что оно, начальство, право. Для пользы дела.

— Ну да. А принцип?

— Антон, — Катя посмотрела на оперативника, — машины ездят не на принципе, а на бензине. А у нас лимит выбран аж до конца квартала. Где теперь бензин возьмем?

— У мэра попросим. — Лемехов обернулся, заметил Вдовина, с интересом наблюдавшего за развитием конфликта, мотнул головой: — Вон, новенького пошлем. Он у нас капитан, ему не откажут. Что скажешь, старик? Пойдешь в мэрию для нужд родного отдела бензин клянчить? — Тот пожал плечами. — Я так и знал. — Лемехов состроил выразительную физиономию, затем указал на стоящую поодаль собственную «восьмерку». — На крайняк, если уж совсем прижмет, я свою тачку дам. Нам только на пользу. Местный криминалитет ее «в лицо» еще не знает.

Катя вздохнула, покачала головой:

— Тяжело с тобой, Лемехов. И чего тебя в опера понесло? Шел бы в налоговую или в ОБЭП. Там бы тебе цены не было.

— А тут что, есть? — полюбопытствовал, делая наивные глаза, Лемехов.

— И тут нет, — скупо улыбнулась Катя. — Но там было бы еще «нетее».

— Так меня, Катя, и так устраивает.

Тем временем из-за забора показался Гриша Панкратов, заметив «своих», расплылся, подошел, протягивая руку.

— Тоха, здорово. Здравствуй, Катя.

— Здравствуй, Гриша, — кивнула Катя и пожала протянутую руку, указала на Вдовина. — Знакомься. Наш новый сотрудник. Вдовин Аркадий Васильевич. Капитан. Из Лобни.

— Из Лобни? Деда-а. — Панкратов окинул Вдовина быстрым оценивающим взглядом, кивнул. — Привет, — и тут же отвернулся, потеряв к новичку всякий интерес. — Каким ветром?

— Все тем же, — объяснил Лемехов.

— Начальство видели?

— А как же. Оно уже успело оценить наше служебное рвение, — резюмировал, поигрывая желваками, Лемехов. — Я, между прочим, из-за этого шухера-мухера такую девчонку бросил — загляденье.

— Ну да? — тут же сделал стойку Панкратов. — А у нее подружка есть?

— Куча, — заверил Лемехов.

— А-атлично, — протянул весело Панкратов.

— Ребята, — напомнила Катя, — Вы не на гулянке. Может, потом о девочках поговорите?

— Дела приходят и уходят, — вздохнул Гриша Панкратов, — а кушать хочется всегда. Это, Катя, чисто мужское. На работе о бабах, у баб — о работе.

Вообще-то, будь Катя помоложе, на «баб» обиделась бы. Теперь нет. Ребята считали ее «своим парнем», к обычным «бабам» отношения не имеющим.

— Ты лучше расскажи, что тут стряслось.

— Ну, что стряслось, что стряслось. — Панкратов вздернул плечи, развел руки. — Стреляли.

— Стреляли или «слышали звуки, похожие на выстрелы»?

— Да что ты, Катя, какие «звуки». — Панкратов обернулся, указывая в нужном направлении, снова заметил Вдовина, понизил голос, заговорил быстро, будто выбалтывал государственную тайну: — С той стороны двора фонарный столб стоит. Так у него вся опора в пулевых отметинах. Эксперт сказал, предположительно огонь велся отсюда, с дороги. Уцелел бы забор, можно было бы проверить, но… — Панкратов снова развел руками.

— Отпечатков протекторов, понятно, не сохранилось? — поинтересовался Лемехов.

— Ага. Еще спроси: стрелки нас не дождались ли, часом? Со «стволами» в одной руке и чистосердечным в другой.

— Хорош острить, Гриня. Я же тебя серьезно спрашиваю.

— Если серьезно, то об чем речь, Тоха? Какие протекторы? Машин понаехало до е… чертовой мамы. Пожарники, «Скорые», наши тоже помогли. Иди теперь разберись. Все успели с грязью смешать.

Катя окинула взглядом улочку. Прав был Панкратов. И ведь поделать ничего нельзя. Пожарным и «Скорым» — им ведь до протекторов дела нет. Им тушить надо да пострадавших откачивать. Не станут они ждать, пока эксперты заявятся, слепки сделают.

— Да тут и до машин, в общем, местные постарались, — закончил Панкратов. — Таким стадом промчались, хоть караул кричи.

— А свидетели что говорят? — спросила Катя.

— Какие свидетели, Катя? Кто их видел? — хохотнул Панкратов. — Ты как будто цыган не знаешь. Сперва орут, что не понимают по-русски, а когда находишь им переводчика, начинают орать, что их тут не стояло ва-аще.

— Понятно. Что с гильзами?

— Пусто. Ни одной не нашли.

Катя озадаченно хмыкнула. Лемехов поскреб затылок.

— Что, совсем ни одной? — спросил он.

— Тох, я тебе врал когда-нибудь? — картинно обиделся Панкратов.

— Постоянно.

— Бывает такое, — легко согласился Панкратов. — Только на этот раз я чист, как младенец. Ни одной гильзочки, даже самой завалящей. Все подобрали, гады.

— Предусмотрительные ребята, — Лемехов окинул взглядом разгромленный двор. — Много дыр, говоришь?

— С десяток я насчитал, однако, — подтвердил Панкратов. — Теоретически, конечно, могли и тутошние развлекаться, но что-то слабо верится.

В двух шагах, у самой дренажной канавы, засуетились отделенческие, поэтому Катя тоже понизила голос:

— Гриш, хоть одну пулю найди мне, ладно?

— Без проблем, — согласно кивнул Панкратов. — Криминалист с трассологом как раз по пепелищу ползают. Схожу, «помогу». Не пойму только, на фига оно тебе?

— Ты пулю найди, а вопросы потом будешь задавать.

— Лады. Как скажете, гражданин начальник.

Гриша осторожно, бочком, спустился с обочины, зашагал в темноту по узкому, в полметра, проулку между двумя заборами.

В этот момент улицу осветили лучи фар подъезжающей машины. Катя и Лемехов оглянулись. По разбитой дороге ползли две иномарки — «Ленд Крузер» и «Патрол».

Лемехов сразу напрягся:

— О, а вот и наша клиентура пожаловала. Примчались, родные. Очень вовремя.

Иномарки остановились метрах в двадцати пяти. Правда, из салонов никто не вышел. Приехавшие предпочли остаться в машинах.

— Зуб даю, Ляпины орлы, — констатировал Лемехов. — Небось и сам пожаловал. Понятное дело, такой шухер на его территории. Непорядок.

Начальство тоже оборачивалось, переговаривалось между собой недовольно. От оцепления отделились двое сержантов поздоровее, придерживая болтающиеся на боках автоматы, направились к джипам. Вид у стражей порядка был довольно суровый. Сержанты подошли к иномаркам, сказали что-то, судя по виду, довольно резкое. Джипы еще несколько секунд стояли посреди улицы, затем стали сдавать задним ходом. Медленно и осторожно.

— Далеко не поедут, — заметил Лемехов. — Где-нибудь неподалеку приткнутся, будут ждать, пока все утихнет.

Джипы прокатились до самого конца дороги, там с трудом развернулись и дали по газам, тут же пропав из виду.

— Инцидент исчерпан, — подвел черту оперативник.

— Чужие стреляли, — сказала Катя.

— Что? — повернулся к ней Лемехов.

— Я говорю, чужие стрельбу устроили. Ляпа в этом уверен, иначе не прислал бы бойцов среди ночи, — категорично сказала Катя. — Будь это местная разборка — подождали бы до утра. Кто-то вторгся на Ляпины угодья.

— Думаешь, война? — продолжил логическую цепочку оперативник. — Тогда жди со дня на день большого шума и большой крови.

— Скорее всего, — согласилась Катя.

Она не знала, укладывается ли сегодняшнее происшествие в схему событий, изложенную фээсбэшником. Скорее все-таки да, чем нет. Цыганский поселок — местный наркоманский рай. Так что у происшествия может быть три причины: самая маловероятная, бытовая; затем наказание от своей «крыши» за какой-то проступок, но тогда зачем было присылать бойцов; и, наконец, наезд чужих. То, о чем говорил Америдзе. В любом случае, стрельба — признак тревожный и, как правило, без последствий не остающийся.

Придвинулся поближе Вдовин. Ему, понятное дело, хотелось включиться в разговор, но Кате было не до него. У фээсбэшника здесь свои дела, у них — свои. Он тут «почекистит» и уедет в Москву дослуживать, а дело это, со стрельбой-пальбой, по всем сводкам на них повиснет. Отчеты, доклады, рапорты… Словом, не до расшаркиваний. Работа пошла.

— Знаешь, чьи «быки» всю эту катавасию устроили? — Лемехов наклонился почти к самому Катиному уху.

— Чьи?

— А ты рассуди реально. У Ляпы бригада не самая крупная, но и не маленькая, так? Люди, устроившие заваруху со стрельбой в Цыганском поселке, должны понимать: это беспредел. За беспредел с них спросят, правильно?

— Теоретически, — кивнула Катя.

— На поддержку беспредельщикам рассчитывать не приходится. Значит, воевать придется в одиночестве, со всеми группировками разом. Это должна быть очень большая и очень сильная структура. Настолько большая и сильная, что их «папа» уверен: даже собравшись скопом, прочим бригадам будет очень трудно с ними справиться. Если вообще кто-нибудь осмелится воевать. Так? — Катя пожала плечами. — Нет, ты скажи, я прав?

— Возможно.

— Не возможно, а прав, — категорично заявил Лемехов. — Иначе не стали бы они так демонстративно выступать. На глазах у всего поселка устроили пальбу, как в кино каком-нибудь дурацком, американском. Дом сожгли, да еще три трупа по ходу дела образовалось. Тут одно из двух: либо эти люди пытаются прибрать торговлю наркотой под себя, либо просто выживают бригаду Ляпы. Теперь смотри дальше. В городе есть две структуры, реально способные противостоять остальным группировкам.

— Крохи и Манилы, — закончила Катя.

— Точно, — согласился Лемехов.

— Но за последний год они ни с кем не конфликтовали.

— Раньше нет, а теперь, может, конфликтуют, — возразил Лемехов. — Аппетит приходит во время еды. Ты посмотри, как их бригады за два года расширились. И Божины куски подмяли, и Смольного, и Абрека. Думаешь, Ляпа особенный? Да эти бобры его сомнут и не задумаются. Ляпа для них — не авторитет.

— Смольный и Абрек первыми объявили войну Крохе. Это всем известно. Так что с этой точки зрения твоя версия несостоятельна. — Катя повернулась и зашагала по дороге к ближайшему повороту.

— Кать, погоди!

Лемехов метнулся следом.

Вдовин явно не знал, что ему делать. Его только что «бортанули», это он понял, и потому сунул руки в карманы и остался на месте, глядя вслед Кате и Лемехову.

— Ты куда? — Лемехов быстро догнал Катю, зашагал рядом.

— Хочу поговорить с Розой. Она здесь — «мамка». И о причинах инцидента должна знать не хуже Ляпы. Это первое. Второе: наверняка стрелявших видели многие, но никто не раскроет рта, пока Роза не даст на это разрешения.

— Пустая трата времени, — оценил Лемехов, пожимая плечами. — Нет, давай поговорим, конечно, если времени не жалко.

— Не жалко.

— В тебе, я смотрю, родственные чувства проснулись, — усмехнулся Лемехов.

— Не поняла? — Катя резко повернулась.

— Ну, я к тому, что Кроха… То есть я хотел сказать…

— В общем так, Лемехов, — жестко, ледяным тоном заявила Катя. — Еще раз я от тебя что-нибудь подобное услышу, мы с тобой очень крепко поссоримся. Ты все понял?

Лемехов разом напрягся, лицо стало жестким.

— А что, скажешь, не так? Кроха тебе — без пяти минут тесть.

— Во-первых, не тесть, а свекор, — поправила Катя. — Во-вторых, плевать я хотела, свекор он мне или еще какая-нибудь седьмая вода на киселе. Если стрельба — его рук дело, будет отвечать. Ты можешь думать так, как тебе хочется, но будь добр, впредь держи свои соображения при себе, иначе схлопочешь.

— Да ладно, — криво усмехнулся оперативник.

— Не ладно, а схлопочешь, — отрубила Катя.

Сказала и зашагала дальше. Лемехов в сердцах плюнул и поспешил следом.

Дом Розы Оглы — трехэтажный кирпичный особняк, крытый железом, — сверкал, словно новогодняя елка. Светились все окна, причудливая лампа над крыльцом и декоративные фонарики во дворе. У калитки дежурили двое парней в застегнутых наглухо турецких кожаных куртках.

— Что нужно? — с кошмарным акцентом спросил первый.

— Милиция. — Катя с ходу протиснулась мимо парней, толкнула калитку.

— Э-э, погоди…

Один из охранников протянул было руку, чтобы схватить гостью за плечо, но Лемехов быстро вцепился ему в запястье.

— Ну, чего ты бузишь-то, братан? — В голосе оперативника читалась ласковая угроза. — Сказано ведь, милиция, поговорить нужно с хозяйкой. А ты бузишь. Нехорошо.

Охранник попытался вырвать руку. Лемехов сжал пальцы, и парень побелел от напряжения. Касательно «грубой физической силы» оперативник был на высоте.

Второй охранник ухватил было Лемехова за лацканы, но в этот момент от крыльца донеслась фраза, сказанная на незнакомом языке. Голос принадлежал женщине и был глубоким, гортанным, красивым. Охранник сразу опустил руку.

— Ну вот, — ласково улыбнулся Лемехов. — Так бы сразу.

Он протиснулся между стражами и направился к дому. Роза Оглы, женщина в летах, но сохранившая вполне приличную фигуру, черная — то ли года щадили, то ли красилась, — внимательно поглядела на гостей сквозь дым, поднимавшийся от зажатой в зубах папиросы.

— Нам надо с вами поговорить, — сказала ей Катя.

Роза стояла на самой последней ступеньке и потому взирала на гостей, как и положено «маме», сверху вниз, чуть надменно, гордо подняв голову. Вкупе с простоватой одеждой, накинутым на плечи ярким платком и папиросой смотрелась она весьма странно.

— Документ есть? — спросила она сухо и ровно. Катя показала удостоверение. — Заходи, — кивнула Роза и первой вошла в дом.

Катя и Лемехов последовали за ней.

Внутри особняк больше напоминал восточный дворец, чем европейский дом. Повсюду, куда ни брось взгляд, красовались ковры. На полу, на стенах, даже у кресел — небольшие отдельные коврики. Мебель только из натурального дерева, но подобранная странно, бессистемно, словно бы хозяева, не глядя, листали мебельный каталог и тыкали пальцем в первые попавшиеся страницы. Дом начинен техникой, показушно-дорогой, но выбранной явно без понимания, лишь по цифрам на ценнике. Все здесь отдавало провинциальностью, граничащей с кичем.

Роза прошла на середину комнаты, остановилась у могучего стола, погасила в пепельнице «беломорину» и тут же взяла новую. Постучала мундштуком по холеному ногтю большого пальца, прикурила от роскошной зажигалки и только после этого заговорила.

— Зачем пришли? — спросила она быстро, взглянув на Катю и ее спутника черно-синими, как маслины, глазами.

— Мы хотели побеседовать с вами о сегодняшнем происшествии, — начала было Катя, но Роза перебила ее взмахом руки.

— Зря пришла, красавица. Ничего не знаю. Спали все. Мы рабочие люди. Спим по ночам.

— Ну да, — весело хмыкнул Лемехов. — Такие рабочие — хоть «слава, слава» кричи. Все руки, поди, в трудовых мозолях? С раннего утра до позднего вечера спину гнем, пот проливаем. То травку взвешиваем, то выручку пересчитываем? А, Роза?

— Зачем так говоришь? — прищурилась женщина. — Ты меня за руку ловил, товар отбирал, деньги считал?

— Роза, Роза, — поморщился оперативник. — Ты же не сявка какая-нибудь, да и мы не чижики. Не к лицу серьезным людям понтами дешевыми друг друга валить. Знаешь ведь: когда мы тебя за руку поймаем, совсем другие разговоры пойдут. И не с нами тут, а с дознавателем в ГУВД. А мы так, исключительно по доброте душевной да по старой дружбе заглянули на разговор интересный.

— У тебя, красавец, интерес особый, моему не чета, — без тени улыбки заметила Роза. — Стало быть, и разговаривать нам с тобой не о чем.

— А вот и обознатушки вышли, Роза, — засмеялся Лемехов. — Сегодня у нас интерес очень даже совпадает. Хочется нам, понимаешь, знать, кто это в нашем славном городе такой борзый выискался, что на твоих людей не побоялся наехать? Не Кроха ли, часом? Или Манила? Или, может, оба разом это дельце спроворили? Такое нас, знаешь, великое любопытство гложет, что прям аж спать не можем. Видишь, среди ночи к тебе прилетели.

— Не понимаю, красавец, о чем говоришь, — Роза демонстративно отвернулась от Лемехова.

— Прям-таки и не понимаешь? — продолжал наседать Лемехов и с деланым недоумением развел руками. — Катя, вот Роза… как бишь ее…

— Михайловна, — подсказала Катя.

— Во, точно. Роза Миха’лна утверждает, что обмануло нас с тобой профессиональное чутье. Не на тот огонек прилетели.

Катя прошла по комнате, рассматривая ковры, кивнула, указывая на один в красно-черных тонах.

— Красивый ковер, — сказала она и, заложив руки за спину, взглянула цыганке в глаза. — Роза Михайловна, мне не нравится то, чем вы занимаетесь. Но это не моя проблема. Наркотиками занимается ОБНОН. А вот сегодняшняя стрельба непосредственно касается нашего отдела. Вы неглупая женщина, — Роза усмехнулась, — и должны понимать: люди, приезжавшие в поселок сегодня вечером, приедут еще раз. И так будет продолжаться до тех пор, пока вы не дадите им то, что они хотят. А когда вы согласитесь, на вас наедет Ляпа. Это ведь его территория, верно? — Катя выдержала паузу, давая возможность цыганке переварить ее слова. — Но у вас еще есть выход — сдать этих людей нам. — Цыганка затянулась последний раз, воткнула окурок в пепельницу, поплотнее запахнула платок. — По всем понятиям, эти люди — беспредельщики. Сказав нам, кто они, вы ничем не рискуете. Более того, избавите себя и жителей поселка от ненужных проблем и тем самым укрепите свой авторитет.

Не считая единственной усмешки, Роза осталась совершенно бесстрастна. Примерно полминуты она молчала, явно обдумывая Катины слова, затем покачала головой.

— Не понимаю, о каких людях говоришь, красавица. Будулай — неосторожный был. Вздорный. Может, и поссорился с кем. Не скажу, не знаю, красавица. Ты у него самого лучше спроси.

— Да я бы и спросила, только не у кого, — ответила Катя. — Помер Будулай. Сгорел.

— Значит, так ему на роду написано было, — философски заметила Роза. — А меня не пытай, красавица. Спала я. Пожар разбудил.

— А двое мордоворотов у тебя во дворе дежурят на случай, если пожар в гости заглянет, да, Роза? — поинтересовался Лемехов.

— Времена неспокойные. Городские цыган не любят. — Роза улыбнулась, словно уличила гостей в нелюбви к цыганам и теперь мудро прощала им этот грех. — Хулиганы приезжают, в сады залазят. — Она махнула рукой. — Милиция далеко. Долго ждать.

— В общем, помогать нам ты не желаешь, Роза, — констатировал Лемехов. — Придется друзьям из ОБНОНа пожаловаться. — Цыганка внимательно взглянула на оперативника. — Пусть заедут, полюбопытствуют, чего это вы такие молчаливые вдруг сделались? Может быть, и выяснится что-нибудь интересненькое. По нашей линии.

— Роза Михайловна, следующим объектом устрашения могут выбрать вас, — сказала Катя. — Ваше слово в поселке весит слишком много. — Роза безразлично пожала плечом. — Если вдруг кто-нибудь что-нибудь вспомнит, позвоните, пожалуйста, нам в управление.

Катя и Лемехов вышли на улицу, пересекли двор, миновали «пост» из плечистых ребят и зашагали по узкой темной улочке к пожарищу.

— Обломчик, — констатировал оперативник. — Я же говорил: только зря время потратим. Кроху с Манилой в городе каждая собака знает. Никто связываться не захочет, побоятся. По понятиям, не по понятиям. Ей не все равно? До разборов она все равно не доживет.

Катя молчала. Они вновь вышли на главную улицу и еще издалека увидели Гришу Панкратова. Тот стоял у самого забора сгоревшей дачи, смотрел, как пожарные сворачивают рукава. В двух метрах от него одиноко «загорал» Вдовин.

— Гриша, — позвала Катя.

Обернулись оба — и Панкратов, и Вдовин. На губах первого появилась улыбка.

— Во! А я-то думаю: куда делись? Машины тут, а самих нету.

— Мы к Розе ходили, — ответил Лемехов.

— И чего выходили? — насторожился Панкратов.

— Да ни фига, — мрачно заметил Лемехов. — Молчит, как рыба об лед, а по глазам видно — знает.

— Так ей небось первой доложили, и что это были за люди, и зачем приезжали, — согласился Панкратов. — Потому цыганье наших и держало на задворках, что Роза указания своим раздавала.

— Напугали нашу «мамку», хоть и фасонится она. Всех напугали, — Лемехов мазнул взглядом по крышам притихшего поселка.

— Это верно, — подтвердил Панкратов. — Мы с участковым первым делом по соседям прошли. Как сговорились все: «Спали, ничего не видели. Проснулись, когда пожар начался».

— Роза настропалила, точно, — кивнул Лемехов. — Ее слова. Тютелька в тютельку.

— Пули нашел? — вмешалась в разговор Катя.

— А как же, — расплылся Панкратов. — Аж целых две. Остальные эксперт подобрал. А эти в траве лежали. О бетонную опору расплющило. Вот.

Он протянул руку, разжал кулак. На ладони его, завернутые в пластиковую обертку от сигаретной пачки, покоились два исковерканных кусочка металла. Панкратов поманил Вдовина.

— Как бишь тебя… а-а, Аркадий. Аркаш, можно тебя на минуточку? — Тот приблизился без особой спешки, хорошо выдерживая напускное безразличие. — У нас тут с Антоном спор вышел. Он говорит, что пули от «ТТ», а я — что «ствол» «левый». Самодел. Рассудишь?

Вдовин наклонился, чтобы получше разглядеть пули в тревожных отсветах маячков, покрутил в пальцах сначала одну, затем другую, положил на ладонь, выпрямился.

— Та, что справа, девятимиллиметровая, «макаровская», — спокойно констатировал он. — Левая, пять сорок пять, от «Калашникова».

— Самодел исключаешь?

— Теоретически акаэмовским патроном могли стрелять и из кустарного оружия, но тогда не имело смысла уносить «ствол». Проще купить новый. Однако стрелявшие предпочли собрать гильзы. Теперь насчет «Макарова». Этого добра сейчас — как грязи. Самодел обходится на порядок дороже. Так что, скорее всего, оба «ствола» — «родные». Но я бы в первую очередь пустил в разработку «Макарова». Шансы найти «хвосты» существенно выше.

Лемехов пожал плечами, бросил пренебрежительно:

— Первый класс, первая четверть.

Вдовин посмотрел на него.

— Зачем тогда спрашивали?

— Нормально, — Панкратов пожал Вдовину руку. — Дельно мыслишь, Лобня. Кстати, трассолог нашел еще и пули двенадцатого калибра. Похоже, от охотничьего ружья.

— Так, — мрачно пробормотал Лемехов. — Начальство заинтересовалось нашими сепаратными переговорами.

Ему явно не нравилось, что новенький так легко получил право голоса в их компании.

Катя оглянулась. Гукин, стоя в группе экспертов, наблюдал за ними, повернув голову. Катя улыбнулась. Начальник ГУВД многообещающе покачал головой и предостерегающе потряс пальцем. Катя недоуменно развела руками, всем своим видом давая понять, что ничего предосудительного ни она сама, ни ее люди не совершают.

— Пора сваливать, — сказал Лемехов.

— Тоха, оставишь тачку? — попросил Гриша Панкратов. — Днем верну. А то нам тут, похоже, до утра придется кувыркаться. Да потом еще в «рафике» трястись, а у него заместо рессор воспоминания одни. Меня укачивает, как в море. Я ж пожрать-то толком не успел, на вызов умчался. Боюсь, Грине на костюм и стошню. Ну, будь другом, а?

Лемехов подумал, достал из кармана ключи от «восьмерки», протянул приятелю.

— Так и быть. Только смотри, покалечишь — на бабки поставлю. Чего ты улыбаешься? Точно, поставлю.

— Да ничего с твоей машиной не сделается, — засмеялся довольно Гриша Панкратов. — Я ее около управления оставлю, а ключи дежурному передам, лады?

— Договорились. — Лемехов посмотрел на Катю: — Катя, подкинешь до города?

Честно говоря, Катя не очень хотела подвозить Лемехова. Не потому, что испытывала к нему неприязнь, а просто знала, что разговор в результате сведется к Крохе и его бригаде.

Кроха, Мало-старший, отец Димы, со дня на день должен был стать ее свекром, и, в сущности, фраза оперативника насчет родства логически была совершенно оправданна. Другое дело, что Лемехов и Катя работали бок о бок не первый год. Антон хорошо знал Катин характер. А то, что они с Димой решили пожениться, никакого отношения к Крохе и его делам не имело. Дима — одно. Кроха — совсем другое.

— Не бросать же тебя здесь, — в конце концов ответила Катя и, протянув руку, обратилась к Панкратову: — Пули давай. Я утром в лабораторию занесу. Они пробьют по картотеке.

Панкратов отдал сплющенные пули.

— Не хотелось бы тебя разочаровывать, Катя, да только вряд ли что-нибудь получится. Эвон как их изуродовало. Там, поди, ствольных следов-то и не осталось.

— Сплюнь, — посоветовала Катя, и Панкратов послушно трижды сплюнул через плечо. — Вас подвезти? — спросила она Вдовина.

— Спасибо, — серьезно ответил тот.

— «Спасибо, да» или «спасибо, нет»?

— Спасибо, да. Если, конечно, вас это не слишком затруднит.

— Я ведь сама предложила.

— Буду признателен.

— Какой, однако, высокий штиль в Лобне практикуется, — пробормотал Лемехов. — Кадетский корпус.

Вдовин не отреагировал. Похоже, он уже все понял относительно характера Лемехова.

— Антон, поехали, — Катя направилась к своей «семерке».

Откровенно говоря, она испытала облегчение от того, что фээсбэшник решил поехать с ними. При нем Лемехов о делах разговаривать не станет. Вдовин — посторонний. Пока, во всяком случае.

— Зря только время потеряем с этими пулями, — проворчал Лемехов, пожимая руку Панкратову. На Вдовина он даже не взглянул. — И так понятно, кто эту пальбу устроил.

— Думаешь, Крохиных пацанов побрякушки? — спросил Панкратов тихо и очень серьезно.

— А то чьи же? — криво усмехнулся Лемехов. — Ты знаешь еще кого-нибудь, кто рискнул бы провернуть подобную акцию? — Панкратов пожал плечами. — То-то. Только ведь Катерина его не возьмет, ясно, как день, — продолжал он, глядя вслед уходящей Кате.

— Ну, Тох, это ты зря.

— Катюха эту версию задвинет, как пить дать. Крохин сынок ей без пяти минут муж, а родственные отношения — это тебе не хрен собачий.

Панкратов хмыкнул:

— И что ты предлагаешь?

— Можно самим Кроху в оборот взять.

— Можно попробовать, — без большого, впрочем, энтузиазма согласился Панкратов.

— И смотри, с новеньким особо не болтай.

— А что такое? — тут же насторожился Панкратов.

— Да, в общем, ничего особого, просто предупреждаю. На всякий пожарный.

— А я болтаю, что ли? Так, перекинулись парой слов.

— Вот и не болтай.

Катя запустила двигатель, высунулась из салона:

— Антон, ты едешь? Или уже передумал?

— Еду, Катя, — крикнул Лемехов.

— Слышь, Тоха, — понизив голос, заговорщицки спросил Панкратов. — С подружкой-то познакомишь? Обещал.

— Да без проблем, Гриша, — усмехнулся Лемехов и широко зашагал к Катиной «семерке».

* * *

Дима подъехал к коттеджному поселку в начале пятого, когда на улице еще не начало светать. На въезде в поселок, у шлагбаума, стоял квадратный охранник в камуфляже и с винтовкой в руках. Винтовка была гладкоствольной, «ижевской», но выполненной под «Калашникова». В темноте сразу и не отличишь.

Второй охранник маячил в будке, но при появлении Диминого «БМВ» выполз на улицу.

Дима оценил нововведение. Раньше мощный прожектор освещал сам шлагбаум, охранную будку и самих охранников. Теперь его наклонили так, чтобы пятно света захватывало достаточно большой участок дороги, оставляя шлагбаум и охрану в полумраке. Водитель, подъехавший ближе, чем на пятьдесят метров, сразу же слеп от яркого света. Въехав в полосу света, Дима поморщился, снял с козырька солнцезащитные очки, водрузил на нос. Когда его «БМВ» оказался метрах в десяти от шлагбаума, охранник вышел вперед и поднял руку, приказывая остановиться. Дима не собирался конфликтовать. Он нажал на тормоз и опустил стекло иномарки.

— Здравствуй, Миша, — кивнул он подходящему охраннику, полагая, что на этом встреча и закончится.

— Здравствуй, Дима, — ответил спокойно тот. — Ты один?

— Один, — подтвердил Дима.

— Не возражаешь, если посмотрю?

Второй охранник, его имени Дима не знал, переместился назад, встал на уровне задней двери «БМВ», стараясь выдерживать линию огня, но при этом находиться за световой завесой.

— Смотри, — Дима открыл заднюю дверцу и позволил Мише проверить салон. — Случилось что-нибудь?

— Да, в общем, ничего страшного, — уклончиво ответил тот.

— А почему машины проверяете?

— Отец приказал, — коротко ответил Миша.

— Он дома?

— Дома. Гости у него.

— Кто?

Охранник равнодушно дернул плечом. Все правильно, даже если знаешь, иногда лучше молчать. Другое дело, что временами молчание бывает красноречивее любых слов. Раз Миша не назвал конкретных имен, значит, у отца кто-то из «деловых партнеров». В смысле, реальные люди его круга. И если они приехали среди ночи, а отец согласился их принять или вызвал сам, значит, ситуация сложилась неординарная. Ситуация с наркотой приняла столь серьезный характер, что приходится предпринимать такие жесткие меры предосторожности? Наверняка большинству жителей поселка подобная «предусмотрительность» придется не по вкусу. Не избежать жалоб. Оно, конечно, проблема небольшая, но все-таки проблема.

Миша повернулся к напарнику, сказал:

— Чисто. — Затем кивнул Диме: — Проезжай, Дима.

Извиняться он не стал. И правильно. Этот парень выполнял свою работу. За что извиняться-то?

Полоска шлагбаума ушла вверх, в темноту. Дима нажал на газ. «БМВ» прокатился по поселку, остановился у стальной ограды отцовского дома. За оградой, в саду, маячил боец с такой же винтовкой, как и у охранника Миши. В доме, само собой, хранилось кое-что посерьезнее, но стоящий на виду пехотинец не мог позволить себе расхаживать по саду с «Калашниковым» или «узи». На поводке он держал внушительного бультерьера. Дима поморщился. Картинка выглядела довольно пошло, как в третьесортном американском боевике. Но, надо сказать, из машины выходить ему сразу расхотелось. У ворот Дима увидел Челнока — одного из ближайших соратников отца. Тот давал какие-то наставления еще одному охраннику. Видимо, положение у отца складывалось более чем серьезное. Он никогда не грешил чрезмерными страхами.

— А-а, Дима, — Челнок приглашающе махнул рукой. — Проезжай.

Дима притормозил:

— Привет. Кто у отца?

— Манила, Седой, Юань, Паша Луцик, Петеля… Папы…

— Сходняк?

Челнок пожал плечами.

— Базары чистые трут.

— А чего здесь?

— В городе стремно стало.

— Понятно, — Дима посмотрел в сторону полыхающего огнями коттеджа. — Ты подойдешь?

— Позже, — кивнул Челнок.

— Хорошо, — Дима нажал на газ.

«БМВ» прополз через двор, остановился на подъездной дорожке. Ворота подземного гаража оказались заблокированы чьей-то «Вольво». Подъездная дорожка была забита машинами. Как иномарками, так и отечественными. Видимо, отец созвал большую часть бригадиров. Здесь же стояли и машины «пап». Особняком, в стороне, притулились «Жигули» Седого. Для законника, смотрящего по городу, роскоши не существовало. Судья всегда и во всем соблюдал подчеркнутую скромность.

Дима поставил машину, зашел в дом. На первом этаже, в обширном холле, он увидел «дежурную группу» — восемь человек. Разговаривали вполголоса, смеялись:

— …Вежливо так говорю: «Пацаны, можно посмотреть, кто за вами?»…

— …А на него уже счетчик вдвое настучал…

— …Мы с Куцым подъехали, как забивались, смотрим, тачка ломовая прямо у входа стоит. Спрашиваю у цидиков местных: чья, мол, игрушка? Хозяйская, говорят. Прикинь? А он жалуется, денег нет. Пришлось тачку за долги взять…

У окна в кресле сидел Боксер. Подперев тяжелую челюсть огромным кулаком, вдумчиво смотрел по видаку мультфильмы. На звук открываемой двери повернулся, увидел Диму, расплылся.

— Димок, здравствуй, брат, — просипел, сползая с кресла.

— Здравствуй, Бокс, — Дима символически обнялся с Боксером. — Как дела?

— Дела-то нормально, жиган, — Боксер неопределенно мотнул головой, заперхал. — Да здоровьичко что-то подводит. Простыл, наверное. А ты к папе? Иди, он наверху. Только там люди у него.

— Спасибо, Боксер, я знаю. — Дима кивнул разглядывающим его охранникам, поднялся на второй этаж.

За столом сидела Светлана, чертила что-то пальцем на белой скатерти. Дима подумал, что давно уже ее не видел. Светлана состояла с отцом в законном браке уже больше трех лет. Дима сперва воспринимал мачеху настороженно, хотя и старался не показывать вида, но постепенно привык. Да и Света обжилась, одомашнилась, что ли. Сейчас увидела Диму, улыбнулась.

— Здравствуй, Дима.

— Здравствуй, Света. Что такая грустная?

— Устала что-то. Отец в кабинете.

— Спасибо, мне уже сказали. — Дима присел на стул, вздохнул, потер глаза. — Спать хочется. Целый день на ногах.

— Как твое кино? — спросила Света.

— Снимается кино. Куда оно денется? На этом поприще у нас конкурентов нет, кроме Спилберга.

— Скромное заявление.

— Пусть скромное, зато объективное, — в тон ей ответил Дима.

В комнате повисла неловкая пауза. Первой ее нарушила Светлана.

— Что у отца стряслось, ты не в курсе?

Она посмотрела на Диму, надеясь, что тот все объяснит.

Дима пожал плечами. Если отец не счел нужным предупреждать жену о неприятностях, значит, так нужно. И ему, Диме, не стоит вмешиваться в отцов расклад.

— Света, рад бы сказать, да только и сам ни малейшего понятия не имею. Ты же знаешь отца. Насчет работы из него лишнего слова клещами не вытянешь.

Это была святая правда, касающаяся всех, кроме очень узкого круга людей. Надежных, проверенных, преданных. Даже Диму Кроха старался не посвящать в свои дела без острой необходимости. Старший же брат Димы, Степан, вообще не касался отцовских дел. Светлана по большей части тоже.

Однако Света была женщиной умной, она слышала обрывки разговоров, видела людей, приходящих к отцу, и, исходя из этого, анализировала ситуацию. Дима полагал, что мачехе известно куда больше, чем она говорит. Все-таки бывшая сотрудница ФСБ.

— Ты прав, — согласилась Светлана. — Как, впрочем, почти всегда. Одно я знаю точно: назревает что-то очень серьезное.

— С чего ты взяла?

— Сам посуди: в этом доме часто бывают люди вроде Юаня?

Дима вынужден был согласиться. Отец встречался с мальками на нейтральных территориях. В ресторанах, на складах, на стоянках, на таможенной площадке. В крайнем случае собирались у Манилы, в мотеле «Царь-град». Встречи в доме были редчайшим исключением.

— Стало быть, у него серьезные неприятности, — Светлана поднялась со стула. — Пойду, скажу, что ты приехал.

— Не стоит, я лучше подожду.

— Как хочешь, — Светлана пожала плечами.

Ждать Диме пришлось без малого час. Он даже начал дремать, склонив голову на грудь. Около шести утра дверь кабинета открылась, и в гостиную вышли посетители. Юань, Петеля и Паша Луцик — «папы» малочисленных бригад, ведущих дела на окраинах. Следом за ними — несколько парней, очевидно, советников. «Папы» поздоровались с Димой. В городе были наслышаны о подвигах Крохиного сына и относились к Диме с уважением. Затем появился отец. Потянулся, отдуваясь, заметил Диму, кивнул:

— Давно приехал?

— Минут сорок, — ответил Дима.

— Чего сразу не зашел?

— Не хотел мешать.

— Ладно. Иди в кабинет, я сейчас. Лекарства приму и вернусь. Светик, принеси мне таблетки. Они в ванной, в шкафчике.

— Хорошо, дорогой, — Светлана поднялась со стула.

Мало-старший принялся стаскивать гигантских размеров пиджак. Это означало, что в кабинете остались только свои и можно обойтись без утомительных формальностей. Не то чтобы Мало-старший очень уж уважал костюмы, просто они создавали ощущение дистанции.

Дима прошел в кабинет. Здесь, у стола, в высоком кресле, сидел Седой. Сообразно погонял у, был он совершенно сед и походил на доброго дедушку. Аккуратная бородка, поношенный, но тщательно отутюженный костюм, белая сорочка. На носу внушительные очки в роговой оправе, благодаря которым дымчато-голубые глаза Седого казались совсем маленькими. Манила, как всегда изящный, словно английский денди, занимал второе кресло, напротив двери.

Дима поздоровался. Ответил на обычное «Как дела?», присел. Отец появился минут через пять. Он так и остался без пиджака. Более того. Мало-старший снял и галстук.

— Ну что, — начал он, расстегивая верхнюю пуговицу сорочки. — Все более-менее ясно. — Отец присел во главе стола, отдуваясь, налил стакан воды, выпил. В общих чертах, специально для Димы, он обрисовал ситуацию. — Ляпа рубится, что его бригада не имеет к произошедшему никакого отношения, — продолжал Кроха. — Я ему верю. Он недостаточно смел и, что куда важнее, недостаточно умен, чтобы вести настолько рискованную игру.

— Пожалуй, — согласился Манила.

— Вопрос не в том, как ситуация будет развиваться дальше. Речь идет о войне, это понятно. Вопрос в том, что мы намерены предпринять и одобрит ли наше решение смотрящий.

Седой кивнул. Дима не сомневался, что Седой поддержит отца и Манилу, если, конечно, те не предложат откровенного беспредела, за который потом спросят с самого смотрящего. Манила и отец вели раздельный бизнес, но в случае опасности поддерживали друг друга. Так было и во время войны со Смольным, и во время прошлогоднего инцидента с Козельцевым[2]. Вдвоем Манила и Кроха контролировали львиную долю городского бизнеса. Их отчисления на общак составляли внушительные суммы, и за это смотрящий мог позволить им некоторые вольности, пусть даже не вполне вписывающиеся в жесткую структуру понятий. Ведь понятия, как и любой другой закон, работают на того, кто их трактует. Недаром ходит в народе едкая и умная поговорка: «Бойся не закона, бойся судьи».

— Думаю, не ошибусь, предположив, что беспредельщики и дальше будут действовать напористо и жестко, — продолжал Мало-старший. — Понятий они не соблюдают, «стрелки» динамят, людей валят, как баранов. Вычислить их у Ляпы не получилось. Местные опера, возможно, владеют кое-какой информацией, но… — Мало-старший выразительно взглянул на Диму, — …у нас нет на них выхода. — Следом за Крохой на Диму посмотрел и Манила. — Итак. Вопрос в том, как нам выйти на этих людей и что с ними делать.

— Относительно «что делать», — медленно произнес Манила, скрещивая руки на груди, — тут, по-моему, решение может быть только одно — объявить и завалить, как собак. Они отказались от мирных переговоров, первыми пролили кровь и тем самым поставили себя вне закона. Я правильно мыслю, Игорь Иванович? — Игорь Иванович — Седой — утвердительно кивнул. — Нам известны по крайней мере две их точки на наших участках — железнодорожный вокзал и дискотека «Спутник». Нужно поставить там наблюдателей. — Рано или поздно они зацепят барыг. Через барыг мы выйдем на поставщиков, ну и так далее, до самой верхушки цепочки.

— Как только чужаки заподозрят «хвост», они устранят барыг и ваша цепочка оборвется. Барыги недорого стоят, навербовать новых недолго. Слишком ненадежно и слишком самонадеянно, — прокомментировал Дима. Седой нахмурился. Ему не понравился выпад в адрес «старших товарищей». — Подумайте лучше вот о чем: почему вам не удалось отыскать остальные точки, а эти две буквально сами приплыли в руки?

— Думаешь, гниляк? — с сомнением посмотрел на Диму отец.

— Не исключаю подобной возможности, — ответил тот.

— А что толку в подобной подставе? — спросил Манила.

— Толк есть. Например, они будут точно знать, когда вас «зацепит». Как только к их барыгам подъедут с конкретной предъявой — все, началась война. Они знают, с кем им придется иметь дело, и готовятся заранее.

— Зачем? С их манерой вести дела начало войны — вопрос времени.

— Они наверняка это понимают и используют отпущенное им время. Укрепляют репутацию, налаживают дела на захваченных кусках, вербуют людей, собирают информацию. Словом, готовятся. Война всегда стоит дорого. — Дима помолчал несколько секунд. — Вы слишком долго ждали и упустили инициативу.

— А с чего ты взял, что они обнаружат нас первыми? — серьезно поинтересовался Манила.

— Манила, — предостерегающе сказал Кроха.

— Это простой интерес, Кроха, — успокоил тот. — Без наезда.

— Отец, — Дима посмотрел на Мало-старшего. — Я за свой базар отвечу. — Он перевел взгляд на Манилу. — Вариант с барыгами слишком предсказуем. Именно этого хода от вас и ждут. А дальше, что бы вы ни предприняли, чужаки все равно окажутся на шаг впереди. Пытаться найти поставщиков таким образом — все равно что ломиться во вражеский лагерь через главные ворота.

— Ты, разумеется, пошел бы через черный ход? — усмехнулся Манила.

— Нет, — серьезно ответил Дима. — Я бы заставил их выйти ко мне.

— И каким же образом? — спросил Манила.

— В бизнесе есть хорошее правило: «Хочешь уничтожить конкурента, лиши его розничной сети». Нет продаж — нет бизнеса. Начинать нужно с самого низового звена.

— Дима, барыги и есть самое низовое звено, — напомнил Манила.

— Это не так, — покачал головой Дима. — Ниже продавцов — покупатели. Если вы настаиваете на варианте с барыгами, то начинать нужно именно с покупателей. Играйте по своим правилам.

Манила подумал. По его лицу было видно, как он прокручивает в голове различные варианты развития событий. Завершились размышления покачиванием головы.

— Получается еще дольше.

— Зато безопаснее и наверняка.

— Дима, — Манила посмотрел на Мало-младшего. — Иногда время важнее риска. Сейчас как раз такой случай. Я считаю, нужно выставить наблюдателей на вокзале и в дискотеке, — он перевел взгляд на Мало-старшего. — Постоят себе пацаны, посмотрят, что к чему. Может быть, и правда, обойдется без прямых наездов. А параллельно попробуем отработать вариант с покупателями. Лишним не будет.

Дима подобрался. Вообще говоря, он бы не полез в спор вовсе. Когда-то — казалось, давно, а на деле всего-то пару лет назад, — Дима дал себе слово не касаться отцовского бизнеса. Однако вариант, предлагаемый Манилой, в случае провала мог обойтись слишком дорого не только самому Маниле, но и отцу. А отца Дима любил.

— Манила, что с тобой произошло? — спросил он, закидывая ногу на ногу и глядя в сторону.

— Что тебя смущает, Дима?

— Ты же всегда так заботился о своих людях.

— Я и сейчас о них забочусь, — ответил тот и улыбнулся. — С чего ты взял, что я собираюсь рисковать своими людьми? Изначально ведь это Ляпина проблема? Вот пусть он и ставит своих бойцов. А наши пацаны их прикроют. — Манила посерьезнел. — Все при деле, никому не обидно. Что скажешь, Кроха?

Мало-старший пожал плечами.

— Это правильно. Даже если чужаки Ляпиных наблюдателей выпасут — их появление вопросов не вызовет.

— Седой? — Манила взглянул на смотрящего.

— Это ваша проблема, вам ее и решать, — спокойно прокомментировал тот.

— Отлично. — Манила достал из кармана мобильник, набрал номер. — Ляпа, здравствуй, дорогой, — он улыбнулся, словно бы Ляпа сидел сейчас здесь, за тем же столом. — Это Манила. Мы тут с Крохой прикидывали, как твоей беде помочь, и решили вот что: завтра утром выставляй своих наблюдателей на вокзале. Вечером — в дискотеке. Подбери человек пять посообразительней, больше не надо. Мы, понятно, тоже подгоним своих пехотинцев. С ментами уладим, но на всякий случай пускай твои орлы волыны оставят дома и особо не мелькают. Да при чем здесь менты? На вокзале же не только они будут, а твоих орлов в лицо никто не знает. Наши, в случае чего, слово скажут, но лучше, чтобы обошлось без наездов. Зачем нам лишняя суета? И разъясни там своим бойцам: их задача не геройствовать, а нормально срисовать барыг. Значит, в восемь? Да, мы обязательно подъедем. — Манила сориентировал Ляпу по месту. — Договорились. До утра. — Он закончил разговор, отключил телефон и сунул трубку в карман. — Ну вот. Заодно и проверим, не ошибся ли Дима относительно предусмотрительности чужаков.

— Смотри, Манила, как бы вам измену не словить лютую, — сказал Дима. — Ляпа, может, и не слишком умен, но уж как-нибудь сообразит, что вы на его горбу хотите до рая доехать. Если вам удастся выпасти барыг — ладно. Все в выигрыше, никому не обидно. Но если с Ляпиными обормотами что-нибудь на майдане случится — вместо одного врага получите двух.

— Ляпа против нас не покатит, — возразил Мало-старший. — Слабоват. И потом, кто за него должен его дела улаживать? Так что все правильно.

— Вот он с вас и спросит. Правильно, по понятиям.

— Да успокойся, Дима, — улыбнулся Манила. — Ничего с Ляпиными пацанами не случится. Мы им прикрытие организуем толковое, все.

— Ладно. Ваше дело. Действуйте, как знаете, — подвел черту под разговором Дима. Он достал из кармана пачку, выудил сигарету, принялся разминать ее. — Отец, мне нужно с тобой перекинуться парой фраз.

— До утра подождать не может? — Мало-старший не без удивления взглянул на сына.

— Мне ссуда нужна. Лучше бы сейчас. У нас не прошла проплата, а налички в кассе нет. Все в деле крутится.

— Много?

— Тысяч сто пятьдесят. Верну через неделю.

— Хорошо.

Мало-старший, пыхтя и отдуваясь, поднялся и вместе с сыном вышел из кабинета. Он хорошо знал, что Дима достаточно предусмотрителен и не остался бы без «пожарных» денег, а значит, и занимать ему без надобности.

— Насчет ссуды — предлог?

— Конечно.

— О чем ты хотел поговорить?

Дима взял его за руку, отвел в дальний конец коридора.

— Я хотел тебя предупредить. Отбери для охраны десяток самых преданных бригадиров. Но не доверяй ни одному. Даже на приватных встречах у тебя за спиной должны стоять как минимум два человека. А лучше трое.

— Это невозможно, — тяжело отдуваясь, ответил Мало-старший. — У меня, помимо Ляпиных проблем, есть и другие дела. Я встречаюсь с авторитетными людьми, тру с ними серьезные вопросы.

— Тогда составляй завещание прямо сейчас, — жестко ответил Дима. — Потому что проиграешь. Те, против кого ты собрался воевать, положат за ваши головы очень хорошие лавэ. Кое-кто может и не устоять. Так что не доверяй никому.

— Тебя послушать, у нас тут прямо итальянская «Коза Ностра» какая-то, — Мало-старший усмехнулся, вытер пот с верхней губы.

— У нас тут хуже, папа, — заявил Дима, немного расслабляясь. Он посмотрел на собственную руку, сжатую в кулак. Пальцы его так плотно стиснули сигарету, что бумажно-табачный столбик смялся и переломился пополам. — Ты-то должен знать это лучше меня.

— Ладно, ладно. Уговорил.

Кроха вдруг почувствовал себя очень спокойно. Он подумал о том, что у него вырос сильный и очень неглупый сын. Как бы ни повернулось дело, Мало-старший не сомневался: Дима ухитрится не только сохранить бригаду, но и вырвать свой кусок из глотки врага. А насчет Кати, невесты, так это сиюминутные заморочки. Если в ее услугах появится острая необходимость, Дима найдет способ вовлечь ее в свою игру, но так, чтобы она была уверена, что принимает решения сама. В этом и заключается секрет бизнеса. Заставить оказать одноразовую услугу можно любого человека. Талантливые люди обставляют все так, чтобы человек сам предложил услуги, а оказывая их, чувствовал, что остался обязан.

— Это все? Или еще что-нибудь есть?

— Все, — ответил Дима.

— Ну, тогда поезжай к своей невесте, — сказал Мало-старший. — Если что, я позвоню.

Он расстегнул еще одну пуговицу на рубашке, помассировал грудь.

— Давно был у врача? — спросил Дима.

— Был, — отмахнулся тот. — Еще буду. Покончим с чужаками, схожу.

— Если что, у меня есть выходы на хороших врачей.

— У меня тоже есть, — поморщился Мало-старший. — Все они одинаковые. Им лишь бы бабок побольше срубить. А остальное — до фени.

— Ладно, — Дима улыбнулся. — Держи под рукой таблетки и старайся понапрасну не волноваться.

— Поучи, — Мало-старший положил Диме могучую руку на плечо и двинулся по коридору в сторону кабинета. — Понадоблюсь — звони на мобилу. Не будет меня, звони Боксеру или Челноку. Кто-нибудь всегда на связи.

— Хорошо.

Отец скрылся за дверями кабинета. Дима прошел в гостиную. Светланы уже не было, вместо нее за столом сидел Челнок. Поперек стола лежало охотничье ружье. Челнок кивнул Диме на прощание. Тот кивнул в ответ. На первом этаже попрощался с Боксером, вышел на улицу. Большинство машин уже уехало, и подъездная дорожка была почти свободна. Дима забрался в свой «БМВ», нажал на газ. Охранник с бультерьером прохаживался вдоль ворот. Дима выехал на подъездную дорогу. «БМВ» мягко увеличил скорость. Охранники, завидев свет фар, предупредительно подняли шлагбаум, и иномарка проскочила мимо, почти не снижая скорости.

Через пятнадцать минут Дима уже въезжал в город. На улицах уже появились первые машины. Сонно ползли по Октябрьскому проспекту редкие троллейбусы.

Дима свернул на одну из боковых улиц. Еще пять минут, и перед ним возник въезд в знакомый двор. Дима оставил машину во дворе, поставив ее на сигнализацию. Ни к чему развращать местную молодежь.

Поднялся на третий этаж, осторожно, чтобы не разбудить Катю и Настену, повернул ключ в замке, вошел в квартиру.

То, что Кати нет дома, он понял сразу. Куртка и «рабочие» кроссовки отсутствовали. В кухне горел свет. В многофункциональной спальне тоже горел свет. Дима, заглядывая, уже знал, что увидит. Настена, лежа в их с Катей кровати, натянув на голову массивные наушники, смотрела видео. Поверх одеяла — тарелка, полная мытых помидоров, и, судя по количеству «хвостиков» в тарелке, это была не первой.

— Привет, — Дима прошел в комнату, снял пиджак, повесил на вешалку.

— Привет, — кивнула Настена, сдвигая наушники на макушку.

— Что смотрим?

Настена шмыгнула носом.

— «Хищника».

— Второго? Первого?

— Первого, — поморщилась Настена. — Я второй не люблю. Там какой-то негр вместо Арни играет.

— Не какой-то, а Денни Гловер, — поправил Дима. — Хороший актер, между прочим. В «Смертельном оружии» здорово сыграл.

— А, помню, — дернула худым плечом Настена. — «Я слишком стар для этого…» Ничего фильм. Мэл Гибсон мне там понравился.

— Мне тоже, — согласился Дима. — А чего не спишь-то?

— Не хочется. Выспалась уже. — Настена взяла с тарелки очередной помидор, впилась в него зубами. — Сейчас классный момент будет. Где хищник Пончо крадет.

— Мама давно ушла? — Настена снова дернула плечом. — Как успехи в школе?

— Так себе. Четверка по математике и тройка по русскому.

— А насчет поведения?

Настена в третий раз дернула плечом, слизнула с подбородка томатный сок.

— По обстоятельствам.

— И как обстоятельства?

— Против нас.

— Опять дралась?

Настена неопределенно мотнула головой, что в ее понимании означало: «Разве это драка?»

— За дело хоть?

— Я всегда за дело, — очень серьезно ответила девочка.

— Вообще-то есть одно замечательное правило: «Любой спор…»

— Знаю, знаю. «…Можно решить кулаками», — перебила Настена.

Дима засмеялся.

— Примерно. Досматривай момент и бегом досыпать.

— Да ладно, Дима, — как всегда принялась ныть Настена. — Ну, дай досмотреть. Всего-то ничего осталось.

— Ага, сорок минут, — кивнул Дима. — Нет уж, киноманка. Шагом марш в постель. И без разговоров. А-то еще зубы заставлю чистить. Помидоры ела? Ела.

— Я «Орбит» пожую, — нахально заявила Настена.

— В общем так, — сказал он, театрально-злодейски хмурясь, — я иду в душ, возвращаюсь и удивляюсь: телик погашен, ты в своей постели, сопишь в подушку. Ага?

— Ладно, — с явной неохотой протянула Настена.

Дима ушел в душ. Когда он вернулся, телевизор был уже выключен. Из Настениной комнаты доносился демонстративный сап.

— Спокойной ночи, — сказал Дима.

— Спокойной ночи, — в подушку пробормотала Настена.

Дима нырнул под одеяло, щелкнул ночником и тут же уснул.

* * *

На протяжении всего пути в салоне царило тяжелое молчание. Лемехов игнорировал присутствие новичка. Тот оставался бесстрастен. На Октябрьском проспекте Катя остановила «семерку», спросила Лемехова:

— Тебя где высадить-то?

— А где хочешь, — отозвался тот.

Катя пожала плечами.

— Ну, если где хочу, тогда здесь.

— Ладно, сейчас уйду. — Лемехов выдержал паузу, не оборачиваясь, спросил: — Лобня, ты где остановился-то? В гостинице? Ну, так вон же она, пары кварталов не намеряется. Пройдись пешочком, будь другом, нам поговорить надо кон-фи-ден-ци-аль-но. Знаешь такое слово?

— Слышал.

Вдовин посмотрел в зеркальце заднего вида на Катю. Катя — на него. Он вопросительно двинул бровями: мол, может быть, мне лучше остаться? Она качнула головой: все нормально. Вдовин выбрался из салона, наклонился к окну:

— Во сколько приходить?

— К девяти, — ответила Катя.

— Я буду, — серьезно пообещал Вдовин и добавил: — Доброй ночи.

— Доброй ночи.

— Ага, — кивнул безразлично Лемехов. Он подождал, пока новенький отойдет подальше, и повернулся к Кате: — Слушай, Катя, я давно хотел с тобой поговорить.

— О чем?

Она заранее напряглась, подобралась, готовясь встретить неприятный вопрос о Мало-старшем в штыки. Лемехов полез в карман за сигаретами, закурил.

— Как твой-то на все это реагирует?

— На что «на это»?

— Ну вот на это, — Лемехов сделал неопределенный жест. — Ночные вызовы. Работа с рассвета до позднего вечера и обратно. И вообще.

— Нормально реагирует, — Катя отвернулась, посмотрела в окно. — Лемехов, ты что, решил со мной душеспасительные беседы вести?

— Нет, я так, поинтересовался, — оперативник затянулся, выдвинул пепельницу на передней панели. — Просто странно как-то. Ты — мент, он — бандит.

— Дима — не бандит, — спокойно ответила Катя. — Он — бизнесмен.

— Сейчас все бизнесмены, — кивнул Лемехов. — И бизнесмены — бизнесмены, и бандиты тоже бизнесмены. — Он решительно затолкал окурок в пепельницу. — Слушай, ты что, всерьез думаешь, будто он не имеет отношения к отцовским делам? Проснись, мать. Яблочко от вишенки недалеко падает.

Обращение «мать» Лемехов употреблял крайне редко, только когда собирался выяснять отношения всерьез, «до крови».

— Тебя-то это каким боком касается? — жестко спросила Катя и посмотрела на него.

— Как это каким? Я — опер, между прочим. Мне, может, завтра твоего «бизнесмена» сажать придется. Или свекра. Как прикажешь тогда быть? А вообще, плевать я хотел на всю их расчудесную семейку и на твоего женишка в особенности. Если хочешь знать, я за тебя беспокоюсь.

— А чего за меня беспокоиться? Не маленькая. Своя голова на плечах есть.

— Оно и видно, — оперативник полез за второй сигаретой, но вместо того, чтобы закурить, сунул пачку обратно в карман. — А ты не думаешь, что твой Дима просто использует тебя? Как информатора?

— Не использует.

— Сейчас не использует, так потом будет.

— И потом не будет.

— Уверена?

Катя кивнула. Если бы она была нужна Диме только в качестве источника информации, не полез бы он в прошлом году под пули ради них с Настеной. Не рискуют собой ради информаторов. Опять же, за весь год Дима ни разу не задал ей ни одного вопроса, касающегося работы. Какой, к черту, источник информации!

— Знаешь что, Антон, — ровно, без эмоций, сказала Катя. — Если тебе приспичило наставить кого-то на путь истинный, поезжай в детприемник для беспризорников.

Лемехов вздохнул, откинулся на сиденье.

— Зря ты так. Я ведь от чистого сердца говорю. Просто мне не безразлично, Что с тобой происходит. С тобой и с Настюхой.

— У нас с Настеной все в полном порядке, — отрезала Катя. — И вообще, давай закончим этот разговор. У меня годовая проверка на носу, стрельбы, кросс и здоровенная куча общественно полезных мероприятий. Надо успеть сводки просмотреть за последний месяц, прикинуть, кого от отдела в колхоз отрядить, на картошку. И все это с утра. Так что, если ты не возражаешь, я бы хотела побыстрее добраться до дома и успеть поспать хотя бы пару часов.

— Ладно. Как скажешь, мать. — Лемехов выбрался из салона на улицу, захлопнул дверцу, наклонился к окну: — И все-таки подумай насчет моих слов. И так уже по всему управлению болтают, что ты не с теми людьми знакомства водишь. Вроде бы даже Гриня обещался рапорт в отдел внутренних расследований подать.

— А мне плевать на то, что болтают в управлении. А на Гриню плевать тем более. — Катя нажала на газ.

«Семерка» резво рванула с места, пролетела по проспекту, свернула на узкую темную улочку.

Лемехов смотрел вслед, пока «Жигули» не скрылись из виду.

— Ладно. Плевать так плевать. Мое дело предупредить, — пробормотал он.

Катя проехала пару кварталов, рассчитывая догнать Вдовина, но того уже не было. Холл гостиницы «Молодежная» был темен и пуст. Видимо, швейцар, впустив припозднившегося постояльца, отправился досыпать.

Катя остановила машину у обочины, достала из кармана мобильный телефон. Дима купил новомодную «игрушку», чтобы и он, и Настена имели возможность разыскать Катю, если возникнет необходимость. Впрочем, надо признать, иногда телефон оказывался крайне полезен. Как, например, сегодня. Катя набрала номер местного УФСБ. Ответил дежурный. Голос у него был сонный и протяжный.

— Передайте, пожалуйста, Ивану Ивановичу, что звонила Екатерина Михайловна Светлая. Он мне срочно нужен.

Дежурный не стал задавать лишних вопросов. Видимо, связь в ФСБ была налажена четко, поскольку едва Катя успела положить трубку, как телефон зазвонил.

— Екатерина Михайловна? — голос фээсбэшника звучал бодро, без тени сонливости. — Рад слышать. Что случилось?

— Сегодня в Цыганском поселке…

— Вы насчет стрельбы? Я в курсе, — ответил Америдзе. — Однако, насколько мне известно, свидетелей нет?

— Быстро вас проинформировали, — уважительно хмыкнула Катя.

— Служба такая… — Америдзе усмехнулся. — Вопреки расхожему мнению, наша «контора» и теперь не лаптем щи хлебает. Так что насчет свидетелей — верно?

— Верно. Но один из наших оперативников нашел на месте происшествия две пули. Одну от «Макарова», вторую — от «Калашникова». Еще были от охотничьего оружия, но их забрали эксперты.

— Отлично. — По голосу трудно было понять, действительно фээсбэшник обрадован или сказанное им — дань старанию Кати. — Пули у вас?

— У меня.

— Превосходно, — теперь-то Америдзе не смог скрыть нетерпеливых ноток. — Было бы неплохо передать их нашим экспертам. Они проверят по картотеке отстрела. Возможно, эти «стволы» уже где-нибудь засветились. Получится куда быстрее, чем по линии ГУВД.

— Я понимаю, — Катя достала из кармана сигаретный целлофан с пулями. — Где и когда мы можем встретится?

— А зачем нам встречаться?

— Вы же хотите получить пули?

— Отдайте их Вдовину.

— Во-первых, его сейчас нет, и, боюсь, до утра я его не увижу. Во-вторых, раз уж вы вмешиваетесь в работу нашего отдела, предпочитаю общаться с вами напрямую, нежели устраивать игры в «сломанный телефон».

Америдзе что-то прикинул, затем поинтересовался:

— Хорошо. Вы откуда звоните?

— От гостиницы. Подъезжайте, я буду вас ждать.

— Нет. Центр не годится. Давайте встретимся через двадцать минут в аэропорту. Успеете?

— Постараюсь.

— Отлично. Сделаем так. Оставьте машину на стоянке, затем спуститесь в багажное отделение и ждите меня там.

— Хорошо, — согласилась Катя.

— Договорились. Через двадцать минут.

Америдзе повесил трубку.

Аэропорт располагался на самой окраине. Собственно, от городского квартала его отделяла полукилометровая полоса посадок — сосен, берез и редких елочек. Таким образом городские архитекторы снижали шумовое воздействие. Катина «семерка» проползла по городскому шоссе — улице довольно узкой по столичным меркам, но шикарной по местным. Аж целых четыре полосы. Навстречу ей попался один «Икарус» — плановый рейс от аэропорта до местного «хотела», пара частников и машина ППС.

Катя притормозила на повороте, пропуская Львовский «лайнер». «Семерка» медленно проползла по подъездной дорожке, вкатилась на стоянку. Местечко, прямо скажем, светом не баловало. А Америдзе насчет аэропорта, похоже, волновался напрасно. Там из-за стрельбы сегодняшней нашего брата полным-полно, как пить дать. Мышление ведь у начальства предсказуемое, шаблонное. В первую очередь захватывают аэропорт и железнодорожный вокзал. Плевать, что поездов до семи утра вовсе нет, а авиарейс за ночь отправляется всего один. Главное, галочку в отчете поставить, мол, меры к розыску и задержанию преступников приняты.

Катя припарковала «семерку» неподалеку от въезда, на обратном пути предъявила стояночному сторожу удостоверение и направилась к залитому огнями зданию аэропорта.

Она вошла в главный зал, прошагала мимо столиков и палаток, торгующих газетами, книгами и разнообразной снедью, отметив взглядом патруль, вдумчиво проверяющий документы у какого-то, явно кавказского, гостя, пересекла зал и толкнула дверь с броской красной надписью: «Только для персонала. Посторонним вход воспрещен». Собственно за этой самой дверью и начиналась святая святых аэропорта — технические помещения. Катя миновала поворот и спустилась в подвал.

Здесь было пустынно и темно. Работало только дежурное освещение. Через зал, у двери и у лестницы. Тележек с багажом оказалось мало. Утром всего два рейса. Пассажиров немного. В последнее время народ предпочитает ехать в Москву, а уж оттуда — «Летайте самолетами Аэрофлота». Багажные тележки стояли скучной вереницей слева, вдоль стены. Из обслуги ввиду раннего часа — никого. Отсыпается народ или играет в карты. Багаж прилетающих — сдан, отлетающие приедут как минимум через пару часов. Вполне можно вздремнуть.

Катя прошла вперед, посмотрела на часы. Ровно. Америдзе, как сотрудник «конторы», должен быть точен. В их ведомстве наверняка разгильдяев не слишком жалуют.

Минуты бежали одна за другой, но фээсбэшник так и не появлялся.

Спустя четверть часа Катя окончательно уверилась, что Америдзе не приедет. Учитывая важность разговора и его заинтересованность, фээсбэшник должен был появиться вовремя, а раз не появился, значит, что-то «не срослось», как говаривал Лемехов.

На всякий случай Катя подождала еще пять минут, а затем пошла наверх.

Она вышла из здания аэровокзала, огляделась. Начало светать. Небо приобрело сероватый оттенок, а на горизонте, над деревьями, даже прорезалась натуральная густая синева, разбавленная желтизной электрического зарева — словно кто-то плеснул краской и та растеклась по краю земли. Дышится легко, не то что днем.

Тихо, спокойно. Впрочем, как обычно. Ночью аэровокзал — одно из самых безопасных мест города. Милиция, собственная служба охраны. Торговцы с рынка, южане, ночи напролет пробеливающие деньги на «одноруких бандитах» в зале игровых автоматов, позволяли себе разве что крепкое выражение, но и то на улице, под сигарету. В зале не бузили. Побаивались.

Катя закурила, направилась к стоянке. Открыла дверцу своей «семерки», села за руль, запустила двигатель. Машина заурчала сыто, негромко. Катя выехала со стоянки и поехала к городу.

— Посмотрите в зеркало, — раздался вдруг с заднего сиденья знакомый голос.

От неожиданности Катя вздрогнула так, что едва не ударилась головой о потолок. Испуг оказался настолько сильным, что она напрочь забыла об оружии. Сердце сначала ухнуло к пяткам, но уже через мгновение бешено заколотилось в шее.

Вопреки приказу и логике — действительно, зеркальце заднего вида перед глазами — Катя попыталась банально оглянуться, и тут же сидящий за ее спиной Америдзе рявкнул:

— Не оборачивайтесь. Просто посмотрите в зеркало.

— Господи… — выдохнула Катя. — Как вы меня напугали. — Сердце, успокаиваясь, замедляло биение. Странно, раньше она не замечала за собой таких приступов страха. С другой стороны, прежде никто к ней на заднее сиденье без спроса и не залезал. — Я же могла выстрелить. — Из-за ее спины донеслось приглушенное хмыканье. — Что-нибудь случилось?

— За мной следят.

— Кто?

— Понятия не имею. Должно быть, те самые ребята, ради которых я приехал. Посмотрите, хвоста нет?

Катя послушно взглянула в зеркальце заднего вида.

Далеко позади маячило светлое пятно — фары машины, идущей следом. Пожалуй, для слежки слишком далеко. Зато Катя увидела отражение Америдзе. Фээсбэшник полулежал, стараясь, чтобы его голова не слишком возвышалась над спинкой сиденья.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Америдзе.

— Есть одна машина. Но она далеко.

— Тем не менее не оборачивайтесь, — Америдзе повозился, устраиваясь поудобнее. — Я обнаружил слежку сегодня днем. Сперва подумал: почудилось. Проверил — точно, хвост. Причем не любительщина какая-нибудь, профи работали.

— Но вы все-таки их обнаружили? — уточнила Катя.

— Благодаря случайности, — ответил Америдзе. — Признание не делает мне чести, но они лучше меня. Тем не менее я сумел их стряхнуть. Чем хорош ваш город, так это обилием проходных дворов.

Катя хмыкнула.

— Что есть, то есть. Но если вам удалось стряхнуть хвост, зачем эти игры в шпионов?

— Я засек одного из них в аэропорту, — ответил фээсбэшник очень серьезно.

— Вы хотите сказать, что эти люди отыскали вас и проследили до аэропорта?

— Нет. Они уже были в аэропорту, когда я приехал. Правда, я видел только одного, но не сомневаюсь, остальные паслись где-то поблизости.

— Вас заметили?

— Надеюсь, что нет. Кстати, вы говорили кому-нибудь о нашей встрече? Может быть, дежурному по ГУВД, дочери, мужу, кому-то из коллег.

— Нет, — ответила Катя категорично. — Ни дежурному, ни коллегам, ни уж тем более домашним. — В салоне повисло тяжелое молчание. Она нарушила паузу первой. — И что теперь? О встрече знали только мы двое. По всему получается, что я сливаю информацию наркоторговцам?

— Не получается, — словно бы нехотя ответил Америдзе. — Если бы вы были «сливщицей», им не пришлось бы торчать в зале ожидания. Они знали, что я еду в аэропорт, но не знали точного места встречи.

— Однако слежку вы обнаружили днем, а это значит…

— Это значит, что информация уплыла из вашего ведомства, — заявил Америдзе. — Не могли бы вы закурить?

— Зачем? — не поняла Катя.

— Курить хочется. Вы закурите — я смогу покурить вместе с вами. Иначе сразу станет понятно, что, кроме вас, в машине есть кто-то еще.

Катя потянулась за пачкой, щелкнула зажигалкой. Дым поплыл по салону.

— Нас, по-моему, никто не преследует, — сказала она, вновь поглядывая в зеркальце. Отсвет фар был виден, но оказался еще дальше, чем прежде.

— Береженого бог бережет, — отозвался фээсбэшник, закуривая.

«Семерка» подкатила к окраине. Пересекла окружную дорогу. Небо на горизонте стало из синего голубым, а во многих окнах уже зажегся свет. Утро уверенно вытесняло ночь, и на улицах появились первые машины.

— Высадите меня где-нибудь поближе к центру, — попросил Америдзе. — Кстати, вы принесли пули?

— Принесла, — ответила Катя, не торопясь извлекать сверточек из кармана.

— Хорошо, — просто констатировал фээсбэшник.

— Кроме вас, в кабинете нас было пятеро, — вернулась к прерванному разговору Катя. — Мой начальник, майор Петрусенко, потом эти двое из области…

— Казин и Головин, — напомнил Америдзе.

Катя подумала, что у фээсбэшника неплохая память.

— Верно, — кивнула она. — Казин и Головин. И я.

— Правильно. Вас мы исключили. Один из оставшихся четверых — «сливщик».

— Либо кто-то из ваших столичных коллег. — Катя еще раз посмотрела в зеркальце заднего вида.

Машина, идущая позади, приблизилась и теперь маячила метрах в ста пятидесяти. Белый «Форд Сьерра».

— Теоретически возможно. — Америдзе затянулся в последний раз, завозился, пытаясь открыть пепельницу. — Практически же вряд ли у этих парней есть концы в нашем учреждении, да еще и среди людей, знающих истинные цель и сроки моей поездки. Калибр не тот.

— Сколько людей в вашем ведомстве знает о том, что вы здесь?

— Трое. Все из руководства. Для коллег я убыл в Нижний, в служебную командировку.

— Белый «Форд», — сообщила Катя.

— Что белый «Форд»? — не сразу переключился фээсбэшник.

— Едет за нами.

— Так. — Фээсбэшник сполз пониже, прикрываясь спинкой сиденья. — Поступим следующим образом. Выберете какой-нибудь поворот, рядом с которым есть боковая улочка. Притормозите и сворачивайте. Километров тридцать будет в самый раз. Когда я выпрыгну, сразу давайте по газам.

— Прямо как в кино, — пробормотала Катя, пытаясь с ходу вспомнить где-нибудь поблизости поворот, рядом с которым имеются боковые улочки. — Думаете, они не поймут, что я вас высадила?

— Это не имеет значения. Не станут же они прочесывать каждый район, где вы тормозили.

— Как скажете.

Катя вновь взглянула в зеркало. «Форда» не было. Зато позади теперь болтались сразу три машины.

— Показалось. Это не они.

Америдзе приподнялся, взглянул в заднее стекло.

— Ничего. Лучше быть живым перестраховщиком, чем мертвым раздолбаем, — заметил он и протянул руку. — Пули, пожалуйста.

Катя одной рукой порылась в кармане куртки, достала пакетик, шлепнула на широкую ладонь фээсбэшника.

— Когда я смогу узнать о результатах?

— Думаю, это необязательно. — Америдзе опустил сверток с пулями в карман. — На данном этапе, я имею в виду.

— Вообще-то я — оперативный сотрудник ГУВД, — раздраженно ответила Катя. — А в городе, если вы не забыли, сегодня ЧП случилось. Так, ерунда, баловство. Какие-то отморозки пальбу устроили в три «ствола». Ну, а по ходу дела случайно дом сожгли и трех человек завалили. Блажь, конечно, но все-таки хотелось бы знать, на чьей это совести.

Фээсбэшник натянуто усмехнулся.

— Хорошо. Вы правы. Я вам сообщу, когда будет готово экспертное заключение. Только сразу договоримся. Что бы в нем ни оказалось, я получаю этих людей первым.

Катя фыркнула.

— И надолго?

— На столько, на сколько необходимо. Не от меня зависит.

— Значит, надолго.

— Не думаю, — ответил Америдзе. — Скажем, в знак благодарности я обещаю предоставить вам возможность ознакомиться с протоколами допросов.

— Посмотрим, — уклончиво ответила Катя. Относительно задержания у нее были свои соображения. С другой стороны, не отдать фээсбэшнику пули она не могла. Поди фээсбэшная база данных будет пошире, да и сработают столичные «конторщики» побыстрее. Видно же, горит у них. — Приготовьтесь, скоро поворот.

— Понял, — фээсбэшник придвинулся к дверце, взялся за ручку. — Готов.

На всякий случай Катя еще раз посмотрела в зеркальце. Ближайшая машина — «девятка» цвета «мокрый асфальт» с металлическим отливом — метрах в пятидесяти. Катя автоматически отметила, что бампер и правое переднее крыло у машины помяты. Худо-бедно, а примета. Следом подходил «ЛиАЗ». Остановка сразу за перекрестком. Автобус создавал дополнительный заслон, так что Америдзе вполне мог уйти незамеченным. Хотя, если уж быть до конца откровенной, Катя ощущала некоторую неловкость. Она достаточно хорошо знала свой город, и трюки фээсбэшника казались ей не то чтобы глупыми, скорее неуместными. Возможно, в столице подобное не редкость, а у них… Отсюда и неловкость, от которой хотелось смущенно оглянуться — не видит ли кто — и поджать пальцы ног в кроссовках.

Тем не менее Катя послушно включила поворотник и, сбросив скорость, приняла влево. Угловой дом, старая четырехэтажная постройка с массивной аркой, защитил бы Америдзе от взгляда людей, едущих в «девятке».

— Можно, — сказала Катя, когда ее «семерка», одолев поворот, приблизилась к арке.

Америдзе толкнул дверцу и ловко выпрыгнул из салона. Как ему удалось удержаться на ногах — одному богу известно. Он метнулся к арке, нырнул во дворик. А Катя плавно прибавила газ. На ходу ей пришлось переклониться через спинку сиденья, чтобы захлопнуть дверцу. Когда же она выпрямилась, «девятка» шла уже совсем близко, почти борт о борт. В салоне сидели трое.

На заднем сиденье парень лет двадцати пяти со скуластым холодным лицом. Кате он показался совсем худым, почти тощим. Одет парень был в светлый франтоватый плащ-«пыльник» и свободную сорочку. Двое на передних сиденьях — постарше, должно быть, сорок пять или близко к тому, поплотнее, пошире. Первый — округлый, с квадратным подбородком, в потертой кожаной куртке — такие в прежне-далекие времена почему-то считались униформой таксистов. Второй — грузноватый, в костюме, при галстуке. Впрочем, и костюм его, и рубашка показались Кате не слишком свежими. Словно бы их владелец трое суток спал в одежде.

На секунду Катя почувствовала укол беспокойства. Лицо Помятого было ей знакомо. Ощущение дежа вю. Вроде как встречались где-то, когда-то, но где и когда — пойди упомни. А может, и не встречались, просто похож Помятый на кого-то из старых знакомых.

Тощий смотрел на Катю сквозь стекло. Очень серьезно смотрел, без тени улыбки. Глаза у него оказались неприятными, светло-голубыми, почти бесцветными. Из-за бесцветности глаз совсем уж жуткое впечатление производили черные точки зрачков. Катя отчего-то подумала, что этот тощий должен не нравиться бабам. Пугать он их должен, вот что, глазищами этими своими вурдалачьими.

Катя мотнула головой, словно бы спрашивая: «Что»? Тощий безразлично отвернулся. Зато Таксист коротко взглянул на нее и буркнул что-то сидящему за рулем Помятому. Тот притормозил, позволяя Катиной «семерке» уйти вперед, затем включил поворотник и причалил к тротуару. В зеркальце заднего вида Катя заметила, как Таксист, повернувшись, что-то говорит Тощему. Распахнулась задняя дверца.

Катя, еще не вполне отдавая себе отчет в том, что собирается сделать, резко приняла вправо, к бровке. Истошно взвыл клаксон. «Москвич» морковного цвета выползал со двора, и Катина «семерка» едва не протаранила ему бок. Катя приткнула свой «жигуль» у ограждения, включила «аварийку». Водитель «Москвича» объехал ее, притормозил, высунулся в окно, явно намереваясь гавкнуть что-нибудь, вроде: «Смотри, куда прешь, корова», но, увидев Катю, только вздохнул и осуждающе покачал головой. Что ни говорите, а в красоте есть свои неоспоримые плюсы. Катя лишь дернула плечами, словно бы говоря: «Извини, друг, так уж вышло».

Сама же тем временем переложила пистолет из наплечной кобуры в карман куртки, посмотрела в зеркальце — Тощий выбрался из машины, огляделся, затем решительно зашагал к арке. Той самой, в которой полминуты назад скрылся Америдзе.

Закололо от неприятного предчувствия в кончиках пальцев. И то сказать, прежде в подобные ситуации Кате попадать не доводилось. Город у них тихий. Местная мафия — цивильная, с легким налетом провинциальной закомплексованности. За людьми таких вот показательных охот не устраивает.

По спине пополз холодок. Ведь если Америдзе был прав и троица в «девятке» причастна к ночной Пальбе в «Палермо», то на них уже и так три трупа висит. Одним больше, одним меньше — невелика разница.

Все это Катя додумала, уже выбравшись из салона и поспешая следом за Тощим. Правая рука ее покоилась в кармане куртки, сжимая пистолет. На всякий случай.

Таксист и Помятый заметили ее. Таксист выбрался из салона, заступил Кате дорогу, отсекая от Тощего. Тротуар узкий, мимо при всем желании не проскочишь. Разве что сбив Таксиста с ног, но это же суметь надо. Нет, наверное, Катя свалила бы его, да что с того толку? Пока они тут будут «каратистский боевик» разыгрывать — Тощий свернет в проулок, а там ищи его… Да и Помятый ринется на подмогу приятелю, это уж как пить дать, даром что так косится. А с двоими ей не справиться, пожалуй.

Катя улыбнулась Таксисту, попыталась обогнуть того справа.

— Извините. — Ну, не разминулись двое на узкой улочке, бывает.

— Что? — переспросил Таксист.

— Позвольте пройти?

— Девушка, в столь ранний час, одна…

Таксист продолжал скалиться в дурашливой улыбке. Донжуанистая «болванка» была неказистой и бестолковой. Они видели, что Катя вышла из машины. Катя это знала, они знали, что Катя знает. Катя знала, что они знают, ну и так далее.

— Давайте, мы вас подвезем, — тем не менее продолжал упорствовать Таксист. — Да вы не переживайте, мы не хулиганы какие-нибудь. — Он легко и цепко подхватил ее под локоть. — Садитесь. Вы где любите ездить? Сзади? Спереди?

— Руку, — серьезно предупредила Катя.

— Что?

— Руку уберите. И дайте пройти.

Тощий, оглянувшись, торопливо свернул в проулок. Теперь-то точно припустит со всех ног — не догонишь. Катя досадливо поморщилась.

— Так как же насчет проводить? — продолжал настаивать Таксист.

— Не нуждаюсь.

Катя отступила на шаг, чтобы держать в поле зрения обоих мужчин. Ей оставалось надеяться на то, что Америдзе сумеет оторваться от Тощего. Фээсбэшник все-таки. А если и загонит его Тощий в угол, то уж с одним-то человеком он как-нибудь справится.

— Документы, — решительно потребовала Катя, взводя курок пистолета.

Это было необходимо. Одного из двоих — она решила, что это будет Помятый, — необходимо вывести из строя с первого же выстрела. Иначе ей не выстоять. Замшевый карман погасил звук.

— Не понял? — Таксист старательно разыгрывал недоумение. При этом он активно, хотя и невпопад, жестикулировал, приковывая к себе Катино внимание. — А что мы такого сделали? И вообще, кто вы такая, чтобы требовать у нас документы? Это произвол! Мы будем жаловаться!

Не переставая тарахтеть, он словно бы ненароком шагнул в сторону. Совсем крохотный шажок, но за ним последовал еще один и еще. Таксист отступал, и Катя, стараясь удержать его в поле зрения, неизбежно должна была повернуться к машине спиной. Правда, при этом сам Таксист попадал в предполагаемый сектор обстрела, но с такого расстояния не промахиваются даже слепые и идиоты. Так что Таксист практически ничем не рисковал.

Вместо того чтобы поворачиваться, Катя отступила на шаг, левой рукой достала из кармана удостоверение. Одновременно она направила ствол пистолета на Помятого. Достань Катя оружие — эффект был бы куда сильнее, но подобный шаг мог спровоцировать ответную пальбу. Лучше уж так. Куртку, конечно, жалко, но дыра в кармане предпочтительнее дыры в голове.

— Документы, — терпеливо повторила Катя.

— Нет, вы уж объясните сперва, пожалуйста. Мы что, похожи на преступников?

Кате надоело с ним препираться.

— Вызвать наряд или все-таки покажете документы? — спросила она.

Таксист вздохнул.

— И потянулась цепь беззаконий, — пробормотал он и посмотрел на Помятого.

Тот вздохнул, высунулся в окно:

— Довольно, хватит, — сказал он скучающе-будничным тоном. — Вам действительно хочется увидеть наши документы? Они в порядке. И опустите, в конце концов, «ствол». Допускаю, что вы неплохо стреляете, но и мы стреляем неплохо. Вам с нами не справиться, поверьте на слово.

— Посмотрим, — упрямо заметила Катя.

В глазах Помятого вспыхнул огонек уважительного интереса.

— Хотите проверить?

— Если придется, — ответила Катя. Проверять она, само собой, не хотела. По тону Помятого было понятно: он не блефует. Эти двое стрелять любят и умеют. Так что ситуация не в ее пользу. — Например, если вы немедленно не предъявите документы.

Интерес в глазах Помятого угас так же быстро, как и появился. Он безразлично пожал плечами, достал паспорт, небрежно протянул.

— Смотрите на здоровье. Только что вам это даст?

Помятого, как следовало из записи в паспорте, звали Козаком Евгением Герасимовичем. Пятьдесят шестого года рождения, местный.

Таксист, словно только и ждал этого момента, с готовностью достал права и оказался Корабышевым Олегом Анатольевичем.

Катя подумала, а не забрать ли у этих двоих документы и не предложить ли им прокатиться с ней в ГУВД, но быстро отказалась от этой идеи. Во-первых, повода-то фактически не было. Ну, остановились, попытались познакомиться с проходящей мимо девушкой — не криминал. Присутствие в их компании Тощего — не повод для задержания. А что до оружия, которое наверняка у обоих имелось, оно так же наверняка имело вполне легальное оправдание. Во-вторых, если уж эти двое были причастны к ночной стрельбе, то Катя в ответ на предложение «проехать» всенепременнейше получила бы пулю. Или даже несколько. Стоил ли риск того? Пожалуй, нет.

— Извините, — она вернула документы.

— Ну, теперь-то вам легче? — насмешливо спросил Козак, убирая паспорт.

Корабышев похрустел своей «кожей», пряча права поглубже в карман. Козак же достал из пиджака очки в тонкой металлической оправе и водрузил их на нос, сразу став похожим на чиновника средней руки.

— Раз уж мы познакомились, может быть, прокатитесь с нами? — предложил он Кате.

— Спасибо, не стоит, пожалуй. У меня машина.

Катя прикинула, что первым делом надо бы поехать в ГУВД и «пробить» личности, а заодно и номер машины. Маловероятно, но вдруг да выяснится что-нибудь интересное.

— Это мы видели, — кивнул Козак. — И все-таки мне кажется, что вы сейчас сядете с нами в машину и прокатитесь пару кварталов. — Катя поплотнее стиснула рукоять пистолета. — Да оставьте вы в покое «ствол», — вдруг резко и жестко добавил Козак. — Если бы мы хотели вас завалить, давно бы завалили. Что коленки-то ходуном ходят? Садитесь, вам сказано.

Насчет коленок это он, пожалуй, преувеличил. Но то, что Катя слегка растерялась, — факт. Она абсолютно не понимала, чего ждать от этих людей. Подобное приглашение, к чему оно? Как на него реагировать? Возможно, столичные коллеги привыкли к таким вещам, знают, как на них реагировать, представляют, какую опасность таит подобное приглашение «прокатиться». Катя этого не знала.

— Полагаете, мы не видели, как этот московский индюк к вам в тачку забрался? — продолжал терпеливо Козак. — Плохо же вы о нас думаете. Только нам лишняя кровь без надобности. Так что садитесь, не бойтесь, ничего плохого мы вам не сделаем. — В его словах, бесспорно, была логика, но логика извращенная, червивая. У Кати на мгновение возникло ощущение, что она смотрится в кривое зеркало, отражающее реальность с точностью до наоборот. Толстое в нем представляется тонким, низкое — высоким, нелогичное — логичным, логичным же выглядит то, в чем нет никакой логики. — Садитесь, садитесь, — в третий раз произнес Козак. — Что вас уламывать-то приходится, как девочку? — Катя послушно забралась в салон. — Ну вот, — он кивнул напарнику. — Поехали, чего встал?

Тот обошел машину, забрался за руль, дал по газам.

Устроившийся рядом с ним Козак обернулся, положив локоть на спинку сиденья.

— Вы куда направлялись, Катенька? В ГУВД или, может, домой, к дочке?

Как только машина тронулась, он вновь заговорил мягко, без нажима, но глаза его, тускло-карие, невыразительные, блуждали по Катиному лицу, отслеживая реакцию на слова. Катя внимательно взглянула на Козака, но, должно быть, лицо на мгновение отразило охватившие ее чувства, поскольку собеседник кивнул удовлетворенно.

— Семья, ребенок, — констатировал Козак. — Извечная проблема. Особенно когда не в состоянии уделять им достаточно времени и дети сызмальства привыкают к самостоятельности. А ведь в таком возрасте за ними глаз да глаз нужен. Никогда не знаешь, куда их занесет в следующий момент. — Он выдержал небольшую паузу, заговорил уж и вовсе по-приятельски: — Собственно, зачем я вас пригласил? Вы мне понравились и в связи с этим захотелось рассказать вам поучительную историю. Был у меня один приятель, коллега ваш, тоже в органах служил. Всего себя работе отдавал, о ребенке подумать некогда было. И вот однажды, пока он чины да звания, нарабатывал, его дочка с друзьями-оболтусами решили поразвлекаться. И ведь что удумали, стервецы? На поездах кататься. А результат? Результат, Катенька, оказался весьма и весьма плачевный. Один обормот покалечился, без ног остался, а дочка этого знакомого… — он состроил траурную мину. — …Такая трагедия случилась. Ну и приятель после этого недолго протянул. Запил, да как-то по пьяни в петлю и залез. С горя, видать. Смерть дочки простить себе не смог. А казалось бы, чего проще? Подумай товарищ вовремя, что дороже — пара лишних звезд на погонах или жизнь и здоровье собственного ребенка, — и ничего бы не случилось. Такая вот, Катенька, грустная, но очень поучительная история.

Не было у него никакого знакомого и дочки никакой не было. И трагедии, разумеется, не было тоже. Это Катя поняла. Но угроза оказалась настолько неприкрытой и наглой, а Катя настолько не подготовленной к ней, что она растерялась.

Странно, но она никогда не думала о Настене как о рычаге давления на нее. В местной криминальной среде считалось западло втягивать в свои разборки посторонних. Особенно это касалось стариков и детей. Разумеется, если они были не при делах. Даже полные отморозки — и те не решались нарушить неписаное правило. Нет, если в городе случались серьезные конфликты между группировками, «папы» вывозили родню в безопасное место, но это скорее было данью элементарной предосторожности, нежели попыткой упредить реальную опасность.

Хорошо зная местные нравы, Катя прокручивала в голове массу вариантов: что будет делать Настена, если, не дай бог, с ней, Катей, случится что-нибудь страшное, как она станет жить, с кем? А вот о том, что ОНА будет делать без Настены, на что согласна пойти ради безопасности дочери, чем поступиться, на что закрыть глаза и махнуть рукой, — об этом, нет, не думала. Даже краешком не цепляла подобных вариантов. И теперь, когда угроза была высказана, откровенно и нагло, и опасность встала перед ней кирпичной стеной, Катя пребывала в полнейшем замешательстве, совершенно не зная, как ей поступить.

— Если с Настеной что-нибудь случится… — хрипло произнесла она. — Если вы ее хоть пальцем тронете…

— Да упаси бог, — возмущенно фыркнул Козак. — Мы же не звери. Как я говорил, нам лишняя кровь без надобности. Главное, сами не оплошайте. А то ведь дочка у вас такая шустрая, бойкая, прямо как у того моего приятеля.

Катя стиснула зубы. Она пыталась отыскать выход из сложившейся ситуации и не находила его. Что сделал бы Дима на ее месте? Перестрелял бы всех, а потом сигаретку закурил? Что?

Катя представила себе Диму, ждущего ее, поглядывающего беспокойно на телефон… Телефон! Она, поежась, словно от утренней прохлады, сунула руки в карманы куртки. В левом лежал сотовый. Кому звонить? В ГУВД? Своим парням? Так рано еще, в отделе никого. Дежурному? Катя никогда не думала о теперешнем дежурном, лейтенанте Косте Самохине, как о тугодуме. Но сейчас утро. Человек сутки отдежурил. И все-таки стоило попробовать.

Отсчитывая пальцами клавиши, набрала номер, нажала клавишу «дозвон», не вынимая телефон из кармана. Она не могла достать трубку, пока Козак сидел, повернувшись к ней.

— Я к чему речь веду? — продолжал тот. — Думаете, стану уговаривать сотрудничать? — В зеркальце заднего вида Катя видела, как Корабышев усмехнулся. — Ничуть не бывало. Не стану. И не потому, что не хочу, а потому, что вы все равно откажетесь. Откажетесь ведь? Ну вот, видите. Работайте себе, как работали. Только не слишком надрывайтесь, для московских этих деляг каштаны из огня не таскайте. У вас ведь и своих дел по горло, если не ошибаюсь? Вот и занимайтесь себе спокойно. А столичные проблемы оставьте столичным. Они ведь как привыкли: на них пашут, а они лавры пожинают.

«Девятка» как раз подкатила к перекрестку. Катя увидела в окно машину ППС и неторопливо прохаживающегося квелого сержанта с болтающимся на плече автоматом. Увидев «девятку», он слегка оживился, решительно указал жезлом на обочину.

Корабышев вопросительно взглянул на Козака. Тот отвернулся от Кати, откинулся на сиденье.

— Останавливай, чего ждешь? — голос его снова стал жестким, как фанерный лист. — Катенька, пожалуйста, скажите сержанту, чтобы он не слишком придирался.

Как только Козак отвернулся, Катя поспешно вытащила трубку из кармана. Цифры, отсчитывающие время разговора, не менялись. Все верно. Она представила, как дежурный, в утренней запаре — смена же скоро — своим бойко-подростковым голосом рапортует: «Дежурный по ГУВД лейтенант Самохин» — и вслушивается минуту в невнятное бормотание, а затем вешает трубку. Катя снова нажала клавишу «дозвона».

«Девятка» послушно причалила к тротуару. Сержант вразвалочку подошел, чуть наклонился к окошку, козырнул:

— Сержант Бобылев. Ваши права и документы на машину.

Голос у него был хмурый, глаза красные, как у кролика-альбиноса. Выражение лица явственно намекало на то, что человечеству в лице местных автомобилистов надо будет заплатить за то, что ему, сержанту, пришлось куковать на этом треклятом перекрестке полночи. Желательно в крупных купюрах.

Корабышев полез в карман за документами.

— Ваши тоже, пожалуйста, — патрульный глянул сквозь стекло на Козака, на сидящую позади Катю.

Козак повернулся, вопросительно двинул бровями. Катя пожала плечами и, послушно опустив стекло, достала из кармана корочки.

— А в чем дело, сержант? Я — начальник оперативного отдела ГУВД, капитан Светлая Екатерина Михайловна, — сказала она громко, надеясь, что дежурный по ГУВД услышит ее слова и сообразит: «что-то не так». — Провожу следственное мероприятие, а эти товарищи мне помогают.

Сержант мгновенным, наметанным взглядом оценил корочки. Хмурь на его лице сменилась солнечной улыбкой. Словно встретил сержант старого друга, с которым его давно развела судьба.

— Катерина Михал’на, извините, не признал сразу. Ночь не спал. Тревога эта еще… — он левой рукой протянул права Корабышеву, правой козырнул. — Проезжайте спокойно, товарищи.

— Спасибо, сержант, — сказал Козак.

— Да ладно, чего там. Ежели свои, так мы завсегда.

— Вот и ладненько. Поехали.

«Девятка» плавно отвалила от тротуара, свернула на соседнюю улицу, а патрульный решительным взмахом жезла остановил следующую жертву.

Катя снова взглянула на дисплей телефона. Время разговора не отсчитывалось. То ли Косте было плохо слышно и он опускал трубку на аппарат, то ли просто связь оказалась неустойчивой, кто знает. В данной ситуации Кате было не до технических размышлений. Набрать домашний номер? Шесть цифр и «дозвон». Всего семь. Слишком рискованно. Козак и его партнер могут услышать писк клавиш, и тогда… Даже думать не хотелось о том, что произойдет. Хотя… Она ведь звонила Настене вечером, по дороге со службы. Номер должен был сохраниться в памяти.

Катя закашлялась, стараясь делать это как можно громче, чтобы заглушить пронзительный писк зуммера. Одновременно она нажимала клавишу просмотра последних звонков. Только что она набирала номер ГУВД — первое нажатие. Перед этим звонила Америдзе — второе нажатие. А до этого… до этого Настене. Нужный номер — третий. Теперь нажать «дозвон».

— Что это с вами? — улыбнулся Козак, вновь поворачиваясь к Кате.

Она только махнула рукой.

— Простыла, наверное. И накурено тут у вас, — брякнула она первое, что пришло в голову.

— У нас накурено? — Козак удивленно двинул бровями. — Да мы не курим, Катенька.

— Здоровье бережете?

— Себя бережем, — он расслабился. С Катей этот человек чувствовал себя если не вольготно, то вполне безопасно, как с приятелем. — Послушайте, в свете последних событий у меня возникла здравая мысль. Хотите знать, какая?

— И какая же?

Катя посмотрела на дисплей сотового. Цифры сменялись, тупо отсчитывая секунды, центы, доллары. Катя почувствовала, как гулко и торопливо бьется ее сердце. Значит, Дима догадался, что звонок этот не случаен. Теперь необходимо сориентировать его по месту и приметам.

Взгляд в окно. «Девятка» миновала центр и катила по окраине к выезду из города.

— А мысль, Катенька, такова. Почему бы нам и правда не посотрудничать? Так сказать, не наладить взаимовыгодное партнерство или, если хотите, бартер. Вы нам кое-какую информацию, мы вам — разнообразные материальные блага и, опять же, встречные услуги. Расти будете, как на дрожжах, обещаю. Через год вы — майор, там и до начальника ГУВД рукой подать. Ну, а потом, глядишь, на область вас двинут. Мы поспособствуем. Что скажете?

— Просто диву даюсь. Обширные же связи у нашего криминалитета.

— Это, Катенька, вопрос физиологии. Кушать-то одинаково хочется — что бомжам, что министрам. Кстати, за границей связи у криминалитета куда круче. Так что слово «наш» здесь несколько неуместно.

— Стало быть, карьеру обеспечить можете? — прищурилась Катя.

— Теоретически можем, — неопределенно качнул головой Козак. — А практически… Все в жизни взаимосвязано. Будет от вас польза — будет и карьера.

— Кстати, куда это мы едем?

— А что такое? Я же сказал, с вами ничего плохого не случится, можете не волноваться.

— Просто не люблю шумных мест. Аэропорты в особенности. А мы, похоже, едем в аэропорт.

— А ночную встречу вы назначили именно в аэропорту из чувства противоречия? — усмехнулся Козак.

— Место выбирала не я. — Собеседник, прищурясь, глядел на Катю. — И потом, ночью там тихо. А насчет сотрудничества, заманчивое предложение, — усмехнулась она. — Как насчет машины? Машинами вы тоже платите?

— Бывает, — голос Козака прозвучал рассеянно, он о чем-то думал, что-то прикидывал. — Только зачем вам машина? У вас же есть.

— У меня «семерка», — скривилась Катя, всеми силами стараясь показать презрение. — А хочется иномарку. Или хотя бы «девятку», как у вас.

Козак поджал губы и вдруг резко обернулся к напарнику.

— Останови.

— Что? — не понял тот.

— Останови, тебе сказано.

Тот послушно нажал на тормоз, вильнул к обочине. Когда Козак вновь повернулся к Кате, в руке его был пистолет. Не какой-нибудь там «Макаров» или «ТТ», а импортная «беретта». Стоящая машинка. Жутко убойная и скорострельная.

— Выходите, — скомандовал он.

Внешность его сразу переменилась. Теперь на Катю смотрел не давешний рохля с туманным взглядом, а жесткий, холодный вурдалак, готовый в любую секунду спустить курок.

— Я не понимаю… — пробормотала Катя, бледнея. Опустив руку, она попыталась затолкать сотовый под заднее сиденье.

— Живо вылезайте из машины. Иначе мне придется убить вас прямо здесь.

Корабышев тоже достал оружие — «ТТ». Судя по выражению лица, он ничего не понимал, однако это не помешало бы ему пристрелить Катю. Бездумно, просто потому, что напарнику что-то приблазнилось.

Козак распахнул дверцу и первым выбрался из салона.

На мгновение в голове Кати закрутилась яркая, дурманящая карусель. Она представила, что в каком-нибудь американском боевике полицейский сейчас бы обязательно выхватил пистолет и парой выстрелов уложил бы злодеев. И она бы, наверное, смогла. Расстояние позволяло. С такой дистанции «Макаров» запросто прошьет спинку автомобильного кресла, сохранив достаточную убойную силу. А уж Козака через стекло достала бы и вовсе без проблем. Но… Одно дело кино, другое — жизнь. Она не могла рисковать. Или не хотела?

Козак распахнул заднюю дверцу. Ствол его пистолета уставился Кате в лицо. Совершенно автоматически, благодаря привычке, она отметила, что на руках у Козака перчатки. Тонкие, кожаные, потертые. Еще самым краем сознания подумалось: «Зачем ему по такой жаре перчатки? Да и не было их на нем раньше вроде».

— Выходите, живо, — скомандовал Козак. Катя выбралась из машины. — Руки на крышу.

Он проверил ее карманы, достал «Макарова», сунул себе в карман. Подняв полу куртки, взглянул на поясной ремень. Корабышев, тоже выбравшийся на улицу, с любопытством наблюдал за действиями напарника. Козак выругался, забрался в салон, пошарил рукой в стыке между спинкой и подушками, поискал под передним креслом, сунул руку под заднее и, зло усмехнувшись, вытащил Катину трубку.

— Та-ак, — произнес он многообещающе-зловещим тоном. — И кому же это мы звонили? Ага. Домой. Не дочке, понятное дело, маловата она еще для подвигов. Значит, жениху. Сюда, поди, уже целая толпа мчится, а, Катенька? — На сей раз его «Катенька» прозвучало издевательски. Бросив трубку на асфальт, Козак несколько раз ударил по ней каблуком. Послышался треск, корпус телефона лопнул. Пискнул, умирая, зуммер. — Иначе говоря, по-хорошему вы разговаривать не желаете, человеческих слов понимать не хотите.

Он взвел курок пистолета, поднял руку, уперев срез ствола в центр Катиного лба. Проделано это было привычно, буднично. Катя смотрела на него, не отводя глаз. Конечно, она боялась. Когда на тебя наставляют пистолет, всегда страшно. Просто ей было ясно: не эти двое решают ее судьбу. В их организации есть люди повыше. И Козак никогда не пойдет на убийство мента, не согласовав предварительно своих действий с «начальством». Понимает ведь, какими неприятностями грозит подобный поступок. Не может не понимать.

— Впрочем, мы придумаем кое-что получше.

Он коротко и профессионально, почти без замаха, ударил Катю рукояткой пистолета в висок. «Беретта» оказалась не только надежной, но и весьма увесистой машинкой. В глазах у Кати потемнело, колени подогнулись.

— Бабы, — пробормотал Козак, глядя на распростертое у его ног тело и убирая пистолет в наплечную кобуру. — До чего же тупые твари. Хуже кошек.

— Ага, — согласился Корабышев и мотнул головой в сторону Кати. — Что с ней-то делать будем?

— А чего с ней сделаешь? — поморщился Козак и сплюнул презрительно. — Здесь оставим. Поехали, пока сюда толпа не слетелась.

Они забрались в салон. «Девятка» рванула с места, выдохнув выхлоп сизоватого дыма. Через пару минут она уже скрылась за поворотом.

Катя осталась лежать на дороге.

Проезжавшие мимо притормаживали. Любопытно тянули шеи и прилипали к стеклам. Всем было интересно. Вот лежит человек. Лежит себе и лежит. Чего лежит, спрашивается? Если машина сбила, то где она, эта машина? Или хотя бы кровища где? А если пьяная, то почему так аккуратно одета?

Наконец одна из машин — потерханный «Москвич» — остановилась. Выбравшийся из-за руля парень лет восемнадцати, в болоньевом «пыльнике» и мешковатых грязных джинсах, подбежал к Кате, наклонился, тронул за плечо.

— С вами все в порядке? Эй, послушайте…

Он увидел небольшую лужицу крови, натекшую из ссадины на виске, поморщился. Осторожно взявшись за запястье, нащупал пульс. Пару минут парень размахивал руками, рассчитывая на помощь собратьев-автомобилистов, но прогадал. Дураков нет останавливаться. А если труп? Проблем потом будет до черта. Объяснительные, показания, еще, не дай бог, на самого же и навесят.

Наконец, осознав тщетность усилий, парень вновь склонился над Катей:

— Эй, послушайте, я вас в больницу отвезу. Вы потерпите только, не умирайте, ладно?

Покряхтывая от натуги, хозяин «Москвича» поднял бесчувственную Катю на руки. В этот момент за его спиной раздался истошный визг тормозов, а затем металлический лязг взводимых затворов. Паренек медленно обернулся и побледнел. В паре метров от него, перекрыв практически всю полосу, стояли два могучих джипа. Из опущенных окон на него холодно уставились ружейные и пистолетные стволы. Человеческие глаза над «стволами» были не менее холодны и не сулили ничего хорошего. Паренек испуганно отступил на шаг. Он бы поднял руки, кабы не Катя.

Из первого джипа выпрыгнул молодой человек. Настроен он был очень решительно. Скулы его заострились, под кожей перекатывались желваки.

— Я не… — пробормотал хозяин «Москвича», отступая еще на шаг и упираясь спиной в борт своей колымаги.

Молодой человек приблизился, и паренек зажмурился, ожидая худшего. Однако худшего не последовало. Дима, а это был он, осторожно забрал Катю, спросил натянуто, но спокойно:

— Что ты видел?

— Н-ничего, — поспешно затряс головой паренек. — Ничего не видел. Вообще.

— Перестань трястись, — жестко прервал его Дима. — Отвечай коротко и по делу. Что произошло?

— Я ехал, смотрю, женщина эта лежит. Остановился. Подумал, может, помощь требуется.

— С ней кто-нибудь был?

— Никого, — снова затряс головой владелец «Москвича». — Честное слово, никого. Я вообще ничего больше не видел…

— Кто-нибудь еще останавливался?

— Никто. Только я.

— Молодец, — серьезно кивнул Дима. — Теперь так, ты торопишься?

— Я-а-а… — Если даже он и торопился, разве признался бы? Под десятком-то «стволов»? Ищи дурака. — Не, я свободен.

— Подбросишь ребят до города?

— А-а-а… Да, конечно, подброшу, — потерянно кивнул тот.

— Вадим, — позвал Дима через плечо.

Из салона первого джипа выбрался подтянутый, стройный парень в костюме-«тройке».

— Здесь я, — сказал Вадим, приближаясь.

На владельца «Москвича» он не смотрел. Подобные люди попадали в сферу его жизненных интересов только тогда, когда в том появлялась особая надобность. В противном же случае Вадим их не замечал вовсе.

— Он согласился отвезти ребят в город. Я буду в больнице. Да, заплати ему, — сказал Дима и пошел к джипу.

«Братки» выбирались из салона, освобождая место для Кати.

— Сколько, Дима?

— По совести, — ответил Дима, укладывая Катю на заднее сиденье.

— Командир, пары сотен хватит? — спросил Вадим владельца «Москвича», доставая из кармана пухлый бумажник и вынимая две стодолларовые купюры. — Ну и отлично. Да не дрейфь, — он ободряюще хлопнул парня по плечу. — Все будет в порядке.

Охрана, убирая «стволы», подходила, забиралась в салон «Москвича», переговаривалась между собой:

— Давно я в гробах не ездил.

— Не, Мишань, тачка — зверь, почти танк.

— Ага, «тэ тридцать четыре». Грязная только.

— Да ты че, это не грязь, это загар. Слышь, а может, купить? По приколу? Эй, шеф, сколько она у тебя по трассе прет? Стольник хоть выжмет?

Тем временем Дима забрался за руль джипа. Вадим кивнул одному из охранников, указал на иномарку, и тот, понимающе кивнув, забрался на соседнее сиденье. Кто-то же должен охранять «папу»?

Дима не стал возражать. Он аккуратно развернул огромную машину и нажал на газ. Следом за ним устремилась вторая иномарка. «Москвич» рванул было вдогон, но скоро безнадежно отстал.

* * *

Бутылочно-зеленый «Додж» Ляпы остановился напротив главного входа в железнодорожный вокзал, когда часы только-только перевалили отметку «7:50». Встреча была назначена на восемь, но Ляпа предпочел приехать чуть раньше. Все-таки с серьезными людьми дела вел. Двое «волопасов», оглядываясь, выбрались из машины. Сам Ляпа остался сидеть в салоне, покуривая, осматривая привокзальную площадь. Ни Манилы, ни Крохи пока не было. «Волопасы» закурили. Держались они слегка нервно. Неуютно им было на площади. Мало того, что на въезде висел знак, запрещающий стоянку, так еще и прочие водители оказались на диво законопослушными, проезжали мимо, притормаживая лишь для того, чтобы высадить пассажиров. Несколько такси стояли чуть поодаль, за платной парковкой, унылый одинокий «ЛиАЗ», но это и все. Среди этого печального «великолепия» Ляпин «Додж» светился, как те тополя на Плющихе.

Без семи минут восемь из вокзала вышли трое — два откровенных «бойцовых бультерьера», плечи и грудь которых даже под свободными куртками выглядели устрашающе мощно, и, словно бы подобранный в контраст им, невероятно худой парень лет двадцати пяти с холодным лицом и светлыми, неприятными глазами. Если бы Катя оказалась сейчас у вокзала, она бы сразу признала своего давешнего «знакомца». Тощего пассажира «девятки».

Троица огляделась, заприметила «Додж» и двинулась к иномарке. На лице Тощего появилась улыбка.

— Привет, братва, — сказал он, подходя. Голос у Тощего оказался под стать внешности. Надтреснутый, звенящий. — Это вы, что ль, Ляпины жиганы?

— Ну мы. А тебе-то чего? — настороженно спросил «волопас», которому худой совсем не понравился. В особенности его бесцветные глаза.

— Да ладно понтоваться, братан. Наш папа сказал: ваш должен нарисоваться.

— Ну? — кивнул «волопас».

— Че «ну»? — Тощий вовсе перестал улыбаться. — Нукало. Приехал ваш папа?

Дверца «Доджа» открылась, и Ляпа, слышавший их разговор через открытое окно, выбрался на улицу.

— Я-то приехал. А Манила где? Он вроде тоже рубился быть.

Тощий улыбнулся уважительно.

— Манила здесь, — и мотнул головой в сторону вокзала. — Внутри ждет. Пойдемте, я провожу.

Ляпа зашагал следом, поинтересовавшись на ходу:

— Что-то я тебя не помню. Ты кто?

— Митя-Разводной, — откликнулся Тощий. — А что не помните, так это нормально. По рангу. Наш папа тоже не всех ваших бойцов в лицо знает.

— Это верно, — согласился Ляпа. — Так ты — пехотинец, что ли?

— Бригадир. Папа рубился до смотрящего поднять, — пояснил Тощий. — Как только с барыгами вся эта байда закончится.

Они вошли в вокзал, пересекли первый зал ожидания, направились к выходу на платформы.

— Куда это мы идем? — поинтересовался Ляпа, оглянувшись на всякий случай на своих «волопасов».

— В диспетчерскую, — ответил Тощий. — Лишний раз в залах отсвечивать не стоит. Народу пока мало, всех видно. Менты могут насчет вас шухернуться. Часов в восемь торговлю откроют, ботвы станет побольше. В полдевятого адлерский придет, тогда и будем «выставляться».

Ляпа нахмурился. Странно, подумалось ему. С чего бы это Маниле в диспетчерской сидеть? Конечно, в словах Разводного насчет ментов резон был, рылами отсвечивать никому не с руки, но диспетчерская… Манила мог бы и в ресторане зарыться, переждать. Хотя, с другой стороны, он вообще странный мужчина. Правильный, даже слишком. Поди разбери.

Они вышли на платформы, свернули вправо, пошли вдоль путей. На платформах было безлюдно. Ближайшая электричка только через пятьдесят минут, адлерский приходил на второй путь, но и для него еще рановато. Отъезжающие пока сидели в зале ожидания, читали, отгадывали кроссворды или жевали «походные завтраки» в вокзальном буфете.

У разбитой, крошащейся лестницы Тощий посторонился, пропуская Ляпу вперед. «Волопасы» оказались за его спиной. «Бультерьеры» — за спинами «волопасов». Ляпа сделал пару шагов.

— Слышь-ка, братан, — тревожно сказал вдруг один из «волопасов», — куда это мы идем? Будка-то в другой стороне совсем!

Собственно, Ляпа мог бы сообразить это и раньше, но на вокзале он бывал крайне редко — кусок-то чужой, что ему тут делать? — а когда бывал, диспетчерской будкой не интересовался. На кой она ему сдалась?

Сейчас-то он понял, что дело плохо, развели их, как баранов, на туфту, измену устроили. И ведь предупреждал советник, говорил, пусть пацаны хоть один «ствол» возьмут, мало ли как дело обернется. Нет, не послушал слова умного. Как полный лох, приказал бойцам своим волыны оставить. Поверил авторитету Манилы и Крохи. Хотя… Теперь-то чего жалеть? И сам он тоже без «ствола», потому как без нужды ему было срок самому себе на шею вешать, если вдруг с ментами напряг выйдет. Теперь же по всему выходило, что выкатились им вилы двойные с вензелями.

Ляпа обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть чуть подрагивающий у переносья срез глушителя. В следующее мгновение Тощий уже уверенно нажал ка курок. Полетела в сторону стреляная гильза. Ляпу откинуло назад. Он умер мгновенно, даже не успев ничего почувствовать. Тело скатилось по ступенькам, распласталось на ржавом гравии.

«Бультерьеры» тоже не зря ели свой хлеб с маслом. Ляпины бойцы не успели даже «мама» сказать. Падали, правда, они некрасиво, как мешки с дерьмом. Хотя не их вина. Все так падают.

Тощий оглянулся на «бультерьеров», сосредоточенно убирающих оружие.

— Чего встали-то? Тащите этих двоих вниз. Зевак тут до хера, выпрется кто-нибудь, придется и их мочить. — Он спустился с платформы, подхватил мертвого Ляпу под мышки, стараясь не наступить в расплывшуюся под телом лужицу. — Вот работа у нас неблагодарная. Люди, когда помирают, ср…ся и сс…тся, а нам это нюхать все.

Тощий сморщился и, отвернувшись, потащил тело Ляпы к платформе.

— Да? — первый «бультерьер», как раз толкавший тело «волопаса», приподнял голову и принюхался. — Не знаю.

— Воняет, — отрубил Тощий.

— Тянет, конечно, маленько, г…цом, но ничего, вроде. Я вот помню, с одним «шашлыком» почти двое суток сидел, так и жрал там. Лето, в комнате под тридцать. Он через два часа протух уже наглухо — и ничего.

— Да у тебя и в морге аппетит не испортится, — весело подхватил второй.

— А чего? Нормально, — недоумевал первый, вновь принимаясь за работу. — Я читал, жрать много полезно. Особенно мяса. Я вот люблю с утра пожрать как следует. Отбивную там или икры. И водки выпить. Если, конечно, на работу не надо.

— Читал? — засмеялся второй, помогая приятелю. — Да ты хоть знаешь, как книжка-то выглядит, чучмек? Небось, кроме «Мурзилки», в руках отродясь ничего не держал.

— Да ладно.

Вдвоем они шустро сбросили тела с платформы, поспешили на помощь Тощему, не прерывая при этом разговора.

— Читал он, — передразнил на ходу второй. — Жрешь целыми днями, как слон. Тебя если грохнут — тонна, наверное, этого добра вывалится.

— Это ты про что? — насторожился первый.

— Да про г…о, вот про что.

— А из тебя не вывалится, что ли? — обиделся первый.

— Нет, — покачал головой второй. — Я мало ем. А после дела вообще никогда. Не могу. Хоть чего давай, кажется, от всего дерьмом прет. Я после работы на бабу люблю залазить, — сообщил он. — Стоит, как кол.

— Ну да, — без особой охоты согласился первый.

Втроем они управились довольно быстро. Через пару минут Ляпа и оба его спутника оказались под платформой. Не влезали только ноги одного из «волопасов». Торчали здоровенные — сорок пятый, не меньше, — кроссовки, хоть ты тресни. Как ни старались «бультерьеры», а залитые кровью ступни настырно вываливались из-под платформы.

— Да хрен с ним, — наконец буркнул Тощий. — Пусть торчат. Все равно никто не увидит.

«Бультерьеры» только пожали плечами. Им-то было все равно. Увидят — не увидят, какая разница?

— Камнями присыпь, — приказал Тощий, кивнув на кроссовки. — Сильно не надо, так, чтобы только в глаза не бросались.

Первый из «бультерьеров» послушно нагреб ногой гравия, заваливая кроссовки, наклонил голову к плечу.

— Нормально вроде? — не то спросил, не то оценил.

— Сойдет, — согласился Тощий. — Гильзы соберите.

— С дежурным-то чего делать? — беспечно спросил первый, мотнув лобастой башкой в сторону маячащей вдали диспетчерской будки, собирая гильзы. — Он же со своей вышки небось видел все.

— Да хрен ли он там видел? — отмахнулся Тощий. — Лиц все равно не разглядел. Далеко.

— А если у него дальновидность?

— Дальнозоркость, село неасфальтированное, — поправил второй, отдуваясь.

Он утер со лба обильный пот и принялся обмахиваться полой рубашки.

— Хоть дальнозоркость, хоть близорукость, — ответил Тощий. — Один хрен, далеко слишком.

— Это точно, — согласился второй. — Да и неохота. Жарко что-то сегодня.

— Все, поехали, — скомандовал Тощий. — И так слишком долго возились. Скоро электричка подойдет.

Троица поднялась на платформу, торопливо зашагала к дальнему углу вокзала, откуда можно было выйти на привокзальную площадь.

* * *

За «восьмеркой» пришлось ехать к управлению. Дань дружбе. Лемехов заглянул в дежурную часть, забрал оставленные Гришей Панкратовым ключи и поехал к вокзалу.

Проглянуло вдруг радостное солнце, пригрело. Влажные темные пятна на асфальте парили совсем не по-осеннему. Видать, начиналось припозднившееся в этом году бабье лето. Кусты, деревья вспыхнули невероятно ярким, рыжим пламенем, аж в глазах зарябило от этакой красотищи. Ленивый ветерок, под стать солнцу, теплый и мягкий, мел по тротуарам золото опавшей листвы, заставляя дворников материться сквозь зубы. Кому красота, кому работа.

У вокзала Лемехов с лихой визгливой пробуксовочкой загнал «восьмерку» на платную стоянку, показал безразличному «сборщику» удостоверение и зашагал к летней кафешке, доживающей последние денечки. Синий тент с белым, всем знакомым рисунком и надписью через прорезиненный борт: «Балтика». Изнутри доносилась попсовая музычка, шум голосов. Утро, а смотри ж ты, многолюдно. Кто отпаивается после вчерашнего, кто деловые переговоры ведет. Пахло питой, шаурмой, шашлыками, еще чем-то мясным. Вдоль площади — палатки однотипные. Еда, еда, еда. Прямо Золя. Чрево Парижа в натуре.

Шумно. Вокруг люди, шагу не сделаешь, чтобы не задеть кого-нибудь. У главного входа носильщики травят друг другу байки. Тележки — стадом, в двух шагах. И ни на одной нет ценника. Спроси «сколько» и предусмотрительно ухватись за стенку, чтобы не упасть. Дальше — таксисты. Машин вереница. Повезут хоть на край света. А пока сидят в передней старенькой «Волге», играют в карты. Еще дальше «Паджеро». В салоне — четверо. Стекла затененные, но в лучах прострельного солнца, на фоне светлой вокзальной стены, видны размытые силуэты.

Лемехов быстро прошел мимо, нырнул в дверной проем летней кафешки, огляделся. Тот, с кем он встречался, сидел за дальним столиком, у затянутого мутноватым полиэтиленом окошка. Столики пластиковые, шаткие, дешевые, на сезон. Человек безразлично смотрел в окно и пил пиво прямо из горлышка. Курил, зажав сигарету в тонких нервных пальцах.

Человек этот был известен в определенных кругах под погонялом Мелех. Когда-то, лет пять назад, Мелех крутился в криминальной среде. Не активничал, а так, на подхвате. Но сколько веревочке ни виться… Оправдывая мудрость поговорки, в одной из разработок зацепили его. Не повезло. И идти бы Мелеху годика на три-четыре зону топтать, кабы не «добрый дядя» Лемехов. В общем, всем понятно было, что Мелех — мелкая сошка и толку сажать его никакого. На воле от него могло быть пользы куда больше. Такие мелкие проныры, как правило, знают все о происходящем в городе. Информацию дают они вполне достоверную, хотя и приукрашенную собственными домыслами. Одним словом, после недели задушевных бесед Мелех согласился сотрудничать с органами в лице оперативника Антона Лемехова. Несколько раз он давал вполне ценные сведения, но потом сотрудничество как-то само собой сошло на нет. И Мелех активности не проявлял, и Лемехову он был не особо нужен. В общем, заглохло общение. Вплоть до сегодняшнего дня.

— Привет, — Лемехов придвинул стул, сел.

— Наше вам, начальник, — на лице бывшего шустрилы была ясно написана огромная, прямо-таки безразмерная «радость». — Пивка, водочки, коньячку? — предложил для порядка, как-никак был хозяином заведения. — Покушать чего-нибудь?

— Коньячку я и без тебя найду, с кем выпить, — парировал Лемехов. — Что-то ты, Мелех, неважно выглядишь. Похудел. Жизнь обычного гражданина не впрок пошла?

— Где они, обычные? Да и с чего тут толстеть? — Собеседник мотнул головой, разом указывая на окружающую привокзальную жизнь. Лицо у него было сухое, глаза невеселые, высокий, ростом с Лемехова. — Беготня, суета. Ваши заедают, налоговики, шушера разная. Что ни день, то инспекция какая-нибудь. То санэпиднадзор, то пожарные, то еще какая-нибудь зараза. И каждому конвертика в карман мало, сумочку с собой собери. Коньячок чтобы, балычок, икорка, как положено. Глянет, еще и поморщится. Он, вишь ты, красную не жрет, падло, ему черненькую подай.

— Но берут? — усмехнулся Лемехов.

— Ага, в зубах тащат, — зло поморщился Мелех. — Хрен вырвешь. Да хоть бы «спасибо» говорили, а то ведь такую рожу скорчит — прямо большое одолжение сделал. Оклад-то у него, мышь с голоду сдохнет. Семи «кать» на круг не набежит, задохнется, а морда — в дверь хрен просунешь, щеки за косяк цепляются.

— Могу помочь, — по-простецки предложил Лемехов. — Не придется сумочки с конвертиками совать.

Мелех подумал, покачал головой.

— Нет, начальник. За предложение спасибо, да только я жить спокойно хочу. И работать. А с вашей помощью меня враз прикроют.

— Кто это?

— Да уж найдутся люди не слабей вас.

— Ну, смотри, дело хозяйское. Братва не достает?

— Не трогают пока, — Мелех сильно раздавил окурок в пепельнице, внимательно изучая, как он ломается и крошится.

— Ах, да. Прости, забыл. Ты же из бывших.

— Да хоть из нынешних, — отстранение ответил собеседник, не поднимая взгляда от пепельницы. — И со своих стригут, не стесняются. Только ведь откидывать с чего-то надо, не из воздуха же лавэ берется. Наши правильные. Подняться дают, раскрутиться.

— Ну да, ну да, — согласно кивнул Лемехов. — Крохина бригада тут «крышует»?

— А то сами не знаете? — невесело усмехнулся собеседник.

— Знаю, — согласился Лемехов. — Для поддержания разговора спрашиваю. — Он посмотрел сквозь пластик окна на «Паджеро». Слушай, Мелех, а чья это там тачка такая красивая? Не Крохина, часом?

Собеседник тоже взглянул в окно, пожал безразлично плечами.

— Навряд ли. Чего он тут забыл? — Мелех сцепил пальцы рук в кулак, поднял взгляд на оперативника. — А хоть и забыл, так нашлось бы, кому съездить. Он — папа, а не шустрила.

— Ну, раз уж мы на такую тему интересную вышли, давай о Крохе и поговорим, — усмехнулся Лемехов.

— Да я-то на нее не выходил, начальник, — в тон ему ответил Мелех. — Вы вытащили.

— Правда? — делано удивился Лемехов и усмехнулся. — Не заметил. Ну да ладно, вышел так вышел. Поболтаем за интерес.

— Поболтаем, — повторил Мелех, тоже усмехаясь, но по-прежнему невесело, настороженно. — Я бы поболтал, так вы же, начальник, болтаете между собой, а остальных либо допрашиваете, либо показания снимаете.

— Все, Мелех. Хорош скалиться, — посерьезнел оперативник. Видно, слова бывшего бандитского шустрилы его задели. — Расскажи-ка мне, что за базар такой по городу катается, будто Кроха «дурью» занялся.

Мелех подумал, покачал головой.

— А чего вы меня об этом спрашиваете? Спросите того лося, который вас на эту туфту развел. Я-то ни о чем таком не слышал.

— Врешь, Мелех. По глазам вижу, что врешь, — Лемехов наклонился ближе, понизил голос. — Кроху боишься?

— Чего мне его бояться? — Мелех старался выдержать ровный тон, но в голосе его отчетливо звучало беспокойство. — Я с ним не ссорился. Но базар вы, начальник, беспонтовый ведете. Кроха сроду к таким делам никаким боком не прислонялся.

— Хочешь сказать, на Ляпу кто-то другой наехал?

— Говорите все больше вы, я слушаю, — привычно отозвался Мелех.

Лемехов поморщился. У Мелеха на любой случай жизни была заготовлена дежурная фраза, позволяющая уйти от прямого ответа, выиграть время, подумать. Эта манера — отвечать «пустышками» — раздражала Лемехова и раньше, а сейчас так особенно.

— Знаешь что, Мелех, если ты и дальше будешь мне тут клоуна играть, я очень разозлюсь. Очень, — предупредил оперативник, отворачиваясь к окну и наблюдая за «Паджеро». — А когда я злой — я очень неприятный мужчина. Веришь — нет, сам себе противен становлюсь. Могу, например, забыть о том, что мы уже пять лет знакомы, и сдать тебя, как наседку. Сколько ты после этого протянешь? День? Два? Так что пой давай, пока я не вышел из себя окончательно.

— Ничего не меняется, — покачал головой тот.

— А как ты хотел? — холодно поинтересовался Лемехов. — Соскочил и сразу отмылся добела? Забыл прежнюю жизнь, как страшный сон? Нет, родной, так не бывает.

— Уж с вами забудешь. Нет-нет да и напомните, — помрачнел Мелех. — А ведь я не при делах теперь.

— Ты овец на жалость разводить будешь, — поморщился оперативник. — А мне жалобы не нужны, мне информация нужна. Конкретная. Кто, когда, где и за сколько.

— Вам-то зачем? — взглянул на него из-под бровей собеседник. — Наркотой ОБНОН вроде занимается?

— Не твоя забота. Ты рассуждай поменьше, спокойнее спать будешь.

Мелех вздохнул, понизил голос до шепота.

— В общем, начальник, катался такой базар, что объявились в городе люди реальные, на мочилово серьезное настроенные. Кто они, откуда, под кем ходят — мне неизвестно. Да и не только мне. Слыхал я, братва пыталась на них выйти, только все без мазы. Они, чуть что, концы рубят.

— Что, совсем никаких наколок на них нет? — не поверил Лемехов. — Не бывает такого, Мелех. Хоть кто-то что-то да должен знать. Может, ты плохо слушал? Невнимательно?

— Уж повнимательнее, чем вас, — вдруг окрысился тот. — У нас недослышь — враз без ушей останешься.

— Ладно, ладно, успокойся, — Лемехов откинулся на стуле, подумал. — Как думаешь, не могла всю эту кашу одна из крупных бригад организовать? С понтом, чужие работают, а на самом деле свои.

Мелех пожал плечами.

— Откуда мне знать? Если и так, об этом на каждом перекрестке звонить не будут.

— Я в том смысле, что не могли ли это Крохины парни затеять?

— А зачем? — озадачился Мелех. — Их бригада и так кого хочешь придавить может.

— Ну, эти… «чужаки», они ведь беспредел творят, с них спросится, а тут все шито-крыто. Кроха половину пап перемочит и на куски их насядет, а потом вчистую от всего отмажется, еще и героем себя выставит. Мол, воевал, победил, все законно, по понятиям.

— Ему и своих кусков с головой хватает, — задумчиво протянул Мелех.

— Деньги — не дерьмо, много не бывает.

— Это верно. Да только, если по уму говорить, Кроха не первый день землю топчет. Захотел бы он Ляпу подмять — нашел бы повод. Кроха — бобер хитрый, жизнью битый.

— Так ведь и на старуху проруха бывает, — возразил оперативник. Мелех только плечами пожал. — Ладно, может быть, ты и прав, — Лемехов откинулся на стуле, наклонил голову к плечу. — А может, я. Жизнь нас рассудит.

Он снова повернулся к окну. И внезапно почувствовал укол тревоги. Из главного вокзального выхода выкатились четверо. Трое бойцов — упругие, с мощными фигурами, накачанными шеями и могучими руками, а следом за ними поспешал… Манила собственной персоной. С такого расстояния Лемехов не мог разглядеть толком его лица, но двигался «папа» быстро, с той тщательно скрываемой и потому едва различимой суетливостью, которую можно угадать только в людях серьезных, авторитетных, когда они сильно взволнованны. Следом за Манилой по ступенькам сбежал Челнок. Лемехов насторожился еще больше, потянул шею, даже слегка привстал. Челнок был из самых приближенных к Крохе людей. Как говорят, «стоящим справа». Знать, случилось что-то по-настоящему серьезное.

— Чьи бойцы, Мелех? — спросил он, не отрывая взгляд от окна. — Вон те трое, у «Паджеро»?

Мелех подался к окну, близоруко прищурился.

— А я вижу, начальник? Совсем слепой стал, очки пора заказывать.

— Зато я зрячий, — пробормотал Лемехов, отодвигая стул и поднимаясь. — Значит так, молодой человек, на этом интересном месте мы с вами нашу профилактическую беседу прервем. Я заскочу еще раз, через пару дней, и мне очень хотелось бы, чтобы вы мне дали информацию. Информацию, а не ту баланду, которой сегодня потчевали. Покрутись, пошевелись, подумай, посмотри, послушай. А не то я сильно огорчусь, и возникнут у вас такие напряги, какие до сих пор и не снились. Понятно излагаю?

— Уж куда понятнее, — проворчал Мелех.

Следом за Челноком из вокзала торопливо выскочил бригадир-«билетчик». Дородный старик в приплюснутой кепке, сандалиях, потерханных брюках и военном кителе с целым ворохом медалей на бочкообразной груди.

В руке старик держал покрытую лаком сучковатую палку-трость.

Лемехов выскочил на улицу, быстрым шагом направился к вокзалу. Навстречу ему так же торопливо шагали люди. Одни молчали, другие возбужденно переговаривались.

Оперативник не уловил многого, понял только, что нашли кого-то — то ли раненых, то ли убитых.

Краем глаза он заметил, что Челнок, уже забираясь на заднее сиденье джипа, достал мобильный. Выражение лица его было крайне мрачным. Иномарка резко отвалила от тротуара. Мелькнула за стеклом напряженная физиономия Манилы, каменная, с заострившимися скулами.

— Т-твою мать, — выдохнул Лемехов.

Ах, как ему это все не нравилось, как не нравилось! Он навалился на тяжелую высоченную вокзальную дверь, вломился в зал ожидания. Здесь жужжали, но в основном те, кто тянулся к выходу. Зато сквозь вокзальные витражи можно было различить на перроне толпу.

Лемехов выбежал на улицу, доставая на ходу удостоверение, приговаривая механически:

— Милиция. Пропустите, милиция. Милиция. Да пропустите же, вам говорят.

Толпа расступалась, но лениво, нехотя. Всем было интересно что-то, что находилось там, впереди, на спуске с платформ. Они бы попрыгали на пути, подошли бы поближе, кабы не электричка. Лемехов поступил проще. Он вошел в электричку и побежал по вагонам в хвост состава. Так было несравненно быстрее. Кое-кто устремился за ним. Добравшись до последнего вагона, он вышел на улицу, растолкав любопытных, спустился с платформы на пути.

Здесь уже стояли машинист электрички и его помощник — белобрысый перепуганный пацанчик.

— Милиция, — сообщил Лемехов.

Машинист кивнул серьезно:

— Видим уж, — буркнул он и указал на три лежащих вдоль полотна тела. — Вон…

Лемехову даже с картотекой не надо было сверяться. Память у него работала вполне хорошо, а городских «пап» знали в лицо не только оперативники. Лицо Ляпы было изуродовано выстрелом — на лбу, веках и на носу пятно ожога. Смешавшаяся с пылью кровь загустела, превратившись в маску, На которой выделялись лишь мутноватые пятна глаз, черных из-за кровоизлияния. Тем не менее Лемехов узнал Ляпу.

— В милицию уже позвонили? — спросил оперативник.

Машинист сплюнул на гравий, сказал спокойно, словно ситуация его вовсе не касалась:

— А как же. Первым делом.

— Кто обнаружил трупы? — спросил оперативник, глядя на машиниста.

— Так это… — пробормотал пацанчик, нервно дергая остреньким кадыком. — Мы с Митричем и обнаружили. Когда подъезжали, смотрим, прямо на пути какие-то люди. Митрич еще посигналил, чтобы отошли, значит.

— Кто их первым заметил? — спросил Лемехов.

— Ну, я заметил, — неприязненно ответил машинист. — Издаля еще.

— Сколько их было?

— Людей-то? — Митрич отвернулся, посмотрел на солнце, словно бы припоминая. — Трое. Да еще двое на платформе стояли.

— А эти? — оперативник указал на тела.

— Эти лежали. Что им еще делать?

Лемехов почувствовал накатившую волну злости. День начинался неудачно. Сперва Мелех вместо сведений накормил его порцией шуток-прибауток, теперь вот еще машинист этот выпендриваться начал.

— Фамилия, — тихо сатанея, спросил оперативник.

— Чья? — спросил машинист.

— Пушкина, — зло выдохнул Лемехов. — Слушай, мужик, не хочешь говорить по-хорошему, сейчас поедем в отделение и там побеседуем по всей форме. Выясним, почему ты бандитов и убийц покрываешь, запутываешь следствие, понял?

Машинист посмотрел на него тяжелым взглядом. Глаза его налились кровью.

— Ты меня не пугай, — негромко сказал он. — Я пуганый. Меня такие пугали — не чета тебе, щенку. И ничего, до седых волос дожил, еще и тебя переживу.

— Вы его не слушайте, товарищ милиционер, — забормотал помощник, еще больше бледнея и дергая кадыком. — Это Митрич не по злобе, он от волнения. У нас ведь план на сегодня теперь коту под хвост. Да и вообще неизвестно, сколько теперь ездить к вам придется. И еще…

— Поддувало прикрой, — мрачно оборвал его Митрич. — Молод еще языком чесать, не думая.

Понятно, подумал оперативник. О бандитах думают, о чем же еще? Ненароком лишнего сболтнешь, неприятностей не оберешься.

— В общем, так, — Митрич повернулся к путям. — Метров с двухсот мы их заметили. Вон как ту развязку проехали, так и увидели. Я еще подумал, может, их, — он, не оборачиваясь, ткнул большим пальцем в трупы, — маневровым зацепило, адлерского-то не было еще, он позже проходит, да и идет по другому пути. А маневровым могло, ежелича они, к примеру, у полотна пережидали. Молодежь нынче такая пошла. Встанут у самых рельсов, рот раззявят да по сторонам не смотрят.

— Почему двое? — Первая волна злости схлынула. Лемехов немного успокоился. — Их же трое вроде тут?

— Лежали-то двое, а третьего они как раз с-под платформы доставали, — пояснил Митрич. — Мы как поближе подошли, так я и увидел. Эти, здоровые, тянули, а двое стояли на платформе, смотрели, как те горбятся. Начальники ихние, видать.

— Доставали? — переспросил Лемехов. — А может, наоборот, заталкивали? Только одного успели, а двоих нет. А когда поняли, что обнаружены, решили сделать вид, будто нашли трупы, а не прятали.

Машинист подумал, пожал плечами.

— Может, и так было, кто их знает. Я ж рассказываю, что видел, а дознаться, что да как, это уж ваша работа.

Лемехов согласно кивнул.

— И что же дальше? — спросил он.

— Ну что, мы скорость-то сбросили, чтобы, значит, и тех троих не зацепить ненароком, они ж, почитай, на самых путях стояли, гудок дали, как положено. — Митрич усмехнулся одной стороной рта. — А один из этих, самый здоровый, выпрямился и нам так ладонью показывает, стой, мол, а мы и так ползли, что твои черепахи. Ну, они третьего-то с-под платформы вытащили, посмотрели, да и пошли себе. Быстро так пошли, почти бегом. А как состав остановился, я сразу молодого послал в линейный. Вот вроде и все, — закончил он.

— А где линейщики?

— Так дежурный же пришел, посмотрел, нас, значит, оставил охранять, чтобы никто не подходил, а сам побежал вам звонить, группу вызывать.

— Умник, хоть бы выгородку спроворил. — Лемехов огляделся, посмотрел под платформу, поднялся по ступеням. — Всем три шага назад. — Толпа подалась назад, с интересом наблюдая за действиями оперативника. Тот опустился на корточки, осмотрел натеки крови на краю платформы, пригнул голову. — Ни одной гильзы, — пробормотал он. — Сдается мне, где-то я это уже видел. — А затем, выпрямившись, глядя поверх голов, поинтересовался, адресуя вопрос в никуда: — Ну и где же опергруппа, хотел бы я знать?

* * *

Местная больница — общепринятая в городе зона перемирия — располагалась в тихом, престижном районе. Отделения травматологии и хирургии уже долгое время финансировались полно и роскошно, причем далеко не за счет бюджета. Ремонт делался ежегодно, и совсем не дешевый. Врачи, санитары, медсестры, нянечки и прочий персонал получали внушительные «привески» к скудным зарплатам, что отнюдь не являлось лишним в наши небогатые времена. «Скорые» — сплошь «Мерседесы». Не на «РАФах» же нормальным пацанам кататься, в них от одной тряски можно концы отдать, а раненым покой необходим и бережное обращение. Оснащенные по последнему слову медицинской техники кареты сделали бы честь любой столичной клинике. Палаты травматологии и хирургии больше напоминали первоклассные номера гостиниц, чем обычные больничные апартаменты.

Оплачивал расходы скромный фонд «Взаимопомощь». Конечно, любой проверяющий мог поинтересоваться, почему фонд оказывает помощь только двум отделениям, а не всей больнице в целом, но… Это уж дело фонда, кому оказывать помощь, а кому нет. В общем, проверяющие вопросов не задавали, тем более что финансовые дела фонда были кристально чисты и прозрачны. Никаких нарушений. Ну, скажем, почти никаких. Что же до отделений… Настоящие пацаны в проктологию попадают редко, болячки там не «рабочие», крайне специфические, потому и хвастать ими как-то не принято. Могут неправильно понять. А платных крутых стоматологий в городе и без фонда хватает. Зубки лечить всем надо.

Короче, маячили два больничных отделения еврооазисом посреди всеобщего запустения.

На пороге травматологического отделения и появился Кроха, да не один, а в сопровождении свиты. Свита состояла из Вадима, Боксера, Челнока, Пестрого и троих рядовых бойцов.

Дима сидел на краю широкого кожаного дивана, опершись локтями на колени.

Войдя в холл, бойцы рассредоточились. Один отошел к окну, второй остался у дверей, третий углубился в коридор, очевидно, направился к дверям Катиной палаты.

Челнок вызвал из ординаторской дежурного врача и принялся о чем-то тихо беседовать. Кроха, Боксер, Пестрый и Вадим подошли к Диме.

Дима поднялся, повел зябко плечами, словно было ему холодно, хотя импортные кондиционеры поддерживали в холле комфортный климат, посмотрел на Вадима. Уже полтора года, как Вадим отошел от отцовских дел, работал в его, Димы, фирме, а вот же, случилась у Димы неприятность, и первый, кому Вадим сообщил о ней, оказался Кроха, «папа».

— Дима, я подумал, так будет надежнее, — сказал Вадим слегка виновато. Он не хуже Димы понимал сложность и шаткость ситуации. — Папа сможет быстро организовать охрану и вообще… Неизвестно ведь, что эти шакалы задумали.

— Вадим, запомни на будущее: когда мне понадобится помощь отца, я обращусь к нему сам, — сухо ответил Дима.

В общем, он был не совсем прав и понимал это. Советник не для себя старался. Но. Скажут, Мало-младший совсем беспонтовый пацан. Свои дела сам разгрести не может, чуть чего, к папе за помощью бежит.

— Ладно, хватит понтами друг друга валить, — оборвал сына Кроха. — Вадим правильно сделал, что позвонил.

— Давай-ка отойдем, поговорим с глазу на глаз, — предложил Дима.

— Пошли, — пожал плечами Кроха.

Чего-чего, а чистых базаров он никогда не боялся. Они прошли по холлу, свернули в коридор. Здесь отец резко, по-хозяйски, толкнул дверь ординаторской. Внутри оказалась молоденькая медсестра.

— Дочка, выйди-ка на минуту, — скомандовал Малостарший.

Сказано это было тоном, не терпящим возражений. Медсестра послушно выскользнула за дверь.

— Ну что, ты поговорить хотел? Говори.

— Отец, я думаю, что сегодняшнее происшествие как-то связано с твоими делами. Но теперь это стало нашей семейной проблемой, и я решу ее сам, — резко сказал Дима. — Она заключается не в том, что кто-то где-то торгует наркотиками или занимается еще чем-то подобным, а в том, что эти люди подняли руку на члена моей семьи. За это я с них спрошу. Но это мое дело. Ты мог бы прийти с букетом цветов, как простой посетитель, а явился с тремя мордоворотами. Извини, но ты напрасно пришел. Мои дела — это мои дела, и тебя они не касаются.

— Дима, — на щеках Мало-старшего вспыхнул румянец. — Нет твоих дел и нет дел моих. Они общие. Мы — семья. Ты, я, Степан, Света. Это твоя Катя входит в нашу семью, а не ты уходишь к ней. И семейных проблем у нас нет. Проблема каждого из нас — проблема всей семьи.

— Это не так, — жестко перебил Дима. — Ты знаешь, я всегда старался держаться подальше от твоих дел. Мне неинтересно, чем и как ты занимаешься, если, конечно, ты не просишь о помощи. У тебя свой бизнес, у меня свой. И они не имеют отношения друг к другу.

— А я твоих дел и не касаюсь. — Мало-старший сунул руки в карманы брюк, прошелся по ординаторской. — Я у твоей невесты в долгу. Хотелось бы вернуть. Может, ты наконец закончишь пустым базаром греметь и скажешь, как она?

У Крохи была хорошая память. Он не забыл, как год назад Катя выхаживала его раненого сына, сутками просиживая в больничной палате.

— Пришла в себя, — ответил Дима.

— Рентген сделали?

— Да, ничего опасного. Легкий ушиб, ссадина.

Кроха кивнул, словно бы соглашаясь с ладными действиями врачей.

— Оставишь здесь?

— Заберу домой, — ответил Дима.

— Зря, — подумав, сказал Кроха. — Здесь было бы безопасней. Я организую все, что нужно.

— Нет, — Дима посмотрел отцу в глаза. — Я заберу Катю домой. Обсуждению не подлежит.

— Как знаешь, — пожал плечами Кроха, подумал пару секунд, добавил: — Я рад, что с твоей Катей все в порядке.

— Спасибо, — кивнул Дима.

— Она сказала, чьи люди это были? — выдержав паузу, спросил Мало-старший.

Дима посмотрел на него. Вот они и перешли к главному. Дело было вовсе не в долге, хотя Кроха о нем и помнил. Речь шла о привычке, выработавшейся за десятилетия вопреки желанию. Мозг Мало-старшего, холодный, расчетливый, всегда, каждую минуту, секунду работал, решая одну и ту же задачу: как свести к минимуму возможную угрозу среде его обитания. Задача решалась по-разному, но постоянно, без остановок и перерывов.

И сейчас Кроха в очередной раз пытался найти наилучший выход, определить, как с наименьшими потерями выявить и нейтрализовать противника. Потому-то он и приехал. Неприятность, случившаяся с Катей, была лишь второстепенным фактором.

— Нет, — покачал головой Дима и стиснул в кармане блокнотный лист, на котором были записаны две фамилии и номер машины. — Катя не знает, кто они.

— Но хоть что-то она сказана? — прищурился Кроха.

— Ничего, — упрямо ответил Дима.

Кроха подумал, заговорил размеренно и веско:

— Утром чужаки завалили на вокзале Ляпу и двух его парней.

— Поздравляю. Я предупреждал.

— Помню, — с явным раздражением ответил Кроха. — Ты-то предупреждал, да я не послушал. Хотя меня война не пугает, у нас достаточно «стволов», чтобы задавить любую структуру в городе.

— Да? — Дима сунул руки в карманы. — А вот меня пугает. Эти люди избегают прямых стычек, и количество бойцов ничего не решает. Их меньше, но они хорошо подготовлены. Им известно, кто их противник, а вам — нет. И, наконец, они не придерживаются понятий и общепринятых правил, а вы вынуждены это делать. Поэтому им проще прогнозировать ваши действия, а вы подобной возможности лишены. Я бы сказал, что шансы, в лучшем случае, равны, и именно поэтому собираюсь увезти Катю домой.

— Ладно, увози. Кто тебе мешает? — ответил Кроха. На его висках, грубых, словно продавленных в черепе, вздулись вены. — Меня сейчас интересует вот что. Ты кому-нибудь говорил о встрече на вокзале?

Дима прищурился, на скулах у него вспухли желваки.

— Это наезд?

— Это вопрос.

Дима пожал плечами.

— Нет. Я же сказал, мне не интересны твои дела, и обсуждать их с кем бы то ни было я не намерен. А если тебя интересует, кто слил Ляпу чужакам, подумай: кто знал о готовящейся встрече? Ты, Манила, Седой и я. Один из четверых — «сливщик».

Кроха покачал головой.

— Седой — смотрящий. Ему не с руки раздувать войну. С него же первого спрос будет. Манила?.. Мы с ним никогда не воевали, стояли вместе, он меня спас. Я ему доверяю, как себе.

— Хорошо. Остаемся ты и я, — холодно констатировал Дима.

— Я-то точно знаю, что не делал этого, — заметил Кроха.

— Отлично. Вот ты и ответил на свой вопрос. «Сливщик» — я, — подвел черту Дима. — Пристрелишь сейчас или за город вывезешь?

— Ты за базаром следи, — рявкнул Кроха.

— Это ты следи, — яростно выдохнул Дима, придвигаясь к отцу вплотную. — Тебя убьют, потому что ты старый и слабый. Да, да. Старый, слабый и глупый! Манила вчера был твоим другом! Вчера ты ему мог доверять! Вчера он тебя спасал! А сегодня ваша дружба гроша ломаного не стоит! Не забрать сейчас твои куски — все равно что не отнять конфету у олигофрена! Седой — смотрящий, законник. Он вчера был смотрящим и законником. А сегодня Седой — враг. И Манила — враг. Они тебя уже предали! А если еще не предали, то предадут через минуту, когда им предложат достаточно крупную сумму. В твоем мире нет друзей и никому нельзя доверять. Никому и ни на секунду! Степень преданности и верности определяется величиной суммы! Если ты об этом забыл, значит, ты стал глупым и рыхлым! — По мере того, как Дима говорил, округлое, слегка одутловатое лицо Мало-старшего наливалось кровью. И без того малопривлекательное, оно становилось еще страшнее. Губы его скривились, в глазах вспыхнули огоньки бешенства. — И ты проиграешь эту войну! Хуже! Ты проиграл ее, еще не начав!

В этот момент Кроха ударил Диму. Не стараясь, просто махнул рукой, наотмашь, но все равно получилось весьма увесисто.

Диму отшвырнуло на стоящий у стены топчан. Он ухватился за край и опрокинулся вместе с топчаном на пол. Зацепил столик с разложенными на нем стерилизаторами, шприцами, склянками, пробирками и мензурками. Все это хозяйство с грохотом опрокинулось. На линолеуме образовалась лужица из микстур, весело покатились таблетки и разноцветные желатиновые пилюли.

Инстинктивно Дима схватился за щеку, и в глазах его проявился тот, кем он и был на самом деле, — подросток, перед которым стоял охваченный яростью отец. Но уже через секунду Дима совладал с собой, нарочито медленно убрал руку. Взглянул на Мало-старшего снизу вверх, спокойно и даже вроде бы с жалостью.

На шум в ординаторскую ввалились Челнок и Боксер. Пестрый топтался за их спинами. С удивлением они наблюдали за тем, как Дима поднимается с пола, переворачивает и ставит на место топчан. Увидев отцовских людей, Дима развел руками.

— Споткнулся. Все нормально.

Челнок взглянул на Кроху, тот махнул рукой, мол, дверь прикрой.

— Пошли, — Челнок выжал в коридор Боксера и Пестрого, прикрыл дверь.

Кроха сунул могучие руки в карманы брюк, прошелся из стороны в сторону, остановился и вновь повернулся к сыну.

— Ты выбирай выражения, когда базар трешь. — Дима только пожал плечами. Мало-старший помолчал минуту. — Так, говоришь, никому нельзя доверять? Даже тебе?

— Любого человека можно заставить сделать все, что угодно. Это лишь вопрос времени и методов воздействия. — Дима отвечал невозмутимо, словно и не получил только что по физиономии. Об ударе напоминало только алое пятно, разгоравшееся на его щеке. — И если я внезапно позвоню тебе среди ночи и попрошу приехать на «стрелку» — захвати с собой пистолет, а заподозрив неладное, стреляй, не раздумывая. — Кроха хотел было что-то сказать, но Дима остановил его движением руки. — Твои эмоции ничего не изменят. Ты сам выбрал такую жизнь, и мне странно, что приходится объяснять тебе ее правила.

Кроха, словно бы пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, вытащил из кармана руку, посмотрел на слегка покрасневшие костяшки пальцев.

— Так, говоришь, я старый и глупый? — И, не дождавшись ответа, спросил: — Но силенка-то еще осталась, а?

— Ничего, — абстрактно согласился Дима.

«Хотя я думал, ты сильнее», — повисло в воздухе столь явно, что показалось высказанным.

Кроха усмехнулся. А Дима подумал, что отец, похоже, действительно стареет. Или устал? И плохо не то, что своим поступком он как бы признавал правоту сына, а то, что не мог позволить себе быть слабым. В мирный период подобное можно себе позволить, хотя и тогда несдержанность не красит, но во время боевых действий — нет.

Челнок, Боксер, Пестрый… Они привязаны к отцу. По-своему, конечно. Эти парни поедут с ним на любую разборку, станут стрелять, если того потребует ситуация, и будут готовы погибнуть, раз уж так фишка легла. Но каждый из них выберет жизнь, когда вопрос встанет определенно и возникнет необходимость выбора. И немаловажную роль в их выборе сыграет именно слабость. Слабость его, Димы, отца. Известное правило, применимое абсолютно для всех жизненных ситуаций: «Рыба ищет где глубже, а человек…»

— Ладно. Мне пора, — закончил он. — Пойду посмотрю, как там Катя. Да узнаю, когда можно ее забрать.

— Расслабься. Челнок все сделает, — сказал Кроха.

— Не стоит. Я сам.

Он вышел из ординаторской, прикрыл за собой дверь. Выждав пару секунд, Кроха последовал за ним.

— Вадим, — резко позвал Дима, оказавшись в коридоре. Советник подошел, остановился за спиной. — Пойдем.

Они толкнули дверь небольшого тамбура, разделявшего две палаты. Дима пропустил советника вперед, нажал на створку ладонью, прикрывая плотнее. Достал из кармана блокнотный лист, протянул Вадиму.

— Вадим, срочно «пробей» этих людей и их машину. И еще. Отправь двоих… нет, лучше троих ребят в школу к Настене и пару ребят сюда.

— Хорошо, Дима. — Советник взял листок, сложил, сунул в карман. — Все сделаю.

— Дальше, позвони в офис Наталье. Пусть она отменит все встречи, назначенные на сегодня, завтра и послезавтра. Если от меня требуется подпись — пускай отправит бумаги по факсу на мой домашний номер. Скажи, завтра к вечеру их доставят. И еще, отправь кого-нибудь в «Шанхай», пусть передадут мои извинения. И не говори об этом с отцом.

— Конечно, — тот кивнул. — Дима, ты извини, я не думал, что…

— Все нормально, — отрубил Дима. — Работай.

Дима вошел в Катину палату. Кровати в отделении были под стать оборудованию — импортные, удобные, дающие максимальную степень комфорта. Катя не лежала, а полусидела.

Выглядела она неважно. Правый глаз затек, на виске темнела ссадина, на щеке царапины от удара об асфальт. Волосы с правой стороны выстрижены. Держалась Катя напряженно, нервно.

— Ты забрал Настену из школы? — спросила она, как только за Димой закрылась дверь.

Прошлый их разговор состоялся еще в ординаторской и занял не больше минуты. Врач не позволил общаться дольше. Надо было сделать рентген, обработать раны и ссадины, сделать какие-то уколы.

— Нет. Но я отправил туда троих ребят. Не волнуйся, все будет в порядке, — ответил он, подходя и присаживаясь на край кровати.

— Спасибо, — Катя слегка расслабилась, поправила спадающие на лицо волосы. — Я, наверное, ужасно выгляжу, — усмехнулась она. — Сама чувствую. Лицо, как подушка.

— Настюха сказала бы «прикольно». Надо учиться разговаривать со своими детьми на одном языке.

— Прикольный же у меня видон, — Катя старалась держаться бодро, хотя голова у нее болела неимоверно.

Укол, сделанный проворной хорошенькой медсестрой, подействовал, но обезболивающее не уняло, а лишь слегка притупило боль.

— То, что надо, — согласился Дима. — Как ты себя чувствуешь?

— Почти нормально. Мутит, правда, слегка.

— Пройдет. У меня такое бывало. Поспишь пару часов — и как рукой снимет, — пообещал Дима.

— Что с фамилиями? — взяла быка за рога Катя.

Собственно, Дима другого и не ожидал.

— Отдал Вадиму. Он пробьет по нашим каналам, к вечеру получим полный отчет.

— Долго, — поморщилась Катя. — Хотя… Все равно пустышка. Слишком уж спокойно они мне ксивы показали. Хотя и не отличишь от настоящих, но липа, точно. Да и тачка, скорее всего, угнанная.

— Я знаю, — согласился Дима. — Но проверить-то не помешает? Не перетрудимся?

— Нет, пожалуй, — согласилась Катя.

— Ну вот. И потом, даже если их корки — липа, можно попробовать выяснить, откуда они взялись. Кто изготавливал, где, когда. Глядишь, на покупателей выйдем.

— Вряд ли. — Катя тряхнула бы головой, кабы не нбющая боль. Так что пришлось махать рукой. Получилось вяло и невыразительно. — Слушай, а мы когда домой поедем?

— В больнице не нравится?

— Нет, в общем, тут неплохо, но дома все равно лучше.

— К вечеру, — пообещал Дима. — А пока тебе лучше побыть здесь. На всякий случай. Медики рядом, да и безопаснее.

— Безопаснее? — Катя прищурилась. С подбитым глазом получилось забавно, и Дима улыбнулся. — Не думаю, что со мной может что-нибудь случиться дома. Не станут же они…

— Сегодня утром, на вокзале, — прервал ее Дима, — были застрелены Ляпа и двое его «бычков». Это означает, что началась война. Кто-то решил, что пришло время большого дележа.

Катя хмыкнула.

— Думаю, это те же люди, что устроили ночью стрельбу на «Палермо» и охотились за… мной.

Она едва не сказала «за Америдзе», да вовремя прикусила язык. Диме о ее делах знать не следовало.

— Охотились? — повторил тот. — Похоже, сегодня у нас день удивления.

— Оговорилась, — объяснила Катя.

Дима внимательно посмотрел на нее, кивнул:

— Ну да. Я так и подумал. Все верно. Это одни и те же люди.

— Послушай, твой отец… То есть я имела в виду, может быть, тебе, случайно, конечно, известно, кто они? В смысле, может быть, у тебя есть какие-нибудь соображения на этот счет?

Ей было крайне неловко. Лемехов был убежден, что Дима тянет из нее информацию, а получалось наоборот.

— Я не имею никакого отношения к отцовскому бизнесу, — спокойно ответил Дима. — Он, возможно, о чем-то догадывается. Я — нет.

— Ч-черт, — Катя слегка качнула головой. — Полный ноль.

— А что они от тебя хотели?

— Кто?

— Эти двое, в машине?

— Ну-у… Одним словом, чтобы я не слишком усердствовала в расследовании. Насчет ночного происшествия на «Палермо», — ответила Катя.

Она сказала почти правду. Почти. Однако Дима уловил легкую заминку.

— А им есть чего бояться? Вы далеко продвинулись?

— Смеешься? За два-то часа? Ни на шаг. Да и куда тут двигаться? Ни свидетелей, ни «стволов», ни гильз, вообще ничего. Явный «глухарь».

— Тогда зачем они засветились?

— Понятия не имею.

— Занятно, — пробормотал Дима. — Очень занятно.

Его вопрос озадачил Катю. А действительно, подумала она. С чего бы это Козаку с Корабышевым понадобилось ее о чем-то предупреждать, угрожать, демонстрируя свои пусть и не подлинные документы, но подлинные физиономии? Что такого она нашла на месте происшествия, что напугало этих двоих? И почему они насели именно на нее, а не на, скажем, Гришу Панкратова, который входил в состав опергруппы? Пули? Так тут от нее, Кати, ровным счетом ничего не зависит. Либо аналогичные проходят по картотеке отстрела, либо нет. Что напишут эксперты в заключении, то и будет. Она, Катя, тут ничего изменить не может. Выкрасть или подменить заключение? Так Козак этого не требовал. Значит, не пули их интересовали, а что-то другое. Картотека отстрела ФСБ? Но, опять же, Катя к ней никакого отношения не имеет и повлиять на заключение не может. Им достаточно было зажать Америдзе втихую. Она, Катя, об этом даже не узнала бы. Но Козак все проделал демонстративно, работая явно на нее. Почему?

От всех этих вопросов голова у Кати разболелась еще сильнее. Совсем уж тошно стало. Она откинулась на подушку и прикрыла глаза, ощущая пульсирующие толчки в висках. Дима что-то сказал, но она не расслышала.

— Что? — переспросила, не открывая глаз.

— Тебе нужно поспать, — повторил Дима. — Я оставлю пару ребят в холле на всякий случай, а сам смотаюсь по делам, по дороге куплю тебе новый телефон. Ага?

— Ага, — Катя улыбнулась.

— Через пару часов вернусь.

— Хорошо.

Катя почувствовала усталость. Сутки на ногах, да еще по голове ее угостили здорово с утра пораньше, что излишней бодрости не способствует. Не самое лучшее начало дня. Она слышала, как Дима поднялся, слышала, как он набирает номер на мобильном, слышала первую фразу: «Седой? Это Дима Мало. Мне нужно срочно с вами увидеться…» Она еще почувствовала неприятный укол: ее жених при ней, сотруднице оперативного отдела ГУВД, звонит смотрящему и договаривается о встрече. Затем хлопнула дверь, а после этого Катя почти мгновенно погрузилась в сон.

* * *

Когда Вадим вышел из тамбура, Кроха поманил его.

— Ну? — спросил он, нависая над советником громадным телом. — Что он сказал?

— Ничего, — ответил Вадим. — Попросил ребят в школу отправить да еще пару чёловек сюда прислать.

Врать ему было нелегко. Все-таки он начинал свою «карьеру» именно у Крохи. «Поднялся» и долго был в «первом круге». Мало-старший знал своих людей достаточно хорошо и легко мог отличить, когда те полностью откровенны, а когда темнят, чего-то недоговаривают.

— Вадим, — Кроха смотрел советнику в лицо, взгляд его был тяжелым и острым. — Не надо меня грузить. Когда меня начинают грузить, я понимаю, что человек меня не уважает. Что он сказал?

— Папа, — тот замялся. — Ничего важного, так, по работе, ну и насчет охраны распорядился. — Кроха продолжал смотреть на него, не отводя глаз. Вадим не выдержал, отвернулся. — Ну, дал бумагу с парой фамилий, сказал пробить.

— Каких фамилий? — вкрадчиво поинтересовался Мало-старший.

— Да там два каких-то упыря. Я не знаю, папа. Димка же мне не сообщает. Еще номер и описание машины.

— Дай мне эту бумагу, — Кроха протянул могучую ладонь. — Мои люди все сделают. Через пару часов получишь свою писульку обратно. С адресами и прочей байдой, как положено.

— Папа, я не могу, — Вадим поднял взгляд, но тут же отвел его снова. — Дима строго сказал, ни о чем тебе не сообщать.

— Вадим, ты что, в попы заделался, что я тебе три раза, как молитву, повторять должен? — Кроха медленным, кошачьим движением сгреб советника за лацканы пиджака, скомкал их в пятерне так, что пиджак едва не лопнул на спине, притянул: — Сказано, я все улажу и с Димой эту проблему решу сам, тебя отмажу. Так что давай бумагу.

Вадим вздохнул. С одной стороны, чувство долга, с другой… Кроха сумеет пробить этих лосей магаданских быстрее и чище, тут базара нет. Да и для Димки, ясен пень, так было бы безопаснее. Все-таки он держал путевую структуру, в мутные дела не лез, не косячил перед ментами. Напряги ему, понятное дело, без надобности.

Вадим полез в карман, достал блокнотный лист, протянул Мало-старшему. Тот сгреб листок широкой, как совковая лопата, пятерней.

— Иди. Побеспокойся насчет охраны. А через пару часов подгребай сюда. Боксер тебе все подвезет.

Вадим кивнул:

— Хорошо, папа.

Кроха отпустил его, едва ли не заботливо оправил пиджак, сказал негромко:

— А надумаешь еще раз перечить — пеняй на себя. Не посмотрю, что ты Димкин советник.

Вадим поджал губы, кивнул еще раз. Стоящий в трех шагах Челнок отвернулся. Как ни старался Кроха говорить тише, а слышно его было хорошо. Благодаря огромной грудной клетке Мало-старший при нужде без труда мог бы переорать мегафон.

— Боксер, — позвал Кроха, направляясь в холл.

— Да, — тот поспешил навстречу.

Мало-старший протянул ему бумагу.

— Свяжись с нашими людьми в ментовке, пусть пробьют.

— Хорошо.

— Только скажи, срочно надо.

— Скажу…

Боксер направился к дверям, доставая на ходу из кармана мобильный телефон.

Глядя ему вслед, Кроха подумал о том, как же быстро теряется влияние. Зарабатывается капля за каплей — уходит полноводным потоком.

Разве еще год назад Вадим посмел бы ему перечить? Нет. Такое и представить себе было невозможно. А теперь… Тот же Вадим ценит слово сына больше, чем его, Крохино. Завтра, глядишь, и остальные отвернутся, начнут разговаривать через губу, словно делая ему одолжение. А там и пришлет ему кто-нибудь из молодых да прытких «черную метку» в виде автоматной очереди или тротиловой шашки.

А ведь он всех их поднял из простых бойцов, подтянул к себе, заботился о каждом. Это его стараниями была создана мощная и хорошо отлаженная структура, в которой всем им было сытно и безопасно. Настолько сытно и безопасно, насколько вообще могло быть при их роде занятий.

Или прав Димка? Совсем он сдал? Как там? Стал старым, слабым и глупым?

Кроха усмехнулся, но тут же нахмурился, посерьезнел. Оглядел Челнока, Пестрого, троих бойцов, мотнул тяжелой башкой.

— Все, поехали. — И добавил для охраны: — Вы пока оставайтесь здесь. Скоро замена приедет, а пока смотрите в оба.

— Базара нет… — пробасил тот, что стоял у окна.

Кроха вышел на лестницу, свита потянулась за ним.

Прежде чем последовать за остальными, Челнок оглянулся на Вадима, подмигнул, улыбнулся.

— Не тушуйся, братан, — сказал совсем тихо. — Папа нервничает за мальца, сам понимаешь.

— Да ладно, — махнул рукой советник. — Челн, ты там Боксера поторопи, если чего. А-то ведь папе по болту, а Димка на меня наедет конкретно.

— О чем базар, братан. Потороплю, конечно, — кивнул тот и скрылся за дверью.

Вадим подождал еще несколько секунд, пока не стихли шаги на лестнице, оглянулся на оставшуюся в холле охрану, отошел в сторону и, достав из кармана мобильник, принялся набирать номер.

* * *

К обеду жара отяжелела и заполнила город влажной духотой, необычной даже для ранней осени. Небо посмурнело тучами, но ненадолго. Дождь был хотя и обильным, но коротким. Город перенес его терпеливо. За городом же мгновенно развезло и без того непросыхающие дороги. Громадные, глубокие, мутные лужи заполнили придорожные канавы, подмыли откосы, затопили выбоины.

Машины сбавляли ход, но, несмотря на осторожность, редко кому удавалось остаться чистым.

Белый «Форд Сьерра» не стал исключением. Сперва его крылья были белыми, на трассе они приобрели характерный окрас серой пыли, а уж после поворота на проселок и погружения в первое дождевое «озеро» и вовсе приобрели оттенок сочной ржавчины.

Пассажиры «Форда» матерились. А кто бы на их месте не матерился?

— Во, дорожка, прости господи, — бормотал сидящий за рулем Корабышев. — Г…о — не дорожка.

— А чего ты хотел? — отозвался из-за его спины устроившийся на заднем сиденье Козак. — Если вся страна — одна сплошная выгребная яма, откуда тут бриллианты возьмутся?

— Не, ну Рижскую трассу-то сделали? Или вон Кольцевую в столице. Нормально, как в Америке.

— А ты давно из Америки-то? — засмеялся сидящий рядом Тощий. — Ну и помолчи тогда. Нашим дорогам до американских, как нам до Луны раком.

Корабышев чувствовал себя уязвленным. В Америке он и правда не бывал. О европейских дорогах судил только по рекламным фотографиям да по телепередаче «Обзавидуйся Михаилу Таратуте».

— Но подъезд нормальный сделать можно?

— Да кто его делать-то будет, нормальный? — усмехнулся Козак. — Кому он нужен?

— Старшой сделал бы.

— А ему на кой? Чем меньше дураков тут ошивается, тем лучше.

«Форд» нырнул в следующую яму, да так ловко, что грязная вода окатила окна. Днище проскрежетало то ли по камням, то ли по железу. Мутные капли поползли по капоту и стеклам.

— … твою мать, — дружно выдохнули попутчики.

Корабышев помолчал секунду и добавил:

— …Прости господи.

— Вообще-то материться нехорошо, — заметил Тощий и улыбнулся. — Но очень хочется.

Он был в превосходном расположении духа. Корабышев осторожно вывел машину из ямы, сбросил скорость почти до черепашьей. До нужного им дома оставалось совсем чуть-чуть. Главное — добраться до поворота, там на дорогу настелены бетонные плиты и луж нет.

«Форд» благополучно миновал последний опасный участок. Три минуты — и он остановился перед высокими металлическими воротами, выкрашенными в сочнозеленый цвет. На опорных столбах маячили видеокамеры. Участок обрамлял высокий — в два с половиной метра, не меньше, — кирпичный забор с пущенной поверху сигнализацией. За забором раскинулся роскошный сад, за садом — не менее роскошный дом, в три этажа, под аккуратной черепичной крышей, с широкими балконами и декоративными башенками по углам.

Тощий прищелкнул языком.

— Завидуй, завидуй, — засмеялся Козак.

— М-да, — пробормотал Тощий, разглядывая особняк через лобовое стекло «Форда». — Знатный домишко. Себе такой бы спроворить.

— Кучеряво жить не запретишь, — мстительно заметил Корабышев, давя на клаксон. — Тем, у кого есть бабки.

Ворота открылись, и «Форд» вкатился на участок. Дорожка была присыпана красным гравием, по обеим сторонам возвышались причудливо постриженные кусты, экзотические деревья и изящные фонари. Среди посадок там и сям мелькали фигуры охранников и чернорабочих — солдат, «купленных» за бесценок в недалекой войсковой части. Пахали, родные, как волы, за жрачку и курево. Рыночная экономика, блин.

«Форд» остановился перед крыльцом, на котором стоял широкоплечий молодой красавец в шелковом китайском халате с причудливым драконом на спине. Человек курил длинную сигарету, картинно вынося руку вперед при каждой затяжке и выпуская дым тонкой струйкой. Лицо красавца носило отпечаток капризного инфантилизма, свойственный людям с привитой с детства завышенной самооценкой. У самого крыльца стояла новенькая спортивная «Мазда» иссиня-черного цвета. Очевидно, курящий являлся ее хозяином, поскольку на старенький «Форд» он посмотрел сверху вниз, с явным пренебрежением, усмехнулся едва ли не брезгливо и при этом стряхнул пепел с сигареты так, словно надеялся, что движение способно развеять привидевшийся ему грязный рыдван.

— Этот-то что здесь делает? — на лицо Тощего набежала тень.

— Да ладно. Стоит и стоит, тебе не мешает, — осадил его Козак.

— Терпеть не могу дураков. «Подняться» не успел, уже скурвился.

— Базар фильтруй, — посоветовал безразлично Козак. — И не лезь в ссору. Аукнется.

Они выбрались из машины и поднялись по ступеням на крыльцо.

— Здорово, мужики, — повернулся к ним красавец. Было видно, что ему доставляет удовольствие демонстрировать себя. Точнее, свое значимое положение. — Как дела?

— Дела у прокурора, — отозвался Корабышев, но легко, без желания обидеть. Протянул руку. И ведь неделю назад ни один из них на Сашу и не посмотрел бы, а сегодня, вон, первыми «краба» тянут. Судьба — индейка. — Домик у тебя, однако… Вон, даже Толик оценил, — и мотнул головой на Тощего.

— Да ну, — пренебрежительно отозвался красавец. — Другой буду строить, побольше. Уже и участок присмотрел путевый. С родничком. Бассейн там соорудим. Машка говорит, корт надо сделать, чтобы как у людей все.

Козак кивнул, словно бы соглашаясь с далеко идущими планами красавца.

— Чего же не сделать, — сказал он, — раз бабки позволяют. Можно и корт.

— Да бабок-то как грязи, — отозвался красавец и засмеялся. — А вот где строителей путевых найти? Болгар, что ли, выписать? Или турков? Не этих же, чернож…х, брать? Они ж, кроме как красть да жрать, ни хрена не умеют.

— А это как дело поставишь, — вмешался в разговор Корабышев. — Некоторым хорошо строят.

— Да? Я чего-то не знаю про такие случаи. — Восхищение приехавших-вестью о постройке «дома с бассейном» угасло, пришла пора переходить к следующему номеру программы. — Может, по стаканчику, мужики? — Тощему Толику эти «мужики», как гвоздем по сердцу. Аж поморщился. — Водку или что-нибудь получше предпочитаете? Коньяк, виски, бренди?

Толик, поигрывавший желваками, прошептал:

— Твою мать, — и, отвернувшись, сплюнул.

— Саша, мы на работе не пьем, — спокойно напомнил Козак. По его тону невозможно было угадать, какие эмоции вызывает у него Красавец.

— Так можно после работы, — торопливо, с легким налетом суеты, предложил тот. — Сходим в баньку, попаримся, выпьем, по шашлычку вдарим. — Красавец запустил руку в карман халата, выудил тугую пачку долларов, потряс в пальцах, демонстрируя толщину «котлетины». — Я приглашаю.

— Не, Саша. Извини, никак не получится, — отозвался Козак. — И рады бы, но…

— …Но жизнь пока еще дорога, — закончил беззвучно тощий Толик.

— Ты лучше скажи, Старшой дома?

— Там… — красавец мотнул головой куда-то за дом. — На огороде возится.

— «Предпочитаете»… Бар-р-ран, — ворчал тощий Толик, пока они огибали особняк и шли к ряду аккуратных, как по ниточке, грядок. — Неделю назад самогонку трескал — за уши хрен оттащишь. Еще и причмокивал. А теперь ему водка плоха стала.

Красавец не соврал. Тот, кого Козак и компания называли Старшим, возился на грядках. Одет он был в пеструю, линялую байковую рубаху, спортивные штаны с пузыристыми коленями и кепку-панаму. На ногах дешевые потрепанные сандалии.

Грядки Старшой любил, ухаживал за ними сам и страшно гордился урожаем. Причуда, конечно. Сейчас вот Старшой медленно и обстоятельно собирал огурцы. Стоял, согнувшись до самой земли, обширным задом к небу. Аж неловко за него делалось.

Троица остановилась в паре метров. Корабышев приличия ради кашлянул. Старшой выпрямился, посмотрел на них.

— А-а, вернулись. Скоренько. — И, продемонстрировав только что сорванный, пупырчато-колючий огурец, сказал довольно: — Хороши огурчики?

— Отличные, — едва ли не радостно отозвался Корабышев.

— А почему? — спросил Старшой, подхватывая с земли лукошко и бережно опуская в него огурец. — Да потому, что вот этими самыми ручками, горбом выращены, потом политы. И все с любовью. Ну, пошли в дом, чего тут стоять?

Он пошел к дому, не обращая внимания на липнущую к сандалиям последождевую грязь.

В доме Старшой поставил лукошко на резной, красного дерева столик в прихожей, указал на лестницу.

— Туда.

Он сразу переменился. Стал не то чтобы хмурым, но каким-то блеклым, безрадостным, словно бы жизнь доставляла ему только хлопоты и ничего больше. Одна радость и была у него — огурцы-помидоры.

В кабинете Старшой плюхнулся за внушительный письменный стол, абсолютно не Вязавшийся с сандалиями и панамой. Теперь он выглядел не как дачник, а как нелепая карикатура на дельца.

— Садитесь, чего стоять? — Старшой указал на резные, обтянутые гобеленом стулья.

— Спасибо, — отозвался за всех Козак. — Постоим.

— Не устали еще, на ногах-то? У нас говорят, в ногах правды нет.

— А у нас: волка ноги кормят, — парировал Козак.

Старшой посмотрел на него долгим взглядом, но, поскольку Козак остался невозмутим, только кивнул.

— Ладно, была бы честь предложена. Ну? Чем порадуете?

— Все в порядке, — сообщил Козак. — Все сделали, как договаривались.

— Ну и хорошо. А с Ляпой что?

— Успокоился Ляпа.

— Ага, — Старшой кивнул удовлетворенно. — Не наследили?

— Да нет вроде. Все сделали, как договаривались.

— Так «да», «нет» или «вроде»?

— Нет, — твердо ответил Толик. — Сработали чисто.

— Хорошо. А с капитаншей как? Ну, со Светлой?

— Как планировали, — взял слово Козак. — Прихватили, пуганули немного. Документы показали. — Он сдержанно улыбнулся. — А Катерина-то ваша, хитра оказалась, едва не провела. По мобильному жениховский номерок набрала по-тихому и стала нам наводящие вопросы задавать.

— Хорошо, вовремя заметили это дело, — поддакнул Корабышев.

— Мне даже играть ничего не пришлось, — закончил Козак. — Думал, своими руками задавлю ее там.

— Не задавил?

— Сдержался, — улыбнулся Козак.

— Ну и молодец. — Старшой откинулся в кресле, сжал кулак. — А со «стволом» как? Все нормально решилось?

— Как задумывалось, так и решилось, — подтвердил Козак.

— Ну и прекрасно. Молодцы. — Старшой помедлил. — И что вы думаете с ней дальше делать? Со Светлой? Она нам вроде не нужна больше?

— Пусть себе живет.

— Как это? — продолжил Старшой. — Она же вас видела.

— Ну и что? — пожал плечами Козак. — Кому она расскажет? А если и расскажет, не беда. Пусть поищут.

— Долго искать придется, — поддакнул Корабышев.

— Нет, погодите. — Старшой явно растерялся, чем доставил тощему Толику большое удовольствие. — Мы так не договаривались. Баба она башковитая. Вас видела, с фээсбэшником этим общалась, на остальных выйти может. Допетрит ведь. Как бы проблем с ней не возникло?

— Тогда зачем спрашивать? — спросил Козак равнодушно. — Мы свою часть работы сделали, как договаривались. Не сегодня-завтра она в СИЗО окажется. Неужели у вас там знакомых нет? Боитесь Светлую? Сделайте так, чтобы она из СИЗО не вышла.

Старшой тяжко задышал, посмотрел в окно. На верхней губе под широким носом выступила испарина. Он волновался, и это не укрылось от гостей.

— Вам это… проще было бы. Я имел в виду, чтобы она вообще до СИЗО не доехала, — сказал Старшой едва ли не просительно.

Козак и тощий Толик переглянулись.

— Мы и так за вашими людьми грязь подтираем, — произнес негромко Толик. — На «Палермо» наследили. Ляпу на нас свалили. Им, видите ли, не сподручно. А нам сподручно? — он говорил не как подчиненный, а как начальник. Ну, или по меньшей мере как равный. — Теперь еще со Светлой разбираться? Нет уж. Ваши парни такие «бобы» получают — не грех им иногда и поработать. Кстати, хотел бы обратить ваше внимание на такую деталь: мы Светлую не боимся, а вот вы боитесь. И правильно делаете, кстати. Это она пока в запаре не сообразила, за что зацепиться. Но сообразит, будьте уверены, она — женщина умная. А уж когда Светлая в вас вцепится — сушите сухарики и расплетайте носочки.

Старшой поерзал, повздыхал, а что он мог возразить? Да и кто бы стал его слушать?

— Ладно, скажу ребятам. Они ею займутся.

— Только не очень спешите, — предупредил Козак. — Выждите хоть маленько приличия ради. А то что-то многовато мертвяков получается для одного-то дня.

Старшой побарабанил пальцами по столу, сказал:

— Роза утром звонила. Извинялась за своих. Поняли наконец, с кем дело имеют. Теперь, когда с Ляпой решили, можно спокойно эту целину вспахивать. Насчет той партии, о которой мы договаривались. Когда я могу рассчитывать получить товар?

— Ребята звонили с дороги, к одиннадцати будут, — ответил Козак, доставая из кармана сигареты и закуривая. — Машины подгонят к «Царь-граду», оставят на стоянке. Вот здесь номера. Шофера часиков в двенадцать спустятся в кабак поужинать, выждите минут пятнадцать для верности и можете забирать.

— Понял, — Старшой улыбнулся. — Наш процент… Обычный?

— Согласно уговору, — кивнул Козак. — Мы партнеров не обманываем.

— Отлично, отлично, — Старшой только что ладони не потер. — А с остальными как? Я имею в виду Кроху, Манилу. Ничего не меняется?

— Как договаривались.

— Ага, — кивнул Старшой. — Ну и хорошо. И отлично.

Когда троица вышла на крыльцо, красавец как раз прикуривал очередную сигарету.

— Саш, а, Саш, — серьезно спросил Толик. — Не боишься, что никотин из задницы закапает?

Красавец моргнул, не зная, как реагировать — то ли кинуться в драку, то ли сказать «спасибо» за предупреждение.

— А хоть и закапает, — вступился Козак. — Его дело. Саша — мужик башковитый, и на этом бабки сделает. Устроится на скотобойню лошадей травить, — и засмеялся примирительно, давая понять, что они просто шутят.

Красавец улыбнулся, поначалу неуверенно, но затем, словно поверив в искренность гостей, широко и белозубо.

— Так что, не передумали насчет баньки вечером? А то давайте, бабки есть.

— Нет, Саша, не передумали, — ответил Козак.

Все трое забрались в «Форд». Корабышев запустил двигатель. И тогда Толя, глядя через поднятое стекло Саше прямо в глаза, произнес раздельно и четко:

— Шел бы ты в ж…у.

Саша, похоже, прочел по его губам, снова моргнул. Корабышев торопливо нажал на газ.

— А что ж, — философски заметил Козак. — Сколько людей спасибо сказали бы.

Если бы Саша и захотел ответить, то не смог бы. «Форд» уже уверенно катил к воротам.

* * *

После приезда опергруппы делать На вокзале Лемехову стало нечего. Тем более что в составе группы прикатил и Володя Паничев из их отдела. Ждать, пока эксперты все опишут, линейные опера, усиленные Володей, показания снимут, фотограф все зафиксирует, — угробить часа три, не меньше.

Лемехов здраво рассудил, что дело все равно передадут в горпрокуратуру, следователю Гриневу, раз уж тот занимается стрельбой на «Палермо». Слепому ясно, одних рук дело. И пули перешлют на экспертизу к ним в лабораторию, больше некуда. Володю Паничева можно будет порасспросить. Так что к вечеру он получит самую полную информацию.

Посему Лемехов не стал дожидаться окончания осмотра места происшествия, а решил поехать к Грише Панкратову. Но сначала следовало заехать в ГУВД отметиться, на случай, если Катя начнет задавать вопросы.

В отделе Лемехов застал Женю Кузенко, Гришу Панкратова и новенького, этого… как его… Вдовина, вот. Женя сидел на столе и увлеченно излагал Вдовину детали какого-то из старых «командных» подвигов, а Гриша помогал, вставляя сочные детали.

— И вот, веришь — нет, высаживаем мы дверь, вламываемся и видим трех таких здоровенных «бычков» обдолбанных, — расписывал Женя.

— Дым коромыслом, как на пожаре, — вторил Гриша. — А буркалы у всех троих горят красным, что твой светофор.

— Точно. У двоих охотничьи берданы, а у третьего самодел дикий.

— Пугач здоровенный. Калибр, как у дивизионной гаубицы.

— И понятно, что ребята достали игрушки не за тем, чтоб в носу ими ковырять. Настроены серьезно, хоть и прет их по-черному. Ну, думаю, тут-то нам всем трындец и пришел.

— И ладно мы хоть на службе, а понятые-то за что попадают? — веселился Гриша.

— Я уже молиться про себя начал. В этот момент слышу за спиной шебуршание. А сам шевельнуться не решаюсь, посмотреть. Боюсь, у орлов нервишки сдадут, как начнут они шмалять в три «ствола» — от нас только клочья да брызги полетят.

— Короче, — захлебываясь, подхватил Панкратов, — вылазит из-за наших спин оголец, ну, понятой тот, и спокойненько так говорит им: «Перцы, я смотрю, у вас бересты полно. Дадите на раз раскумариться?»

— О, Тоха… — Увидев Лемехова, Женя сполз со стола, протянул руку. — Опаздываем?

— Задерживаемся. Здорово, Жек, — Лемехов пожал ему руку. — Гриша про ночную стрельбу-пальбу рассказал уже?

— Рассказал. Знакомься, Артем, это наш лучший сотрудник, можно сказать передовик, Антон Лемехов, или просто Лемех.

— Да они знакомы, — сообщил Панкратов.

Лемехов кивнул Вдовину:

— Привет, Лобня. Поди, не выспался?

— Ничего, — ответил тот серьезно. — Я привык.

— Молодец, далеко пойдешь.

— Слыхал, утром Ляпу на вокзале завалили? — спросил Панкратов.

— Слыхал.

— Степаныч звонил, слюной брызгал, — продолжал тот. — Катерину хотел на вокзал отправить с опергруппой, а ее нет. Начальство осерчало сильно. Пану досталось под горячую руку. Он пригорюнился, да делать нечего. Поехал на вокзал в гордом одиночестве.

Лемехов нахмурился.

— А что Катерина сказала по этому поводу?

— Да не было ее еще, — ответил Женя. — Вот, ждем.

— Степаныч ревел, как лев, — добавил Гриша. — Сказал, как объявится — рысью к нему.

— А звонить ей не пробовали?

— Пробовали, конечно. Мобильный молчит. По домашнему Настюха трубку сняла, сказала, она не появлялась.

— Та-ак, — протянул Лемехов. — А этот, жених ее? Он-то дома?

— И его нет. Спозаранку куда-то улетел. Настюха одна была, в школу собиралась.

Лемехов взглянул на часы. Почти десять. Катерина позже девяти не приходила никогда.

— Жек, попробуй еще разок ей на мобильный звякнуть и домой, — попросил он Женю, — а мы с Гриней пока в дежурную часть слетаем.

— Да чего летать-то? — Женя отошел к столу, снял трубку служебного телефона, набрал номер. — Не звонила Катерина, я узнавал. Костя сказал, он ее как ночью на «Палермо» вызвал, так больше и не объявлялась.

— Ты ориентировку по ее машине на посты дал? — помрачнел Лемехов.

— Извини, не дотямкал, — ответил Женя, прижимая трубку к уху. — Подумал, город перекрыт. Полночи на каждом перекрестке по патрулю, до сих пор стоят. Если и случилась бы какая неприятность, Катерина дала бы знать. Не первый год замужем. Дома никого, — добавил оперативник, опуская трубку на рычаг. — И по мобиле «абонент временно недоступен». Может, они с женихом куда закатились? В ресторан там или в ночной клуб?

— У нас-то? — с сомнением спросил Панкратов.

— Зачем у нас? В Москву могли поехать.

— Это вряд ли. — Лемехов досадливо цыкнул зубом. — Значит так, Жек. Ты сходи к дежурному, дай все-таки ориентировочку, а мы с Гришей смотаемся к Катерине домой. На всякий случай. Лады?

— Лады, — кивнул тот.

— Вот и отдохни тут с вами после бессонной ночи, — проворчал Панкратов.

— На пенсии отдыхать будешь, — парировал Лемехов, толкая дверь и едва не налетая на дежурного сержанта.

Тот выглядел запыхавшимся. Даже фуражку в дежурке забыл.

— Та’рищ старш’ лейтенант, — затараторил дежурный. — Там позвонили… Грибники труп нашли в лесополосе у аэровокзала.

— Да что ты говоришь? Вот повезло людям, — мрачно пошутил Лемехов. — А от нас-то что требуется? Помочь в лукошко его затолкать?

— Так это… — растерялся дежурный.

— Ты первый раз, что ли, дежуришь, сержант? Что-то я тебя раньше не видел, — спросил Панкратов.

— Я вообще-то в роте охраны, а тут на подмене в связи с нехваткой личного состава.

— Тогда понятно. Бывает. — Лемехов повернулся к Кузенко: — Жека, за лесополосу кто отвечает? Линейщики?

— По месту смотреть надо. Если до трассы, то линейщики, — ответил тот, — а если за, то это уже отделенческих территория.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Лемехов и снова воззрился на дежурного. — Все понял, сержант?

— Так точно.

— Молодец, свободен.

— А с трупом-то что делать? — взмолился тот.

— Сообщи в линейный, они разберутся.

— Так точно.

— Они разберутся, — хмыкнул Кузенко. — Перетащат через трассу и начнут отделенческим названивать. Были уже прецеденты, — подмигнул он Вдовину. — Веришь, эти орлы как-то раз полдня труп туда-сюда таскали и друг другу названивали. Дежурные, пока разобрались, что к чему, пять раз вызов оформить успели. Все удивлялись: как это трупы такие одинаковые? Скандал был, еле отболтались.

— Было такое, — подтвердил Лемехов.

— Там еще пистолет нашли. Рядом с телом, — добавил сержант.

Лемехов, Кузенко и Панкратов переглянулись.

Пистолет — дело серьезное. В другой день можно было бы уломать отделенческих самих привезти найденный «ствол» в ГУВД, а тут уж усадить их заполнять необходимые бумаги, но сегодня этот номер никак не пройдет. Начнут ссылаться на нехватку людей, мол, личный состав на постах с ночи стоит, а остальным, кто не на суточном, заступать вечером. Короче, кому-то из них придется ехать, заполнять кучу бумаг, везти найденный «ствол» сюда, в ГУВД, сдавать баллистикам, оформлять запрос в картотеку, писать рапорт… В общем, полдня коту под хвост.

— Лобня, — внезапно встрепенулся Лемехов. — Знаешь, как выемка оформляется? — Вдовин кивнул утвердительно. — Тогда вперед, на выезд! Будет твое первое боевое крещение.

— Да я крещеный уже, — отозвался тот, направляясь к двери.

— Значит, первое боевое крещение по новому месту службы. Давай, Лобня, не оплошай. Сержант, а ты позвони на вокзал, сообщи о трупе, чтобы эксперты лишние концы не мерили. Пусть прямо оттуда в аэропорт и едут. И в линейный не забудь позвонить.

— Так точно.

— Все, свободен.

Сержант поспешно затопал по коридору.

— Тох, — сказал Панкратов, когда они вышли из комнаты совещаний, — стремно новенького одного отпускать. Случись что, Степаныч нас потом с дерьмом съест. Дело-то мутное. А вдруг еще кого из авторитетов завалили?

— Брось, Гриша. Авторитеты по подлескам не валяются, — отмахнулся Лемехов. — Их в банях валят, в ресторанах. В машинах еще. На авторитетов и время потратить не позорно. А тут бомжара какой-нибудь. Склеил, дурачина, ласты в самый неподходящий момент. — Он что-то прикинул в уме, добавил: — На крайняк попросим Жеку с новеньким съездить, а сами делом займемся.

— Что за дело?

— Поедем брать ребят, заваливших Ляпу.

— Да ты что? — Панкратов сделал квадратные глаза. — Знаешь, кто расстарался?

— Манила с Крохой. То есть Крохи самого не было, зато один из его людей присутствовал. Челнок. Помнишь? Высокий такой, белобрысый.

— Вспомнил. Есть такой, — серьезно кивнул Панкратов. — А Манила что, сам был?

— Угу, — кивнул утвердительно Лемехов.

— Странно как-то. Он мужчина осторожный вроде, до сих пор никаких серьезных зацепок против него не было, и вдруг — на тебе. С чего бы?

— Откуда мне знать? Но думаю, убедиться ему захотелось, что все прошло гладко. Не пехотинцев же валить собрались как-никак. Папу, хоть и задрипанного.

— А источник надежный?

— Надежней не бывает, Гриша. Я лично видел, как они с вокзала выкатывались и в тачку прыгали. Так что пристегнем его, делать нечего. «Свидетелем» не отделается. А там и Кроху с сыночком прижмем.

Панкратов сбавил шаг.

— А кроме тебя, его видел кто-нибудь? — спросил он с сомнением. — Ты пойми правильно, Тох. Не то чтобы я сомневался, но у этих ребят адвокаты дорогие, ушлые. Они от твоих показаний рожки да ножки в суде оставят, а потом нажмут на кого надо, еще и виноваты останемся.

— Гриша, ты же меня знаешь, я только верняки работаю, — улыбнулся торжествующе Лемехов. — Два! Два чистых свидетеля.

На лице Панкратова отразилось облегчение.

— И оба согласны письменные показания дать?

— Уже дали. Опознание проведем и — «Па-а ту-ундре-э, д’па жы-ылезнай даро-оге-э…».

— Не дело — сказка, — пробормотал Панкратов. И тут же поинтересовался деловито: — Когда едем?

— С Катериной ситуацию проясним и поедем. Чего тянуть-то?

— Мурзе Рахметычу надо будет позвонить, чтобы группу захвата подогнал. Все-таки не сявок брать придется, людей серьезных.

— Позвоним, обязательно, — пообещал Лемехов, сворачивая к дежурной части. — Вот Катерину разыщем и позвоним. Сержант! — гаркнул он. — Скоренько обзвони больницы и морги. Ищем Светлую Екатерину Михайловну… отставить… они бы уж сами позвонили. Значит, сержант, установка следующая: неопознанная женщина. Возраст: двадцать восемь — тридцать два года, рост метр семьдесят два, шатенка, особых примет не имеет. Возможно наличие телесных повреждений различного рода и степени тяжести, а также огнестрельных и ножевых ранений. Ориентировочное время поступления с четырех… отставить… с…

— С пяти где-то, — подсказал Панкратов.

— С пяти утра до часа дня. Все. Действуй.

— Кому доложить о результатах? — бодро спросил сержант.

Под чьим-либо руководством ему было легче и спокойнее.

— Мне и доложишь. Грише на мобильник позвонишь, он передаст. Там бумажка под стеклом, на ней номер должен быть. Нашел? Молодец.

— А чего это мне-то? — возмутился Панкратов. — У меня и так всего два доллара на счете осталось. Сержант, ты лучше Лемехову звони. Номер на той же бумажке записан, в самом низу.

— Ладно, сержант, — траурно вздохнул Лемехов. — Звони мне, раз этому жмоту двух долларов для боевого товарища жалко.

* * *

Боксер явился часа через полтора. Остановился на пороге, как школьник, переминаясь с ноги на ногу. При его внушительных габаритах и широком лице со сплющенным носом это смотрелось забавно. Кроха, изучавший какие-то бумаги, оторвался от дел, взглянул на него.

— Заходи, чего стоишь? Узнал что-нибудь?

— Узнал, папа. Люди, укравшие Димкину невесту, работают на Манилу.

Кроха нахмурился, побарабанил тяжелыми пальцами по столу, обдумывая известие.

— Это точно?

— Менты рубятся — точно. «Рыла»[3] у этих псов левые, номера на тачке тоже, а вот цвет… Таких машин в городе всего две. Одна у какого-то хмыря из ботвы, вторая — у Манилиного десятника, Литого. Дима начиркал, у тачки вмятина должна быть на крыле. Надо проверить. Если есть — то точно Манилиных пацанов работа. Теперь насчет «рыл». Человек в ментовке сказал, есть один «гравер» старый, очень авторитетный, раньше «президентов» писал, потом на ксивы перешел. Дипломы мастрячит, корки разные, «рыла». Его работа. Адрес я записал, — он подошел к столу, протянул листок.

Кроха взял бумагу, несколько минут внимательно изучал сделанные Боксером записи.

— Понятно, — произнес он, подумав пару секунд. — Сделаем так, поезжай в больничку, расскажи это все Вадиму. Оставайся пока там, пригляди, чтобы Димка дел сгоряча не наворочал. Дождись, пока они с Катериной сорвутся, проследи, чтобы из города нормально выехали, и сразу сюда. — Он вернул Боксеру бумагу. — «Ствол» захвати. Береженого бог бережет.

— А он у меня и так с собой, — усмехнулся Боксер и, приоткрыв полу куртки, продемонстрировал наплечную кобуру.

— Поезжай, — мотнул головой Кроха. — Будешь спускаться, скажи там ребятам, чтобы заглянули.

— Хорошо, папа, — Боксер вышел.

Всю последнюю неделю в доме было многолюдно, но сегодня день выдался особый. То и дело подъезжали иномарки. Из них выбирались крепенькие и не слишком ребята, одетые совершенно разномастно, в соответствии с собственными вкусами. Были здесь и кожаные куртки, и вполне солидные пиджачные пары. Приехавшие заходили в дом, стараясь не мельтешить и не беспокоить лишний раз хозяев дома. Точнее, хозяйку.

Само собой, простых пехотинцев и даже десятников никто не приглашал, военные советы им не по рангу, но бригадиры собрались в полном составе. Кое-кто привез с собой охрану — вооруженных «бычков», но те в дом не заходили, собрались во дворе.

Все уже знали о том, что Ляпу утречком завалила на майдане какая-то беспредельная борзота, и понимали, что боевые действия неизбежны. Это обычная почта плохо работает, а криминальный «телеграф» разносит новости в мгновение ока. Слишком многое и многие от этих новостей зависят.

Челнок и Пестрый не заставили себя долго ждать. Поднялись в кабинет через пару минут.

Кроха жестом указал им на кресла против себя.

— Менты дали наколку, — сообщил он, опуская предисловие. — Тачка, про которую Катерина Димке напела, принадлежит одному из Манилиных десятников. Литому.

— Есть такой, — вставил Пестрый. — Я его помню. Мутный пацан.

— Менты сдали «гравера», который «рыла» нарисовал. — Кроха положил руки на стол, взглянул на широкие, узловатые, покрытые седеющими волосками пальцы, словно увидел их впервые. — Сделаем так. Челнок, возьми ребят… Человек десять возьми, примите Литого и привезите в берлогу. Только аккуратно сделайте, без стрельбы. Чтобы тихо все. Остальным скажи, чтобы на тревожных хавирах людей собрали. Всех. Оставить только наблюдателей и людей на рынках.

— Сделаю, — кивнул Челнок.

— Мы с Пестрым съездим, с «гравером» перетрем. Через пару часов вернемся.

— Волыны брать? — спросил Пестрый.

Единственная деталь, которая его волновала по-настоящему: со стрельбой поездка намечается или нет. Пострелять Пестрый любил. По этой своей слабости не раз и не два парился в ментовке, однако везло стервецу, соскакивал он — когда за бабки, а когда и по фортуне. Лишь однажды менты попались упертые, честные и несговорчивые, «подвиг» Пестрого сумели доказать, и намерил ему судья четыре на круг, хоть прокурор и просил восемь. Откинулся же через два по УДО[4], вчистую. Братве его четыре вместо восьми обошлись в двадцать тонн общаковских баксов. По пятере за каждый год.

— На хрена тебе волына? — спросил Челнок. — Не на разбор едешь, к ботве. «Граверы» охраны не держат.

— Да? — ощерился Пестрый. — Все не держат, а этот, может, держит. Может, Манила, пес цепной, к нему своих волкодавов приставил с помпами на всякий случай? Если измену словим, чем нам отбиваться тогда?

— Лучше охрану возьми, — спокойно ответил Челнок. — Пусть пацаны со «стволами» будут. Так спокойнее. Если это и правда Манилиных рук дело, у него в ментовке завязки плотные. Прихватят вас по дороге и держать будут, пока всех нас не замочат.

— Он прав, — поддержал Челнока Кроха. — Возьмем пару человек на всякий случай, и хватит.

— Папа, как знаешь, конечно, но лучше бы «стволы» захватить все-таки, — сбавил тон Пестрый. — Двое охранников — сила, базара нет, но «стволы» не помешают.

— Все, — отрубил Кроха. — Поехали.

Он тяжело выбрался из-за стола, сунул в карман мобильный.

— Борик здесь? — спросил Мало-старший, пока они спускались вниз.

— Внизу.

— Возьмем, значит, его и Паню.

— Ладно.

Они спустились на первый этаж. В холле толпился народ, ожидая, когда начнется военный совет. Увидев «папу», удивились, само собой, но вида не подали.

— Борик, Паня, — скомандовал Челнок, — едете с папой. «Стволы» захватите. — И, повернувшись к остальным, продолжил: — Значит так, братва…

Кроха порадовался, что Светланы нет. Поехала в Москву, то ли в клуб какой-то, то ли в салон. Обещала вернуться только к вечеру, и это к лучшему. Нечего ей сейчас здесь делать. А вообще, по большому счету, вывезти бы ее отсюда. Надо с Димкой поговорить, пусть отправит Светлану на свою хавиру в Москву. И невесту с дочкой заодно. Никогда не угадаешь заранее, как дело повернется.

Кроха вышел на улицу, миновал группу охранников. За ним следовали Пестрый, Борик и Паня. Борик тащил в руке помповик, Паня поправлял под курткой поясную кобуру. Наплечные он терпеть не мог.

Они забрались в Крохин «Вольво». Паня устроился за рулем, Борик рядом с ним, Кроха и Пестрый — на заднем сиденье.

— Что-то сердце ноет, — пробормотал Мало-старший и, сунув руку под пиджак, помассировал грудь. — Таблетки забыл…

Паня взглянул на него в зеркальце заднего вида.

— Сбегать? — мгновенно встрепенулся Борик.

— Да ладно, — поморщился Мало-старший. — Примета плохая. Поехали.

«Вольво» выехал со двора, прополз через поселок, миновал будку охраны и покатил в город.

* * *

Димин «БМВ» пролетел половину окружного кольца и свернул к маячившим на самой окраине желтым пятиэтажным домам. Покрытые грязными потеками, они казались особенно ветхими. Краска на стенах облупилась, кое-где проступили проплешины плесени.

Пятиэтажки были втиснуты меж длинными рядами одноэтажных домишек, где поновее, где совсем старых. Сады за дощатыми заборами могли бы скрасить картину, но блочные постройки оттеняли их, потому сады лишь подчеркивали общую убогость пейзажа. В одном из таких домишек с крохотным садиком и жил смотрящий по городу.

Дима ехал к Седому. С дороги он позвонил Вадиму, выяснить, обеспечил ли тот охрану да не появились ли новости насчет фамилий и разыскиваемой машины.

— Дима, с охраной все нормально. Ребят я в школу отправил, ну и пару человек в больничку отогнал. А насчет документов… — Вадим пересказал все, что пять минут назад услышал от Боксера. — В общем, по всему выходит, Манила нас подставляет.

— Хорошо, — спокойно отреагировал Дима. — Ты отцу об этом сказал?

— Так ты же запретил вроде? Или надо было сказать?

— Ни в коем случае. Насчет мотеля и всего прочего распорядился?

— Все сделал, не беспокойся. Я еще Абалову позвонил, попросил подъехать. Забашлять ему придется, конечно, зато реклама хорошая.

Максим Абалов был звездой киноэкрана, человеком знаменитым и узнаваемым. Для рекламы — лучше и придумать нельзя. С Димой он работал на постоянной основе, уважал того за деловой подход. Впрочем, уважение подкреплялось вполне приличными гонорарами. Во всем, что касалось кино, Дима не скупился.

— Он согласился?

— Сказал, будет. Я за ним машину отправил и Грише поручил следить в оба глаза, чтобы не очень бузил на банкете. Прессы будет много, а он пить не умеет.

Дима усмехнулся. Вадим, как всегда, проявил дальновидность. Абалов, будучи очень хорошим актером, пить совершенно не умел. То есть любил это дело, но после пятой рюмки срывался в «штопор». А в подпитии становился просто невыносим. Для прессы — лакомый кусок.

— Молодец. Спасибо.

— Да, не за что, Дима.

— Ты сам-то где сейчас?

— В больничке пасусь.

— Все тихо?

— Да вроде.

— Хорошо. Я буду часа через полтора.

Дима закрыл телефон и сунул в карман.

«БМВ» прополз по узкой улочке — колодец, две колонки, дренажная канава и пасущиеся на обочине коза с козлятами, остановился у дощатого забора с воротами, на которых красовался номер 21.

Здесь Дима вместо того, чтобы нажать на клаксон, выбрался из машины и, подойдя к калитке, постучал. Через несколько секунд калитка приоткрылась. Перед Димой стоял Седой. Был он одет в спортивный костюм отечественного покроя и кеды. Седая шевелюра на голове всклочена, словно бы смотрящий только-только проснулся.

— А, Кроха-младший, — Седой отступил, придерживая створку. — Ты по делу или из уважения заехал?

— С удовольствием бы приехал выпить чаю и поговорить за жизнь, да ситуация продохнуть не дает, — ответил тот.

— Заходи, — пригласил Седой, указывая на старенький дом с узкой остекленной верандой. — Чайку и так можно выпить, пока о делах говорить будем.

Они прошли в дом. Жил Седой аскетично. Не зная, кем является хозяин, насколько высокое положение он занимает в криминальной городской табели о рангах, можно было бы предположить, что живет здесь обычный одинокий пенсионер. Мебель знавала лучшие времена. Узкая железная кровать с плоской подушкой заправлена аккуратно, на армейский манер. Рядом с кроватью стул, на нем ворох газет и очки. У окна видавший виды стол, застеленный китайской пластиковой скатертью под кружево, а на нем — пара аптечных склянок и фаянсовая кружка с едва заметной трещинкой. У стены — платяной шкаф, лак на котором давно облез, а зеркало потемнело от времени. Амальгама по углам сошла, оставив темные пятна. В углу такая же старая тумба, на ней телевизор «Горизонт». Ходики на стене отмеряют секунды.

Дима остановился на пороге, огляделся, кивнул, словно бы увиденное его полностью удовлетворило.

— Уютно у вас.

— Правда? — спросил Седой удивленно и осмотрел комнату, словно бы видел ее впервые. — Врешь, — наконец сказал он. — Какое там уютно. Вон, боевики у Манилы и те лучше живут. Времена такие, Дима. Всем стало плевать на законы и порядки наши. Люди понятий соблюдать не хотят, только и думают, как бы карман набить. От того и все беды наши. Порядка нет. Да ты проходи, присаживайся. Сейчас чаю попьем.

— Если не возражаете, вы отдохните, а я чайник поставлю.

Седой кивнул:

— Сам сделаю. Ты нынче мой гость. Вот я к тебе завтра приеду, тогда суетиться и будешь.

Седой скрылся в кухне, а Дима прошелся по комнате, оглядывая обстановку. Осторожно пощупал рукой натяжение кроватных пружин, наклонился к окну. Звякнуло в кухне ведро. Хлопнули дверцы шкафа.

— Ты располагайся, — донесся до него голос Седого. — Так что за дело-то у тебя?

— Сегодня утром мою невесту украли какие-то люди. Посадили в машину, вывезли за город и избили. — Седой на кухне звякал посудой, но Дима не сомневался, что тот слышит каждое его слово. — Мы едва сумели ее найти. — Он механическим движением взял со стола аптечные склянки, покрутил в пальцах, аккуратно поставил на место. — Сейчас она в больнице, и у меня есть все основания опасаться за ее безопасность. — Дима вернулся к кровати, поднял очки Седого, посмотрел сквозь них на газеты, поднял верхнюю — «Комсомолку», затем еще одну — «Труд», еще — снова «Комсомолка», положил очки обратно.

— Почему ты решил, будто твоей невесте что-то угрожает? — спросил Седой из кухни.

Дима с любопытством осмотрел ходики, потянул за цепочку.

— Сегодня утром, — пояснил он, — убили Ляпу.

— Слыхал я об этом, — отозвался Седой, вновь открывая какой-то шкаф.

— Чужаки решили начать войну. Они — беспредельщики, а на войне все средства хороши. Я беспокоюсь за свою семью.

— Резонно, — заметил Седой, входя в комнату.

Он внес вазочку с сушками, чайник, составил их на стол. Затем еще раз сходил на кухню, принес чашки. В чашках болтались пакетики «Дилмаха».

— И что ты намерен делать?

— Хочу увезти ее из города. На время, конечно, пока все не уляжется.

— Ну, про это я понял. А в остальном? Ты вроде отцовских дел сторонишься?

— Пока дело не доходит до войны, — возразил Дима. — Отвезу невесту с дочкой в Москву и вернусь.

— Похвально, — оценил Седой, заливая пакетики кипятком. — Как думаешь, кто убил Ляпу?

— Не скажу, кто именно исполнил заказ, но слил его чужакам Манила.

Седой прищурился.

— Можешь доказать?

— О встрече на вокзале знали четверо — вы, я, мой отец и Манила, — ответил Дима. — Люди, похитившие мою невесту, работали на чужаков. Ни мне, ни моему отцу нет смысла устраивать подобное похищение. Вам война не выгодна. Остается Манила. Он-то в любом случае не внакладе.

— Твой отец тоже не внакладе, — возразил Седой и тут же оговорился: — Это не я говорю, это скажут люди, когда придет время разборов. А похищение… Оно ни о чем не говорит. Насколько я понимаю, твоя невеста жива. Так что… — Старик развел руками. — Ты пей чай, пей, пока не остыл.

Дима послушно отпил из чашки. Говоря откровенно, чаю он не хотел, но из вежливости надо было сделать хотя бы глоток.

— Есть еще одна вещь… — Дима отставил чашку. — Машина, на которой были похитители. Номера, само собой, левые, я их даже пробивать не стал, а вот цвет редкий. «Мокрый асфальт» с металлическим отливом. Таких в городе всего две. Одна у инженера какого-то, а вторая у человека из Манилиной структуры.

Седой кивнул, соглашаясь с его доводом, нахмурился.

— Помню. «Девятка». Видел недавно у «Царь-града». М-да, — протянул он. — Предъява конкретная. Отец знает?

— Нет еще.

— И что ты надумал? Объявлять будешь?

— Хотел с вами посоветоваться, — ответил Дима. — Потому и приехал.

— Ну что же. — Седой отпил чаю, отставил чашку. — Я бы на твоем месте рассказал обо всем отцу. Он — человек авторитетный, сможет базар тереть правильно, да и ответ держать ему проще будет, случись что. Тебя, конечно, тоже выслушают, но спросят строже.

— Я подумал так же, — кивнул Дима, поднимаясь.

— И предупреди его, чтобы был осторожен, — напомнил Седой. — Залетные понятий не соблюдают, от них любой подляны ожидать можно. А насчет невесты своей ты прав. Не скажу, что мне до нее есть дело, я к ментам сроду симпатии не питал, но если эти махновцы на нее как следует наедут, у тебя могут возникнуть серьезные проблемы.

Дима кивнул, соглашаясь. Америки Седой, конечно, не открыл, они оба это понимали, но заботу проявил, участие.

— Спасибо.

— Ты паренек правильный. Процент, положенный братве, откидываешь, хотя мог бы отцом прикрыться. Так что приходи, если от меня какая помощь понадобится.

— Спасибо, учту. Всего доброго.

— И тебе.

Дима вышел из дома, пересек узкий дворик, толкнул калитку, скинув ржавый крючок, и оказался на улице. Устроившись в салоне «БМВ», он запустил двигатель и, нажав на газ, достал из кармана мобильный. Набрал номер отца, выслушал стандартное «не отвечает или недоступен», чертыхнулся и набрал новый номер.

— Боксер? Привет, это Дима.

— Привет, случилось что?

— Со мной все в порядке. До отца дозвониться не могу.

— Они с Пестрым укатили куда-то. Давно, с час уже. Передать что-нибудь?

— Пусть перезвонит, как появится.

— Базара нет, Дима.

— Спасибо.

Обогнув половину кольца, «БМВ» свернул на трассу. Дима ехал в «Царь-град».

* * *

— Слышь, Челн, эти тачки не годятся, — Витя-Черепаха хлопнул ладонью по глянцевому крылу «Паджеро». — Больно приметные. Лучше чего-нибудь попроще взять.

Разговор происходил в мастерской автосервиса «Samwell», стоящего неподалеку от коттеджного городка, в котором проживал Кроха. Заведение принадлежало структуре Крохи, хотя и было оформлено на подставное лицо. Весь доход от мастерской шел тому самому «подставному лицу», улыбчивому армянину Самвелу, мастеру на все руки и неплохому хозяйственнику.

Крохина структура пользовалась сервисом как вполне безопасным отстойником для «боевых» экипажей, перевалочным пунктом и оружейным складом.

Челнок кивнул. Он и сам думал о том же. Как ни притягательны «мерины» и «БМВ», но для скрытных операций они не годятся. Их видно за версту. Тут ведь не Москва, дорогих иномарок немного, а Литого наверняка схватятся скоро и по хорошим тачкам на них выйдут. Если человека нужно взять тихо, то лучше всего использовать тачки неприметные, отечественные, каких в городе много.

— Сэм, — Челнок вышел в главную мастерскую. — Что тут у тебя есть?

Он оглядел зал. Две иномарки — «Дэу» и «Киа» — дешевка, да и ненадежные. Встанут в самый неподходящий момент где-нибудь посреди трассы. «Волга» черная у стены. «Шестерка» бежевая с дырявым, проеденным ржавчиной крылом. Сойдет. Они же не покупать их собрались, на час взять.

— Вот эти две на ходу у тебя? — Самвел кивнул. — Мы возьмем на пару часов.

— Только недолго. За «Волгой» хозяин сегодня приедет. К трем обещал быть.

Самвел и поспорил бы, да с кем спорить? Бесполезно.

— Не волнуйся, Сэм, вернем в лучшем виде. И не заметишь, что брали. — Челнок достал из кармана стодолларовую купюру, протянул хозяину. — Скажи своим парням, пусть подгонят на задний двор.

— Сейчас сделают, — улыбнулся Самвел, пряча купюру в карман неторопливо, с достоинством.

Через пару минут обе машины стояли на заднем дворе, Крохины бойцы стаскивали в багажники «стволы». Приготовления заняли совсем немного времени.

— Значит, так, братва, — напутствовал пехотинцев Челнок, прежде чем те расселись по машинам. — Работаем быстро, тихо, спокойно. Подъехали, зашли, взяли Литого под жабры, вышли, уехали. Без суеты и лишних криков. Стрелять только при крайней необходимости. Всем все ясно? Вопросы? — Челнок оглядел пацанов. Лица спокойные, у некоторых даже безразличные. А чего суетиться-то? Дело несложное. — Тогда по коням.

Захлопали дверцы. Четверо во главе с Витей-Черепахой забрались в «шестерку», пятеро — среди них Челнок — заняли «Волгу». «Жигули» специально загрузили поменьше, поскольку у «Волги» движок мощнее.

Машины выкатились из гаража. Один из самвеловских парней проворно закрыл за ними ворота.

* * *

Подъезд выглядел бы безжизненным, если бы не пятнистая серо-белая кошка, сидящая на усыпанном пеплом подоконнике пролетом выше. Кошка старательно вылизывалась, косясь настороженно на топчущихся внизу людей.

— Знаешь, что я тебе скажу, Гриша, — задумчиво произнес Лемехов, нажимая в шестой раз на звонок. — Не нравится мне все это. Соовсем не нравится.

За дверью прокатился перезвон колокольчиков, а затем наступила тишина.

— А мне нравится, думаешь? — Панкратов моргал красными после бессонной ночи глазами, но старался держаться бодро. — Может, давай я сбегаю в ГУВД звякну? Там, на углу, автомат вроде есть? Может, она появилась уже, а?

— Звякни, Гриша, звякни. — Лемехов нажал кнопку звонка соседней двери.

Открыл здоровый, бритый наголо малый в тельняшке и трениках, жующий бутерброд с колбасой размером с рояль.

— Че надо? — спросил малый, чавкая набитым ртом.

— Хорошо живешь, — кивая на бутерброд, пробормотал Лемехов.

— Чего?

— Питаешься, говорю, отменно, — пояснил громче оперативник.

— Не понял? Тебе че надо, козел?

— Соседку свою давно видел?

Малый дожевал, откусил еще один кусок, мотнул головой.

— А тебе-то че?

— Раз спрашиваю, значит, надо.

Малый внимательно посмотрел на Лемехова, похоже, прикидывая, а не врезать ли тому по лбу, наткнулся на жесткий, явно недобрый взгляд, шмыгнул носом.

— Какую? Эту, ментовку, что ль? Вчера видел, — и вновь впился зубами в бутерброд.

— Шум, может, какой-нибудь ночью слышал? Крики, топот?

Малый подумал, активно работая челюстями, тряхнул головой.

— А я чего, слушаю, что ль?

Лемехов вздохнул, постучал ладонью по панельной стене.

— Ты припомни, братан. Припомни, постарайся, пока я не разозлился. — И вдруг цепким движением схватил здоровяка за глотку, стиснул пальцами кадык, да так, что физиономия молодца моментально приобрела пунцово-синюшный оттенок.

Конечно, непедагогичный поступок, можно было бы и корочки показать, но есть такая порода людей, на которых документы производят впечатление только после проведенной предварительно тщательной «физподготовки». Малый относился как раз к их числу. Такие уважают силу больше, чем что бы то ни было. Даже больше, чем деньги.

Лемехов не стал терять времени.

Глаза у здоровяка полезли из орбит, рот открылся. На рубашку оперативника посыпалась прослюнявленная каша из недожеванного хлеба с колбасой. Язык у малого сам собой вывесился до подбородка. Бутерброд шлепнулся на пол, колбасой вниз, разумеется.

Кошка тут же метнулась к нему, ухватила добычу и длинными прыжками метнулась вниз по лестнице.

Оперативник не стал лютовать, тряхнул здоровяка для надежности пару раз и отпустил. Тот закашлялся, ухватился за косяк левой рукой, а правой — за шею.

— Ты че, дурак, что ль? — просипел он, жадно ловя воздух. — Чуть не задушил.

— Я знаю, — ответил оперативник. — Ну что, вспомнил?

— Да не было ничего такого. — Малый снова закашлялся и пояснил испуганно: — Дверь тока ночью хлопала два раза, а так не.

— Спасибо, — вежливо поблагодарил Лемехов. — Иди, доедай. А в следующий раз за базаром следи. Понимающие люди за «козла» тебе нос на задницу натянут.

Малый поспешно тряхнул головой и захлопнул дверь с пушечным грохотом. Аж побелка с потолка посыпалась.

Лемехов вздохнул, начал спускаться на первый этаж. Аккурат между первым и вторым этажами он и встретился с Панкратовым, который летел вверх, перепрыгивая разом через две ступеньки.

При этом у Панкратова было такое лицо, что Лемехов сразу сообразил: есть новости, и не самые приятные.

— Что? — спросил он, останавливаясь.

Панкратов, отдуваясь, ухватился за перила.

— Машину нашли. — По глазам его было видно, что новость не главная и не самая худшая. «Бомбу» Гриша держит в заначке. — На Летчика Бабушкина, там, где с трассы на аэропорт поворот. У парикмахерской. Ключи в замке, дверцы не заперты.

— Та-ак, — протянул Лемехов. — Следы борьбы в салоне?

— Трудно сказать. Чехлы на заднем сиденье смяты, а так вроде больше ничего. Во всяком случае, мне так дежурный сказал. Фу-у, — Панкратов перевел дух.

— Это все? Или еще что-нибудь есть? Да говори, Гриша, что ты, как врач в поликлинике, по чайной ложке выдаешь.

— Тот труп в подлеске. Мужик, лет сорока. В кармане удостоверение сотрудника МУРа.

— Погоди, Гриша. МУРа, в смысле…

— Ну, московской «уголовки». Три пулевых. А рядом пистолет. «Пээмка».

Лемехов коротко выругался. Труп московского мента в их городе — не просто ЧП. Это колоссальное ЧП, чреватое колоссальными же неприятностями. И, поскольку мент московский, заниматься этим случаем придется им. Если бы его нашли чуть дальше, всего на километр-другой, там уже была бы юрисдикция областных… Так нет! И чего этому московскому менту здесь понадобилось? Вот зараза.

— Номер сточен, само собой, — утвердительно кивнул Лемехов.

— Да нет, Тох. В том-то и дело, что нет.

— Ну, слава богу. Хоть в чем-то повезло. «Ствол» пробили? Хотя… не успели еще, конечно, — пробормотал он.

— И пробивать не пришлось. «ПМ» этот по нашей оружейке проходит.

— Чего-о? — у Лемехова глаза полезли на лоб.

— Катин это «ствол», Тох, — закончил Панкратов.

— Погоди, это в том смысле, что… Ну да, понятно. Кто-то заставил Катерину вылезти из машины, забрал «ствол», а потом завалил из него этого мужика в подлеске, — быстро выстроил версию Лемехов.

— Я тоже так думаю, — согласился Панкратов. — Но неприятностей теперь будет… Степаныч приказал всем, не задействованным в плановых мероприятиях, явиться пред его ясны очи. На внеплановое совещание.

— А у нас какое мероприятие, интересно? Подшефное?

С полминуты на лестнице висела пауза, затем Панкратов поинтересовался:

— Так что, я не понял, не поедем, что ли?

— Поедем, конечно, — вздохнул тяжко Лемехов. — Куда мы денемся? Заодно поподробнее все выясним.

— Так мы же вроде собирались на задержание…

— Успеется.

* * *

Припарковав машину на стоянке мотеля, он вошел через главный вход и остановился посреди холла.

Дима не сомневался, охрана быстро установит его личность и доложит Маниле, что он здесь. Манила появился через пару минут. Несмотря на утреннее происшествие, выглядел он улыбчивым и вполне бодрым.

— Здравствуй, Дима, — произнес он, подходя. — Каким ветром?

— Здравствуй, Манила. Поговорить нужно.

Манила несколько секунд смотрел на него, затем кивнул;

— Ну, раз нужно, пойдем поговорим.

Они пересекли холл, вызвали лифт.

— А отец где?

— По делам уехал.

— Я бы на его месте поостерегся, — пробормотал Манила. — Чревато.

— Ему виднее, — ответил Дима.

Они поднялись на третий этаж, вошли в «штабной» номер. Манила указал на кресло.

— Садись. Заказать что-нибудь?

Дима покачал головой.

— Не стоит. Я ненадолго.

— Как скажешь. — Манила присел, достал сигарету, закурил.

— С чем приехал, Дима?

— Я знаю, кто слил Ляпу.

Манила настороженно взглянул на него, затем принялся чертить на столе абстрактные узоры.

— Кто?

— Седой, — твердо ответил Дима.

— Хм, — Манила затянулся, стряхнул пепел. — Ответить за базар сможешь?

— Отвечу, — кивнул Дима. — Я только что был у него.

— И что?

— Седой не живет дома. Там пыль повсюду. Ее вытирают изредка, но без особого старания. На стуле стопка газет — среди них одна повторяется дважды и еще одна трижды. Очки в подходящей оправе, но уменьшающие, а у Седого дальнозоркость, его линзы увеличивают. Часы на стене сломаны. Механизм работает, но минутная стрелка не двигается. Седой там не живет, хотя и пытается делать вид. Чайник горячий принес, поставил на скатерть, а она пластиковая, китайская, «поплыла» сразу. Седой к собственному дому даже не привык. У ворот следы машины, совсем свежие. Дождь недавно прошел, они в грязи отпечатались хорошо.

— Положим, Седой там действительно не живет. И что с того? — спросил Манила. — Как это связано с Ляпой?

— Это никак. Но Седой — лжет. У одного из твоих людей есть «девятка» цвета «мокрый асфальт» с металлическим отливом.

Манила пожал плечами.

— Наверное, есть, раз ты говоришь. У меня полно забот и без того, чтобы следить, кто из моих пехотинцев на какой машине ездит.

— На такой машине сегодня утром какие-то люди похитили Катю.

— Кто такая эта Катя?

— Моя невеста.

— Погоди, Дима, — Манила поднял руку. Глаза его сразу стали холодными и острыми. — Это что, предъява?

— Нет, — покачал головой Дима. — Если бы я собирался выкатывать предъяву, явился бы не один, а с толпой пехотинцев. А вот Седой и люди, которые за ним стоят, рассчитывали именно на это. На то, что я выкачу тебе предъяву и мы сцепимся, как дикие псы, перегрызем друг другу глотки, а они добьют тех, кто уцелеет.

— Насчет Седого ты пока еще ничего не доказал.

— Я знаю. Но Седой сказал мне, что видел эту самую «девятку» у «Царь-града» совсем недавно, — произнес Дима, глядя Маниле в глаза. — Он назвал модель, хотя я об этом не говорил никому, кроме Вадима. Седой тебя подставляет.

Манила поднялся.

— Подожди здесь.

Он вышел из номера. Дима понимал, что это демонстративное прерывание разговора имеет скорее негативный подтекст. Манила не стал запирать дверь, и теоретически Дима мог бы встать и уйти, но в таком случае его слова были бы приняты за вранье. Да и вряд ли ему удалось бы покинуть мотель. У Манилы была хорошая служба безопасности.

Манила же открыл дверь соседнего номера. С виду дверь ничем не отличалась от других. Те же ручки, те же латунные номера. Отличие скрывалось в замке. Дверь открывалась специальным магнитным ключом. Хотя врезной замок в ней имелся, но он был бутафорией для особо любопытных.

Самое же интересное скрывалось внутри. Номер снизу доверху был начинен мониторами, магнитофонами, детекторами, датчиками и компьютерами. Сюда стекались сигналы с сотен скрытых камер и микрофонов, которыми был напичкан мотель. Здесь данные обрабатывались, архивировались и в случае необходимости распечатывались.

Все это техническое оснащение Манила установил исключительно по настоянию своего советника — Левы-Кона. Будучи достаточно молодым человеком, тот не отличался консерватизмом и ратовал за внедрение и широкое использование технологических новинок. Практическую пользу приобретения Манила оценил позднее, когда получил несколько отличных записей фривольных сцен с участием кое-кого из местных чиновников, сумел благодаря полиграфу уличить главного бухгалтера мотеля, воровавшего крупные суммы. Именно благодаря новоприобретениям он вовремя поймал на враках кое-кого из «коллег» и не совершил шагов, которые вполне могли закончиться весьма плачевно как для него самого, так и для всей структуры. Словом, он не жалел о потраченных деньгах.

В любое время суток в номере царил полумрак, нарушаемый лишь светом неярких настольных ламп. И в любое же время суток в этом полумраке за широкой консолью трудились трое операторов, два компьютерщика и один профессиональный психолог.

Сейчас в номере присутствовал и сам Лева-Кон. Худенький паренек в тонких золотых очках, идеально сидящей тройке, он был похож на комсомольского вожака. Разве что значка на лацкане не хватало, да еще костюм был дороговат. Посторонним Лева мог бы показаться слишком молодым для занимаемой должности советника, но Манила доверял ему, как самому себе.

Когда он вошел в номер, Лева-Кон, скрестив руки на груди, наблюдал за монитором, на котором было выведено изображение Димы. Советник чутко ловил каждое слово Димы, мельчайший жест, движение головы, мимику, смену интонации, прокручивая их в голове, расшифровывая и интерпретируя не хуже любого из стоящих здесь же компьютеров.

Манила остановился рядом с советником, вперился взглядом в монитор. Изображение поступало с камеры, вмонтированной в датчик противопожарной безопасности, который был установлен под потолком соседнего номера, в углу, за хозяйским креслом. Таким образом, камера без труда могла «взять» лица гостей.

Дима оставался спокоен, сидел не ерзая, разглядывая узор на спинке Манилиного кресла.

— Что скажешь?

— Я не понимаю, зачем он приехал, — спокойно ответил Лева.

— Ты не допускаешь, что парень просто хочет предотвратить войну?

— Кроха приехал бы сам. Дима не при делах, ему никто не доверил бы вести переговоры такого уровня.

— Так мы вроде и не воюем пока.

Лева пожал плечами.

— Обрати внимание, Дима выдвигает против Седого обвинения, не подкрепляя их конкретными доказательствами. История насчет «девятки» слишком уж мутная. Может быть, его невесту действительно похищали, а может, он просто разводит тебя на жалость. Предположим, Дима двигает стрелки на Седого и тем самым выгораживает отца. Он парень неглупый и четко понимает: мы не рискнем вызывать смотрящего на чистый базар, не имея серьезных доказательств. Не знаю, как ты, я лично подобного варианта не исключаю.

— Кстати, а у нас и правда есть такая машина? — покосился на него Манила.

Лева ответил, почти не раздумывая:

— Есть, у одного из десятников. Но это ничего не доказывает.

— Этот десятник… он приезжал сюда?

— Насколько мне известно, ни разу. Десятники получают указания только через лейтенантов, лейтенанты — от Бишкека. Встречи проходят в «Индусе» или на «Поле». Короче, на нейтральной территории. Сюда их не возят.

— А что показывает детектор? — спросил Манила, снова поворачиваясь к монитору.

— Никаких серьезных отклонений, — ответил Лева. — На протяжении разговора дважды менялся тембр, но оба раза незначительно. Остальные показатели в пределах нормы.

— И все-таки ты ему не веришь?

— Скажем так, не вижу причин доверять.

Манила кивнул, давая понять, что ответ его вполне удовлетворил, и тут же повернулся к психологу.

— А вы что скажете?

— Мальчишка отлично владеет собой, хотя легкое волнение определенно присутствует. С другой стороны, оно может быть вызвано вполне объективными причинами.

— Мне не нужны заумные разговоры, — пресек Манила. — Я хочу услышать конкретный ответ на конкретный вопрос: он врет или нет?

— Определенные внешние признаки, указывающие на то, что ваш гость лжет, отсутствуют, но стопроцентной гарантии дать не могу. — Манила досадливо поморщился. — Когда вы закончите, мы еще раз прогоним запись через полиграф, может быть, что-нибудь всплывет.

— Лева, — позвал Манила. — Я хочу знать, зачем он приходил. Это очень важно.

— Конечно, папа. Я распоряжусь насчет «жучков» и прочего.

Манила, не сказав больше ни слова, вышел из номера. Дверь мягко закрылась, пискнул, запираясь, магнитный замок.

Когда он вошел в «штабной» номер, Дима сидел, как и прежде, заложив ногу на ногу и разглядывая стоящее напротив кресло.

— Я готов поверить тебе, если ты объяснишь мне, какая выгода Седому нас стравливать, — сказал Манила, опускаясь в кресло. — Своей структуры у него нет, лавэ с кусков он не стрижет. За войну с него первого спросят. Итак?..

— Этого я не знаю, — ответил Дима. — Могу только предположить, что Седой кого-то прикрывает.

— Кого, Дима? — жестко спросил Манила, наклоняясь вперед. — Кого ему прикрывать? Мальков? С какой стати? На этой войне братва такие бабки потеряет, что Седому первому не поздоровится. То, что он со смотрящего слетит, — не самое худшее. Могут и посерьезнее спросить. — Манила откинулся в кресле. — У тебя еще что-нибудь есть? Или это все?

— Послушай, Манила, — продолжал Дима спокойно. — Ты — человек здравомыслящий. Вы с отцом держите почти весь город. Его структура никогда не переходила тебе дорогу и не затрагивала твоих интересов.

— Я знаю.

— Если вдруг произойдет что-нибудь… — Дима на секунду замялся, подбирая нужное слово, — …что-нибудь странное и у тебя появится желание схватиться за оружие, сначала все обдумай и взвесь. А еще лучше — поговори с отцом.

— О чем ты, Дима? — нахмурился Манила. — Что ты подразумеваешь под словом «странное»?

— Например, если тебе скажут, будто люди отца на твои точки наехали или еще что-нибудь в том же духе, — пояснил Дима.

— Хм, — Манила нахмурился еще больше. — Что за базар, Дима? Ты ведь вроде не при делах? Если тебя прислал отец, то почему он не приехал сам? А если нет, то с чего бы это вдруг такая сознательность? Зачем ты вообще приехал?

— Не надо меня на горло брать, Манила, я не сявка, — Дима поднялся. — Отцу об этой поездке неизвестно. Я здесь по собственной инициативе и не потому, что вдруг воспылал к тебе большой любовью. Мне совершенно безразлично, что случится с тобой и твоей структурой. Мне также безразлично, что случится со структурой отца. Это ваши дела, меня они абсолютно не касаются. Но меня касается будущее моей семьи. Если начнется война, мы все окажемся под ударом. Вот почему я здесь.

Манила хмыкнул, поднялся, направился следом за Димой к двери.

— Ладно, поглядим, — произнес он напоследок.

Дима остановился, сказал безразлично:

— Дай команду своим людям, чтобы меня выпустили.

— Ради бога, Дима, — Манила улыбнулся, хотя глаза остались серьезными. — О чем ты говоришь? Здесь у тебя врагов нет.

— Это верно. Но ты ведь человек предусмотрительный, правда?

Дерзость была смазанной. Манила усмехнулся, давая понять, что шутку принял.

— Дима, Дима, — пробормотал он, спускаясь в фойе и подавая знак охране пропустить гостя. — Мы вроде никогда не ссорились. Даст бог, и впредь останемся добрыми друзьями.

— Ты уж определись как-нибудь, Манила, — в тон ему ответил Дима. — Либо «добрыми», либо «друзьями».

Он толкнул тяжелую стеклянную дверь и вышел на стоянку. Открыв дверцу «БМВ», окинул быстрым взглядом салон, усмехнулся, сел за руль и запустил двигатель.

Глядя, как длинная иномарка медленно, по-рыбьи, выползает за территорию мотельной стоянки, Манила улыбнулся и пробормотал тихо:

— Борзеет мальчик. Далеко пойдет.

* * *

«Волга» и «шестерка» предпочли объезд по окружной. Центр до сих пор был забит ментами. Путь через объездную был тем более оправдан, что, согласно сводке своего человека из ментовской, десятник Манилы, Иннокентий Павлович Литаев, он же Литой, жил на самой окраине.

«Окраина» здесь означало не просто отдаленный район, а именно окраину. Дом Литого стоял в длинном ряду себе подобных.

Ворота выходили на узкую улочку даже без намека на асфальт. По другую сторону забора тянулось узкое — метров тридцать — поле, запаханное под картошку, затем шла окружная дорога, а сразу за асфальтовым полотном виднелся сосновый лес, дремучий, как сибирская тайга. Низкий подлесок казался плотным, словно кирпичная стена.

Дом Литого отличался от соседских халуп. Надстроен второй этаж, покрыта аккуратной черепицей крыша, стены забраны пластиковыми панелями и даже увиты до половины жиденьким плющом, на окнах жалюзи, словом, смотрелось неплохо, но райончик, конечно, оставлял желать лучшего.

— Жидковато для десятника, — оценил Черепаха, разглядывая дом, пока машины тащились по размокшей грязевой каше. — О, тачка на месте.

Справа от ворот на песчано-гравийной насыпи действительно стояла «девятка» цвета «мокрый асфальт» с металлическим отливом.

«Волга» и «Жигули» остановились тут же, в паре метров. Челнок обошел машину, открыл багажник, достал пистолет и, сунув оружие за ремень брюк, запахнул полу пиджака. Затем, пока пехотинцы разбирали «стволы», пощупал капот «девятки».

— Холодный, — констатировал он.

— Остыл уже, — равнодушно заметил Витя-Черепаха. — Ну, чего, пошли, что ли?

Челнок постучал ладонью в ворота.

— Хозяева, — позвал он.

Зашлась во дворе истошным лаем собака, судя по тембру, шавка. Заскрипела дверь, звякнула щеколда.

У калитки стояла немолодая, с густой проседью в волосах женщина. Одета она была по-домашнему — в футболку, фартук и стоптанные туфли без каблуков. На носу — очки, хотя и в очках женщина подслеповато щурилась.

— Вам кого? — спросила она, вытирая руки полосатым кухонным полотенцем.

— Извините, — Челнок через ее плечо заглянул во двор, — а Литаевы здесь живут?

— Здесь, — подтвердила женщина, перебрасывая полотенце через плечо. — Я Литаева.

— Прекрасно, — улыбнулся Челнок. Он умел улыбаться вполне приветливо и обаятельно. — В таком случае вы, наверное, мама Кеши?

— Снежок, помолчи, — прикрикнула женщина на собаку — жуткого «волкодава». — А вы?..

Снежок перестал брехать, подошел к Челноку и принялся обнюхивать штанину, радостно виляя хвостом.

— Хороший, хороший, — Челнок нагнулся, потрепал пса по загривку и, не выпрямляясь, глядя на женщину снизу вверх, пояснил: — Мы Кешины коллеги. В одной фирме трудимся. Он сегодня что-то не появлялся, вот мы и забеспокоились, не заболел ли?

— Он отъезжал куда-то утром, недавно вернулся, прилег подремать, — кивнула женщина. — Вы проходите в дом. Я сейчас его разбужу.

— Да не стоит, наверное. Мы сами. — Челнок выпрямился, шагнул во двор. Следом за ним вошел Черепаха, потянулись остальные бойцы. — Пускай ему сюрприз будет. Если мне не изменяет память, Кешина комната… на втором этаже?

Челнок поглядел на окна.

— На втором, — женщина явно встревожилась.

«Сюрприз» пришелся ей не слишком по душе, но, с другой стороны, эти странные люди знали их фамилию и даже расположение комнаты сына.

— Да вы не волнуйтесь, — успокоил ее Челнок. — Мы всем гуртом в дом не пойдем. Натопчем еще. Вон с Витей поднимемся, — он указал на Черепаху, — а остальные пока садик посмотрят, если вы не возражаете.

— Пожалуйста… — женщина растерялась и явно не знала, как поступить.

Тем не менее ситуация складывалась удачно. Можно было принять Литого тихо, не тревожа особенно родных. Бойцы осматривали сад, глядя почему-то только в сторону дома. Они рассредоточились, беря постройку в кольцо, отрезая Литому возможные пути к бегству.

От калитки к дому тянулась выложенная плиткой аккуратная дорожка. Челнок автоматически отметил, что пехотинцы ведут себя слишком уж нахально, прут прямо по грядкам, как боевые слоны. Надо будет потом сказать, на будущее.

Он подошел к выложенному кирпичом крыльцу, крытому листовой сталью, и даже успел шагнуть на первую ступеньку, когда с неба раздался раскат грома, а затем кто-то мощно толкнул его в спину.

Уже падая, слыша звон осыпающихся осколков и сухой перестук сыплющихся клочьев жалюзи, Челнок сообразил, что это и не гром был вовсе, а выстрел. И что стреляли со второго этажа, через стекло, судя по звуку, из помповика или из охотничьей берданки. В общем, из пушки отменного калибра. Из такой, если приладится, голову снести — делать нечего.

Видать, Литой проснулся, услышав разговор за окном или брех собаки, а может, и вовсе не спал, только матери мозги парил. В общем, худо дело повернулось.

Извиваясь, доставая из-за пояса пистолет, Челнок лихорадочно взобрался на крыльцо, привалился спиной к кирпичной стене, оглянулся. Черепаха лежал на дорожке, раскинув руки, и с головой у него явно было не в порядке. Проще говоря, голова отсутствовала вовсе. Конечно, первый выстрел всегда прицельный, время позволяет. Черепахе не повезло. Челнок подумал, что «не повезти» вполне могло и ему, Кабы он не убрался вовремя с линии огня.

Дальше все пошло словно рывками. Он услышал, как из сада захлопали пистолетные выстрелы. Затем сверху докатился еще один выстрел. Челнок снова оглянулся. Кешина мама сидела на корточках, закрыв голову руками, и истерично визжала. Полотенце выпало, и женщина наступила на него, втоптав в землю. Хреновый расклад, подумал Челнок. Деться Литой, конечно, никуда не денется, но и взять его вряд ли удастся. Минут через десять вся местная милиция сюда слетится.

Челнок поднялся и вошел в дом. Здесь пальбу было слышно, но глухо, как из колодца.

Справа был небольшой холл с уютным диванчиком, слева, похоже, уборная — расстарался парень, — по центру винтовая лестница, ведущая на второй этаж.

Стараясь ступать тихо, Челнок быстро поднялся по ступеням. Пара все-таки скрипнула, но вряд ли Литой расслышал. Звук выстрелов, по идее, должен был заглушить и скрип, и шаги. Держа пистолет стволом вверх, Челнок крадучись пошел по узкому коридору, ориентируясь на звук. Здесь было довольно темно, свет погашен.

Бабах! — грохнул ружейный выстрел то ли за второй, то ли за третьей дверью. Нет, пожалуй, все-таки за второй.

Челнок прижался к стене настолько, насколько вообще это было возможно в таком узком коридоре.

За ближайшей дверью что-то с грохотом опрокинулось, послышались приближающиеся шаги. Челнок взвел курок пистолета, что было сил ударил ногой по двери. Створка распахнулась с пушечным грохотом. Литого в комнате не было. Зато сидела на кровати старуха лет под сто, наверное, в черном платье и коричневом платке. Она прижимала к себе девчушку лет семи, одетую в цветастое платьице и пушистые тапочки в виде розового то ли зайца, то ли слоника. Челнок не разобрал. Старуха покачивала дрожащую от страха девчушку и тянула какую-то дикую, заунывную мелодию. Наверное, колыбельную.

Окно здесь было разбито, жалюзи поломаны. Что, впрочем, неудивительно, пацаны стреляли не особо целясь, навскидку.

При каждом выстреле девочка вздрагивала и плотнее прижималась к старухе, словно та могла защитить ее от пули. На звук открывающейся двери она сжалась, глаза стали огромными, и в них отразился ужас. Старуха же даже не повернула головы. Похоже, плохо слышала.

— Лучше скажи бабушке, чтобы на пол легла, — посоветовал Челнок девочке. — Так сидеть опасно.

Дверь соседней комнаты распахнулась. Вырвался в коридор поток свежего ветра, метнулась в квадрате света чья-то тень.

— Не торопись, братан.

Челнок тоже шагнул в коридор, пытаясь свободной рукой прикрыть за собой дверь. Ботву в свои дела вмешивать — не по понятиям.

Литой моментально развернулся. Надо признать, что погоняло неплохо соответствовало его внешности. Был он парнем неробким, широкоплечим, с мощной борцовской шеей. Мама не соврала, Кеша, похоже, и правда, спал, поскольку оказался одет в широкие трусы и майку, под которой проступала рельефная мускулатура. Оружия у него в руках не было, и Челнок слегка расслабился. Как выяснилось, совершенно напрасно.

Литой внезапно качнулся влево, одновременно чуть отклоняясь назад. Челнок успел краем глаза заметить светлое пятно, надвигающееся справа, а затем в голове зазвенело так, словно его сунули головой в церковный колокол. В глазах одновременно вспыхнула тысяча лампочек. В общем, хорошо его Литой приложил, мало не показалось. И как только ухитрился в таком узком коридоре? Да еще и, похоже, ногой?

Челнока швырнуло на стену, он ударился затылком и, оступившись, грохнулся на пол. Падая, услышал плоский приглушенный звук, словно ударили палкой по днищу жестяного тазика. На мгновение коридор озарился ярким светом. Литой снова качнулся, и Челнок подумал, что второй-то удар ему явно не пережить. Если буркалы не выскочат, то уж барабанные перепонки точно полопаются на хрен. Вранье это, когда в кино по полчаса долбят, а противник все на ногах стоит. Слабо долбят, видать. Такого, как Литой, натравили бы — через минуту этого супермена можно было бы по кулькам расфасовывать, на вес.

Удара не последовало. Вместо этого Литой куда-то пропал. Бах! — встал дыбом потолок, качнулись стены. Ничего, могло быть и хуже. Челнок моргнул, пытаясь понять, а все ли кости у него целы. Поднял обе руки и тут понял, что пистолет, который он держал раньше, куда-то запропастился.

Выдохнув, Челнок приподнялся на локте, тряхнул головой. По щеке текла кровь, шлепаясь на линолеум тяжеленькими, сытыми каплями. Пистолет лежал у стены. Превозмогая дурноту, Челнок поспешно схватил его, повернулся на бок, суча ногами, в тщетной попытке отползти подальше, вытягивая руку с оружием.

Зря торопился. Литой валялся посреди коридора в луже крови. Майка у него была в крови, и трусы вроде тоже были в крови — хотя это хрен его знает, они и так темные, — и на ногах почему-то была кровь. Еще Челнок увидел рифленые подошвы то ли сандалий, то ли тапок. Вот на них крови вообще не было. Пока. Здоровенная лужа быстро натекала из-под тела, и Челнок подумал, что если сейчас же не встанет, то весь перепачкается. Впрочем, похоже, он и так уже перепачкался. Вон все плечо залито. Пиджак теперь на выброс только и годится.

Пошатываясь, цепляясь за стену, он поднялся. Механически попытался стереть кровь с пиджака, да только испачкался еще больше. От ладони на ткани оставались бурые полосы, и это было странно, потому что из-под Литого кровь текла светлая, а у него на руках оказалась темная. Или это свет так падал хреново? После пары безуспешных попыток Челнок бросил это дело. Все равно ни фига не получалось.

Со двора теперь не доносилось ни звука. И никто почему-то не поднялся к нему на помощь. Либо пацаны сорвались, почуяв ментов, либо Литой всех положил. В любом случае надо было уносить ноги.

Челнок двинулся было к лестнице, но передумал. Если менты приехали, то, понятное дело, устроят засаду внизу. Он повернулся и побрел к видневшемуся в конце коридора окну.

В натекшей из-под Литого луже остались отпечатки его туфель, но Челноку было плевать. Он почти добрался до окна, когда кто-то схватил его за плечо. Челнок обернулся. Вообще-то он приготовился выстрелить, да не смог нажать на курок. Силы куда-то делись.

Перед ним стоял один из пехотинцев и беззвучно, как рыба, раскрывал рот. Это было дико смешно, и Челнок засмеялся. Собственный смех доносился до него глухо, словно из бочки. Пехотинец, сообразив наконец, что Челнок не реагирует на слова, схватил его за руку и потащил по коридору. Пока они шли, Челнок все пытался припомнить погоняло пехотинца, но в голову лезла какая-то ерунда, каша, в которой было все, кроме того, что нужно.

Они скатились по лестнице, причем пехотинец тащил Челнока едва ли не на себе, выбежали во двор. Кешина мама уже не сидела на корточках, она стояла с раскрытым в немом крике ртом и раскачивалась, как дерево под ураганным ветром.

Пехотинец потянул Челнока к воротам. С трудом переставляя слабые, подгибающиеся ноги, Челнок поплелся следом. Впереди четверо тащили мертвого Черепаху, ухватив того за запястья и брючины.

Челнок смотрел, как болтается у самой земли то, что осталось от головы Витька, — нечто, напоминающее перекошенный и перевернутый вверх дном котелок, заполненный шмотками чего-то белесо-розового, отвратительно-губчатого, щедро перемешанного с волосами. И, пока они шли к машинам, Челнок все силился понять, почему же оно, это розово-губчатое, не выпадает, как удерживается там, внутри, а Черепаха насмешливо качал головой и пялился на него из-под полуприкрытого века единственным уцелевшим глазом. На месте же второго зияла пустая глазница, обрамленная рваными клочьями плоти. Голова весело моталась из стороны в сторону и билась о ноги пехотинцев, оставляя на штанинах неприятные мазки.

Они выбежали за ворота. Пехотинец усадил Челнока на заднее сиденье «Волги», бережно пригибая тому голову. Черепаху же погрузили в багажник, побросав поверх ненужные теперь «стволы».

Это Челнок помнил, а вот потом силы оставили его окончательно, и он прилег на бок. Вернее, не то чтобы прилег, скорее завалился, но удачно, почти не ударившись.

«Волгу» тряхнуло при развороте, когда колесо угодило в разбитую колею. И только после этого Челнок позволил себе провалиться в спасительное беспамятство, поскольку дальнейшее от него все равно уже не зависело.

* * *

Дом Гравера стоял за городом, на отшибе, подальше от людских глаз. Нет, Гравер мог бы позволить себе и квартиру в центре, но очень уж не любил городской суеты. Опять же ему нравилось отсутствие соседей. Никто не лезет в душу, не заходит «за сахарком», не пристает с дурацкими разговорами о пенсии и работе, не просит взаймы. Гравер терпеть не мог двух вещей — разговоров за жизнь и когда просят в долг.

Семьи у него не было. Вернее, семья была, но где-то далеко и сама по себе. Дочь, кобыла перезревшая, никак не могла выйти замуж, писала ему часто о своем и материном житье, не понимая, похоже, что Граверу нет до них никакого дела, просила денег и мечтала о том, как было бы хорошо, если бы они жили все вместе «поближе к столице». На просьбы он откликался, деньги высылал, после чего дочь благополучно оставляла его в покое до следующего приступа «ностальгии» по отчему крову и деньгам. Тем их общение и ограничивалось. И слава богу.

Работу свою Гравер любил, и временами ему казалось, что он стал бы делать ее и бесплатно, ради удовольствия, однако никто не ценит наш труд так, как ценим его мы. За свою работу Гравер брал много и только в наитвердейшей волюте. И, надо заметить, размер его гонораров вызывал уважение не меньшее, чем качество работы. С другой стороны, когда долго не было серьезных заказов, Гравер, чтобы не терять навыки и квалификацию, практически задарма «рисовал» простенькие корочки, дипломы и тому подобную ерунду и сбывал их оптом, через поверенного челнока. В общем, на хлеб с маслом хватало.

Эта неделя выдалась урожайной. Гравер спроворил пару отменных ксив для людей, понимающих толк в хорошей работе. Заплатили ему очень прилично, даже более чем. По такому случаю он намеревался съездить в город и отправить перевод дочке, тем более что та совсем недавно прислала очередное слезливое письмо, в котором старательно живописала ужасы провинциального быта, разруху и голод. Для полноты картины не хватало лишь цинги, тифозных бараков и беженцев, пробирающихся на крышах товарных вагонов в хлебный Ташкент.

Честно говоря, писатель из дочки был хреновый. Ужасы в ее изложении вместо того, чтобы выжимать слезу, вызывали брезгливость к рассказчику за беспомощное и неказистое вранье и жалость к себе за то, что приходится делать вид, будто вранью этому веришь.

Кроме того, Гравер доподлинно знал, что дочка с мамашей живут совсем неплохо. Машину обновляют раз в полгода, в икорке с карбонатом себе не отказывают, да и обновки в их гардеробе появляются периодически.

Одним словом, ближе к обеду Гравер собрался, натянул свой «маскировочный» наряд — заношенный донельзя костюм с широченной полосой орденских колодок, напялил разбитые сандалии и сетчатую шляпу. Деньги — две тонны баксов — он завернул в носовой платок и убрал во внутренний карман пиджака, застегнув его на пуговицу и заколов для верности английской булавкой.

По поводу баксов Гравер нимало не смущался. Из пяти, центровых обменок в трех у него были хорошие знакомые. Очень хорошие. Кое для кого из них Гравер рисовал «капусту» и «зелень», а уж проворные ребята сбывали их наивной ботве. Лохи обменкам доверяют, как церкви.

В общем, баксы Граверу обменяли бы без вопросов и по самому выгодному курсу. Правда, деньги все равно придется отправлять из разных почтовых отделений, дабы не смущать местных кассирш величиной, суммы, ну да это разве беда?

Посмотрев в зеркало, Гравер остался доволен собой. Из амальгамного озера на него устало глядел тщедушный старик с впалыми щеками, красными отвисшими веками, слезящимися глазами и плохо выбритым, дрожащим подбородком. Гравер не подчеркивал нищету, напротив, всеми силами старался ее скрыть, и от этого она казалась глобальной. Зеркальный старик вызывал сострадание. Надумай он выйти на паперть — за два часа собрал бы больше, чем иная ботва зарабатывает за месяц. Маскарад был тщательно продуман и потому не просто хорош — великолепен. Вот ведь парадокс природы. Он — гений, а дочка — дура.

Гравер прошаркал к дверям, размышляя, какую походку ему сегодня использовать. Стоит ли хромать, просто приволакивать ногу или вообще обойтись без дополнительных эффектов? Подался к стене, развернул левое плечо, словно бы боясь столкнуться со встречным прохожим, стал размытой, почти незаметной тенью, едва различимой на фоне обоев, и взгляд снизу вверх, молящий, как у избитой собаки.

То, что нужно. Этот образ он особенно любил. В превосходном настроении Гравер снова развернул плечи, вышел из дома и… остановился на пороге.

В двух шагах от крыльца стоял темно-синий «Вольво». Машина хорошая и дорогая. Рядом с ней, привалясь тощим задом к переднему крылу, скрестив ноги и покуривая, стоял худощавый парень, в котором Гравер, как человек, мотавший срока не раз и подолгу, мгновенно распознал бывшего «сидельца». Что-то есть в их брате особенное. Однако одет приехавший был хотя и безвкусно, но в неплохие шмотки.

В салоне же за тонированными стеклами сидели еще двое. Или трое?

— Добренький денечек, — оскалился приехавший.

Во рту парня тускло блеснула золотая фикса.

— И вам добрый день, молодой человек, — чуть поклонился Гравер. Играть убогого было поздновато, а вот маска чопорного профессора сошла в самый раз. — Кем будете и с чем изволили пожаловать?

— Непонятки у нас случились, дядя, — пояснил парень. — По твоей части.

— Простите, молодой человек, — нахмурился Гравер. — Не понимаю, о чем, собственно, идет речь?

Дверца «Вольво» открылась, и из салона выбрались остальные гости. Их оказалось трое. Двое первых — типичные молодые «бычки» из тех, что любят поиграть мышцей. Гравер с такими сталкивался не раз, приходилось, большого уважения к ним не питал, считая, что именно такая вот молодежь гробит порядок в разумном воровском мире. А вот третий — огромный мужчина лет пятидесяти с лишним, с могучими руками, плечами — по комоду на каждое поставить — не пошатнулись бы. Лицо некрасивое, грубое, словно бы вытесанное из каменной глыбы. Держался этот «человек-гора» с достоинством и, судя по всему, был в компании старшим.

— Не надо понты жарить, Гравер, — сказал мужчина. — Мы не менты и не лохи.

Гравер подумал, кивнул:

— А вы, простите…

— Кроха, — представился мужчина, и Гравер улыбнулся, кивнул, давая понять, что погоняло ему знакомо и слышал он о госте только хорошее. — Слыхал, слыхал. Разумеется, по делу?

— Угадал. Базар к тебе есть серьезный.

Гравер кивнул:

— Ну что же, пошли в дом.

Вины он за собой никакой не чувствовал, потому опасаться ему было нечего. А бояться… Гравер и на зоне не боялся, а уж на воле тем более.

— Не стоит. Ты ведь куда-то собирался? Ну так поехали, заодно и покуликаем.

Кроха придержал дверцу, пока Гравер забирался в пахнущий кожей салон и устраивался на заднем сиденье. Это был и знак уважения, и жест доброй воли. Когда тебя собираются валить, дверцу не придерживают.

Кроха забрался следом. Паня устроился на переднем сиденье. Пестрый забрался за руль.

«Вольво» пополз по подъездной дороге к трассе. Едва только они тронулись, Кроха поинтересовался:

— Как жизнь, Гравер?

— Всяко бывает, — ответил старик. — Жизнь — что монетка. То на орла ляжет, то на решку.

— Понятно, — кивнул Кроха. — Без дела не сидишь? Заказов хватает?

— По мелочи все. Так… — Гравер покачал рукой, мол, заказ заказу рознь.

— Серьезные есть?

— Серьезность зависит не от работы. Мне один болт, что рисовать. Хоть «капусту», хоть ксивы.

— Люди говорят, твою «капусту» даже ментовские не могли от настоящей отличить. Сказали, твои бабки лучше.

Гравер усмехнулся, кивнул.

— А на чем взяли-то, если отличить не могли? — озадачился Паня, внимательно слушавший разговор.

— Он на своих лавэ подпись ставил. Типа фирменный знак. По ним и отличили, — ответил Кроха. — Так, Гравер?

— Было такое.

— Слушай, а еще звонили, будто ты на следственном эксперименте прямо в камере ментам ведро стольников наштамповал безо всякого инструмента?

— Инструмента в камере на самом деле до хера. Знать надо, как пользоваться. Да и ведра там не было. Штук пятьдесят я им смастырил, а потом смотрю, у ментовских бебики как-то странно горят. «Давай, — говорят, — еще». Обломились, понятное дело.

Кроха тоже улыбнулся.

— И сколько тебе тогда намерили?

— Восьмерик, как с куста.

— Солидно, — кивнул Кроха.

— Прокурор четыре просил, да судья звероватый попался. — Гравер поерзал, устраиваясь поуютнее. — А я не в обиде. На зоне нормально жил. Грамоты рисовал, иконы, прочую дребездню.

— Сучил, что ли? — встрепенулся Пестрый. — Так ты — сука, Гравер?

— Выбирайте выражения, молодой человек, когда со старшими разговариваете, — лицо у Гравера стало каменным.

— Пестрый, разбей понт, — вступился Кроха. — Люди говорят, вся зона в его фишки играла да на «левые» стольники грев покупала. В бабках пацаны купались, а он им на волю такие характеристики да справки делал — хоть сейчас в министры. С печатями, подписями, как положено.

— Было и такое, — согласился Гравер и мечтательно прикрыл глаза. — Эх, времечко золотое, вспомнить приятно. Люди другие были, не злые. Не то что сейчас. За косарь завалить готовы.

— Есть маленько, — согласился Кроха. — Ладно, Гравер, о хорошем вспомнили, давай о деле. Сегодня утром два каких-то гаврика на моих людей наехать пытались. В общем, по ходу «рыла» они светанули. Мы пробили, ксивы у них «левые» наглухо, но работы отменной. Пойми правильно, мы к тебе без предъявы. Но нам хочется знать, эти косячники для кого-то горбатились или так, волками бегают?

— Вообще-то я своих клиентов не сдаю, но тут дело мутное, — нахмурился Гравер. — Фамилию не помнишь?

— Первый — Козак. Второй — Корабышев.

Старик кивнул:

— Я им ксивы делал. На той неделе они были. — Гравер подумал, добавил: — Лавэ у них водится, это точно. Взял я с них дорого.

— Они не сказали, под кем ходят?

— Нет, да и я не спрашивал. Мое дело маленькое — ксиву нарисовать, чтобы не стыдно было ментовским предъявить.

Кроха кивнул понимающе:

— Не боялся, что гости твои из ментовки?

— А чего мне бояться? Сейчас — не тогда. Я в их ксивах на тринадцатой страничке меленько так, в самом низу, написал: «Сувенир. Не может служить заменой подлинного документа». Поди, подкопайся.

Кроха усмехнулся:

— Ушлый ты мужик, я смотрю.

— Жизнь заставляет, — вздохнул старик.

— Может, эти двое о делах говорили, людей каких-нибудь называли?

— Звонили кому-то, — после короткой паузы кивнул Гравер и снова прикрыл глаза, вспоминая. — Правда, из комнаты выходили, но у меня домик-то маленький…

— И ты, конечно, слышал, хотя и не прислушивался, — подхватил Кроха. Старик печально мотнул головой, мол, сам не хотел, а что делать. — И кому же они звонили?

— Какому-то Леве, — ответил, подумав, Гравер. — Даже погоняло называли, да я запамятовал. Что-то с фишками связано. Лева… Лева…

— Кон? — подсказал Кроха.

— Верно, — кивнул старик. — Лева-Кон.

В салоне повисло тяжелое молчание.

«Вольво» уже давно выбрался на трассу, мчался, превышая все допустимые лимиты скорости, к городу.

— Манила, падло, — подал голос Пестрый. — Я так и знал, что Ляпу его люди работнули. Поди, тварь, на ихние куски рылом нацелился.

— Потом побазарим, — сказал Кроха.

— Блин, менты, — процедил Пестрый.

Кроха подался вперед.

Действительно, у обочины стоял сине-белый ментовский «Москвич». Дверца была открыта. В салоне на месте водителя, выставив на улицу ногу, сидел дородный сержант. На бедрах у него стволом наружу покоился автомат.

Второй гаишник, с погонами старшего лейтенанта, только что отпустивший синий «Фольксваген», теперь изучал документы водителя белого «Форда». Иномарка стояла в паре метров впереди. Гаишник равнодушно разглядывал права, а владелец иномарки что-то горячо доказывал ему, активно при этом жестикулируя.

Увидев «Вольво», гаишник жестом указал на обочину.

— Эй, что за дела? — спросил нервно Пестрый. — Здесь поста сроду не было. Останавливать, что ль?

— Останавливай, — приказал Кроха. — Документы в «бардачке». Да не телись. Дай стольник и поехали.

Пестрый толкнул локтем Паню.

— Слышь, достань там ксивы.

Тот молча открыл отделение для перчаток, достал документы на машину. Пестрый порылся в кармане, выудил купюру, сунул в техпаспорт и выбрался из машины, пробормотав:

— Блин, беспредельщики в погонах.

Пока он шел к «Форду», Паня осторожным движением скинул клапан кобуры, взвел курок пистолета. Через лобовое стекло они видели, как Пестрый подошел к гаишнику. Старлей жестом приказал ему подождать и принялся в свою очередь что-то втолковывать водителю «Форда». Тот не соглашался, спорил отчаянно.

— Попали, — процедил Борик и рыкнул от полноты чувств: — Езжай уже скорее, баран.

Сержант выбрался из «Москвича», прошелся вдоль машины, разминая ноги. Автомат он повесил на плечо. Взглянув в небо, снова полез в салон, взял с приборной панели пачку сигарет, достал одну и покатал в округлых пальцах, разминая. Похлопал себя по карманам, ища зажигалку, не нашел и, придерживая автомат свободной рукой, направился к «Вольво».

— Мужики, огоньку не найдется? — спросил сержант еще на подходе.

— Дай, — коротко кивнул Кроха Борику. Тот поерзал, приподнялся неловко, полез в карман.

— Вон тот, — сказал вдруг Гравер. — Тот человек у «Форда». По-моему, это он ко мне приезжал.

Паня быстро взглянул в зеркальце заднего вида. Трасса была пуста. Пестрый, дождавшийся наконец своей очереди, протянул гаишнику документы. Отпущенный с богом владелец «Форда» быстро зашагал к машине. Паня посмотрел на приближающегося сержанта. На брюки, на форменные ботинки.

— Папа, он без сапог.

— Чего? — не понял Борик.

Кроха сообразил быстрее. Он хотел упасть на пол, однако с его грузным телом даже во вполне широком салоне «Вольво» было тесновато, не развернешься. Быстро не повернешься.

А Паня уже рванул из кобуры пистолет, распахнул ногой дверцу, одновременно откидываясь назад. Сержант бросил сигарету, передвинул автомат на живот и, не целясь, дал длинную очередь вдоль всего корпуса «Вольво». Грохот стоял такой, словно били в барабан. На кожаные сиденья посыпались осколки стекол. Тонко взвизгнул Гравер, всхрапнул изумленно Борик.

Пестрый обернулся на шум. Мгновенно оценив ситуацию, сунул руку под куртку, и тут же упал, срезанный очередью старлея.

Из «Форда» выбрались еще двое. В руках у обоих были ружья. Владелец «Форда» тоже вытащил из салона помповик. Паня перевернулся на спину, увидел в распахнутом проеме согнутую фигуру сержанта, выстрелил дважды и, похоже, попал — тот повалился куда-то вбок.

— Папа, ты цел?

Ответа не было. Пули клацали по металлу, выбивая искры, оставляя после себя рваные дыры с острыми краями. Часть пуль принимали на себя спинки кресел. По всему салону порхали клочья синтетического наполнителя.

Бах! — на заднем сиденье раскрылся мешок безопасности и тут же лопнул, пробитый пулей.

Паня, скрючившись, прикрывая рукой голову, попытался перебраться на место водителя. Одновременно он поднял руку, направил ствол пистолета в сторону «Форда» и принялся раз за разом нажимать на курок. Паня не старался ни в кого попасть, хотя было бы неплохо, он просто пытался заставить противников залечь, прекратить огонь. Гильзы сыпались в салон. От выстрелов Паня словно оглох. Наконец затвор пистолета застопорился в крайнем положении. На перезарядку времени не было, и Паня просто швырнул «ствол» на пол.

С той стороны пальба поутихла. То ли стрелки попрятались, опасаясь шальной пули, то ли, что вероятнее, дозаряжали оружие.

Паня ухватился за край водительского сиденья, подтянулся, втискиваясь между спинкой кресла и баранкой. На секунду приподнял голову. Владелец «Форда», старлей и еще какой-то хмырь осторожно приближались к изрешеченному «Вольво». Четвертый стоял, укрывшись за распахнутой дверцей иномарки. Наивняк. Будь у Пани возможность вести прицельный огонь, снял бы, как два пальца.

А сержанта-то он, похоже, все-таки достал всерьез. Тот валялся в луже, скрестив ноги. Это Паня давно заметил, мертвяки, когда падают, почти всегда так вот, по-особому, ноги скрещивают. Не спутаешь. Китель на боку сержанта стал темный от крови. Ну да, вон какая туша. В таком кровищи должно быть, как в борове.

Паня сполз под приборную панель, извернувшись, снял машину с ручника, вцепился обеими руками в баранку и что бы сил надавил на педаль газа, утопив ее до самого пола. Хорошо еще, что у «Вольво» коробка автоматическая, а то бы заглох, не проехав и пяти метров. Иномарка резво рванула вперед. В движке что-то застучало, задребезжало жутко, но Пане было плевать на тачку. Главное, ноги унести.

Нападавшие снова открыли огонь. Беспорядочно, навскидку. Когда «Вольво» проезжал мимо, попрыгали в разные стороны. Паня заметил одного. Потом его сильно толкнуло в спину. Он едва не врубился физиономией в баранку. Послышался страшной силы удар и громкий скрежет. Пане звук показался просто оглушающим. Приподнявшись над рулем, он увидел, что «Вольво» задела «Форд», смяла тому заднее крыло и развернула поперек трассы. И ладненько. Не до погонь будет. Им еще труп сержанта куда-то девать надо. В любой момент ведь могут появиться ненужные свидетели.

Паня даже не мог посмотреть, что происходит позади — зеркала на «Вольво» отсутствовали. От них остались лишь изуродованные стойки.

— Что, суки, взяли? — пробормотал он зло.

«Вольво» летел по трассе, надсадно воя двигателем. Разумеется, о том, чтобы ехать на такой раздолбанной тачке по городу, не могло быть и речи. В лучшем случае до первого поста докатишься. А Пане нужно было срочно сделать две вещи: сообщить своим о засаде и найти врача. Он не знал, остался ли кто-нибудь живой на заднем сиденье, но, если остались, каждая минута могла стоить им жизни.

Поэтому Паня свернул на ближайшую проселочную дорогу — две едва приметные колеи, уводящие куда-то в глухую чащу, загнал «Вольво» в кусты и заглушил двигатель.

Спина ныла. Между лопаток было горячо и липко.

Выбравшись из машины, Паня открыл заднюю дверцу. Гравер был мертв. Сержант поделился с ним тремя пулями. Борик взял куда больше — одну в голову, вторую в шею. В теле тоже имелись дыры. Паня наверняка видел не все, но и того, что видел, было достаточно. У Крохи спина оказалась измочалена так, словно по ней прошлись газонокосилкой. Пиджак разорвало в клочья. За те несколько минут, что Паня потратил на дорогу, одежда Крохи пропиталась кровью настолько, что ее можно было отжимать.

Паня попытался нащупать у Крохи пульс, но не сумел, потому что у самого руки были в крови. Текло из-под рубашки. Тогда он достал из кармана мобильник, набрал номер.

— Бокс? Это Паня. Гравер сказал, он «рыла» людям Манилы делал. Ты не перебивай только, ладно? Косяк мы спороли конкретный. Эти волки нас выпасли и устроили засаду на шоссе, под ментов. Тачку папину… разнесли в куски. Пестрого и Борика замочили. Папу вроде тоже. Я тут… в лес какой-то заехал. Километра два от кольца, наверное. Ты пришли кого-нибудь, ладно? Только поскорее, братан, а то мне что-то совсем хреново.

Паня закрыл телефон, бросил на землю и сел прямо на влажный мох, привалившись плечом к дырявому крылу «Вольво».

Дерзкое поведение нападавших объяснилось быстро. У въезда на трассу с одной стороны и на пятом километре, у обводной дороги, с другой, до сих пор еще стояли знаки: «Внимание! Объезд! Ведутся дорожные работы». Поднятые Боксером тревожные группы обнаружили место перестрелки и подобрали труп Пестрого. С «Вольво» оказалось сложнее. Поисковики обшаривали все съезды шоссе один за другим. Часа через полтора, прочесав практически всю округу, они все-таки отыскали расстрелянную машину. Только Паня к тому моменту был уже мертв. Впрочем, на пути в рай у него оказалась неплохая компания: из пятерых пассажиров иномарки в живых не осталось никого.

* * *

У дежурки их окликнул сержант.

Лемехов круто изменил курс, подошел к окошку.

— Слушаю тебя, сержант.

— Насчет женщины вы просили… В первой городской она. В травматологии. Светлая Екатерина Михайловна. Доставили сегодня утром, в районе девяти. У нее это… — он тщательно вчитался в бумажку. — Ушиб височной доли головы, подозрение на сотрясение мозга. Состояние стабильное, жизнь вне опасности, причин для волнений нет.

— У кого причин нет? У них, может, и нет. Кстати, ты не спросил, почему они нам не сообщили, если документы при ней были? — возмутился Лемехов. — Они же обязаны сообщать, если сотрудника с ранением привозят.

— Так она же не сама приехала, ее родственники привезли.

— Родственники? — удивился Лемехов. — Какие еще родственники? Нет у нее никаких… А, ну да, родственники, — он вдруг сообразил, что речь, должно быть, идет о Диме Мало. Или о Крохе. — А чего ты на мобилу-то мне не позвонил, сержант? Я ж просил.

— Да я пробовал. Или не туда попадаю, или говорят, что номер набрал неправильно.

— А ты как набираешь?

— Девять, ноль два, семьсот трид…

— Сначала восьмерку надо набирать, сержант. Восьмерка, видишь, сбоку написана?

— А я думал, это номер отдела.

Лемехов тяжко вздохнул. Будь сержант чуток посообразительней, они бы уже были в больнице, а теперь, куда денешься, придется к Гукину на совещание идти. Хотя…

— Гриша, — позвал Лемехов. — Иди сюда, не отсвечивай. Короче, расклад такой. Катя в первой городской, понял?

— Серьезное что-нибудь? — встревожился Гриша.

— Не слишком вроде. Сейчас мы с тобой поедем и…

— Лемехов, Панкратов, — донесся из-за спины знакомый голос.

— А, черт, — беззвучно прошептал Лемехов и обернулся с широченной улыбкой. — Гриня, браток, как рад тебя видеть, прямо слов нет.

— Принесла нелегкая, — пробурчал себе под нос Панкратов.

— Как прокуратура? Стоит еще? — продолжал разоряться Лемехов. — Да что я спрашиваю-то? Конечно, стоит, с такими-то орлами…

— Ты, Лемехов, заканчивай юморить. Почему не на совещании? Совещание же сейчас.

Вообще-то, между оперсоставом и следователями прокуратуры никогда особой симпатии не просматривалось, но следователя Гринева не любили не только оперативники, но и свои тоже.

— Так ведь, Гриня, радость моя, тебя ждем. Вот, думаем, пойдет следователь Гринев, скучно ему дорогой станет, а мы тут как тут. Новостишками обменяемся, анекдотик расскажем.

— Я с тобой, Лемехов, новостишками обмениваться не собираюсь. А насчет совещания… — Гринев многозначительно взглянул на оперативников. — Непосредственно касается, между прочим.

— Это ты о чем, Гриня? — мгновенно посерьезнел Лемехов.

— А вы заходите, послушайте, может, интересно станет, — съязвил тот и направился к гукинскому кабинету.

— Чтоб ты сдох, сволочь, — от души пожелал ему вслед Панкратов.

— Ладно, пошли, — дернул его за рукав Лемехов. — Все одно не отвертеться уже.

Никита Степанович Гукин выглядел ужасно. Похоже, букет происшествий, случившихся за сегодняшний день, — да какой там день — утро! — заставил его растеряться.

Кроме Лемехова с Панкратовым и Гринева, в кабинете Гукина сидели двое незнакомых ребят в штатском.

Никита Степанович перечитывал рапорт, усиленно массируя узловатыми пальцами чисто выбритый подбородок, словно это помогало ему думать. Кустистые брови Гукина находились в непрерывном движении. Они то съезжались к переносице, то вдруг изумленно вползали на крутой лоб, чтобы через секунду «рухнуть» обратно.

— Ну, ясно, — вздохнул он наконец, откладывая рапорт.

Лемехов почувствовал укол профессионального любопытства. Чей рапорт, что в нем и что ясно Гукину?

— Сегодня днем, — неторопливо начал начальник ГУВД, — следователь Гринев, которому поручено вести дело об убийстве в лесополосе у аэропорта, подал рапорт о всесторонней проверке начальника оперативного отдела капитана Светлой Екатерины Михайловны и о привлечении к этой проверке службы внутренних расследований. — Лемехов и Панкратов переглянулись. Панкратов поджал губы. — Не скажу, что я в большом восторге от подобного решения, но формально следователь Гринев прав. — Гукин первый раз поднял взгляд на Лемехова. — Согласно рапорту, я вызвал сотрудников из области. — Он кивнул на ребят в штатском. — И только что следователь Гринев подал еще один рапорт. В частности, в нем говорится: «В связи с тем, что имеются основания подозревать начальника… так… вот, капитана Светлую Е. М. в причастности к убийству сотрудника Московского уголовного розыска полковника Америдзе Р. Р., прошу вас отстранить капитана Светлую Е. М. от несения службы и изъять служебное удостоверение и табельное оружие вплоть до окончания следственных мероприятий по указанному делу». — Гукин отложил рапорт, прижал его к столу ладонью. — Вот таким, значит, макаром.

— Товарищ подполковник, это же полная фигня, — подал голос Лемехов. — Катя… В смысле, Катерина Михайловна, отличный сотрудник. А что ее пистолет в подлеске нашли, так оружие и отобрать могли.

— Или выкрасть, — добавил Панкратов.

— Выкрасть не могли, — с многозначительной раздельностью возразил Лемехов. — Катерина Михайловна сотрудник очень опытный и очень ответственный.

Панкратов уловил намек, что называется, на лету.

— Да, точно, — быстро оговорился он. — Глупость сморозил. Прошу прощения.

Гринев криво усмехнулся:

— Если существует вероятность утери табельного оружия, незачем носить его с собой во внеслужебное время, — заявил он. — А ваша Светлая вообще пистолет в оружейку никогда не сдает.

— А кто сдает-то? — спросил Лемехов. — Я тоже не сдаю.

— И я, — поддакнул Панкратов.

— Значит, и вы тоже будете отвечать в случае утери.

— И потом, почему во внеслужебное-то, Никита Степанович? — вступился Панкратов. — Мы же вместе с вами на «Палермо» были. А на оперативном мероприятии, согласно закону, оружие положено при себе иметь. Катерина же с оперативного мероприятия ехала.

Гукин кивнул. Возразить ему было нечего.

— Ехала, да не доехала, — процедил Гринев. — Ваша Светлая вообще, — он махнул рукой. — С бандитом живет, сыном известного в городе криминального авторитета.

Штатские переглянулись.

— Дима, между прочим, не бандит, а бизнесмен. — Лемехову не слишком хотелось выгораживать Диму, но без этого он не мог вступиться за Катю. — В нашей стране бандитом человека признает суд, а не следователь. И то только в случае доказанности в его действиях соответствующего состава преступления или умысла на совершение такового. А за Димой Мало подобных подвигов не числится, если вы не в курсе. И потом, мало ли кто с кем живет да дружбу водит? Я вот с ним в бане был пару раз. На футбол ездили, на шашлыки. Пиво, опять же, как-то пили на природе. Что ж меня теперь, от работы за это отстранять?

— Во-первых, Светлую отстраняют не за совместное проживание с этим… бизнесменом, — холодно отрубил Гринев. — А во-вторых, если уж вы, Лемехов, так гордитесь дружбой с сыном преступного авторитета, то мы и вас можем проверить. Не зря в центральной прессе столько пишут о коррупции в правоохранительных органах.

— Ой, Гриня, я тебя умоляю, — скривился Лемехов. — Да проверяй сколько влезет, если больше заняться нечем.

— Тоже мне, напугал ежа голой ж… задницей, — проворчал Панкратов.

— И, кстати, я вам не «Гриня», а товарищ следователь, — щеки у Гринева пошли красным.

— Лемехов! Панкратов! Я попросил бы воздержаться от выяснения отношений. Тем более в кабинете начальства! — повысил голос Гукин, и разговор сразу оборвался. — В общем, так. У меня нет причин для отклонения рапорта следователя Гринева.

— Ну, естественно, — пробормотал зло Лемехов.

— Кстати, где сама Светлая? Почему не явилась?

— Являются святые, а мы прибываем, — буркнул Панкратов.

Озвученные подозрения Гринева в адрес Кати он воспринял как личное оскорбление, а то, что Гукин поддержал рапорт, — как предательство по отношению к своим.

— Видите, Никита Степанович? — запальчиво воскликнул следователь. — Видите? Что я вам говорил? Совсем распустились ваши сотрудники.

— Повторяю вопрос. Где Светлая? — Гукин вперился тяжелым взором в Панкратова.

— На оперативном мероприятии, — ответил за Панкратова Лемехов. — Как появится, сразу зайдет.

— Зайдет, — фыркнул Гринев. — К теще на блины. Она у вас теперь на оперативные мероприятия без оружия ездит?

— К свекрови, Гриня. К свекрови, — со зловеще-ласковой улыбкой поправил Лемехов. — А насчет оружия, можешь сам у нее спросить, когда появится.

Лично с Катериной выяснять отношения Гринев побоялся бы.

— А остальные сотрудники где? — спросил Гукин. — Я просил всех быть.

— Кузенко с новеньким на происшествии. Паничев в составе опергруппы на вокзал уехал еще утром. Народу не хватает, Никита Степанович, вы же знаете.

— Ясно. В общем, так, — Гукин кивнул на штатских. — Сейчас отведете товарищей в кабинет Светлой и поможете, если в ходе работы с документами вопросы появятся, а как только Светлая появится — сразу ко мне.

— Так точно. Будет исполнено, — браво ответил Лемехов.

Так браво, что Гукин посмотрел на него очень внимательно: не издевается ли. Но если и издевался, то самую малость.

— Видите, Никита Степанович, — вновь подал голос Гринев.

— Гринь, да помолчи уже. Заманал, — отмахнулся брезгливо Лемехов.

— Лейтенант, что вы себе позволяете? — рыкнул Гукин.

Лемехов с обворожительно-наивной улыбкой развел руками:

— Ну, отстраните меня.

— Ага. Только кто тогда работать будет? — подхватил Панкратов. — Гриня? Пупок надорвет.

Никита Степанович несколько секунд пережевывал воздух, потом махнул рукой.

— Лемехов, свободны. — И, глянув на Панкратова, добавил: — Вы, Панкратов, тоже.

— Есть, товарищ подполковник, — вытянулся Лемехов. Только что честь не отдал.

Они вышли в коридор.

— Чего это со Степанычем? — недоумевающе поинтересовался Панкратов. — Кидается, как зверь дикий.

— Так, Гриша, какая каша заварилась. А ему до пенсии всего-то год с небольшим. Вот и старается Степаныч свою задницу нашими прикрыть. И вот еще что, Гришань, — Лемехов оглянулся на дверь, словно боялся, что его услышат, понизил голос. — Не пора ли нам сделать ноги?

— Погоди, Тох, — Панкратов тоже перешел на шепот. — А как же эти, областные?

— Ты приказ начальства слышал?

— Который?

— «Свободен».

— А-а, да, слышал.

— Так чего стоишь? Выполнять!

— Есть, — Панкратов улыбнулся и поспешил следом за приятелем.

Они бодрой кавалерийской рысью пронеслись по коридору, свернули к дежурной части.

— Товарищ старший лейтенант, — остановил Лемехова дежурный сержант: — Тут это… Ждут вас.

— Кто ждет? — Лемехов торопливо оглянулся на «гукинский закуток», словно бы опасаясь погони.

— Да вон, товарищ… — Со скамейки для временно задержанных поднялся округлый мужик. — По ориентировке.

Если бы здесь была Катя, она узнала бы того самого сержанта, что останавливал «девятку» на перекрестке.

— Слушаю, — Лемехов снова оглянулся. — Знаете что, давайте выйдем на улицу. Жарковато тут что-то нынче.

— Хорошо, — согласился тот.

На улице: сержант рассказал Лемехову об утренней встрече.

— Я бы раньше к вам подъехал, — словно извиняясь, объяснил он, — да после дежурства домой отправился спать. А про ориентировку мне уж в отделении сообщили. Так я сразу сюда и примчался.

— Спасибо, сержант, — кивнул Лемехов озадаченно. — Так ты говоришь, никто ее не удерживал?

— Поручиться не могу, но мне так показалось, — ответил тот. — Она, главное, документы-то предъявила и говорит: «Я, говорит, следственное мероприятие провожу, а товарищи помогают». Я их сразу и отпустил.

— Ты понял, нет? — спросил Лемехов, поворачиваясь к Панкратову. Тот пожал плечами. Честно говоря, ничего он не понял.

— Еще раз повтори, как она сказала?

— Следственное мероприятие провожу, — послушно повторил сержант. — А товарищи…

— Ты уверен? Ничего не путаешь? Может, оперативное мероприятие, нет?

Сержант поскреб в затылке, улыбнулся, покачал головой.

— Точно, следственное. У меня память хорошая.

— Ах ты умница, — посмотрел на него Лемехов. — Товарищей-то фамилии не запомнил, часом? Нет? Ладно, сержант. И на том спасибо. Если что, обращайся, в долгу не останемся.

— Да чего там, — отчего-то смутился сержант. — Я же своим завсегда готов помочь.

— Гриша, поехали, — сказал Лемехов, открывая дверцу машины.

— Куда? — поинтересовался Панкратов, забираясь в салон.

— А хрен его знает куда, — ответил Лемехов, яростно дергая ручник. — К едрене бабушке. Катерину под «стволами» держали, точно. Или еще как-то на нее надавили. Она же сержанту этому, дундуку фанерному, знак подала. Какое, на фиг, следственное мероприятие? Катерина же не следователь, а оперативный работник!

— Да я понял, понял. Но теперь-то чего? Все уже, — вздохнул Панкратов.

— Эх, сержант, сержант, — Лемехов поглядел в зеркальце на удаляющуюся округлую фигуру. — Не быть тебе генералом. Значит, так, сейчас в больницу поедем. Узнаем, что с Катериной. Если она в себя пришла, расспросим, что да как. А там и поглядим.

— Поехали, — согласился Панкратов.

«Восьмерка» шустро развернулась и выкатилась на проспект. В зеркальце заднего вида Лемехов увидел, как на крыльцо выбежал Гринев, остановился, оглядываясь. Их искал, понятное дело.

* * *

— В общем, мы эти стоянки застолбим, огородим и поставим небольшие такие домики для водил. Типа городки небольшие сделаем. Так? Ну, охрану там, понятно, кафешки, все дела. Так? Дальнобойщики — народ прижимистый, но им тоже пожрать нормально хочется, помыться, отдохнуть в нормальной постели. Так? Вот мы им это все и дадим, почти за копейки, — вещал за ресторанным столиком «Царь-града» человек в богатом сером костюме. Рядом с ним сидел помощник — молчаливый тип с кожаной папочкой в руках. Напротив устроился Манила. Он слушал молча. Пока. — Главное дело, на Москву через нас фуры идут, так? А у Москвы мотели так себе и дорогие к тому же. Им будет выгоднее у нас задешево перестоловаться, а уж утречком — в столицу. Здесь всего-то час езды. — Манила задумчиво смотрел на собеседника. — Да вы не беспокойтесь, насчет участков мы с городской администрацией решили, в областной пробиваем. Там заплатить кое-кому надо будет, но это вопрос решаемый, были бы деньги. Участки на подъезде к городу, но чистые, так что с братвой проблем не возникнет, гарантирую. С ментами тоже решили. Дело за малым.

— За средствами, — констатировал Манила.

— Условно говоря, да, — согласился собеседник.

— Не так уж и мало, — возразил Манила спокойно. — Схема размещения участков у вас с собой? Можно взглянуть?

— Конечно, ради бога.

Помощник достал из папки карту, разложил на столе, подвернув края. Манила внимательно изучил расположение участков, откинулся на стуле.

— И сколько участков относятся к области?

— Ну-у… — человек достал платок, промокнул вспотевшую шею. — Четыре. Но это…

— Четыре из шести, — перебил Манила. — Вопрос относительно этих участков, насколько я понимаю, еще не решен.

— Э-э-э… Пока нет, но решится в ближайшее время, я обещаю.

— Ладно, оставим участки в покое. Какие затраты планируются на начальном этапе?

— Э-э-э… — человек переглянулся с помощником. — По нашим подсчетам, двух миллионов долларов будет достаточно. На подготовительный и нулевой циклы, само собой.

— А всего?

— Около восьми.

— Понятно. Каков мой интерес?

— Ну-у… — гости снова переглянулись. — Учитывая, что у нас два компаньона… Тридцать процентов.

— Не пойдет, — категорически отрубил Манила. — У меня другое предложение. Я все сделаю сам. Договорюсь насчет участков с областными чиновниками, пробью все разрешения, улажу с остальными инстанциями. Кроме того, моя структура полностью обеспечивает финансирование проекта. От вас требуется одно — отшить своих компаньонов так, чтобы у нас не возникло с ними проблем. Я этих людей не знал, не знаю и знать не хочу. В деле остаетесь вы и я. Все.

К столу подошел Лева-Кон, наклонился к самому уху Манилы, сказал негромко:

— Папа, у нас проблема.

— Иду, — кивнул Манила и поднялся. — Распределение прибыли таково. Моя структура получает семьдесят процентов, вы — тридцать. Если вас данные условия устраивают — хорошо. Нет — до свидания.

— Но… — человек за столом растерялся, посмотрел на помощника. На лице его отразилось отчаяние, затем решимость. — Хорошо, я согласен.

— Отлично. Мой помощник с вами свяжется. Заказывайте, не стесняйтесь. Обед за счет заведения, — Манила кивнул гостям и зашагал к выходу из ресторана. — Лева, ты видел карту?

— Видел, папа.

— Вы ее сняли?

— Конечно.

— Мне нужна аренда участков и разрешение на строительство. Лучше на этой неделе. Свяжись с нашими людьми в областной администрации.

— Этому… компаньону сообщить?

— Нет. Он не умеет вести дела. Продал партнеров один раз, продаст и второй. Мы все сделаем сами.

— Хорошо, — кивнул Лева-Кон.

Они подошли к лифтам, нажали кнопку вызова.

— Так что за проблема?

— Литого завалили.

Манила помрачнел. Известие было не просто плохим — отвратительным.

— Продолжай.

— Мама Литого была дома, когда все это произошло. Она беспредельщиков видела. Менты предъявили ей альбом для опознания. Она указала на Челнока, Черепаху и еще пару бойцов из Крохиной бригады. Говорит, их было человек десять, но остальных она толком не разглядела.

С мелодичным звонком раскрылись створки лифта. Манила шагнул в кабину, сунул руки в карманы брюк. На скулах у него перекатывались желваки.

— Во сколько это случилось?

— Около часа назад.

— Значит, пока Кроха-младший нас разводил, старший нашего человека мочил.

— Да, папа, — Лева-Кон кивнул.

Он ни на секунду не потерял выдержки, говорил ровно и спокойно, но и в его голосе нет-нет да и проскальзывали тревожные нотки.

Манила издал хриплый горловой звук, похожий на рычание.

Дверь кабины открылась. Манила резко вышел и направился к «штабному» номеру. На ходу он достал из кармана мобильный, набрал номер Крохи и с полминуты слушал длинные гудки. Закрыв трубку, вновь опустил ее в карман.

— Дима знал, что это произойдет, — усмехнулся Манила жестко. — Вот почему он приезжал. Пытался заранее отмазать отца.

— Я тоже так думаю… — согласился Лева-Кон.

— Скажи, Лева, я похож на лоха?

— Нет, папа.

— В таком случае почему Кроха думает, что со мной можно обходиться, как с лохом?

Манила открыл ключом дверь «штабного» номера. Лева остановился на пороге, сказал негромко:

— Папа, я давно предупреждал тебя. Рано или поздно это должно было случиться. Кроха не успокоится, пока его структура не захапает весь город.

— Он хочет войны? Он ее получит, — ответил Манила. — Срочно собирай бригадиров и лейтенантов. И распорядись насчет Литого. Похороны, все дела.

— У него сестра младшая осталась, — напомнил советник, — мать. Бабка еще.

— Отправь им денег. Сумму определи сам. Успокой, скажи, без поддержки не останутся. И подумай, чем еще им помочь, кроме денег.

— Хорошо, папа.

— Давай, Лева. Я жду.

Манила вошел в «штабной» номер и закрыл за собой дверь.

* * *

По вытянутому лицу Боксера, по растерянности Вадима, по тому, как взглянули на него охранники, Дима сразу понял — что-то не так.

— Что? — он остановился посреди больничного холла. — Что-нибудь с Катей?

— С Катей все в порядке, братан, — Боксер опустил глаза. — Тут такое дело…

— Что? — Лицо у Димы вытянулось. Он почувствовал, как сердце испуганно сжалось и ухнуло вниз, а потом заколотилось в висках. Спазмом сдавило горло. — Что, Бокс?

— Дима, понимаешь…

— Что?

— Папу… Умер он, в общем… Короче, такое дело… На засаду они нарвались, когда с Гравером обратно ехали. Всех их положили.

Обвисли руки, стали чужими, непослушными. Грудь сдавило так, что вдохнуть стало невозможно, в голове образовалась гулкая пустота, и в пустоте этой крутилось одно и то же: «Папу… Умер он, в общем… Папу… Умер он, в общем».

Дима присел на диванчик. Реальность растворилась, будто кто-то опустил глухой бархатный занавес. Странно, подумалось ему, пару лет назад им пришлось разыгрывать гибель отца, и он, Дима, тогда поверил, что понимает, как это — потерять очень близкого человека, члена семьи. А оказалось, что в жизни все совсем по-другому. Человек впадает в ступор, словно его заморозили. Время останавливается. Мысли, чувства. Не остается ничего, кроме пустоты. Черного, крутящегося водоворота, засасывающего в себя весь мир. И еще одна странность — ему совсем не хотелось плакать, хотя, наверное, полагалось бы…

Боксер продолжал излагать обстоятельству засады, и делал он это торопливо, словно боясь остановиться. Да, в общем, и правильно. Молчание было бы просто невыносимым. Слова его доносились до Димы словно сквозь вату:

— …Их там посекли всех наглухо, они даже за волыны схватиться не успели. Один Паня только… «стволов» пять их было, не меньше… и гильзы повсюду… а Пестрый лежит такой, в натуре… Паня успел позвонить… короче, сказал, узнал он их. Манилины это люди были… Слышишь, Дима? — Боксер опустился на корточки, заглянул Диме в глаза. — Манилины, говорю, волки это сделали. Я гад буду, за беспредел они нам ответят конкретно. — Дима смотрел на него слепо, словно не видя. — Димок, братан, очнись. Ты слышишь меня, Дима?

Поволока в Диминых глазах начала рассасываться. Взгляд из мутного постепенно становился осмысленным.

— Да, Боксер. Слышу, — Дима поднялся, оглянулся.

Он чувствовал себя совершенно беспомощным. Как будто из него разом выдернули позвоночник.

— Ты в порядке, Димок?

— Да, я… Нормально. Ничего. Что-то с похоронами надо…

— Базара нет, Дима. Я позабочусь. По первому классу все будет, — Боксер положил Диме на плечо широкую ладонь. — Дима, я понимаю, тебе тяжело сейчас, но надо что-то решать со структурой. Насчет папиного места и вообще. Ты извини, что в такой момент, но дело срочное, сам понимаешь. Вопрос сейчас так стоит: либо они нас, либо мы их. Манила ведь на этом не остановится.

Дима посмотрел на него, усмехнулся отстраненно.

— Не волнуйся, Бокс, я не претендую.

— Значит, насчет этого добазарились, — быстро кивнул Боксер. — Теперь по поводу берлоги. Тебе лучше пока слиться куда-нибудь, чтобы лишних напрягов не было… В смысле, тебе и твоим домашним. Кате, Свете тоже, наверное. От этих волков всего можно ожидать. Охрану я тебе обеспечу, как у президента. Ну и насчет всего остального тоже решим. Будете жить нормально, как миллионеры эти… Онанисты.

— Онасисы, — поправил Дима механически. — Охрана у меня своя есть. Бокс, речь не об этом. Берлога мне не нужна. Я не имел отношения к делам отца раньше, не хочу иметь и впредь. Поэтому мы уедем. Насовсем. Я, Катя, Настя и Света, если захочет. Похороним отца и сразу уедем. Только… Мой тебе совет, Бокс, постарайся решить это дело миром.

— Дима, да ты что? — Боксер даже задохнулся от возмущения. — Какой мир? Они же первыми начали. Ляпу грохнули, Катю твою зацепили, папу завалили. Пестрого, Борика. Мы же пробили тачку по ментам. Ихняя «девятка». Папа людей послал к Манилиному человеку, по понятиям базар перетереть, так их там чуть не завалили всех. Челнок маслину в башку получил, теперь не слышит ни хрена, хорошо хоть вообще живой. А Черепахе калган снесли наглухо. Какой мир? О чем ты говоришь, брат?

Дима несколько минут смотрел на него молча. Глаза его не выражали ничего. Пустые были глаза. Пустые и холодные.

— Делай как знаешь, Бокс. Ты теперь — папа, тебе и решать. Я сказал. Об одном тебя попрошу, как друга.

— Все, что угодно, Димок. Сделаю, слово даю.

— Позвони Маниле, скажи, я не при делах и нам с ним считаться не в чем. Пусть даст нам спокойно похоронить отца, и мы уедем.

— Дима… — Боксер замялся. — Проси все, что угодно. Бабки, все, но Маниле я звонить не буду. Не смогу я базары тереть с упырем этим.

— Бабки у меня свои есть, а ты дал слово, Бокс, — терпеливо напомнил Дима. — Понятия помнишь? Пацан сказал — пацан сделал.

— Да помню, — поморщился Боксер. — Что ты мне про понятия толкуешь? Пойми, не могу я. Мне проще всю их бригаду еще до похорон перемочить.

— Ты дал слово, — повторил Дима.

— Да что ты заладил. «Слово», «слово»… — в голосе Боксера послышалось раздражение. Он вздохнул, словно взваливал на плечи гору. — Ладно, позвоню. Ч-черт!

— Спасибо. — Дима направился к палате.

Он услышал, как за его спиной Боксер набирает номер на клавиатуре мобильного телефона и бормочет в трубку:

— Комар? Здорово, братан. Это Боксер. Слушай, бери своих пацанов, прыгайте в тачки и к «Царь-граду», срочно. Я хочу знать, где сейчас Манила и Лева-Кон. Найдете — пасите круглосуточно. Если чего — скидывайте мне на мобилу. И не светитесь там, чтобы они не расчухали, что на них повисли. Давай, братан, бывай. — Снова писк клавиш. — Стас? Здорово, братан. Это Боксер. Собирай наших пацанов. Нет, не всех, человек пятнадцать возьми, самых надежных. Да, при «стволах»…

Дима едва заметно покачал головой. Через пару дней городом будут править мальки. Точнее, те из них, кто уцелеет в драке за лакомые куски, оставшиеся после гибели крупняков. Впрочем, это они пока мальки.

Дима прошел мимо озадаченных охранников, взялся за ручку двери.

— Дима, послушай. — Он обернулся. За спиной стоял Вадим. — Я… В общем…

— Не надо, Вадим, — ровно сказал Дима. — Я все понимаю. Ты просто не смог отказать отцу. — Советник обреченно кивнул, подтверждая правоту его слов. — Позвони ребятам, пусть заберут Настю и отвезут домой. Мы скоро приедем.

— Хорошо, Дима. Конечно, — тот поднял голову, все еще не веря, что так легко отделался. — Давай я сам съезжу? Для надежности.

— Съезди, — согласился Дима.

— Спасибо.

— Иди, Вадим.

Дима проводил взглядом удаляющегося советника, толкнул дверь палаты.

Катя не спала. Лежала, смотрела на него.

— С кем ты разговаривал?

— С Вадимом.

— Случилось что-нибудь? На тебе лица нет.

— Отец погиб.

— Господи, какой ужас… Как это произошло?

Катя прикрыла рот ладонью. Она никогда не считала себя впечатлительной и, в общем, не питала особых симпатий к Крохе. А если уж быть до конца откровенной, вообще недолюбливала Диминого отца, но известие о его гибели ее ошеломило. По-настоящему.

— Его машину расстреляли на трассе. Час назад. — Дима говорил бесстрастно и энергично, словно бы речь шла о совершенно постороннем человеке. — Боксер говорит, что это сделали люди Манилы.

— Ты ему веришь?

— Трудно сказать, — уклончиво ответил Дима.

— Я могу чем-то помочь?

— Да. Нам придется уехать. Вам с Настеной сегодня, мне — через пару дней. Ты мне очень поможешь, если не станешь возражать.

Катя несколько секунд молчала, затем кивнула:

— Хорошо. Если тебе это необходимо, мы уедем.

— Спасибо, — искренне произнес Дима. Откровенно говоря, он думал, что Катя станет возражать. — Вам с Настеной придется уехать сегодня. Свете тоже. Я похороню отца и приеду.

— Ладно. Куда мы едем, ты уже решил?

— Еще нет. Я бы предпочел заграницу, но у вас же нет паспортов. Придется куда-нибудь поближе. В Ялту или в Сочи, неважно. Главное, подальше отсюда.

— Хорошо. — Катя откинула одеяло, села на кровати. — Нам надо идти сейчас?

Дима только вздохнул. Наверное, ей тоже было непросто. Уезжать, бросив все, тяжело. И речь не о квартире и шмотках, денег у Димы достаточно, он смог бы купить любую квартиру, любой дом в любой точке мира, любые шмотки, но… Катя оставляла любимую работу и коллег — единственных друзей в ее жизни. Не считая Димы, конечно.

— Ты выйди, я оденусь, — попросила Катя.

Дима уже видел ее без одежды, не монахи же они, но в больнице акт одевания выглядел как-то особенно паскудно. Один нервничает, второй торопится и не попадает ногой в штанины, в общем, то еще зрелище.

— Ладно, я пока с врачом поговорю, может быть, нужны какие-то лекарства.

— Ой, Дима, какие лекарства, я тебя умоляю, — поморщилась Катя. — Можно подумать, первый раз меня бьют.

— Поэтому и поговорю.

На самом деле Диме нужно было сделать пару телефонных звонков, и желательно без посторонних ушей.

Охрана все еще была здесь, хотя Боксер и Вадим уже уехали. Дима вышел на лестницу, достал из кармана сотовый, набрал номер. В этот момент ему в затылок уперся ствол пистолета. Щелкнул взводимый курок.

— Руки на затылок, живо, — приказали тихо и жестко. — Пальцы в замок. Учти, дернешься — пристрелю.

Дима послушно поднял руки, положил на затылок вместе с трубкой.

— Здравствуйте, Антон, — сказал он. — Пальцы я сцепить не могу, уж извините. Трубка в руке.

— Вижу. — Лемехов забрал у него трубку. — Кому это мы звонили? — Пискнули клавиши. — Гриша, запиши номерок на всякий случай. Потом пробьем. И обыщи этого деятеля.

Панкратов обшарил Димины карманы, достал документы, бумажник, визитки.

— Тох, он чистый.

— Это дело поправимое, — заметил Лемехов. — Поворачивайся, Дима. Поговорим.

— О чем? — Дима повернулся, собрался опустить руки, но Лемехов качнул стволом пистолета.

— Ты руки-то подержи, а то мы ненароком разнервничаемся, стрельнем еще. Катя где? — серьезнея, спросил он, глядя Диме в глаза.

— В палате, — мотнул головой Дима.

— Что с ней?

— Все нормально. Сейчас выйдет.

— Я тебя не про это спрашиваю, — окрысился оперативник. — Что произошло утром?

— Какие-то люди заставили Катю сесть к ним в машину, отвезли за город, оглушили и бросили на шоссе.

— Что за люди?

— Понятия не имею, — покачал головой Дима.

— Врешь, — усмехнулся Лемехов. — По глазам вижу, что врешь. Ладно, оставим на потом. За что Ляпу работнули?

— Спросите тех, кто работнул. Я не при делах.

— Опять врешь. Чего ж ты врешь-то все время?

Лемехов ударил Диму под дых. Профессионально ударил. Тот не успел уклониться, а руки опустить не мог. Упал на колени, ловя ртом воздух. Лемехов присел на корточки, пригнулся, заглядывая в лицо.

— Имей в виду, Дима, старшим врать нехорошо. Некрасиво. Гриша, — он выпрямился. — Отвези-ка этого кренделя к нам.

— Нет проблем, Тох. Повернись-ка. — Панкратов ухватил Диму за воротник пиджака, вздернул, одновременно разворачивая спиной, ловко защелкнул на запястьях наручники. — Вот так. Мне спокойнее, да и тебе на пользу пойдет.

Снова развернул, припечатал спиной к стене.

— И знаешь еще чего, Гриша, — глядя Диме в глаза, добавил Лемехов. — Посмотри, может, у парня наркота в кармане отыщется. Немного, лет на восемь общего.

— Конечно, отыщется, если надо, — согласился Панкратов.

— Только ты уж постарайся, чтобы всё как положено. Понятых, протокол об изъятии.

— А как же, — подмигнул Диме Панкратов. — Все сделаем.

— И смотри там, чтобы Гриня не знал, — предупредил Лемехов. — А-то опять начнутся старые песни о главном.

— Хорошо, — Панкратов мотнул головой в сторону лестницы. — Ну что, Дима, пойдем, что ль?

— Вы бы отпустили меня, Антон, — попросил Дима почти смиренно. — Все равно ведь придется.

Лемехов засмеялся негромко.

— Гриша, ты видал? Молодец, пацан. Фасон четко держит.

Панкратов тряхнул Диму за плечо.

— Пошли, пошли. Раньше сядешь, раньше выйдешь.

Лемехов проводил их взглядом, дернул дверь отделения, вошел в холл.

— Здорово, бандиты, — гаркнул он.

— Куда? — двинулся ему навстречу один из охранников.

— Чего кудахчешь-то? — весело спросил Лемехов.

Он умел обращаться с «быками» вроде этих, никакой неприязни к ним не испытывал и потому чувствовал себя в своей тарелке.

— Куда, я спрашиваю? — охранник положил широченную ладонь ему на плечо.

— Ну ты чего бузишь-то?

Лемехов легко, играючи, положил свою ладонь поверх его, сжал, повернулся слегка, выворачивая «бычку» кисть, заставляя локтевые связки натянуться, а затем ударил свободной рукой охранника точнехонько в локтевой сустав. Прием немудреный, но эффективный.

Тот охнул. И тогда Лемехов, все так же беззлобно, пнул противника в голень. «Бычок» рухнул на колено. Тут-то и следовало бы свалить его окончательно, рубанув по почтительно подставленному затылку, но… чего зря руками-то махать? И так настроение резко пошло вверх.

Оставшиеся охранники двинулись на оперативника. А тот с улыбкой поднял перед собой руку.

— Ребята, ребята-а, — почти пропел Лемехов. — Не делайте глупостей. Я из милиции.

Охранники остановились, нерешительно переглянулись. С ментом связываться им не хотелось.

— Ну вот, сразу бы так.

— Антон? — из палаты вышла Катя. — Ты что здесь делаешь?

— Как это что, Катя? — округлил глаза тот. — Спешил на помощь боевой подруге. Мы тебя полдня ищем. Все посты на уши поставили, весь город перерыли. Ребята, концерт окончен, расползайтесь по домам, — махнул он охранникам.

Те, однако, остались на месте.

— А где Дима? — Катя оглянулась.

— Да по делам поехал. Попросил, чтобы я тебя до дома подвез.

— Дима тебя попросил? — нахмурилась Катя. — Антон, а ты, часом, ничего не путаешь?

— Чего мне путать, Катя? — «искренне» изумился тот. — Дима твой так и сказал: «Подвези, мол, Лемехов, будь другом». Я говорю: «Об чем базар? Подвезу, мне не трудно». — И тут же добавил серьезно: — Поболтать бы нам, мать. С глазу на глаз.

— Давай поболтаем, — согласилась Катя. В голосе ее прозвучало напряжение. — Здесь?

— Пошли на улицу. Тут народу многовато.

Охранники направились было следом за ними, к лестнице, но Лемехов остановил их.

— Ребята, вам же сказано: по домам. Что не ясно-то, я не пойму? — Охранники топтались на месте. — Катя, отправь их куда-нибудь.

— Поезжайте, — кивнула Катя.

— Так ведь Дмитрий Вячеславович…

— Я все улажу, — перебила она. — Не волнуйтесь.

Катя с Лемеховым вышли на улицу, направились к лемеховской «восьмерке».

— Так о чем ты хотел поговорить? — спросила Катя, когда оперативник распахнул дверцу.

— Неприятности у тебя, мать, — ответил тот, садясь за руль и поворачивая ключ в замке зажигания. — Серьезные неприятности. Да и вообще, поганый нынче денек выдался.

* * *

Утверждение Лемехова соответствовало действительности на сто пятьдесят процентов. Никита Степанович Гукин мог бы добавить: денек выдался не просто поганый, а совсем из ряда вон. И дело даже не в войне, которую затеяли местные авторитеты, — это начальник ГУВД как-нибудь пережил бы, — а в тех неприятностях, которые возникли в его ведомстве.

Он всегда вступался за своих, старался выгородить их, если начальство вдруг начинало проявлять гнев, но все прежние проблемы меркли перед тем, что происходило сегодня.

Сидящие по другую сторону стола Гринев и Вдовин молча смотрели на него, ожидая ответа, а Никита Степанович Гукин боролся с желанием снять фуражку, бросить ее на стол и сказать: «А пошло оно все. Делайте, что хотите, но только без меня».

Конечно, жест был бы красивым. Жаль только, что абсолютно невыполнимым. Он никак не мог повлиять на ситуацию. Гринев мог, а он нет. Более беспомощным Гукин не ощущал себя ни разу в жизни.

— Никита Степанович, так каково же будет ваше решение? — напомнил о своем присутствии Гринев.

По лицу его было видно, что он упивается собственной значимостью, возможностью распоряжаться судьбой другого человека, раз уж ситуация ему это позволяла.

— Вообще-то, Светлая у нас на хорошем счету. Оперативник она толковый. Ни в каких темных делах никогда замечена не была… — пробормотал Гукин, подумал и добавил: — Иначе не стала бы она начальником отдела. Мужиков вон сколько, а назначили ее.

— Никита Степанович, так и мы факты не с потолка взяли, — нажимал Гринев. — Вон, товарищ подтвердит, — он указал на Вдовина. — А факты, я должен заметить, очень настораживающие. Вы смотрите, как все одно к одному ложится. Жених — сын авторитета. В прошлом году, когда вся эта история с Козельцевым началась, они с Лемеховым поехали якобы брать Смольного, а наткнулись на «яму» и взяли груз в двести с лишним килограммов наркотических веществ. — Гринев говорил напористо, горячо, а Гукину ничего не оставалось, кроме как кивать, соглашаясь. — Они говорят — случайность. А я вот подумал, может, и не случайность вовсе? Может быть, Светлая таким образом конкурентов убирала? В свете рассказа товарища Вдовина подобная версия выглядит вполне убедительно. А уж последние события так и вовсе… Товарищи из ФСБ приезжают в наш город, чтобы разыскать лабораторию по производству сильнейшего наркотика. При этом им доподлинно известно, что кто-то из наших сотрудников контактирует с криминальными структурами. Ночью Светлая назначает встречу полковнику Америдзе возле аэропорта, а утром труп полковника находят в двух шагах от места встречи с явными следами борьбы и тремя огнестрельными ранениями. Дактилоскопия подтверждает, что на рукоятке пистолета отпечатки пальцев одной только Светлой, а контрольный отстрел показывает, что две пули из трех выпущены именно из ее пистолета. Как хотите, Никита Степанович, но я в подобные совпадения не верю.

— А у вас, значит, и заключение на руках? — мрачно усмехнулся Гукин. — С вашей энергией надо спутники на орбиту выводить, а не в прокуратуре следователем работать.

— Зря вы иронизируете, Никита Степанович. Да, пришлось товарищей экспертов попросить, чтобы поторопились. Дело-то нешуточное, сами понимаете.

Начальник ГУВД вздохнул, откинулся в кресле и по привычке стал мять пальцами подбородок.

— Факт встречи Светлой и Америдзе, насколько я понимаю, еще не доказан? — сказал он, чтобы хоть что-то сказать.

— Ошибаетесь, Никита Степанович. Есть свидетель, который видел, как Светлая приехала в аэропорт, видел, как Америдзе садился в машину Светлой, и видел, как Светлая с Америдзе на этой машине уехали. Показания запротоколированы и приобщены к делу.

— И когда только вы все успели, Пал Василия, — впервые назвал Гринева по имени-отчеству Гукин. — И экспертизу сделали, и свидетелей опросили, и показания запротоколировали, и даже к делу их успели приобщить.

— Один бы я не успел, конечно. Аркадий Васильевич помог, — Гринев взглянул на Вдовина.

— Я не утверждал, что Светлая виновна, — заметил тот. — Просто изложил факты и помог опросить свидетелей.

— Ну, насчет виновности, это уж предоставьте мне судить, — возразил Гринев. — Никита Степанович, ваше согласие — формальность. Прокурор города уже подписал постановление о заключении Светлой под стражу. Мы могли бы задержать ее и так, просто нам хочется, чтобы все произошло, так сказать, на добровольной основе. Вроде как явка с повинной. — Гукин молчал. Гринев снова был прав, и он ничего не мог с этим поделать. — И потом, если Светлая посчитает, что постановление выписано безосновательно, она может обжаловать его в вышестоящих инстанциях.

— Да бросьте ерунду-то молоть, Пал Василич, — неприязненно сказал Гукин. — Уж кто-кто, а мы-то с вами знаем, как работает наше правосудие. В этой стране два закона — телефонное право и круговая порука. А остальное… — Он махнул рукой. — Кто там станет разбираться, виновата Светлая или нет. Отписку накатают — и с плеч долой.

— Ну, это уж наверху виднее…

— А думаете, они вниз смотрят когда-нибудь?

Гринев кашлянул, на щеках у него вспыхнул румянец.

— Странные вы вещи говорите, Никита Степанович.

— А что, не так, что ли? — вскинулся Гукин. — Я двадцать лет в этой системе, изучил ее вдоль и поперек. Потому и знаю: если уж мы в кого вцепимся — ни за что не выпустим. Прав — виноват, плевать. Как клещи, пока всю кровь из человека не высосем, не отвалимся. — Он наклонился вперед, придвинул к себе стопку лежащих на столе бумаг. — В общем, Пал Василич, я так скажу. Есть у вас постановление? Ради бога, ищите Светлую, берите под стражу, доказывайте вину. Я вам в этом деле не помощник.

— Ну, — Гринев развел руками. — Не хотите помогать — не надо. Главное, не мешайте. Кстати, у меня есть постановление о направлении на контрольный отстрел табельного оружия еще одного вашего сотрудника. Лемехова. Возможно, третья пуля выпущена Из его оружия.

— Знаете, Пал Василич, — не отрывая взгляда от бумаг, сказал вдруг Гукин, — опоздали вы родиться. Лет эдак на восемьдесят.

— Почему? — не понял тот.

— Отличный из вас Председатель НКВД получился бы, — спокойно ответил Гукин. — Таких бы дел понаворочали — Берия от зависти бы помер. Хотя… Вы и теперь не пропадете. До самого верха долезете.

— Ну зачем вы так, Никита Степанович? Мы с вами все-таки коллеги. Одно дело делаем.

— Да какой же вы мне, Пал Василич, коллега? — усмехнулся Гукин. — Только что под одной крышей сидим. И дела у нас разные. Я преступников ловлю, вы людей сажаете. Какие ж мы коллеги?

— Никита Степанович… — Гринев кашлянул, смущенно посмотрел на Вдовина. — Это оскорбление. Я буду вынужден обратиться с соответствующим рапортом к вышестоящему начальству.

— Да ради бога, Пал Василич, ваше право, — кивнул Гукин. — Пишите себе, — и углубился в чтение. Когда же за Гриневым и Вдовиным закрылась дверь, ненавидяще сплюнул и добавил брезгливо: — С-скотина…

* * *

— Сержант, — гаркнул Панкратов, когда они с Димой вошли в дежурную часть. — Принимай клиента.

Дежурный выбрался из-за консоли, оглядел задержанного с головы до ног. Уважительно оглядел — не бомжа задрипанного привезли, человека серьезного.

— Смотри, смотри, — одобрил Панкратов. — Не скоро еще раз человека такого ранга увидишь. Нужный мужчина. Сын крупнейшего авторитета.

На лице сержанта отразилось мучительное сомнение. Понятно, это оперативники большую часть городских бандитов в лицо знают, а ему в охранной роте Кроха был ни к чему.

— Добрый день, — кивнул Дима.

— Здрась, — отозвался механически сержант и смутился.

— У тебя в камере для временно задержанных нет никого? Нет? Жаль. Тогда ты, сержант, клиента покарауль, а я за понятыми схожу.

Панкратов вернулся минут через пятнадцать в сопровождении понятых — потасканного очкарика в плаще и шляпе и старухи с цветастой сумкой.

Дима не сомневался, что оперативник успел заглянуть и в кабинет — «закладку»-то ему взять надо было? Наркотики из воздуха не появляются.

А вот Панкратов терзался сомнениями. С одной стороны, Антон вроде бы говорил серьезно, ну, насчет того, что срок пацану оформить, с другой — это ж Катеринин пацан, не хухры-мухры? Все равно как если бы они с Жекой Кузенко стали бы Антохину сестру сажать. В общем, полные непонятки. Или все-таки пошутил Тоха?

В общем, Гриша Панкратов решил действовать осторожно. Наркоту у пацана Крохиного все-таки найти надо, а вот протокол о выемке официально регистрировать пока можно и погодить. А там Тоха приедет, пусть сам разбирается.

— Проходите, товарищи, — Панкратов указал понятым на «скамейку штрафников». — Присаживайтесь, в ногах правды нет. Документики ваши позвольте? Сейчас мы данные перепишем, если вдруг потом для суда понадобится что-нибудь уточнить… — Он торопливо заполнял соответствующий бланк, Дима с легкой улыбкой наблюдал за всей этой суетой, а сержант, в свою очередь, наблюдал за Димой. — Ну вот, все вроде бы. Так, товарищи. Сейчас в вашем присутствии я проверю одежду этого молодого человека, — кивок в Димину сторону, — на предмет наличия наркотических препаратов.

«В вашем присутствии» — это он хорошо сказал. Как будто понятым дают что-то увидеть. Так и будут сидеть на лавочке, шеи тянуть.

— Одну минуточку, — подал голос Дима, — товарищи понятые, в вашем присутствии я требую пригласить моего адвоката. Согласно статье 47 УПК РСФСР, я имею право на привлечение адвоката сразу после задержания.

В общем, трактовать законы законникам — дело крайне неблагодарное. Только разозлишь оперов, а злые они нехорошие. Навесят на тебя столько разных подвигов — до скончания века в Караганде поселишься.

Но Дима понимал также, что здесь речь о законности и социальной справедливости не идет. Панкратов знал, кто он, он знал, за что и почему его взяли, потому и шел ва-банк. Присутствие адвоката сейчас совсем не помешало бы, да только это дохлый номер, никто, конечно, никакого адвоката вызывать не станет, да Дима на это и не рассчитывал. Он просто хотел разбудить в понятых обычное в общем-то чувство — «менты, гады, творят беззаконие», — перетянуть их таким образом на свою сторону и заставить делать то, что нужно ему.

— Правильно, — нашелся Панкратов, охлопывая его по карманам. — Должен быть адвокат. Мы его прямо сейчас и пригласим. Сержант, возьмите у товарища номерок телефона адвоката, позвоните, а мы пока обыск проведем.

Дело было сделано. Очевидно, «закладка» уже перекочевала из рук оперативника в карман Диминого пиджака. Дима продиктовал сержанту номер телефона.

— Только знаете что, товарищ сержант, — оговорился он, — ваш коллега прав. Давайте уж вызовем адвоката после обыска. Чтобы людей зря не задерживать, — и мотнул головой в сторону понятых. Те еще больше прониклись к вежливому юноше искренней симпатией и благодарностью. Сидеть тут пару лишних часов в ожидании адвоката им совсем не улыбалось. И так сколько времени потеряют. — Теперь, товарищи понятые, в вашем присутствии, — очень внятно и уверенно произнес Дима, — я хочу добровольно сдать имеющиеся у меня наркотические препараты, которые я приобрел за пять минут до задержания у незнакомого мне лица исключительно в целях личного пользования. Товарищ оперативник, вы пишите, пишите. Наркотические препараты я ношу в правом… Простите, в левом кармане пиджака. Хотя… Возможно, насчет кармана я путаю.

Лицо у Панкратова вытянулось. Мало кто из «разводимых» знает, что добровольная выдача наркотиков освобождает от уголовной ответственности. Как правило, задержанные начинают орать, возмущаться, слюной брызгать, что-то доказывать, не понимая, что их песенка уже спета. Именно такой реакции и ожидал Панкратов от Димы. Тот повел себя совершенно непредсказуемо, чем испортил оперативнику всю игру.

— Товарищи понятые, подойдите, пожалуйста, поближе, — продолжал говорить Дима. — Сейчас на ваших глазах товарищ оперативник вытащит у меня из левого… вот так, спасибо… вытащит свер… это сверток? Это не сверток, это сверточек. Поскупились, товарищ оперативник… Значит, вытащит у меня из левого кармана пиджака сверток с наркотическим препаратом, а из остальных карманов… — Дима подождал, пока Панкратов на глазах у понятых обшарит его одежду. — …А из остальных карманов ничего не вытащит. Только, товарищи понятые, пожалуйста, прежде чем поставить свою подпись, внимательно прочтите протокол. Там должно быть указано, что выдача добровольная. — Он наклонился к Панкратову, прошептал едва слышно: — Я же сказал Антону, все равно придется отпускать.

— Хитро, — заметил беззлобно Панкратов. Беззлобно потому, что он не горел особым желанием сажать парня. — Это тебе адвокат присоветовал?

— Своя голова имеется, — усмехнулся в тон ему Дима.

— Молодец.

— Товарищ сержант, теперь вызовите, пожалуйста, адвоката.

По лицу сержанта было видно, что он ничего не понял. Взглянул на Панкратова. Тот кивнул:

— Да ладно, сержант, чего там. Все равно придется выпускать.

— Стоило время тратить? — спросил Дима. Панкратов развел руками. — Наручники снимите, неудобно, люди смотрят.

Оперативник расстегнул наручники.

— Не торопись, Дима. Подписку о невыезде выпишу, тогда и пойдешь.

— Это с какой же радости? — «изумился» Дима. — Вы мне что, обвинение предъявили? Нет? В таком случае до свидания. Приятно было познакомиться и счастливо оставаться.

Панкратов покачал головой.

— Грамотные все стали, обалдеть можно.

— Так ведь с волками жить…

— Ладно, проехали. Ты домой? Давай подвезу, что ли?

Болтали они совсем по-приятельски. У сержанта от такого панибратства глаза на лоб лезли.

— Спасибо, сам доберусь.

— Смотри, поосторожнее. В городе сейчас сам знаешь что творится.

— Знаю.

— Ну, бывай тогда.

— Трубку и документы верните. Мне без них скучно.

— А, ну да, извини. — Панкратов вернул изъятые в больнице вещи. — Все вроде?

— Все.

— Ну, тогда будь здоров. Кате привет передавай, как увидишь.

Панкратов снова улыбнулся, протянул руку. По правде говоря, Дима ему нравился. Нормальный пацан, понты не кидает, на глотку брать не пытается. Держится с достоинством, да и сыскарей уважает, не то что «бычье» молодое. Надумай он по стопам отца пойти — стал бы авторитетом серьезным, как пить дать.

Дима пожал оперативнику руку, подумал, остановился.

— Послушайте, Григорий… Я могу вас по имени называть?

— Да ради бога. Можно просто «Гриша» и можно на «ты».

— Хорошо. Гриша, ты не мог бы оказать мне услугу?

— Смотря какую. Сам понимаешь, я — мент все-таки…

— Понимаю, — кивнул серьезно Дима. — Мне нужно три авиабилета. На сегодня. В Ялту, в Сочи, неважно. Куда-нибудь на юг.

— А сам-то чего? Сезон прошел, билетов в кассе должно быть полно…

— Мне нужна бронь на чужую фамилию.

— Вон что, — Панкратов посерьезнел. — Для кого билеты-то?

— Для Настены, Кати и еще одной женщины.

Оперативник хмыкнул. Он-то думал, что Дима будет просить за себя, отца, еще кого-нибудь из их круга.

— Для Настюхи и женщины этой сделаем, не вопрос. А вот насчет Кати… Понимаешь, старик, у нее проблема серьезная. Ей уехать сейчас — все равно что срок самой себе на шею намотать.

— А что случилось?

Панкратов оглянулся.

— Давай-ка лучше на улицу выйдем. Здесь тебе лишнего отсвечивать нежелательно бы.

Они было направились к двери, когда на столе дежурного зазвонил телефон. Сержант рванул трубку, выпалив:

— Дежурный по ГУВД сержант Валуев. Так точно, товарищ подполковник. — Взглянул на Панкратова. — Только что прибыл… Виноват, фамилию не знаю. Хорошо, скажу. — И, повесив трубку, обратился к Панкратову: — Подполковник Гукин сказал кого-нибудь из оперативного отдела вызвать. Сказал, срочно.

— Сейчас. — Панкратов повернулся к Диме: — Извини, начальство. Знаешь что, ты иди пока в кафешку. На той стороне площади, знаешь? Ну вот. А я как освобожусь, сразу подойду.

— Хорошо, — кивнул тот.

— Ага, давай.

Панкратов быстро зашагал по коридору, а Дима вышел из здания ГУВД. Спускаясь с крыльца, он достал из кармана мобильный. Телефон был выключен. Дима нажал клавишу «Yes», но вместо ожидаемого зеленого поля увидел на индикаторе Надпись: «Батарея разряжена».

Дима сунул телефон в карман. Утром он так торопился на помощь Кате, что у него даже мысли не возникло сменить батарею на свежую, стоящую в зарядном устройстве. Теперь у него нет связи. Дима досадливо поморщился. Неудачный выдался день. Крайне.

Он вошел в кафе и занял столик в углу, у двери. Конечно, со своего места Дима не мог наблюдать за площадью, но ведь и его с площади не было видно. К тому же любой человек, входя в помещение, сначала инстинктивно осматривает дальние от входа углы. Так что, если бы в кафе вошел кто-то, с кем ему встречаться не хотелось, он успел бы среагировать первым. Не то чтобы Дима ждал неприятностей, но предпочитал приготовиться к ним заранее. Если уж день не задался с самого начала, с чего бы ему хорошо закончиться?

Дима заказал стакан сока и приготовился ждать.

* * *

По случаю военного совета бригадиры и лейтенанты Манилы собрались в одном из баров ресторана «Бомбей», или, говоря народным языком, в «Индусе». Бар по такому случаю был закрыт, на дверь вывесили табличку: «Мест нет».

Мест действительно не было. За последние полтора года структура Манилы значительно разрослась. Если в былые времена количество «стволов» в бригаде не превышало пяти десятков, то теперь перевалило за сотню. Манила никогда не считал предосторожность излишней. Хотя они старались не вступать в конфликты с другими бригадами, но, как сказал мудрый старик: «Хочешь мира — готовься к войне».

Разведчики Манилы постоянно собирали информацию, отслеживали связи большинства более-менее значимых людей из других структур. В их картотеке можно было найти самую подробную информацию о том, кто из лейтенантов, бригадиров, советников и «пап» где и когда бывает, чем занимается, на каких машинах ездит. Здесь были данные на друзей, любовниц, родственников и просто знакомых. Номера телефонов, адреса, точки, берлоги — словом, все и обо всех.

И теперь, когда пробил час, они оказались готовы. Полторы сотни бойцов были поставлены под ружье и лишь ожидали приказа, чтобы нанести удар.

Лева-Кон оглядел собравшихся за столиками лейтенантов и бригадиров. Всего около тридцати человек.

— Сегодня, — начал он негромко, — бригада Крохи, без положенных в таких случаях «стрелок», базаров и предъяв, замочила одного из наших людей. Мы бы списали все на непонятку, случайный косяк, перетерли бы базар и как-то эту проблему решили, но, — Лева прошелся по небольшому уютному зальчику, — Кроха не объявился, не счел нужным объяснить причины наезда и извиниться. Из этого следует, что бригада Крохи нацелилась на войну. Его структура мощнее, у него больше людей и больше «стволов». Тем не менее нам придется ответить, если мы не хотим, чтобы нас вытеснили из города. Единственное правильное решение в сложившейся ситуации — внезапный и мощный удар. Если дать им время опомниться — они нас вынесут, без базара.

— Так они уже, наверное, опомнились, — подал голос кто-то из лейтенантов. — Теперь-то их хрен зацепишь. Слились небось, падлы, на дно.

— У нас есть вся необходимая информация. Нам необходимо срубить всю их верхушку. Структура без папы и лейтенантов — не структура. Сделаем это — с остальным справимся легко. — Лева вытащил из кармана стопку карточек, принялся раскладывать их по столам. — Здесь вся информация о Крохиных людях. Кто где бывает, когда, с кем. Каждая группа берет на себя одного человека. — Лева посмотрел на часы. — Сейчас шесть. Начинаем в одиннадцать. Пока уточняйте местонахождение. Как отработаете — скидывайте мне на мобилу. Вопросы есть? Тогда расход, братва.

Лейтенанты и бригадиры потянулись к выходу, переговариваясь между собой.

Лева-Кон выбрал из толпы двоих.

— Пацаны, притормозите. Базар есть.

Те послушно остановились. Первые лейтенанты уже были у самой двери, когда на улице что-то хлопнуло и в дверь ввалился один из оставленных для спокойствия часовых. Глаза у парня были размером с чайное блюдце, рот перекошен, лицо белое.

— Засада, пацаны!.. — успел крикнуть он, и в этот момент от дверей грохнул выстрел.

Часовой аж присел от испуга, механически прикрыл голову рукой.

Кое-кто из лейтенантов потянулся за «стволами», но в проеме выросла рослая фигура, и зычный голос рявкнул на весь зал:

— Ну, здорово, косячники.

* * *

— Короче, так сделаем, — вещал Лемехов, пока они с Катей поднимались пешком на третий этаж. — Насчет «ствола» этого скажешь, мол, возвращалась домой, на тебя напали, избили и «ствол» отобрали. Вызов наряда, заявление и все такое сделаем. Я сейчас в отделение позвоню, у меня там пара ребят знакомых есть, все оформят как надо, задним числом. Насчет врача тоже нет проблем. Есть у меня одна тетенька с центральной подстанции, она все сделает, как положено. Телесные повреждения средней тяжести и так далее. Или еще лучше, на больничку тебя отправим, пока весь этот шурум-бурум не уляжется. Пусть потом попробуют что-нибудь доказать. Насчет Настюхи не волнуйся, все сделаем. Будет тут как сыр в масле кататься. А если станут приставать по поводу того, что табельное оружие во внеслужебное время носишь, скажешь, мол, заезжала ночью в ГУВД, хотела сдать, да оружейка закрыта была. Костя подтвердит, я с ним договорюсь. Ага?

— Хорошо. Спасибо, Антон.

— Да ладно. Не за что, чего там.

Катя действительно была благодарна Лемехову за заботу. Правда. Мог бы уйти потихоньку в сторону, все-таки неприятности серьезные, нет, мечется как угорелый.

— Оп-паньки, — изумленно протянул Лемехов. — А вы что здесь делаете, орлы?

«Орлы» — охранники, которых прислал Дима, — в квартиру не пошли, остались в подъезде.

— Не волнуйся, Антон. Это Димины ребята. Я их знаю.

Катя открыла дверь своим ключом, вошла в квартиру. Лемехов последовал за ней, качая головой и приговаривая:

— Во дела. Рассказать кому — не поверят. Бандиты ментов охраняют. Что творится на белом свете?

В комнате грохотал телевизор. После того, как Дима купил систему «домашний кинотеатр», Катя перестала воспринимать телевизор вообще. От непривычно объемного звука у нее начинала болеть голова.

На звук захлопнувшейся двери из кухни выглянул Вадим.

— Дима, ты?

— Это я. Здравствуй, Вадим. — Катя разулась, сунула ноги в тапочки. — Дима приехал?

— Здравствуйте, Екатерина Михайловна, — кивнул серьезно Вадим. — Нет, Димы не было. А Настена в комнате, телевизор смотрит.

— Это я слышу. И не звонил?

— Нет, — Вадим явно встревожился. — А он разве не с вами поехал?

— Нет, — Катя оглянулась на стоящего в прихожей Лемехова.

— Ма-ам? — донеслось привычное.

— Настюха, здорово! — гаркнул Лемехов, проходя в комнату. — Чего это ты смотришь?

Катя прошла следом. Настена, завалившись на диван, смотрела очередной кинобоевик.

— Привет. Сделай-ка потише. Разговаривать невозможно.

— Так не слышно же будет ничего.

— Переживешь. Антон, ну-ка, давай выйдем.

— Чего, Катя? — Оперативник сделал округлые глаза, которые почти всегда означали одно: он что-то скрывает. — Я не понимаю, в чем дело? — спросил Лемехов, когда они оказались в кухне.

— Екатерина Михайловна, я на лестнице подожду, — Вадим счел за лучшее не вмешиваться в чужой разговор.

— Где Дима? — подступила к оперативнику Катя.

— Мать, да откуда мне знать? Говорю же, куда-то по делам поехал.

— Лемехов, ты своих подружек разводить будешь, понял? А меня не надо. Где Дима?

— Ну у нас он, у нас, успокойся, — перешел на серьез тот.

— Где «у нас»?

— В ГУВД сидит.

— Что он там делает, в ГУВД? — не поняла Катя.

— Да там… Короче, я Гришу попросил за ним присмотреть.

— Зачем?

— Да ни за чем! — рявкнул Лемехов, теряя терпение. — Ты что, мать, не понимаешь? На тебя насели всерьез. Гриня аж подпрыгивает от нетерпения, так ему посадить тебя хочется. И твои отношения с Димой, между прочим, немаловажную роль тут сыграли. Теперь этот «ствол» еще, чтоб ему пусто было… — Он прошелся по кухне. — С пистолетом-то мы выкрутимся, а вот Диме твоему лучше пока посидеть.

— Лемехов, у тебя с головой все в порядке? Что значит «пока посидеть»? Это что, санаторий? Или дом отдыха? Как ты себе это представляешь?

— Да ладно, Катя, не кричи. Я ж не для себя стараюсь, — поморщился Лемехов. — А представляю я себе это так. Сделали мы твоему Диме «закладку». Чуток травки. Три и шесть, как раз на «личное пользование, без цели сбыта». Посидит пару недель до суда, не сахарный, а там его адвокат вытащит, это уж будьте-нате. Зато от тебя эти крендели из внутренних расследований сразу отвянут. И Грине пасть заткнем.

— Так, — Катя прошла в прихожую, схватила с вешалки куртку. — Настя! Я ухожу! Запри дверь на засов и никому не открывай!

— Ты куда это? — встревожился Лемехов.

— Да пошел ты, — зло выдохнула ему в лицо Катя.

— Катя, погоди! Катя, — оперативник выскочил следом за ней из квартиры. — Совсем, что ль, ополоумела? Ты куда летишь-то?

Охранники и Вадим обернулись. На лицах их читалось удивление.

— Екатерина Михайловна, — доложил Вадим. — Я пытаюсь прозвониться Диме на мобильный, но у него телефон отключен.

— Ну еще бы, — пробормотала Катя.

— Катя, погоди!

Лемехов догнал ее, схватил за плечо. Она резко развернулась, сбросив его руку.

— Лемехов, уйди, по-хорошему тебя прошу. А то ведь не посмотрю, что ты нижестоящий сотрудник, так врежу — до самого ГУВД катиться будешь, как Колобок.

— Катя, да что такого страшного случилось-то?

— А ты не понимаешь, что случилось? Димка же продюсер. Он с иностранцами переговоры ведет, за бугор ездит. После суда его не то что в Америку или Европу — в Африку не пустят. Даже разговаривать не станут. Ты же ему всю жизнь сломаешь судом этим, кретин малохольный.

— Да это ты — кретинка! — окрысился Лемехов запальчиво. — О чем ты думаешь? Какое кино? Какая Америка? Тебе сейчас на работе появляться нельзя! Гриня только этого и ждет. Возьмет под белы рученьки и отправит на медицинское освидетельствование. И весь наш план — насмарку. Поди докажи потом, что ты не верблюд. В лучшем случае с работы вылетишь. В лучшем! Вот о чем бы подумала! А ты про кино мне тут заливаешь! Твоему Диме и без Америки не хреново будет житься. — И, поскольку Катя молчала, он придвинулся ближе, понизил голос: — Пойми, Катя, Гриня такую кашу заварил, что у него пути назад нет. В кои-то веки ему громкое дело подвернулось. Борец с коррупцией, три премии и медалька на грудь. А заодно прямая дорожка в областную прокуратуру. Ему теперь рапорт только победный нужен, понимаешь? Иначе — труба, загнобят и не видать ему повышения, как своих ушей. Подумай, Катя.

Катя посмотрела на него, сказала тихо:

— Гад ты, Лемехов, — и побежала вниз по лестнице.

— Катя! Да постой ты! — Лемехов покатился следом. — Да что ты делаешь-то, ну?

У подъезда Катя чуть замедлила шаг. Только тут ей пришло в голову, что машина-то, ненаглядная «семерочка», так и осталась брошенной на окраинной улице. Поди, разграбили уже, если, конечно, на спецстоянку не отбуксировали сердобольные коллеги из ГИБДД. Так непривычно было передвигаться на своих двоих. До автобусной остановки — квартал с небольшим. Общественный транспорт ходит редко.

Катя выбежала на улицу, взмахнула рукой. Проезжавшая мимо «Волга» тормознула, прижалась к тротуару.

— До ГУВД, срочно.

— Это на Октябрьский, что ль? — молодой водитель прищурился. — Семьдесят устроит?

— Устроит, поехали.

Катя забралась на заднее сиденье. До Октябрьского от силы полтинник, но она не стала торговаться. Так вообще можно не уехать. Да и Лемехов уже топал за спиной бодрой рысью.

Водитель нажал на газ, и «Волга» рванула с места с такой скоростью, что Катю вжало в кресло.

— Стой! Шеф, стоять, говорю! Милиция!!!

— Врет, — предупредила Катя. — Он такой же милиционер, как я — балерина.

— Катя!!! Погоди!!! Мне нужно тебе еще кое-что сообщить… — Лемехов бежал следом, покуда дыхания хватило, но в конце концов отстал.

— Муж, что ли? — спросил водитель.

— Любовник, — отрубила Катя.

— То-то я и смотрю, ломится, как скаковая лошадь, — усмехнулся водитель. — Мужья так не бегают.

— Только побыстрее, пожалуйста.

— Да мы и так восемьдесят идем. На проспекте, правда, сбросить придется. Там сегодня ментов туча. На каждом перекрестке торчат.

— Ничего, — отмахнулась Катя. — С ментами договоримся.

— С ними договоришься, пожалуй, — снова усмехнулся водитель.

— Договоримся. Я — начальник оперативного отдела ГУВД.

Водитель присвистнул изумленно.

— Чего ж сразу-то не сказали?

— А вам-то какая разница?

— Меньше запросил бы.

— Не опоздали еще.

— Понял. Сороковка не напряжет?

— Не напряжет.

— Договорились.

«Волга» выехала на проспект. Ментов и правда хватало, Но то ли после суточного дежурства притомились, то ли просто плевать им было на отечественные тачки, не остановили «Волгу» ни разу.

С таким пассажиром водитель осмелел и подъехал к самому крыльцу ГУВД. Катя достала из кармана куртки несколько купюр, протянула и тут же выбралась из машины.

— И вам до свидания, — пробормотал водитель, перегнувшись через сиденье и закрывая за Катей дверцу.

Катя вбежала в дежурную часть. Сидящий за консолью скучающий сержант поднял голову.

— Вы куда, девушка?

— Сюда должны были привезти задержанного. Примерно час назад. Молодой парень. Наркотики у него нашли.

— Не Дима случайно зовут?

— Дима? Он здесь был?

— А вы ему кто?

— Я ему невеста.

— А-а, — уважительно протянул сержант. — Тогда понятно. Выпустили вашего жениха. Минут двадцать назад.

— Под подписку?

— Да не, совсем. Он наркотики добровольно сдал, его и выпустили.

Катя едва успела перевести дух, как за спиной послышалось энергичное:

— Сержант, тут надо ориент… Кого я вижу! Светлая! На ловца, как говорится, и зверь бежит.

— Черт! — Катя обернулась и увидела торжествующую улыбку Гринева. И что бы ему не задержаться на пару минут в своем кабинете? В туалет бы не зайти по дороге или, скажем, к начальству. Шнурки перевязать, наконец? — Добрый день, Павел Васильевич. Ребята сказали, вы меня разыскивали?

— Правильно сказали, Екатерина Михайловна. — Гринев не стал подходить, держался на расстоянии. — С самого обеда вас ищу, никак только найти не могу. Вот, — он тряхнул зажатыми в руке бумагами, — даже в розыск собрался объявлять.

— Что же я такого натворила, что вы так усердно меня ищете? — Катя попыталась изобразить улыбку.

— А вы, Екатерина Михайловна, подозреваетесь в совершении убийства.

У Кати появилось ощущение, что ее ударили по голове. Она была готова к чему угодно, кроме того, что услышала.

— И кого же я убила? — через силу поинтересовалась Катя, стараясь удержать на губах натянутую улыбку, не показать, что она растеряна и совершенно сбита с толку.

— Некоего полковника Америдзе. Руслана Рубеновича. Слыхали о таком?

— Слышала.

Мысли понеслись вскачь, но были они профессионально четкими, логичными. Значит, Тощий догнал-таки Америдзе? Догнал и убил из ее пистолета. Впрочем, нет. Пистолет Козак забрал позже. Но в Америдзе должны были стрелять утром, поскольку в противном случае у Кати будет жесткое алиби. Врачи подтвердят, в какое время она поступила в больницу. Минус время на дорогу. Иначе говоря, Тощий и Козак должны были встретиться сразу после того, как бросили ее на шоссе. Если стреляли в труп, экспертиза это легко установит. Значит, им пришлось оглушить Америдзе, усадить в машину, привезти на место и там застрелить. Не годится. Слишком много «но». Тощий мог Америдзе не догнать — раз. Не справиться с ним физически — два, не суметь оглушить — три. Любой из этих промахов — и весь их план пошел бы насмарку. Впрочем… чего сейчас гадать? Эксперты дадут заключение — тогда и станет понятно, что да как.

Наверное, любому сотруднику милиции присуща определенная доля безразличия к смерти. Катя не думала об Америдзе как о погибшем человеке. Или как о сотруднике ФСБ, застреленном бандитами. Это он вчера был сотрудником ФСБ, а сегодня стал значком в уравнении. Для нее, Кати. Наверно, и Лемехов не стал ей говорить все, надеясь сам выгородить Катю из этой ситуации.

— В связи с тем, что убийство относится к числу особо тяжких преступлений, мной выписано постановление о заключении вас под стражу, — закончил тем временем Гринев и, очевидно, не полагаясь на собственные силы, скомандовал: — Сержант, помогите мне задержать капитана Светлую. А я пока машину закажу в отделении. Вечерком в СИЗО отправим.

Сержант сглотнул от волнения, Посмотрел на Катю, затем на Гринева и снова на Катю.

— Так это… — нерешительно сказал он.

Катя прикинула, что вполне могла бы сейчас сбить с ног сержанта, а уж с Гриней-то справиться и вовсе невелик труд, но… побег был равнозначен признанию вины.

Это только в дурном кино главный герой шустро делает ноги, а потом ставит на уши весь город, нарывая тонну доказательств своей невиновности и устраивая показательные стрельбы. В жизни же доказательства эти суд не примет, а герою за его потрясающую прыткость и последующие подвиги навесят так, что мало не покажется. Всю оставшуюся жизнь будет париться на нарах и жалеть о том, что мама с папой вообще научили ногами двигать. И то если при побеге пуля не догонит. Спросите любого мента, он подтвердит.

В общем, Катя сочла за лучшее остаться на месте. Единственное, что ей было действительно необходимо, — помощь Димы. Не в смысле адвоката, хотя адвокат у Димы был хороший, именитый, а в смысле заботы о дочке. Катя дико за нее волновалась. Настена ведь даже не знала, что ее задержали. Зная же систему изнутри, Катя понимала: скорее всего, это надолго. В лучшем случае неделя-две. В худшем… О худшем ей думать не хотелось. И она сделала то, чего при любых других обстоятельствах не сделала бы никогда.

— Павел Васильевич, мне бы дочку предупредить, — едва ли не просительно сказала Катя.

Просить Гринева было неприятно, все равно что гладить змею или жабу.

— Сообщим вашим домашним, — официально, но безумно гордясь собой и упиваясь собственной силой, пообещал Гринев. — Сержант, отведите задержанную в камеру.

Тот потоптался рядом с Катей, спросил смущенно:

— Товарищ капитан, пойдемте?

— Ну, пойдем, — вздохнула она. — Которая тут почище?

* * *

— Все здесь, вся его бригада, — бормотал Глаз, невысокий юркий паренек из тревожной группы. — Я прям офигел, как увидел. Ты прикинь, Бокс, это ж наш кусок, а они тут собираются, прямо как у себя дома. Вообще оборзели в корень, лоси сохатые.

— Давно?

— С полчаса уже точно сидят.

Они сидели в «мерсе» Боксера, который был припаркован через улицу от ресторана «Бомбей». Метрах в пятидесяти впереди маячил потрепанный «РАФ» с зашпаклеванным передним крылом и густыми пятнами ржавчины на кузове у самых колес. Окрашен он был в оранжевый цвет с белой полосой. Через борт шла надпись: «Судебно-медицинская экспертиза». Окна затянуты грязноватыми занавесками. За рулем, надвинув кепку на глаза и старательно делая вид, что спит, устроился Плужина, — мосластый парень, которому едва стукнуло двадцать пять и который внешне тянул на все сорок.

Ход с «РАФом» Крохе подсказал в свое время Дима. Ну как, скажите на милость, толпе вооруженных пацанов подъехать к вражеской берлоге, не подняв при этом тревоги? Не на своих же «боевых конях»? Такая маскировка годилась как нельзя лучше. «Милиция» могла бы насторожить, а «экспертиза» — нечто совершенно аморфное и безобидное. Правда, тачку пришлось бы бросить сразу после выполнения «задания» — слишком уж приметна, но ведь главное — выполнить, а там хоть ползком, лишь бы живым. Команда в «РАФе» была снабжена рацией. Такая же рация лежала на сиденье «мерина».

Кроме Глаза, в салоне находился еще и Стас — один из Крохиных лейтенантов, — башковитый пацан, осторожный и внимательный.

— Манила тоже здесь? — поинтересовался Боксер.

— Он в «Царь-граде» роется, — ответил Стас. — Как сыч болотный. Не волнуйся, Бокс. Если Манила куда двинется, пацаны сбросят на мобилу.

Боксер кивнул.

— Хорошо.

Возле входа в кабак прохаживались двое часовых. Не мелькали особо, не базарили между собой, смотрели во все глаза. Что, в общем, неудивительно. Бригада Манилы всегда отличалась дисциплиной.

— Я объяснил пацанам, что делать, — добавил Стас. — Не волнуйся, Бокс. Сработают в лучшем виде.

Боксер взглянул на часы. Вряд ли военный совет продлится долго, Лева-Кон — пацан конкретный, зря языком чесать не станет, поэтому начинать надо либо сейчас, либо вообще не начинать. Уносить ноги, чтобы не засветить удачную маскировку.

При этом нужно учесть, что второго такого шанса может, и не представиться. Вся верхушка маниловской бригады в одном месте в одно время — большая удача.

Боксер поднял с сиденья рацию:

— Начинайте.

Из-за угла вынырнули двое парней, одетых под ботву — в дешевые китайские куртки, джинсы и кроссовки. Один, для понта, грыз бублик, купленный на лоточке за углом, и запивал его спрайтом. Второй предпочитал держать руки свободными. Но с виду-то ни дать ни взять пара «очкариков».

С разных сторон они двигались к «Индусу», стараясь не смотреть на своих «клиентов» — часовых. По улице текла толпа. Все-таки центр, день. Пестрые болоньевые куртки растворялись в ней, чего пацаны и добивались.

Боксер достал из-под куртки пистолет, выщелкнул обойму, проверил наличие патронов — жест символический, но крайне эффектный, — вставил магазин обратно, передернул затвор.

— Тачку не глуши, — обратился он к Стасу. — Если менты появятся — не дергайся, ты все равно не при делах.

— Погоди, Бокс, а я что, с вами не пойду? — вроде бы даже обиделся Стас.

Боксер по старой привычке прищелкнул языком — «нет». Сам-то он идти собирался. Не помешает. Надо, чтобы пацаны в него верили, знали: он за их спинами не прячется.

Боксер открыл дверцу «мерина», выбрался на улицу. Переждал, пока проедут машины, и зашагал через улицу, не отрывая взгляда от часовых. Пусть они его заметят, на пользу.

Часовые его увидели. Насторожились, потянулись за «стволами», да поздновато. «Очкарики» подошли слишком близко.

Тот, что грыз бублик, внезапно рванул к часовому и с размаху вделал тому бутылкой по калгану. Реально вделал. Боксер в этом толк понимал. Брызнули в разные стороны осколки, долилась газировка, смешанная с кровью. Пузыристо-розовая лужица растеклась по асфальту. Оглушенный часовой ухватился за разбитую голову, попытался второй рукой удержаться за стену, но его уже «перло» по-черному, пальцы не слушались, колени подгибались со страшной силой. Он сделал пару неверных шагов и опрокинулся, едва не выдавив ресторанную витрину. Аж стекло загудело.

Крохины пацаны уже выскакивали из «РАФа» и бежали через улицу. Машины останавливались, уступая дорогу внушительным, коротко стриженным парням, многозначительно державшим руки под куртками. Кое-кто был в плащах — не по погоде. Эти придерживали полы, под которыми висели на плечах помповики или короткие автоматы.

Все бы ничего, да вот второй «студент» сплоховал. Попытался поднести своему «клиенту» в дыню, да тот оказался очень уж проворным, уклонился. Нет, поймать-то поймал, но удар вышел скользячкой, не оглушил и даже с ног не сбил, так, зацепил маленько по уху. Часовой в драку кидаться не стал, видел, к чему дело идет, понимал: промедли он — завалят прямо тут, без базара. А кому же умирать-то хочется вот так, ни за болт? Он оттолкнул «студента» обеими руками и что было прыти ринулся к двери кабака.

Боксер рванул из-под полы «дуру», да только напрасно все. Ботвы полный тротуар, обязательно положишь кого-нибудь. Тут уж менты лютовать начнут крепко. Когда пацаны своих валят, им, понятно, тоже не на руку, но то дело внутреннее. «Выпишет» на крайняк братва «путевку» кому-то из молодых на правильную зону и все утихнет. Тот втемную на шубу с клином[5] пойдет, зато авторитет заработает да будет знать, что в зоне не пропадет. Грев ему обеспечен конкретный и поддержка от своих. И ментам нормально, показатели в норме.

Здесь же крюк явный получится. За беспредел с него спросят. Кому же охота карьеру с явного косяка начинать?

Боксер прибавил ходу. Оба «студента» еще могли поправить положение, но первый был далеко, а второй от толчка оступился и растянулся на тротуаре. Одним словом, часовой рванул дверь кабака и ввалился в зал.

— Засада, пацаны!!! — заорал он так, что слышно было на весь квартал.

Боксер ворвался следом и еще с порога оценил, что в зале наберется человек тридцать. Все, поди, при «стволах». Таких на глотку надо брать сразу, пока не опомнились. Он шмальнул из волыны в потолок для пущего эффекта и заорал:

— Ну, здорово, косячники!

А тут и остальные пацаны сзади подперли, растеклись по залу, вдоль стены. Кто-то втащил оглушенного часового, кинул на пол у самого порога. Боксер спустился по ступенькам, отыскал взглядом Леву-Кона, кивнул:

— Здорово, Кон.

— Здорово, Боксер, — невозмутимо ответил тот.

— Я смотрю, вы на нашем куске сходнячок собрали. — Боксер прошелся по залу, оглядел лейтенантов. — Чего нас-то не пригласили на огонек заглянуть?

— Так ведь и вы на наши куски заглядываете, нас не зовете, — в тон ему ответил Лева.

Нормально пацан ответ держал. Личиной не играл, хотя и понимал четко, к чему базар катится.

— Небось обсуждаете, как нас валить, а?

— Пора бы. Вы-то обсудили уже.

— Не по адресу предъяву двигаешь, Кон.

Боксер подошел, остановился, глядя Леве в глаза. Тот взгляд выдержал, остался непроницаемо спокоен.

— А кому мне ее двигать, Бокс? Мы, что ли, вашего пацана на хате завалили реально? А-а, извини, ошибся. Это Литой к Челноку с Черепахой со «стволом» закатился и беспредел лютый устроил. — Кон усмехнулся. — Что молчишь-то, Боксер? Ответить нечем? Так получается, что «махновская» у вас бригада. Беспредельная. Валить вас надо, как псов.

— Ты за базаром следи, Лева, — жестко ответил Боксер. — Наши пацаны к Литому перетереть пришли. Нормально, по понятиям, непонятки разъяснить.

— «Стрелку» забивать надо было. По понятиям.

— Мы понятия знаем. И забили бы «стрелку» правильную, если бы ваш лось отмороженный с порога палить не начал. Только мы в отличие от вас после этого на Манилу тянуть не стали.

— А при чем здесь Манила? — нахмурился Лева. Он явно ничего не понимал. — Ты о чем вообще базар-то ведешь, Бокс?

— Да я о том, Лева, что ваши палачи на трассе Кроху завалили. А с ним еще трех пацанов и человека реального. Гравера. Он-то вообще не при делах был. Так что вилы вам теперь конкретные вылезают, Лева.

— Тут непонятка какая-то, Бокс, слово даю, — на мгновение на лице Левы-Кона мелькнула растерянность. Впрочем, он быстро совладал с собой. — Кроху не наши заделали. Мы тоже понятия знаем. Человека нужного, как «быка», без предъяв конкретных валить не станем, не враги себе. Ты знаешь, я за свой базар всегда отвечаю. Не наши это были люди.

— Паня успел позвонить. Сказал, ваши.

— Если Паня сказал, — глухо произнес Лева, — позови его, пускай он мне это в глаза повторит.

— Позвал бы, — вздохнул Боксер, отходя, — да только нет его больше. Две маслины в спину получил Паня. В общем, чего теперь пустым базаром греметь…

Лева уже понял, что разойтись миром не получится. Не для того Боксер с собой кодлу с пушками притащил. Да и, по совести-то говоря, он, Лева, упустил бы такую возможность? Нет, конечно. Только что об этом как раз и базарили. Заделать всех разом. Одна неувязка — опоздали. Боксер успел первым.

В общем, терять им теперь было нечего, и Лева потащил из-под пиджака «ствол». И остальные лейтенанты потянулись за оружием. Те, что стояли у дальней стенки, успели. Их прикрыли собой те, кто стоял у дверей. Выстрелы захлопали почти одновременно, с двух сторон:

Боксер выстрелил в Леву и… промахнулся. Бывает в жизни и такое, не ковбойцы же? Лева выстрелил в ответ и, кажется, попал. Хотя он плохо видел — маленький зальчик как-то сразу заволокло дымом.

Лопнула огромная витрина, посыпались осколки. Лева попытался отойти назад, пятясь, но под ногами у него кто-то корчился, заливая кровью наборный паркет. Вот это Лева заметил. Хороший был паркет. Жалко. Перестилать теперь придется. Когда кровью зальют — потом не отмоешь, как ни старайся. В крохотных сколах все равно останется. А начнет тухнуть — в зал войти невозможно будет.

В общем, пол был в крови и потому очень скользкий. Лева то ли запнулся о тело, то ли поскользнулся, сам не понял. Упал, ударившись головой и своротив столик. Уже падая, словил пулю прямо в бочину. Больно было ужасно. Как будто ткнули под ребра ржавым и раскаленным гвоздем, да еще и провернули в ране, чтобы побольнее.

Лева ухватился за бок и, отталкиваясь от бьющегося под ногами тела, пополз к дальней стене. Плохо было то, что зальчик оказался завален убитыми и ранеными. Ползти было неудобно. Отовсюду доносились стоны и крики. Завыла где-то далеко сирена. Всхлипнула, сорвалась на визг.

— Менты! — крикнул кто-то от дверей.

А Лева все еще был жив. Лежа под мутным ковром порохового дыма, он почти не видел фигур — только ноги. Кто-то расхаживал между опрокинутыми столиками, стреляя в тех, кто еще шевелился или стонал. Когда человек приблизился к нему достаточно близко и размытый его силуэт проступил сквозь серую пелену, Лева выстрелил ему в живот. Тот согнулся пополам, бросив «ствол». Стоял на полусогнутых, а Леве было его совсем не жалко. Ни капли. Он выстрелил еще дважды, для порядка, чтобы убедиться, что врачи не откачают, затем повернулся на спину и принялся палить туда, где дым был чуть светлее, красивого жемчужного оттенка. В сторону двери. Оттуда донеслись ответные хлопки. Лева даже увидел вспышки. Еще одна пуля попала ему в бедро, чуть левее паха. Ну да, правильно. Они же стреляли по вспышкам, а он держал пистолет в вытянутой руке.

Лева бросил «ствол» и снова пополз, царапая скрюченными пальцами по скользкому паркету, вытирая с пола кровь пиджаком. Он то и дело натыкался на мертвые тела, видел перекошенные болью и страданием лица, мутные мертвые глаза. У одного из пацанов был раскрыт рот. Во рту, как в колодце, стояла кровь, и темная дорожка медленно текла по щеке. Лева не узнал парня, поскольку лицо у мертвого было разворочено ружейным выстрелом.

А вы, наверное, думали, что перестрелка — это красиво? Ничего красивого в ней нет. Она совсем не похожа на то, что показывают в кино. Кровь, боль, грязь, страх и еще суета, когда пытаешься укрыться от пули, молясь, чтобы пронесло. И хочется забиться в самый дальний угол, стать маленьким и незаметным. А кто-то от бесконтрольного страха мочит штаны. И стреляют, не целясь, в ту сторону, откуда стреляют в ответ, не рассчитывая попасть, просто потому, что так надо. И еще матерятся, срывая глотки, поскольку это помогает сохранить рассудок и не потерять голову от ужаса.

А вы говорите — красиво…

Лева прополз пару метров и совсем выбился из сил.

Лег на спину, глядя в потолок. В зале вдруг как-то разом все стихло. Только капало что-то совсем рядом да нарастал истошный вой сирен, становясь просто невыносимым. Лева закрыл глаза и зажмурился покрепче. Так было легче.

Потом сирены кто-то выключил, но тут же совсем рядом заговорили на три голоса:

— Етыть… Вот это да. Жора, глянь, картина маслом, б…

— Ох, ты ж е… твою мать. Одни трупы, что ль? Что, совсем, что ль, никого не осталось?

— Да, б… Повеселились пацаны, на хрен.

— Тут работы на трое суток, не меньше.

— Коля!!! Коль! Да брось ты ее! Иди сюда.

— Сколько тут? Человек сорок? Будет сорок, нет?

— Б…, ох…ть. Я такого ни разу в жизни не видел. П…ц просто.

— Жор, ты их в сторону отодвигай, чтоб пройти можно было… Б…, смотреть же надо, все штаны кровью забрызгал.

— Эй, палку там притащите какую-нибудь. Ну, швабру. Сойдет, давай.

— Б…, как на катке, на хрен. Знал бы, водолазный костюм надел.

— А свидетели есть? Ты опроси его. И паспорт не забудь. Все равно теперь до утра тут париться будем.

Лева хотел было позвать на помощь, но не смог, прохрипел только что-то невразумительное. Понятное дело, никто не услышал.

Они ходили между телами, обшаривали карманы убитых. Незавидная, в общем-то, работенка. Искали документы, попутно выгребая деньги. А для чего мертвым деньги? Правильно, на хрен не нужны.

Один — мордатый, рыжий — наклонился над Левой, брезгливо, двумя пальцами, откинул полу пиджака, посмотрел кобуру, проверил внутренний карман, карманы брюк, достал золотую зажигалку, пощелкал, проверяя, работает ли. Затем выудил окровавленный кожаный бумажник, — «б…, такую вещь испоганили», — обтер его о Левину же штанину, раскрыл, достал паспорт и не глядя сунул в нагрудный карман. Чего возиться-то? Мертвым спешить некуда. А вот живым — есть. Затем мордатый вытащил из бумажника толстую «котлетину» рублей, сплошь «кать» да «пятихаток», из второго отделения еще одну, потоньше, но тоже внушительную, баксов, и, деловито свернув, спрятал в и так уже оттопыривающийся карман. Потом небрежно сунул пустой бумажник Леве под полу пиджака, посмотрел в глаза… На лице его на секунду отразилось смятение.

— Жор, — гаркнул мордатый, — тут вроде живой один.

Жора — под стать приятелю, огромный, широколицый блондин — подошел, оглядел Леву с высоты двухметрового роста, неохотно пощупал пульс.

— Ага, — кивнул. — Живой. Пока.

Оба смотрели на Леву, а Лева смотрел на них.

— Ну и х…и с тобой теперь делать? — спросил Жора Леву.

Рыжий повернулся к двери:

— Коля! Там «Скорая» не пришла еще? Ты свяжись с ними, поторопи. Скажи, тут живой один. — Он снова посмотрел на Леву, спросил приятеля: — Может, на улицу его вытащить?

— Да ну, на хрен, — отмахнулся тот. — Перепачкаемся. Фельдшеры приедут, вытащат. Им за это зарплату платят.

И пошли дальше собирать «урожай».

«Скорая» приехала только через двадцать пять минут, когда Лева уже собрался отдавать богу душу. Санитары погрузили раненого на носилки и отнесли в машину. Здесь карманы раненого досмотрели еще раз и долго материли «ментов, сволочей, гребущих все подчистую». Взрезали пиджак и рубашку, чтобы осмотреть рану и сделать необходимые уколы, попутно забрали то, что еще оставалось: часы и золотые запонки.

Ну и хрен с ними, с часами и запонками, не жалко.

На радостях, что возвращаются не пустыми, засуетились и сделали все как надо. Уколы, капельницу. Наверное, было там и снотворное, поскольку Лева тут же провалился в глубокий сон без сновидений.

* * *

Челнока доставили в приемный покой первой городской через пару минут после того, как Катя и Лемехов покинули больницу, и сразу отправили на рентген, а оттуда — на операционный стол. Рентген показал, что пуля вошла в голову на два миллиметра выше надбровной дуги, скользнула по стенке черепа, раздробив височную долю, задела мозг и вышла в районе затылка, выбив кусок кости величиной с кофейное блюдце.

Странно, что Челнока вообще сумели довезти до больницы. По идее, он должен был умереть еще по дороге. Но, видимо, всевышний сберег его для каких-то своих целей.

Операция длилась около трех часов и закончилась в семь вечера. В пять минут восьмого Челнока доставили в палату. Голова его была зафиксирована при помощи бандажа и толстого слоя бинтов. Во избежание эксцессов тело пристегнули к койке специальными ремнями, закрепив не только грудную клетку, но и руки.

Как требует инструкция, об огнестрельном ранении сообщили в органы. Прибывших из местного отделения дознавателя и двух оперов перспектива возиться с раненым, да еще и оглохшим, совсем не порадовала. Они было попытались настоять на отправке Челнока в спецбольничку областного СИЗО, но врач категорически отказал, сославшись на то, что больной совершенно не транспортабелен. Соответственно пришлось звонить в отделение и договариваться о том, чтобы выделить человека для охраны.

— Да на хрен это надо? — возмущался присланный милиционер. — Куда он денется с такой башкой?

Куда может деться только что прооперированный человек с простреленной головой, милиционер понял в десять вечера, когда в отделение заявились трое — двое обычных, как говорится, «без особых примет», а вот третий — броский. Тощий, с неприятными водянистыми глазами.

Сунув бдительному стражу порядка пять купюр достоинством по сто долларов, они отправили его покурить. Когда же милиционер вернулся, Челнок уже догонял Кроху, Пестрого, Борика и Черепаху ввиду «внезапной остановки дыхания».

Все попытки реанимировать безжизненное тело не увенчались успехом. Как сказал дежурный врач, «парень, между нами, мальчиками, и так полдня лишнего пожил».

Утром следующего дня милиционер заехал в отделение, где и написал соответствующий рапорт. Мол, всю ночь провел на посту, никуда не отлучался, за время несения дежурства в палату никто не входил. Тем и отделался.

Из отделения он пошел домой, переоделся и уже из дома направился в магазин, где и осуществил давнишнюю мечту — купил новенький телевизор «Сони» и видеоплеер той же фирмы, как у Сереги Кужева, ихнего дознавателя. Только Кужеву-то лоточники каждую неделю откидывали, а он на свои купил, кровные. На те самые пятьсот баксов.

* * *

Лемехов сидел на подоконнике и курил. Судя по количеству окурков, валявшихся на кафельном полу, подобному времяпрепровождению оперативник предавался весь последний час, если не больше.

Дима и Панкратов остановились на лестничной площадке, посмотрели на Лемехова снизу вверх.

— Чего? — спросил тот с вызовом. — Не догнал я ее. Прыгнула в тачку и уехала. Я пока до своей добежал, пока завел — их уже след простыл.

— Кого след-то простыл, Тох? — уточнил Панкратов.

— Катерины, кого ж еще, — ответил мрачно Лемехов и, бросив окурок на пол, полез в карман за новой сигаретой.

— Вы бы не мусорили, Антон, — заметил Дима. — Здесь люди живут.

— Ты меня поучи еще, — рыкнул тот.

— И где она сейчас? — спросил Панкратов.

— В ГУВД поехала, — Лемехов кивнул на Диму. — За ним вот.

— Твою мать, — бор мотнул Панкратов и присел прямо на ступеньку. — Ну все, абзац. Гриня ее обязательно зацепит.

Дима достал из кармана ключи, покачал на руке.

— Кто-нибудь из вас знает, где живет Седой?

— Все знают, — ответил Панкратов. — На Кургане он живет. От автобусного круга минут пятнадцать пешком. Улица…

— Летчика Терентьева, — напомнил мрачно Лемехов.

— Точно, — согласился Панкратов. — Терентьева, тринадцать. Маленький такой домик, совсем крошечный.

Дима покачал головой.

— Я там сегодня был. Это липа.

Лемехов сполз с подоконника.

— Погоди, что значит липа? Мы у него несколько раз обыск делали, там он проживает.

— Нет, — покачал головой Дима. Он достал из кармана мобильный, в котором по дороге заменил аккумулятор, протянул Лемехову: — Берите, Антон.

— Зачем? — не понял тот.

— Звоните в ГУВД, узнайте, не появлялась ли Катя. Если нет, предупредите дежурного, чтобы сразу уходила. Пусть едет домой к отцу. Точнее… В общем, она поймет. Я вызову ребят, Настю отвезут туда же.

— Хм… — Лемехов взял трубку, но номер набирать не спешил: — А если ее уже взяли под стражу? Налет на ГУВД совершишь?

— Нет, — ответил серьезно Дима. — Я не буду совершать налет на ГУВД. Катю оттуда просто выведут. Тихо, без шума и пыли.

— И кто же это такой отважный найдется? — Лемехов криво усмехнулся.

— Вы, Антон, — спокойно сказал Дима.

— Слыхал? — Лемехов взглянул на Панкратова, но тот остался серьезен. — Нет, браток. Мне пока еще за решетку не хочется.

— А Кате, по-вашему, хочется? — жестко спросил Дима. — Звоните.

Он принялся открывать дверь. Дверь была заперта на засов. Странно, изнутри не доносилось ни звука. А ведь обычно Настена включала телевизор, да так, что на площадке можно было без труда разобрать, какой фильм она смотрит. Дима приложил палец к губам, жестом показал Панкратову и Лемехову отойти в сторону.

— Что-то не так? — Панкратов напрягся, легким движением достал табельный «ПМ», взвел курок. — Дима, ты позвони, а если что, сразу падай. Мы с Тохой его положим.

— Смотрю я на вас обоих и удивляюсь, — пробормотал Лемехов. — Все бы в войнушку поиграть.

Он решительно нажал кнопку звонка. Из-за двери донеслась раскатистая трель.

— Я же все время здесь сидел, не уходил никуда, — повернулся Лемехов к Диме.

Провернулся засов. Настена приоткрыла дверь. Увидев Лемехова, она побледнела. Губы поджались, глаза сузились, как у кошки. Ну, вылитая Катя, когда злится. Сразу вслед за этим взгляд ее скользнул вправо, она увидела Диму. Подбородок ее затрясся, в глазах выступили слезы. Настена шмыгнула носом.

— Дима, ну где же ты был? — спросила она. — Мама тебя ждала, а теперь ее арестовали. Мне дежурный звонил.

Несмотря на свои тринадцать, она сразу стала казаться маленькой и растерянной.

— Ничего, Настюш, — Дима присел на корточки, обнял Настю, прижал к себе. — Все будет в порядке. Я тебе обещаю. Мама вернется. Завтра или послезавтра. А потом мы уедем к морю.

— Честное слово?

Настена еще раз шмыгнула носом, отстранилась, посмотрела на Диму.

— Честное пионерское, — улыбнулся он.

— Я тебе верю, — Настена кивнула.

— Сейчас мы поедем домой к моему отцу, — сказал Дима. — Ты собери самое необходимое, ладно? Документы, фотографии, я не знаю… Твое и мамино.

— А вещи?

— У-у, — протянул Дима. — На море знаешь какие вещи красивые продают? Купим новые. А старые больно уж тяжело тащить. Договорились?

— Прямо сейчас собирать?

— Прямо сейчас.

— Хорошо. — Настена взглянула на Лемехова, и лицо ее сразу стало неподвижным и злым. — Только этого не пускай, ладно?

Дима поднялся, покосился на Лемехова. Тот выглядел растерянным.

Настена зашлепала задниками тапок по коридору, скрылась в комнате.

— Антон, верните трубку, пожалуйста, вам она теперь без надобности, — Дима протянул руку.

— Да погоди, — отмахнулся Лемехов и набрал номер: — Дежурный? Сержант, ты? А чего не представляешься? Да? Значит, я не услышал. Это Лемехов. Ле-ме-хов. Ты у меня про труп еще утром спрашивал. Вот-вот. Слушай, что там со Светлой у нас? Сидит? В какой? А почище не нашлось, что ли? Ладно. И что с ней… Ага, понял, сержант, понял. Вечером? А вечером — это во сколько? Не сказал? Ну, ясно. Слушай, как «воронок» появится, ты мне звякни, если я к этому времени не появлюсь. Договорились? Ну, молоток, сержант, бди. — Он закрыл трубку, протянул ее Диме: — Держи. Гриня грозится отправить Катю в СИЗО. Сегодня вечером. Что делать-то будем?

— Сухари сушить, — помрачнел Панкратов. — Если Катерину в СИЗО увезут — труба. Гриня удавится, а посадит. Не получится с пистолетом, еще что-нибудь придумает.

— Ладно, — Лемехов что-то прикинул в уме. — Дима, ты вези Настюху к отцу, а мы с Гришей съездим к одному моему человечку, возьмем адресок Седого.

— А ты уверен, что этот человек знает адрес? — усомнился Дима.

— Он все про всех знает, — криво усмехнулся Лемехов. — Не знаю, что ты собираешься с его помощью доказать, но адрес достану. Встретимся у кинотеатра «Победа», в центре. Через час. Если нас там не будет, значит, «воронок» уже ушел.

Дима усмехнулся невесело.

— Сесть уже не боишься?

— А, больше пяти все равно не дадут. А пять я на одной ноге отстою.

В глазах Лемехова блеснул азартный огонь.

— Я там буду, — кивнул Дима.

— Договорились. Гриша, поехали.

— Постойте, заскочите по дороге в магазин и купите диктофон. Лучше цифровой. И карточки. Раций у нас нет, придется пользоваться мобильными.

Оперативники переглянулись. Лемехов кашлянул.

— Видите ли, Дима… — протянул он сакраментальное.

— Понятно, — Дима полез в карман, достал пару купюр по сто долларов каждая. — Рублей у меня маловато.

— Да ладно, обменяем. Не проблема.

Лемехов сунул купюры в карман и торопливо побежал вниз по лестнице. Панкратов покатился следом, а Дима закрыл за ними дверь.

* * *

Еще на подъезде Дима заметил вереницу иномарок у забора Крохиного дома. Очевидно, Боксер решил устроить сход здесь. Дима его понимал. Это место было сейчас самой безопасной и разумной берлогой в городе. Хотя бы потому, что поселок охранялся сторонними людьми и к дому было сложно подобраться незамеченным.

Дима припарковал «БМВ» у обочины, метрах в двадцати от ворот. Ближе все места были заняты. Чуть впереди он увидел машину Светы — желтую «Мазду».

Вдоль ограды прохаживался один из пехотинцев, вооруженный помповым «ремингтоном». Дима его не знал, и он, очевидно, не знал Диму, зыркнул настороженно. Если бы не Настена, глядишь, еще принялся бы «стволом» махать, дурень.

Дима толкнул калитку.

— Э, братан, чего тут ищешь? — тут же встрепенулся пехотинец.

Настена плотнее стиснула Димину ладонь.

— Домой иду, — пояснил спокойно тот. — Имеешь что-нибудь против?

— Куда домой?

— Сюда, — Дима мотнул головой в сторону крыльца.

— Я не понял, чего за дела?

Пехотинец двинулся было к нему, но на крыльце появился Боксер:

— Пропусти, это свой.

Охранник еще раз неприязненно взглянул на Диму, но отступил. Дима поднялся на крыльцо, ведя Настену за руку.

— Дима, мне здесь не нравится, — тихо сказала девочка.

— Если честно, мне тоже, — так же тихо ответил он.

В холле, на первом этаже, было полно народу. Все привыкли, что в тревожные моменты этот дом становился чем-то вроде штаба. Пацаны освоились здесь и чувствовали себя вполне вольготно. Боксер вышел на середину комнаты. Здесь собрались люди, которым он доверял, к которым привык и на которых рассчитывал — «ближний круг».

Дима остановился на пороге, оглядел пацанов. Многие его знали, многих знал он. Были и такие, кого Дима видел впервые в жизни.

— Где Света?

Боксер указал на потолок.

— Там где-то.

— Я сейчас вернусь.

Дима, держа за руку Настену, поднялся на второй этаж, постучал в дверь родительской спальни. Какое-то время никто не отвечал. Настена вопросительно посмотрела на Диму. Тот пожал плечами, постучал еще раз. Раздались резкие шаги, дверь открыли — рывком, сильно.

— Что надо?

Это была Светлана. По красным глазам, чуть припухшему носу, плохо затертым потекам туши на щеках Дима сразу понял, что она плакала.

— Димочка…

Светлана прижалась к нему, всхлипнула, захлюпала носом. Настена демонстративно отвернулась. Она не слишком жаловала «телячьи нежности».

— Извини, — Светлана отстранилась, вытерла нос платком. — Я что-то совсем…

— Нормально, Света. Все в порядке.

Дима положил руку на плечо Настены. Светлана взглянула на девочку, присела на корточки.

— А ты, наверное, Настя? — Настена кивнула. Сделала она это очень серьезно, внимательно рассматривая Светлану. Ей тяжело давались новые знакомства. — Мне Дима много про тебя рассказывал. Как дела?

— Спасибо, — кивнула Настена.

— Света, послушай меня.

— Тебе сколько лет? — Светлана беседовала с Настей. Казалось, она совершенно отрешилась от реальности.

— Света, послушай меня, — повторил Дима жестче. — Будет лучше, если мы уедем. Сегодня же. Ты, я, Катя и Настя.

Настена взглянула на Диму настороженно. Не то чтобы ей не понравилась Светлана, но Дима раньше не говорил, что с ними поедет кто-то еще. Поэтому Настя восприняла его предложение как некое вторжение в их семейную жизнь.

Снизу донесся взрыв смеха. Разговор стал на полтона выше, и Дима поморщился.

— Ты в каком классе? В седьмом? А учиться тебе нравится? — продолжала расспрашивать Света. Дима слышал, что голос мачехи предательски подрагивает. Вот-вот начнутся слезы, а Настене это видеть совсем ни к чему. — Знаешь, а я не любила учиться. У меня по физике и химии все время двойки были.

— Света, ты меня слышишь?

— Я слышу, Дима, — неожиданно резко ответила Светлана. — Что ты хочешь услышать? Да, я уеду? Или нет, я останусь? Я не хочу оставаться, и я ненавижу эту жизнь. Но от меня ничего не зависит. И от тебя не зависит, Дима. Не обольщайся.

— От нас зависит. От всех нас, — возразил Дима. — Мы — семья.

Светлана посмотрела на него, на Настену, погладила девочку по волосам. Жест получился обреченно-тоскливым, жутким. Тем не менее Настена не отстранилась.

— Ты очень хороший мальчик, Дима, — с явным сожалением сказала Светлана. — Но очень наивный.

Дима вздохнул.

— Сейчас я уеду. Вернусь через пару часов. Нужно, чтобы к этому времени ты собралась.

— Хорошо, — равнодушно ответила Светлана. — Я соберусь. Ты иди, не беспокойся.

— Настюш, можно тебя на минуту?

Дима вывел девочку в коридор.

— Вы поладите, ладно?

— Ты надолго? — спросила она вместо ответа.

— На пару часов. Может, чуть дольше.

— Ты поедешь за мамой?

— За мамой. Мы закончим кое-какие дела и сразу приедем. Договорились? — Настя серьезно кивнула. Она вообще была очень серьезной девочкой. — Не будешь ссориться?

— Нет, — Настена оглянулась на дверь спальни. — Да она ничего. Нормальная. Только плакса.

— Но ты ведь не будешь обращать на это внимания? — спросил Дима.

— Постараюсь, — пообещала Настена.

— Хорошо.

Дима подвел Настену к двери. Светлана сидела на кровати, сложив руки и зажав ладони коленями.

— Света, присмотри за Настей. Я скоро вернусь.

Светлана кивнула.

Дима прикрыл за собой дверь, прошел в отцовский кабинет. Достав со шкафа ключ, открыл верхний ящик стола, выдвинул. Здесь отец хранил оружие — подаренный одним из прикормленных чинов «ТТ». Заполнив обойму и ссыпав патроны из коробки в карман пиджака, Дима засунул оружие за поясной ремень, сзади, застегнул пиджак.

Затем аккуратно закрыл стол, положил ключ на место и спустился на первый этаж. Еще на лестнице до него донесся новый взрыв хохота. Что-то горлопанили, глоток в пять, перебивая друг друга. Остановившись на предпоследней ступеньке, Дима обвел взглядом собравшихся. У дальней стены, на низком журнальном столике, стояли бутылки с водкой и шампанским. Из холла их было не видно — перекрывали собравшиеся, теперь же, стоя на лестнице, Дима оценил количество выпитого. Бутылок двадцать, не меньше.

— Димок, братан, присоединяйся, — Боксер тряхнул полупустой бутылкой шампанского, которую держал в руке. — Сегодня большой день. Мы отомстили за папу. Манилиной структуры больше нет. Бон, пацаны соврать не дадут, эти псы даже вякнуть не успели. Всех положили, до единого. Смотри, — он оттянул рукав куртки и показал рваную дыру. — Видел? Кон постарался.

— А ты промахнулся, Бокс, — весело крикнул кто-то.

— Я попал, — возразил Боксер.

— Промахнулся, я видел. Если бы Стас Леву не снял, он бы тебя заделал наглухо.

— Я попал.

Боксер повернулся. На мгновение разговор стих. В воздухе явно запахло неприятностями.

— Да попал он, — сказал кто-то. — А Стас добавил.

— Всех, говоришь? — Дима спустился с лестницы. — Пехотинцев завалили? Манилу?

— Нет, пехотинцев, конечно, не вынесли, но верхушку срубили всю, — ответил Боксер. — А насчет Манилы… Наши пацаны его пасут. Как только он из своей берлоги нос высунет — сразу завалят.

— Вот как, — качнул головой Дима. — Значит, структура Манилы еще вполне боеспособна, а ты тут затеял праздничный банкет по случаю победы, — он усмехнулся жестко. — Ну-ну. Самонадеянный ты человек, Боксер.

— Дима, я не понял, что за базар? — улыбка сбежала с лица Боксера. — Ты что, наезжаешь, что ли, на меня?

— Да куда мне. Ты же у нас конкретный папа теперь. К тебе просто так не подъедешь, — посмотрел ему в глаза Дима. — Ты Маниле насчет нас звонил до этого валова или уже после?

Боксер отвел взгляд.

— Дима, че ты до меня дое…я? Че ты хочешь? Я обещал тебе решить проблему, и я ее решил. Манила теперь вас не тронет, отвечаю. Делай спокойно свои дела.

— Ты мне не проблему решать обещал, а позвонить Маниле и договориться о нашей безопасности, — спокойно возразил Дима. — И не сдержал слова. Как же я могу твоему «отвечаю» верить, Боксер?

— Дима, че за наезды, я не понимаю? — Боксер совсем насупился. — Ты вообще не при делах уже. Ты — ботва, так что не тебе предъявы кидать. Не нравится что-то? Иди к Седому, пускай он вызывает меня на разбор и конкретно базар ведет.

— Ну, если я — ботва… — Дима поднялся, прошел через холл, толкнул входную дверь. — Пошел вон отсюда.

— Чего? — глаза Боксера сузились. Казалось, еще секунда — и он схватится за «ствол». — Дима, а ты не до хера на себя взваливаешь? Смотри, как бы тебе не надорваться.

Дима завел руку за спину, сомкнул пальцы вокруг рукояти пистолета.

Пацаны молчали. Они понимали, что пошел серьезный крюк, и в глазах многих из них авторитет Боксера как «папы» был серьезно подорван. «Папа» никогда не обещает того, чего не может выполнить, но, пообещав, держит слово. Таков закон. Конечно, при большой нужде пацану развести лоха не западло, но в том-то и дело, что Дима лохом не был. Он был членом «папиной» семьи. А раз так, Боксер был обязан не «кидать» его, а позаботиться о нем. По всему выходило, что новый «папа» начал карьеру с конкретного косяка.

— После смерти отца этот дом отошел Светлане и мне, — заметил Дима, глядя Боксеру в глаза. — Ботве, как ты выразился. А раз так, конкретному пацану и уж тем более папе за спиной ботвы прятаться — западло. Так что пошел вон.

— Димок, братан, а ты уверен, что сумеешь за базар ответить? — спросил мрачно Боксер, отставляя бутылку.

— Я-то за свой отвечу, если придется, — Дима снял палец с курка. — А вот ты ответишь за свой, Боксер?

После подобных предъяв базары не трут. После подобных предъяв стреляют. Но, если стрельба не началась сразу, значит, не начнется и дальше.

Боксер усмехнулся еще раз, кивнул своим людям:

— Пошли, братва.

Он вышел, не сказав больше Диме ни слова. А тот в этом и не нуждался. Пацаны выходили, и каждый прощался с Димой. Кто кивком, кто пожимал руку.

Боксер забрался в своей «мерин», закрыл дверцу. Он бы попытался хлопнуть ею, выказав свое презрение хозяину дома, да вот беда, в «мерине» дверями особенно не расхлопаешься. Тачка не та. Иномарки отъезжали одна задругой. Дима подождал, пока отъедет последняя, запер дверь, спустился с крыльца, набирая номер на мобильном:

— Манила? Это Дима. Выслушай меня спокойно, без нервов и наездов, хорошо?

— Что ты хотел сказать? — холодно спросил тот.

— Отца сегодня завалили. На трассе. Сработали под твоих пехотинцев.

В трубке несколько минут висело молчание, затем Манила спросил:

— Почему я должен тебе верить, Дима? Кроха уже «умирал» однажды. Да и ты сам «умирал» в прошлом году. Тем не менее вы оба оказались живы.

— Отправь кого-нибудь из пехотинцев в городской морг, пусть убедятся, — ответил Дима.

Манила помедлил.

— Хм… Если ты сказал правду… — протяжно произнес он, — я не отдавал такого приказа. Даю слово. Это были не мои люди.

— Я знаю, — убежденно сказал Дима. — А я не имею отношения к тому мочилову, которое устроил Боксер. Теперь я — ботва, а он папа.

— Боксер? — в голосе Манилы прорезалась брезгливость. — Ординарец из него был неплохой, но он такой же папа, как я — «папа римский».

— Это меня не касается, — отрубил Дима. — Я не имею отношения к бригаде. Ты можешь мне верить — можешь нет, дело твое.

— Хорошо. Пусть так. Ты позвонил, чтобы сказать мне это?

— Не только. Я хотел попросить тебя об одолжении.

— Каком?

— Мне нужно три дня. Я хочу увезти семью и похоронить отца. После этого я уеду, и ты меня больше не увидишь в городе. Даю слово.

— Хорошо, — ответил Манила. — Три дня тебя не тронут. За остальных, сам понимаешь, поручиться не могу. — Он помолчал, спросил: — Я смогу прийти на похороны?

— Приходи. И еще… Не выходи из «Царь-града». Тебя пасут и завалят, как только увидят.

— Это вряд ли, — голос Манилы стал чуть мягче. — Но за предупреждение спасибо. До встречи.

В трубке запищали короткие гудки.

Выезжая через КПП, Дима предупредил охрану, чтобы никого не пускали. Никого, кроме женщины с фамилией Светлая. Он сделал это на всякий случай. Если Катя сумеет вывернуться, в чем, впрочем, Дима сомневался, ей понадобится укрытие.

* * *

Лемехов и Панкратов ждали его, сидя в салоне «восьмерки». Когда Дима подъехал к кинотеатру, Лемехов опустил стекло:

— Шикарная все-таки у тебя тачка. Дашь порулить?

— Садись, — кивнул Дима. — Как насчет адреса?

Оперативник вытащил из кармана листок бумаги, покрутил в пальцах:

— Танцуй.

— Я похож на кабацкую шлюху? — спросил Дима.

— Да ладно, чего ты напрягся-то? — Лемехов протянул ему листок. — Знаешь, где живет Седой? Скажу — не поверишь.

— И не надо, — парировал Дима, разворачивая записку. — Сам прочту.

Адрес впечатлил. Седой проживал километрах в пяти от города, в дачном поселке Петунино, в двадцать пятом коттедже. Когда-то поселок действительно был поселком, но за несколько последних лет разительно переменился. Трехэтажные особняки росли там, как грибы после дождя. Если этажей было меньше, считалось — халупа, сараюшка.

— Мне тут один знакомый позвонил, — сообщил Лемехов, забираясь в салон «БМВ». — Он в отделении работает дознавателем. Нормальный парень. Интересовался, что там у нас за свара такая.

— Это вы к чему? — Дима уступил Лемехову место за рулем, сам устроился на соседнем сиденье.

— А к тому, что он про Катеринины неприятности знает.

— Откуда?

— А ты угадай, — Лемехов нажал на газ, махнув рукой Панкратову, оставшемуся в «восьмерке».

«БМВ» рванул с места, сочно заурчав мощным двигателем.

— Их машина повезет Катю, — подумав полминуты, ответил Дима.

— Точно, — кивнул Лемехов. — Молоток, хорошо соображаешь.

— Он не сказал, когда?

— Часам к девяти они будут. — Лемехов взглянул на часы. — Сейчас восемь без трех, так что у нас в запасе пара часов есть. Пока подъедут, пока оформят все. Я на всякий случай попросил Гришу последить. Если что, он тебе на трубку перезвонит.

— Диктофон купили?

— Извини, запамятовал. — Оперативник полез в карман, достал диктофон — серебряный цилиндр, напоминающий обычную перьевую ручку, разве что чуть толще. — Батарейки мы вставили. Только продавщица сказала, их надолго не хватает, лучше фирменные брать. «Энерджайзеры» или «Варту».

— Спасибо, — Дима сунул диктофон в нагрудный карман пиджака.

— Не за что, — легко отозвался Лемехов. — Кстати, Гриша тебе про мужика этого рассказал? Про Америдзе?

— Рассказал, — кивнул Дима.

— Что он не мент вовсе.

— Рассказал.

— А рассказал, кто он?

— Рассказал.

— И насчет наркоты рассказал?

— И насчет наркоты.

— Гриша — трепло, — коротко резюмировал Лемехов.

— Радуйтесь. Иначе пришлось бы вам рассказывать, — пожал плечами Дима.

«БМВ» пролетел по Октябрьскому проспекту, помчался к выезду из города. Лемехов чуть опустил стекло, включил музыку.

До Петунина ехали молча, слушали «Авторадио». Только на самом подъезде Лемехов сказал:

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, это дело рук Манилы.

— Почему?

— Ну, сначала я решил, что это твой отец постарался. Но его… В общем, застрелили, уж извини. Остался Манила. Кто еще мог такую операцию провернуть? Не мальки же?

— Не мальки, — согласился Дима.

— А больше некому.

— Есть кому, — сказал Дима.

Лемехов внимательно посмотрел на него.

— Ты знаешь, кто это сделал?

Дима кивнул в сторону маячащих впереди добротных кирпичных особняков:

— Седой знает.

На въезде их остановила охрана. Дима подумал, что не только Кроха заботился о собственной безопасности. Вообще, типичная отличительная черта этой страны — заборы и охрана. Людям, имеющим деньги, хочется жить красиво, но чтобы красоту эту видело как можно меньше народу.

— К кому? — спросил квадратный охранник, придерживая висящий на плече охотничий карабин.

— К Перепелкину Олегу Ивановичу, — ответил беспечно Лемехов. — Тридцать шестой коттедж.

Охранник сверился с записью в специальной книге, поднял шлагбаум:

— Проезжайте.

— Кто такой Перепелкин? — спросил Дима.

— А черт его знает, — дернул плечами оперативник и охотно пояснил: — Я, как узнал, где Седой обитает, сразу позвонил в ГУВД и попросил данные на кого-нибудь из проживающих в Петунине. Ну, мне и дали этого Перепелкина. Там у нас сержант такой исполнительный сегодня дежурит — чудо просто.

Улочки поселка оказались аккуратно залиты отменным асфальтом. Фонарные столбы по обочинам — изящные, красивые, словно леденцы на палочке.

— Вот живут люди, — вздыхал Лемехов. — И как только Седого угораздило сюда забраться? Вроде законник, жить должен, согласно понятиям, скромно.

— Для тех, кого это интересует, он и живет скромно. На улице Летчика Терентьева.

Двадцать шестой дом оказался роскошным особняком, соответствующим местным стандартам. Три этажа, кирпич, черепица, широкая лужайка за домом, цветники и дорожки, выложенные мраморной плиткой.

— Некисло у нас законники живут, — оценил оперативник и выбрался из машины.

Дима последовал за ним. Они подошли к воротам, нажали кнопку звонка. Через полминуты в створке приоткрылся «глазок».

— Кого? — спросили без особой приязни.

— Нам бы с Седым потолковать, — заявил Лемехов.

— Нет здесь такого, — отрубил страж.

— Милиция, — Лемехов достал корочки, сунул под самый «глазок». — Открывай давай.

— Сейчас. Сперва постановление принеси, потом ксивой размахивать будешь, — ответили с той стороны.

— Минуту, — вышел вперед Дима. — Скажите хозяину, приехал Дима Мало, сын Крохи.

«Глазок» закрылся.

— Вконец оборзели, — возмущался Лемехов. — Раньше как хорошо было. Постучал, крикнул: «Милиция!» — и заходи, пожалуйста. А теперь? Все грамотные стали, постановления им подавай…

Громыхнул, отпираясь, засов. Калитка приоткрылась, и за ней обнаружился бугай в кожаной куртке и широких спортивных штанах. Лемехов оценил его внешний вид. В такой униформе ходили рэкетиры лет десять назад.

— Браток, ты, часом, во времени не заблудился? — поинтересовался Лемехов.

Бугай не отреагировал, только указал куда-то за дом:

— Туда идите, — а сам выглянул за ворота, проверить, все ли чисто.

Дима и Лемехов послушно зашагали в указанном направлении. Они обогнули особняк и увидели… детскую площадку. Качели, горку, песочницу. Рядом с качелями стоял стул, на котором и восседал Седой. Не глядя на гостей, он размеренно качал на качелях крохотную девчушку. Та с серьезным видом, словно выполняя ответственную работу, отсчитывала такт: «Лаз — два — тли…»

— Вот это номер, — обескураженно протянул Лемехов. — Седой-то, оказывается, дед у нас.

Седой медленно повернул голову, увидел их и снова отвернулся, словно бы ему не было никакого дела до пришедших. Он остановил качели, бережно снял девчушку и поставил на ноги.

— Иди, поиграй в песочке. Дедушка сейчас придет.

Девчушка, то и дело присаживаясь на «пятую точку», заковыляла к песочнице, семеня пухлыми ножками. Седой же двинулся к гостям.

— Здорово, Седой, — поздоровался Лемехов.

— Здравствуй, — кивнул Дима.

— Виделись уж сегодня, — не обращая внимания на оперативника, ответил тот.

— Это внучка? — спросил Дима.

— Внучка, — Седой обернулся, взглянул из-под сложенной лодочкой ладони на возящуюся в песочнице девочку. — Красивая, правда? — И, не дожидаясь ответа, предложил: — Отойдем, поговорим?

Они пошли по дорожке вокруг лужайки.

— На что тебя купили, Седой? — негромко спросил Дима. — На дом?

Смотрящий усмехнулся.

— На дом? Нет, Дима, не на дом. За дом бы я не продался. — Он посмотрел в окрашенное алым небо. — Знаешь, законникам ведь не положено иметь семьи. И это правильно. Когда некем дорожить, легче умирать. Ты сам в состоянии решить, когда и как это произойдет. Семейный человек — слабый человек. Он зависим. — Старик вздохнул, помолчал, вновь переживая прошлое. — Эти люди знали обо мне все. Всю мою жизнь. Вытряхнули, вывернули, выбили пыль. Я не продался бы за дом, Дима. Я немолод и не боюсь смерти. Но у меня есть дочь и внучка. Я боюсь не за себя. Я думал, что я сильный. Они показали мне, в чем моя слабость.

— И поэтому-то ты согласился поселиться в этих хоромах, — удовлетворенно констатировал Лемехов.

Седой впервые взглянул на оперативника. Безразлично взглянул. В его глазах не было жизни.

— Нет, у меня есть свой дом, — он вдохнул полной грудью и снова посмотрел в небо. — Но с годами мне все тяжелее быть порознь с семьей. Я хочу покоя, — добавил Седой обреченно. — Нянчить внучку. Быть рядом с дочерью.

— Это ты сдал Ляпу?

— Ляпу? Нет. Ляпу я не сдавал.

— А за что же тебе платили?

— За молчание, Дима. За молчание. Я знал, что происходит в городе. Знал про наркотики, знал про цех, но должен был молчать. До поры.

— До какой поры? — быстро спросил Лемехов.

— Пока они не наладят сеть. Теперь, хотят остальные того или нет, им придется считаться с этими людьми. Но Ляпу я не сдавал, — добавил он еще раз и усмехнулся. — Знаешь, Дима, оказалось, что совесть уговорить совсем не сложно. Надо просто сказать себе: в каждом городе, в каждой области, в каждой стране каждый день продаются сотни, тысячи, миллионы доз. Наркоманы — отбросы общества. Никто не заставляет их ширяться, они сами выбирают свой путь. Так почему же я должен их жалеть? Почему должен жертвовать семьей ради толпы дебилов, которые все равно найдут дозу, уколются и забудутся в этой дряни? Все они закончат одинаково — их трупы найдут в помойных баках, в грязных канавах, в засранных подъездах. Всех, Дима, кроме тех, кто одумается, но это опять же их воля, и она не зависит от моего выбора. Так ради чего я должен жертвовать жизнью внучки? Она ведь совсем маленькая. Ей даже неизвестно, что на свете есть дрянь вроде травки или снежка.

— Не дави из меня слезу, Седой, — жестко ответил Дима. — Каждый делает свой выбор. Ты свой сделал. Мне нужно знать только одно: кто они?

Седой безразлично пожал плечами.

— Думаешь, меня это интересовало? Нет, Дима. Меня интересовала моя семья. Я сказал бы тебе, если бы знал, но я не знаю, даю слово. Для меня они — голос по телефону. — Он остановился, посмотрел на Диму. — С годами всем хочется покоя. Даже самым убежденным. Все остальное теряет смысл. Законники перестают соблюдать закон, соыбирают лавэ и покупают на них покой. Другие просто исчезают. Растворяются, как в тумане. Ты тоже захочешь покоя, Дима. Раньше или позже, но захочешь.

— Ты купил свой покой ценой чужих жизней, Седой, — ответил тот.

Смотрящий снова усмехнулся.

— Наверное, ты прав. Легко быть судьей на чужом процессе. Хочешь завалить меня? Это несложно. У тебя ведь есть пистолет? Приставь «ствол» к голове, нажми на курок и посмотри, как мои мозги вылетят из черепа. Удовлетворит тебя это? Если да — давай, я не стану сопротивляться. И любой сходняк тебя оправдает. — Седой вдруг придвинулся к Диме, ухватил того за отвороты пиджака, забормотал: — Только не здесь, ладно? Не надо здесь. Не на глазах у внучки. Я сам пойду с тобой. Сам. Мы поедем куда-нибудь, где никто нас не увидит. Там ты все сделаешь. Я прошу тебя, Дима.

Глаза у него слезились, но не от эмоций, просто от старости. Руки тряслись.

— Мне нужно лишь знать, кто эти люди, — ответил Дима.

— Я уже сказал, что не знаю. Знаю только, что в этом как-то завязаны менты…

Лемехов сбавил шаг. Лицо его стало каменным, словно маска. Скулы заострились. Дима увидел это, незаметно подал знак: «Молчи».

— Каким путем наркотики попадают в город?

— Не знаю, Дима. Пойми, мне это безразлично. Их дела меня не касаются.

Дима несколько секунд внимательно смотрел на Седого, словно надеясь в подслеповатых, подернутых мутной пленкой глазах найти следы раскаяния.

— Я не стану тебя убивать, — наконец сказал он. — Вместо этого подумай вот о чем: что ты скажешь своей внучке, когда какой-нибудь деятель в школе подсунет ей первую дозу? Что ты ей скажешь, когда у нее начнется первая ломка? Что ты ей скажешь, когда она будет умирать от передоза?

— Я не допущу этого, — Седой выпрямился, став на мгновение высоким и жестким, как палка.

— А что ты сможешь этому противопоставить? Свою сговорчивую совесть? Да, кстати… Спасибо за интересное интервью, Седой, — Дима достал из кармана диктофон. — Удивительная вещь — эти японские игрушки. Крошечные, а работают получше больших… — он нажал кнопку «возврат», затем «воспроизведение». Из крохотного динамика донесся его собственный, чуть искаженный, но очень четкий голос: «…Не дави из меня слезу, Седой. Каждый делает свой выбор. Ты свой сделал. Мне нужно знать только одно, кто они?» — Потрясающе, правда?

Дима повернулся и направился по дорожке к воротам. Лемехов поспешил за ним.

— Погоди, Дима, постой.

— Что? — тот замедлил шаг.

— Ты действительно ему веришь? Да он же просто развел тебя, классически, как лоха. Хоть кого-то он должен знать. «Телефонный голос…» Туфта все это.

— Думаешь, я не понял? — Дима покачал головой. — Седой сказал правду. Он не знает их в лицо. Но обратная связь у них должна быть.

— Так надо выбить из него имя или номер телефона…

— Как? — Дима усмехнулся. — Пытать его станем?

— «Ствол» ему в нос поганый сунули бы — сразу бы все рассказал.

— Будь мы где-нибудь в лесу, я бы, возможно, так и сделал. Но не здесь.

— А чем тебя это место не устраивает? Слишком возвышенное?

— Внучка здесь.

— А-а-а, — не без сарказма протянул Лемехов. — Ну, если внучка, тогда да. Тогда конечно. Ты собрался бодать наркомафию — это ничего, не екнуло в груди, а вот что внучка в песочке возится — это, конечно, повод для благородства.

— Антон, — Дима обернулся. — Ну, дал бы нам Седой номер мобильника, что дальше? Трубка наверняка «безликая». Краденая, перепаянная, купленная на чужое имя, наконец. У нас нет времени искать хвосты. Ты пойми, нас к утру уже в живых не будет.

Он вновь зашагал к воротам.

— Ну спасибо, Дима, — обескураженно протянул Лемехов. — Умеешь ты поднять настроение.

— Думаешь, Седой сейчас чем занимается? Связному звонит, голову даю.

— Черт, — пробормотал Лемехов.

— Успокойся. Он и так дал нам немало.

— О чем ты?

— Об этом, — Дима поднял руку с зажатым в пальцах диктофоном.

— Да хрен ли с него толку? Седой же ничего не сказал. Это пустышка.

— Конечно, пустышка, — согласился Дима. — Только кто об этом знает?

— Как это? Седой подтвердит, что на записи ничего нет.

— Правда, что ли? — Дима, не переставая шагать, повернулся спиной вперед, усмехнулся. — Антон, если бы ты был на месте этих людей, ты бы ему поверил?

Лемехов оглянулся. Было видно, что ему очень жаль упускать такой улов. Еще бы чуть-чуть нажать, и было бы чистосердечное. А приходится уходить ни с чем.

— Эх, какая рыбина в руки шла… — пробормотал он и принялся догонять Диму. — Погоди.

— Что? — спросил тот, не оборачиваясь.

— Если Ляпу сдал не Седой, то кто?

— Конечно, Седой.

У Лемехова возникло ощущение, что его ударили по лбу.

— И мы его оставляем? Вот так, просто?

Дима остановился, обернулся:

— Оставляем.

— Почему?

— Чтобы он смог позвонить своим нанимателям. Антон, ты всегда так туго соображаешь? Как тебя из милиции до сих пор не выгнали?

— Ты меня еще поучи.

— Обязательно. Как-нибудь на досуге. — Дима вновь зашагал к воротам. — Честно говоря, сейчас меня больше интересует другое. Кто сдал Америдзе?

— Однозначно, кто-то из присутствующих на том совещании. Гукина я исключаю, — торопливо добавил Лемехов.

— Почему?

— Если бы это был Никита Степаныч, он бы не рассказал обо всем Грише. Катин арест играл бы ему на руку.

— Хорошо, — согласился Дима. — Кто там еще был?

Лемехов назвал фамилии.

— Слишком высокие люди, чтобы мы могли зацепить их, как Седого, — не без сожаления сказал он. — К ним даже близко не подойдешь.

— Пожалуй, — согласился Дима.

— Есть какие-нибудь идеи?

— Есть. Поехали-ка к ГУВД. Прости за каламбур, но, если мы провороним «воронок», все наши планы полетят в тартарары.

— А они есть? Планы? — с сомнением спросил Лемехов.

— Пока нет, но потом-то мы что-нибудь обязательно придумаем.

* * *

Гриша Панкратов дожидался там, где они его оставили.

— Ну чего? — с интересом спросил он, когда «БМВ» притормозил рядом. — Сказал?

— Да хрен там, — цыкнул зубом Лемехов. — Седой ничего не знает.

— Да? — Панкратов выглядел разочарованным. — Жаль.

— Самому жаль, а что делать? — ответил Лемехов и посмотрел на часы. — «Воронок» не подъезжал?

— Рано еще.

Дима повернулся к Лемехову:

— Антон, ты можешь достать номера телефонов Петрусенко, Казина и этого, третьего…

— Головина?

— Верно, Головина.

— Не вопрос, сейчас сделаем. — Лемехов выбрался из машины, направился к ГУВД.

Дима и Панкратов наблюдали за ним из машин. Внезапно телефон Димы закурлыкал. Дима включил трубку:

— Алло?

— Привет, Дима. Это Боксер, — услышал он знакомый голос.

— Привет.

— Встретиться бы, побазарить.

— Извини, я занят.

— Ну, может, все-таки выберешь время? — в голосе Боксера послышались язвительные нотки.

Дима понял: что-то изменилось. Слишком уж уверенно вел себя Боксер.

— Не получится.

— А я думаю, что получится, Дима. У меня очень весомый аргумент есть. Точнее, даже два аргумента. Одному тридцать пять, второму тринадцать.

В общем, все стало понятно. Боксер решил его завалить, иначе не стал бы творить такой беспредел. Он уверен, что отвечать не придется, поскольку некому будет двигать предъяву. Диме следовало бы это предвидеть. Нет, в том, что Боксер попытается ответить на оскорбление, нанесенное ему в присутствии ближайшего окружения, Дима был уверен. Он не предполагал, что тот втянет в их разборки женщину и ребенка.

— Что скажешь, Дима?

— Чего ты хочешь, Боксер?

— Побазарить, Дима. Просто побазарить. Сдается мне, между нами непонятка вышла серьезная. Надо бы прояснить.

— Отпусти Свету и Настю, и я приду, даю слово.

— Понимаешь, никак не получится. Я отпущу, а ты возьмешь да и передумаешь.

— Хорошо. Я заплачу тебе сто штук отступного, и ты дашь нам уехать.

— А зачем мне деньги? У меня и своих навалом.

— Ладно, тогда так. Сто штук за Свету и Настю. А мы с тобой останемся, поговорим.

— Ладно, — голос Боксера звучал уверенно и весело. Сейчас перевес был на его стороне. — Добазарились. В одиннадцать, на автоплощадке, у цементного завода.

Дима хмыкнул. Случайно ли Боксер выбрал для встречи то самое место, где он, Дима, два года назад первый раз в своей жизни встретился лицом к лицу с «папами» враждебных группировок? Тогда он вышел победителем. А сегодня? Слишком много проблем на него навалилось разом. Нужно подумать.

Лобовые варианты, вроде взять пехотинцев Манилы и приехать на разбор, грудь колесом, сам черт не брат, здесь не годились. Боксер хоть и не слишком дальновиден, но от подобных сюрпризов у него хватит ума подстраховаться. Людей-то в Крохиной бригаде поболе будет. Да и теперь, когда у Манилы выбили всех лейтенантов и бригадиров, оперативно собрать даже половину пехотинцев представляется проблематичным. А уж тем более скоординировать их действия. Да и времени на это нет. Подтянуть своих парней из службы безопасности? Не успеть. Опять же, у него чистый бизнес, жаль было бы все испортить, подставившись под криминал.

— Нет, — сказал он. — К одиннадцати мне не успеть. Нужно еще человеку позвонить, чтобы деньги привез. В двенадцать. На площадке.

Дима повесил трубку.

— Что-нибудь случилось? — спросил Панкратов. — Видок у тебя странный.

— Нет, все нормально.

Дима набрал номер на клавиатуре мобильного:

— Манила? Это снова Дима.

— Я узнал, — на сей раз голос Манилы звучал ровно, без напряжения и холода. — Мне очень жаль твоего отца. Мы с ним были хорошими партнерами.

— Я помню, Манила. Спасибо.

— Что у тебя за дело?

— Я хотел попросить тебя об одолжении.

«Одолжения убивают быстрее пули», — сказал герой одного неплохого фильма и был прав. Одалживаться надо осмотрительно. Никогда не знаешь, когда и что потребуют взамен. А лучше вообще не одалживаться, но у Димы не было другой возможности повлиять на ситуацию.

— Что случилось?

— Боксер забрал Свету и Настю, мою дочь.

— Настя — это девочка лет тринадцати? — уточнил Манила.

— Да. Откуда ты знаешь?

— Знаю, Дима, — усмехнулся Манила. — Я много чего знаю. Даже знаю, чем именно ты сейчас занимаешься. Хочешь, скажу?

— Это не тайна. По телефону разговариваю.

Манила засмеялся:

— Я серьезно, Дима.

— И я серьезно. Не надо говорить. Я тебе верю и никогда не считал тебя дураком.

— И слава богу. Я знаю, где находятся люди, о которых ты спрашиваешь.

— Скажешь адрес?

— Должок верну, — усмехнулся Манила.

— Какой должок?

— Мои парни ваш патруль у «Царь-града» проворонили.

— Это не мой патруль, Манила.

— Извини, забыл. Если все будет нормально, я тебе сообщу. Заберешь своих женщин в «Царь-граде», как освободишься.

— Договорились. И спасибо.

— Не за что, Дима. Тебе спасибо. Увидимся.

— До встречи.

Лемехов появился через несколько минут, перебежал площадь, протянул Диме листок с записанными на нем телефонами.

— Держи. Все трое. — Оперативник оглянулся. — Катя там еще. Дежурный говорит, Гриня уже трижды прибегал, узнавал, не пришла ли машина. Так ему не терпится, прямо ужас.

Дима взял лист.

— У меня появилась идея, — сказал он. — Не самая лучшая, но другой все равно нет. — Положил лист на приборную панель, достал телефон, набрал номер: — Бориса Борисовича Петрусенко, будьте добры. Хорошо, я подожду. Борис Борисович? Добрый вечер. Нет, это не Саша. И все-таки не кладите трубку, мне кажется, вам будет интересно. Я знаю о том, чем вы занимаетесь. Думаю, вы понимаете, о чем я. Седой рассказал мне обо всем, а я записал его рассказ на диктофон. Мое молчание и запись стоят сто тысяч долларов и три чистых паспорта. Печать и прочая дребедень не нужны. Если цена вас устраивает, приезжайте сегодня без четверти двенадцать к мотелю «Царь-град». Знаете? Отлично. Там будет ждать черный «БМВ». Машина отвезет вас на место встречи. Пожалуйста, не пытайтесь отследить маршрут и не надо метить купюры, иначе завтра интервью с Седым появится в местной прессе. Всего наилучшего.

— Это Петрусенко? — озадачился Лемехов. — Как ты узнал?

— Никак, — ответил Дима. — Я этого и сейчас не знаю. — Он набрал второй номер. — Николая Ивановича Казина. Будьте любезны. Николай Иванович?

Казину и Головину Дима повторил одно и то же. Слово в слово. Когда же он отложил телефон, на губах его играла странная улыбка.

— Хочешь знать, что будет дальше, Антон? — спросил он, и в голосе его Лемехов с Панкратовым услышали зловещие нотки. — А дальше будет вот что. Тот из них, кто стоит за всей этой кашей, позвонит Седому. И Седой подтвердит, что мы были у него и сделали запись. И как бы он ни клялся, что мы просто берем их на понт, ему не поверят. А знаешь почему? Да потому, что если бы Седой молчал, то как бы мы узнали, кому звонить? Вот и все, — Дима развел руками. — Тот из них, кто явится на встречу, и окажется тем, кого мы ищем.

— А остальные?

— А остальные, скорее всего, воспримут звонок как дурную шутку. Все просто.

— И даже слишком, — добавил Лемехов. — Это-то меня и настораживает.

— Значит, дальше наши действия будут таковы. Сейчас Гриша пойдет в ГУВД и узнает, где находится Вдовин. Его помощь нам, возможно, понадобится. Потом…

* * *

Следователь Павел Васильевич Гринев сгорал от нетерпения. Ему не сиделось на месте. Он то и дело вскакивал и начинал мерить шагами узкий, длинный, как пенал, кабинет. Дело Светлой могло изменить всю его жизнь.

Ему уже слышались здравицы в свою честь, он видел газетные заголовки. Пусть не в центральной прессе, в местной, но ведь это только начало. От эпитетов кружилась голова. «Непримиримый борец с коррупцией в рядах правоохранительных органов!» Любое дело может стать громким, принести славу и почет, если суметь правильно его подать.

Гринев в очередной раз промерил шагами кабинет, подсел к столу, набрал номер телефона:

— Это газета? Лавренева Кирилла позовите. Кирилл? Не узнал, богатым будешь. Это Гринев из горпрокуратуры. Ты, кажется, жаловался, что мы вам мало информации даем? Плохо освещается работа органов надзора? Так вот, у меня для тебя есть настоящая бомба. Нет, не обычное дельце, а бомба. Атомная. Да, подъезжай ко мне завтра днем… Нет, лучше утречком, пораньше, и я тебе такую информацию дам — закачаешься. Ну-у, скажем так, это связано с коррупцией в рядах правоохранительных органов. С коррупцией, говорю, связано. Да. Ты приезжай, все и узнаешь. Обещаю, станешь, как Минкин и даже больше. Ага… — В дверь постучали. Гринев прикрыл ладонью трубку: — Войдите!

Дверь приоткрылась, в кабинет заглянул Панкратов.

— Паша, поговорить надо, — и оглянулся, словно опасаясь, как бы его здесь не увидели.

Гринев махнул рукой. Он чувствовал, что настал его звездный час. Ему было подвластно все. Гринев ощущал себя всемогущим.

— Кирилл, ну, давай, утром я тебя жду. Ага. — Гринев бросил трубку на рычаг. — Что у тебя?

Панкратов зашел в кабинет, прикрыл плотно дверь.

— Слушай, Паша, тут такое дело. Катерину ты разрабатываешь?

— Ну да, я. И что? — И, словно поняв, замахал руками. — И не проси. Не выпущу. На ней убийство висит. У-бий-ство!

— А я что, прошу тебя ее выпускать, что ли?

Гринев озадачился.

— А зачем же ты тогда пришел?

— Я хотел тебе кое-что сообщить. Короче, так. Лемехов и Дима Мало собираются Катерину вытащить.

Гринев от волнения пошел красными пятнами.

— Как это вытащить? Куда вытащить?

— Ну куда-куда… Гринь, ты чего, совсем, что ли? Из камеры вытащить. На волю. Насколько я понял, «воронок» они собираются стопануть.

Гринев схватился было за телефон, но Панкратов накрыл его руку ладонью.

— Да погоди ты звонить-то, дослушай сначала. — Оперативник вздохнул. — В общем, Дима Мало насел на одного из наших. Тот как-то завязан на торговле наркотиками. Вдовин же тебе рассказывал? Ну вот. Мало это дело разнюхал и его шантажирует. Короче, они встречаются сегодня в двенадцать на автоплощадке возле цементного завода. Наш передаст ему сто тысяч баксов и три чистых паспорта. В общем, Мало собирается вывезти Катерину за бугор под чужой фамилией. Ты можешь это дело раскрутить.

Гринев подумал. Это была уже не просто бомба. Это — баллистическая ракета. Раскрой он подобное дело — и повышение ему обеспечено даже без поддержки прессы. Но пресса тут тоже уцепится — только давай. Еще в очереди стоять будут, чтобы интервью взять.

— А почему ты мне об этом рассказываешь? — спросил он Панкратова, давая себе время обдумать сложившуюся ситуацию.

— Да все просто. Во-первых, соучастие в организации побега — это криминал. Три статьи разом. На хрен мне срок самому себе на шею вешать? А ты мне бумагу дашь, мол, я по твоему поручению участвовал в следственно-оперативном мероприятии. Так? Погоди, это не все еще. Дальше. Ну, посадишь ты Катерину, так? Кузенко станет начальником отдела вместо нее. Он у Никиты Степаныча в любимчиках ходит. У него четыре благодарности, а у меня всего две.

— У тебя и нарушений побольше, — улыбнулся Гринев. Он понимал Панкратова.

— А у Кузи нарушений нет, что ли? Только на его нарушения сквозь пальцы смотрят, а на мои — через микроскоп! Явно Никита зажимает меня, всему отделу известно.

— Ну, ну. Давай дальше.

Панкратов вздохнул, наклонился вперед.

— Так вот, я и говорю, Кузенко на начальника отдела уходит, а я как был рядовым опером, так рядовым опером и останусь. Старшего-то небось и то не дадут. А теперь, Паша, следи за ходом мысли. Ты это дело раскручиваешь, идешь на область, так? За тебя пресса и все такое. И тут ты говоришь — мол, дело помог раскрыть оперативник Гриша Панкратов. Начальству, хочет — не хочет, а реагировать придется. Газета как-никак. В общем, тянешь ты меня за собой в область. Тебе ведь свои оперативники на новом месте не помешают?

Гринев чуть покровительственно улыбнулся. Ход мысли действительно оказался логичным, четким и предельно понятным. Панкратов — обычный человек. Такой же, как он, Гринев. Так же его зажимают, так же обходят, так же ему обидно. И раз уж выпал кому-то шанс, а у тебя появилась возможность поймать удачу за хвост, почему бы этого и не сделать?

— Само собой. Только вот… Сложно будет помочь. Вот если бы ты с собой камеру взял и оперативную съемочку организовал…

— Да как же я этот гроб незаметно потащу?

— Ну, Гриша, это не вопрос. Скрытую поставим.

— Да ладно, — Панкратов усмехнулся недоверчиво. — Техники удавятся, не дадут. Нам приходится по году клянчить, когда надо.

— Это тебе не дадут, — снисходительно улыбнулся Гринев.

— Только, Паша… Мало — парень хитрый. Заподозрит что-нибудь — кранты мне будут.

— Гриша, а как ты хотел? За одни слова должность получить? Так не бывает. За повышение, знаешь, поработать надо как следует.

Панкратов подумал, махнул рукой:

— Ладно. Давай камеру. Только ты уж мне и постановление выпиши. Насчет мероприятия. Иначе, сам понимаешь…

— Да не беспокойся. Дам я тебе постановление, дам. Пока технари камеру установят, как раз и выпишу.

— Только ты побыстрее, ладно? — Панкратов снова посмотрел на окно. — Они ведь спросят, почему я так долго ходил.

— Скажешь, в сортир зашел. Живот прихватило.

— А, точно, так и скажу.

— А сделаешь запись — я тебе помогу в область подняться. Честное слово. Ты знаешь, за мной не заржавеет.

— Ладно.

— Где, говоришь, они встречаются?

— На автоплощадке, у цементного. В двенадцать. А сейчас они в двух тачках на той стороне площади, у кинотеатра, караулят. «Воронка» ждут. Ну, и я с ними сижу. Таскаемся полдня, как бешеные, по городу. Жрать хочу — спасу нет.

Гринев снял трубку, набрал номер. По ходу дела поднялся, посмотрел в окно. Действительно, через площадь, у кинотеатра, была припаркована «восьмерка» Лемехова. Рядом с ней стоял черный «БМВ».

— А ты-то как ушел?

— Да меня послали выяснить насчет Вдовина. Дима надеется его развести, как лоха, на помощь…

— Технический? Следователь Гринев беспокоит. Мне для следственного мероприятия понадобится скрытая видеокамера. Да.

— Только ты смотри, Паша, — бубнил тем временем Панкратов. — Если со Светлой обломится, встреча обломится тоже.

Гринев поднял руку.

— Да. На оперативника ставить будем. Да, оперативная съемка. Хорошо, сейчас пришлю. Выпишу, выпишу. — Он положил, почти швырнул, трубку на рычаг. — Бюрократы хреновы. Так, Гриша, срочно дуй в технический. Они тебе камеру установят и покажут, как пользоваться. Я тоже подъеду, одного тебя не оставлю, не волнуйся. В двенадцать, говоришь?

— Ага, в двенадцать, — Панкратов поскреб висок. — Паша, только ты мне бумагу не забудь оформить. Насчет мероприятия-то.

— Обязательно. Ты иди, иди, время дорого.

Панкратов поднялся, направился к двери. Здесь он остановился, помялся, словно бы собираясь что-то сказать.

— Иди, Гриша, — повышая голос, скомандовал Гринев.

— Ладно, — Панкратов скрылся за дверью.

Когда он вышел из ГУВД, под пиджаком у него висела крохотная видеокамера. Объектив был подсунут под лацкан вместо пуговицы. Шнур уходил под рубашку, где крепился скотчем. Прямо к телу. Неприятная и болезненная процедура.

Зато в кармане у Панкратова лежало выписанное Гриневым постановление о проведении следственно-оперативного мероприятия. Когда он забрался в машину, Лемехов посмотрел на него внимательно.

— С тобой все в порядке, Гринь? Выглядишь, как будто у тебя запор.

— Живот что-то схватило, — ответил Гриша, краснея. — Прямо не знаю, с чего? Вроде не ел сегодня ничего такого…

— Кстати, — Лемехов встрепенулся. — Никто есть не хочет? Я смотаюсь на угол, пирожков куплю.

— Спасибо, нет, — покачал головой Дима.

— Мне пару, с мясом, — ответил Гриша, ерзая.

— С мясом тебе вредно, — заметил Лемехов. — С капустой возьму.

— Я не ем с капустой! — взмолился Панкратов.

— Ничего. Как лекарство пойдет. — Лемехов выбрался из «БМВ», потрусил на угол, к лотку с пирожками.

— Что с Вдовиным? — спросил тем временем Дима.

— Нет его. И не было, — ответил Панкратов. — Жека сказал, он от аэровокзала куда-то уехал и с тех пор не появлялся.

Дима досадливо цыкнул зубом, покачал головой.

— Плохо.

— Да ладно, без него как-нибудь обойдемся.

Лемехов как раз вернулся с кульком пирожков, когда к ГУВД подполз автобус с зарешеченными окнами.

— Тыць-дырыць, моя радость, — оперативник зашвырнул кулек в салон. — Во работка, прости господи. Ни помыться нормально, ни пожрать. Гриша, следи за «воронком». Как тронется, звони Димке на мобильный.

Дима усмехнулся. Любопытные же метаморфозы могут претерпеть человеческие отношения в течение всего одного дня. Утром он был «этот», потом стал «Дима», теперь уже «Димка». Глядишь, к ночи и до «брателы» дойдем.

Лемехов нажал на газ. «БМВ» шустро рванул по улице. Несколько поворотов.

— Бог ты мой, где ж меня носило-то? — бормотал оперативник. — Кажись, здесь проезжал. Или нет? Нет, проезжал, точно. Где-то здесь он и должен быть. В закутке каком-нибудь ныкается. А, все, вижу…

Он что было сил нажал на тормоз, и Дима, при всей надежности иномарки, едва не влип в приборную панель.

— Ты осторожнее, — предупредил он, потирая ушибленный о ручку двери локоть. — Я не пристегиваюсь.

— Да ладно, Дима, — весело и очень азартно ответил Лемехов. — Ты чего, никогда раньше о дверь не бился? Погоди, то ли еще будет. — И, опустив стекло, гаркнул: — Хреновый из тебя конспиратор, сержант. От самого перекрестка твою «карету» видно. Иди-ка сюда.

Дима с любопытством смотрел, как лениво стоящий у штатной машины сержант вдруг встрепенулся, вытянулся, стал белеть с лица. Он оглянулся затравленно и вдруг трусцой припустил к иномарке.

— Здрасьте, — лепетнул сержант, наклоняясь к окошку.

— «Здрасьте», — передразнил Лемехов. — Опять представиться забыл?

— Старший сержант Зайцев, — раздельно ответил тот, выпрямляясь и вскидывая руку к фуражке.

Видно было, что его так и подмывает продолжить фразу привычным: «Ваши документы», но сдержался.

— Молодец, старший сержант, — кивнул Лемехов. — Слушай, а ты сменяешься когда-нибудь или, как памятник, «на вечном покое»?

— Так точно. Это из-за усиленного патрулирования, — пояснил Зайцев. — В двенадцать смена.

— В двенадцать? — протянул Лемехов уважительно. — Сильно бдишь, сержант. Мощно. — Он полез в карман, достал свернутую вчетверо объяснительную. — Бумажку эту помнишь?

Сержант сразу сник.

— Так точно, — бормотнул он.

— Получить обратно хочешь?

— Так точно.

— А другие слова знаешь, кроме «так точно»?

— Так точно. В смысле, знаю, — сержант неуверенно улыбнулся, поглядывая то на Лемехова, то на молчащего Диму.

— Молодец. Значит, тогда так. Сейчас ты нам поможешь в одном оперативном мероприятии… Не бойся, ничего сверхъестественного от тебя не требуется. Поедем на трассу, что идет к аэропорту, знаешь?

— Так точно.

— Махнешь разок палочкой своей полосатой, поможешь нам остановить «воронок», получишь свою объяснительную — и свободен, как птица. — Лемехов усмехнулся. — Чего ты бледнеешь-то, старший сержант Зайцев? Говорю тебе, оперативное мероприятие у нас. Я тебе даже постановление покажу. Потом. У напарника осталось.

— Так ведь это… — сержант оглянулся обреченно. — Пост у меня.

— А я что, на шашлык тебя приглашаю? Соблюдай себе, на здоровье, свой пост, — горячо поддержал его заявление Лемехов и посмотрел на часы. — Давай, сержант. Цигель, цигель. — Тот неуверенно пошел к машине, остановился, повернулся. — Ну давай, родной, — уже нетерпеливо гаркнул Лемехов. — За нами поедешь.

«БМВ» ловко развернулся на узкой улочке. «Шестерка» покатила за иномаркой. В салоне «БМВ» Лемехов набрал номер на клавиатуре мобильного:

— Гриша? Ну что там? Еще стоят? А мы уже едем. Все нормально. Ты отзвонись тогда. — Он положил телефон на панель, покосился на Диму, который смотрел в окно. — О чем задумался, Дима?

— Никак не могу понять, каким образом они успели довести Америдзе до аэропорта. Его ведь должны были застрелить там, чтобы ни у кого не возникло сомнений в достоверности обстоятельств смерти.

— Ну? — кивнул Лемехов. — Догнали, оглушили, сунули в багажник, привезли на место, застрелили. — Он щелкнул пальцами. — Не надо искать темную кошку в черн… Не, не так. Черную кошку в черной… Короче, не ищи кошку в пустой комнате. Выглядеть будешь, как полный этот…

— Ты прямо второй Конфуций, — улыбнулся Дима.

— Он самый и есть.

Лемехов крутил головой, выбирая место поспокойнее. Наконец выбрал подходящий участок дороги — прямой отрезок шоссе не превышал двухсот метров. С двух сторон его «запирали» довольно крутые повороты.

— То, что надо. Сержант, — он опустил стекло, махнул рукой. — Стоять, раз-два!

«Шестерка» послушно приткнулась к обочине. Лемехов сдал назад так, чтобы со стороны казалось, будто дотошный инспектор остановил иномарку для проверки.

Оперативник выбрался из машины, подбежал к «шестерке».

— Сержант, они поедут с этой стороны. Там поворот, так что скорость им придется сбросить, не «Формула-один» у нас тут. Ты не теряйся, палочкой своей маши — и к обочине. А тут уж мы сами управимся. Все понял?

— Так точно.

Сержант, хоть и был простоват, но указания оперативника так явно отдавали «натягом», что ему стало не по себе.

— Главное, давай без мандража, лады? — Лемехов встал рядом. — И маячок включи. А то просто так хрен они тебе остановятся.

Сержант полез в кабину «шестерки», включил маячок. Синие всполохи осветили асфальтовое полотно, траву на обочине, темные уже деревья, «БМВ» и фигуры людей. Из-за бликов лица людей казались зловещими, словно лица вурдалаков. Сержант зябко поежился. Не по себе ему было.

Едва различимо за плотными стеклами запиликал зуммер телефона. Дима взял трубку, переговорил, опустил стекло.

— Антон, они едут.

— Отлично, отлично, отлично.

Лемехов прошелся по обочине. В движениях его появилась легкая нервозность. Он то и дело оборачивался, вглядывался в едва различимый отблеск фар за деревьями. Мимо изредка проносились машины и автобусы, но «воронок» не появлялся.

— А если они по другой дороге поедут? — спрашивал сам себя Лемехов. — Через окружную, а там по объездной? Нет, тогда бы Гриша позвонил уже. — Прошло четверть часа. — Точно, по окружной небось поехали. А почему тогда Гришка не позвонил? — И сам же себе ответил: — В зонтик, наверное, попал. — «Зонтиком» он называл зону неуверенного приема. — Ну, точно, — Лемехов сплюнул на обочину. — Вот непруха, чтоб ей…

И в этот момент за стволами деревьев мелькнул свет фар едва ползущей машины. Лемехов, приоткрыв рот, наблюдал за ним. Когда машина вышла из-за поворота, он с облегчением различил за сгущающимися сумерками горбатый силуэт автозака. На повороте его обошла «восьмерка», прибавила газу.

— Тормози их! — метнулся к сержанту Лемехов. — Обоих тормози!

От неожиданности сержант, словно ошалелый конь, ломанулся прямо на дорогу и едва не сверзился точнехонько под колеса лемеховской «восьмерки».

Гриша Панкратов нажал на тормоз. «Восьмерку» занесло, закрутило. Завизжала, стираясь, резина.

— Что ж ты делаешь-то, камикадзе? — заорал Лемехов, хватая очумевшего вконец сержанта за портупею и, оттягивая к обочине. — Жить надоело?

Тот таращил белые от страха глаза и размахивал жезлом. В свете маячка его лицо выглядело просто жутко. Никого останавливать сержант, естественно, уже не мог, поскольку пребывал в легкой прострации.

Панкратов выбрался из-за руля «восьмерки», покрутил пальцем у виска:

— Совсем, что ли, с гузду съехал? А если бы я тебя сбил?

Автозак сбросил скорость, чтобы объехать стоящую поперек дороги «восьмерку». Лемехов, оценив момент, рявкнул:

— Гриша, держи его!!!

Панкратов, рванув из наплечной кобуры пистолет, запрыгнул на подножку автобуса.

— Стоять!!! — гаркнул он.

Водитель автозака, увидев направленный прямо в лицо ствол «Макарова», послушно нажал на тормоз, и Гриша едва не слетел с подножки, ударившись голенью. Взвыл, выматерился смачно.

— Что ж такое-то сегодня творится? — проворчал он. — Прямо беда, — и тут же снова ткнул стволом пистолета в стекло. — Выходи. Живо.

Дима выбрался из машины и теперь со стороны наблюдал за его действиями. Лемехов, на всякий случай, придерживал сержанта за портупею.

Водитель автозака видел людей на обочине и направленный на него «ствол». Он вдруг понял, что жизнь совсем не такая плохая штука, какой ее рисуют в дурных книжках и фильмах. Ему, во всяком случае, нравилась. Потому водитель и не стал прощаться с нею, а послушно задрал руки.

— Учти, пуля летит быстро, — предупредил водителя Панкратов, не уточняя, однако, в каком именно направлении.

Он спустился с подножки, прихрамывая, обошел автобус, постучал в дверь. Как это ни странно, дверцу открыли. Молодой такой лейтенантик с белым, как простыня, лицом.

— Коллега, — мирно обратился к нему Панкратов, — выпусти девушку из кузова, ладно?

Тот кивнул, торопливо полез в отсек для «пассажиров». Загремели ключи, лязгнул замок.

Катя спрыгнула на дорогу, удивленно взглянула на Панкратова.

— Гриша? Что ты здесь делаешь?

— Поезда жду, — ответил тот. — Мать, что за вопросы ты задаешь?

— А-а… — Катя оглянулась.

— На обочине стоит, — предвосхитил вопрос оперативник. — С той стороны. И Тоха там же.

Лейтенант выбрался из кузова, придерживаясь за дверь, спрыгнул на асфальт, оправил форму и только после этого поднял смущенно руки.

— Значит так, лейтенант, — сказал ему тихо Панкратов, когда Катя обошла автозак и скрылась из вида. — Это не налет, ничего противозаконного ты не сделал. Следственно-оперативное мероприятие. Погоди… — он достал из кармана сперва удостоверение, затем продемонстрировал постановление. — Вот, смотри. Все, как говорится, в рамках закона. Понял? — Лейтенант мелко затряс головой. — Теперь так. Через десять… Нет, лучше через пятнадцать минут сообщишь о нападении на автозак. В рапорте укажешь все как было. Я вас остановил, заставил вылезти из машины и освободить задержанную. Отделаешься выговором за утерю бдительности, понял? — Тот снова закивал. — Молодец. Бывай, лейтенант. А водиле скажи, в следующий раз, чем сбрасывать скорость, пусть лучше на газ давит.

Убирая оружие в кобуру, он обошел автобус, направился к «восьмерке».

Катя и Дима стояли у «БМВ», обнявшись, прижавшись друг к другу.

— Ну вот, — пробурчал Панкратов. — Я из-за них чуть ногу не сломал, а им хоть бы хны. Пожалели б.

Катя улыбнулась.

— Гриша, я так рада тебя видеть.

— Угу. Давненько не виделись, — продолжал ворчать тот. — А если вы еще маленько пообжимаетесь, то снова не увидишь в течение лет пяти-семи.

Лемехов тем временем отдал сержанту объяснительную. Тот схватил бумагу, запрыгнул в «шестерку» и дал по газам. «Жигуль» рванул с такой скоростью, словно здесь было зачумленное место.

— Красиво идет, — оценил Лемехов.

— Тоха, поехали! — крикнул ему Панкратов, забираясь за руль «восьмерки».

Дима и Катя устроились в «БМВ», Лемехов с Панкратовым — в «восьмерке».

Обе машины покатили к городу. На часах было пять минут двенадцатого.

* * *

Ровно в одиннадцать Боксер выбрался из кресла. Настроение у него было просто превосходным, хотелось улыбаться во весь рот, но он постарался, напустить на себя озабоченный вид. Не к лицу «папе» скалиться. Вот Кроха почти никогда не улыбался. Только когда общался с кем-нибудь из домашних.

Боксер волей-неволей сравнивал себя с Диминым отцом и старался подражать ему.

Подняв лежащий поперек стола «ремингтон», прихватив стоящую тут же коробку патронов, он вышел в соседнюю комнату.

Берлога, где они отсиживались, располагалась в самом центре города, на их кусках. Почему в берлоге? Нет, Боксер не то чтобы боялся кого-то — кого ему было бояться, не Манилу же, от бригады которого остались одни брызги, — но опасался. Димы в первую очередь. Пацан ушлый, тертый, всякого от него можно ожидать. То есть Боксер полагал, что Дима придет на встречу, как и обещал, но подстраховаться не мешает.

В соседней комнате собралась тревожная группа — полтора десятка пацанов. Все при «стволах». Сидели, смотрели телик, пили пиво, болтали. Надо же как-то время убить до «стрелки».

Входя в комнату, Боксер — для форса, само собой, — щелкнул затвором помповика.

— Собирайтесь, братва.

Пацаны принялись собираться, рассовывать оружие по карманам, при этом они продолжали разговаривать между собой:

— Стас, я с тобой на «мерине» поеду, лады?

— Комар, Шуша, вы на «Рено».

— Не, мы лучше «Мазду» возьмем.

— Ага, сейчас. Хитрож…ые какие, «Мазду». На «Мазде» мы с Рокотом и с Крюком.

— С какого?

— А с такого, мы раньше ее застолбили.

— Ни болта себе, застолбили они. Да мы утром еще забивались!

При этом они шумно двигали стульями.

Боксер, наблюдая за всей этой суетой, улыбнулся. Пацаны осваиваются в новых, непривычных в принципе ролях. Ведь многие из них еще утром были всего лишь лейтенантами, а то и десятниками. А вот поднялись, вошли в «ближний круг». Он подозвал к себе двоих бойцов, Тухлю и Витька.

— Как эти? — он мотнул головой в сторону коридора, имея в виду третью комнату, в которой содержались заложницы.

— Да нормально, — Тухля проследил взглядом движение головы «папы».

— Девчонка не «сопливила»?

— Не, тихо сидят.

Боксер кивнул:

— Значит, так, пацаны. Остаетесь здесь, смотрите за ними в оба глаза, пока я не отзвонюсь.

— А потом? — спросил Витек.

Мрачно так спросил. Но он всегда был мрачным, и вообще серьезным пацаном слыл Витек. Угрюмым.

— Потом — суп с котом, — ответил резко Боксер. — Что ты дурацкие вопросы задаешь?

— Чего? — не понял Тухля. — Малую тоже, что ль?

Боксер набычился. С Крохой так не посмели бы разговаривать. Вопросов не стали бы задавать. Сказал «папа» — и сделали бы, без базара этого козлиного. Хоть «малую», хоть «большую». Какую сказал, такую и завалили бы.

— Старшую завалишь, — продолжал Боксер. — А скорпионше этой буркалы завяжешь и за город отвезешь. Километров за пять.

— И чего?

— Да ни болта! Отпустишь, пусть идет себе.

— Ночью? За городом?

— А куда ее еще везти, домой, что ли? Она тебя тут же и сдаст мамашке. А мамашка тебе маслину в затылок вмажет — делать нечего.

Тухля поскреб переносицу, кивнул утвердительно.

— Ладно, сделаем.

— Смотрите, — Боксер повернулся к остальным. — Пошли, братва. И на площадке без шума чтобы. А-то ботва ментов еще вызовет…

Вся ватага дружно вывалила на лестничную площадку. Шуметь не стали, даже ступать старались потише. Разговоры смолкли. Молча вышли из подъезда, так же молча расселись по машинам. Три минуты — и двор опустел.

Приоткрылась дверь соседнего подъезда, и из него вышли четверо парней. Один, видимо, старший, посмотрел на окна.

— Вон те два окна. На третьем. И два с той стороны. Прохор, ты дом обойди на всякий случай.

Дождавшись, пока Прохор скроется за углом, старший качнул головой:

— Пошли.

Очень сосредоточенно, в полной тишине, трое поднялись на нужный этаж. Здесь старший вынул из кармана упаковку жвачки, вытащил несколько пластинок, разжевал и залепил ими «глазок» нужной квартиры. После этого достал из-под куртки пистолет с глушителем и нажал кнопку звонка.

С той стороны двери Кухля посмотрел на Витька, спросил:

— Че это? — Ответом послужило безразличное пожатие плеч. — Пацаны, что ль, чего забыли? — Он вышел в коридор, на всякий случай достав пистолет, посмотрел в «глазок», но, естественно, ничего не увидел, прижался ухом к двери: — Кто?

— Свои, — ответили ему.

— Че за свои?

— Стас.

Сквозь дверь очень сложно различить тембр, тем более когда говорят тихо. А старший говорил не просто тихо, а очень тихо. Хотя ничего странного в этом Кухля не углядел. «Папа» же сам приказал.

— Чего такое?

— Бокс лопатник оставил.

— А-а…

Кухля повернул замок, и в ту же секунду на дверь навалились с обратной стороны. Кухля инстинктивно нажал на курок. В момент толчка он отступил и опустил пистолет. Поэтому пуля разнесла его же кроссовку и раздробила стопу. Кухля заорал было, но ввалившийся в квартиру старший уложил его двумя выстрелами в грудь.

Кухля опрокинулся в угол, выронив пистолет.

Старший метнулся в комнату, откуда доносился звук работающего телевизора, а двое его помощников — в глубь квартиры.

Витек сидел на низком потертом диванчике, мрачно глядя в экран. Пистолет лежал перед ним на столике. Когда старший вырос на пороге, он даже головы не повернул, только сказал, почти не разжимая губ:

— За женщинами? В той комнате они, — и указал большим пальцем за спину.

— На пол ляг, — почти мирно приказал старший.

Витек повернул голову, посмотрел на него, спросил угрюмо:

— Оно тебе надо? Если б я собирался стрелять, ты бы уже отдыхал.

Старший усмехнулся.

— Ну хоть «ствол»-то убери со стола. Нервирует.

Витек пожал плечами.

— Ладно, уберу, если просишь, — и, взяв пистолет, сунул его за ремень брюк.

— Боксер куда поехал?

— На «стрелку» с Димой. Валить его собирается. — Витек подумал, сплюнул и добавил: — Совсем у «бычары» крышу от прухи снесло.

— Где? — серьезнея, спросил старший.

— В полночь на автоплощадке у цементного.

Витек снова повернулся, вперился в телевизор.

Видно было, что не собирается он воевать. И, поскольку его поведение явно подразумевало следующие действия, старший сказал:

— Завалят вашего папу.

— Да и болт с ним, — безразлично ответил Витек.

— С нами пойдешь?

Витек посмотрел на него, отрицательно покачал головой.

— Смотри. Как знаешь, брат.

Витек ткнул пальцем в стоящий на полочке телефон:

— Бокс позвонить должен. Если никто не ответит, он встревожится, шмалять начнет. Завтра приду.

— Ладно, — согласился старший. — Удачи, братан.

— И вам — целыми уйти, — ответил Витек.

Старший прошел в соседнюю комнату. Дверь была открыта, на пороге стоял один из его ребят. Второй караулил около двери.

Комнатка была почти пустая. Стояла лишь старая панцирная кровать с полосатым матрасом и стул.

На кровати сидели женщина и девочка лет тринадцати.

— Светлана Михайловна? — спросил старший. — А это, наверное, Настя? Пойдемте.

В тоне его не было слышно нагловатой небрежности, с которой разговаривал Боксер, в то же время он казался слишком сочувственным для сотрудников органов.

— Вы кто? — спросила Света.

— Меня зовут Семен. Нас Манила прислал за вами. Сказал отвезти в «Царь-град». Это сейчас самое безопасное место.

— А где Дима? — спросила Настя напряженно.

— А Дима будет очень занят примерно до часа ночи. Как освободится, сразу за вами заедет. — И, переведя взгляд на Свету, добавил: — Не бойтесь, Светлана Михайловна, мы — друзья.

Старший не сказал, что друзья они лишь потому, что слова Димы об убийстве его отца и непричастности к смерти Левы-Кона и остальной братвы благополучно подтвердились. Иначе были бы врагами. Но в любом случае Свету и Настю трогать не стали бы. Отпустили бы на все четыре стороны без объяснения причин. Манила закон знал.

* * *

Ровно без пятнадцати двенадцать Димин «БМВ» появился у «Царь-града». Он не стал въезжать на стоянку, встал под указателем поворота.

Дима слегка маялся. Он не слишком надеялся на честность Боксера по отношению к заложницам, верил Маниле, однако всесильных людей нет. Манила мог сделать все возможное, но не суметь освободить их. Или освободить обеих. Или… В общем, зачем гадать? Дима позвонил бы Маниле, но это было бы некорректно. Если человек говорит «я позвоню» и долго не звонит, это не означает, что он забыл или у него что-то не получилось. Это означает, что пока ему нечего сказать. И не стоит его дергать.

Одним словом, иного выхода, кроме как претворять свой план в жизнь, у Димы не было.

Лемехов, Панкратов и Катя уехали заблаговременно, чтобы скрыться в посадках, неподалеку от места «стрелки».

Дима ответил Кате честно на все вопросы, рассказал, как обстоят дела. Единственный вопрос, на который он был вынужден солгать: «С Настеной все в порядке?»

Он ответил «да», и теперь на душе у него было муторно. Если бы с Настеной что-нибудь случилось, она бы ему этого не простила.

В зеркальце Дима увидел, как к «Царь-граду» подплыл широкий темно-вишневый «Шевроле». С заднего сиденья выбрался тучный человек в штатском. В руке он держал пухлый бумажный пакет.

— Саша, подожди здесь, — сказал он водителю.

Петрусенко. Дима с интересом разглядывал майора.

Петрусенко подошел к «БМВ». Дима опустил стекло.

— Это вы мне звонили? — спросил майор.

Голос у него был очень приметный. Хрипловатый, чуть одышливый. Такой один раз услышишь — не спутаешь.

— Нет, не я, — ответил Дима. — Но мне поручено отвезти вас к человеку, который звонил. Деньги и документы при вас?

— Разумеется, — Петрусенко держался спокойно.

— Вы позволите? Я должен убедиться…

Не говоря ни слова, майор бросил Диме на колени конверт. Тот аккуратно, двумя пальцами, открыл клапан и увидел несколько тугих пачек, перетянутых резинкой, и три красные корочки.

— Садитесь, — предложил Дима, бросая пакет на заднее сиденье.

Петрусенко открыл дверцу, отдуваясь, забрался в салон, молча уставился в окно.

Дима нажал на газ. «БМВ» отвалил от тротуара, набирая скорость, покатил по шоссе. Петрусенко несколько минут молчал, затем не выдержал:

— Куда это мы едем?

— Потерпите, — ответил Дима. — Скоро узнаете.

Он постоянно смотрел в зеркальце заднего вида, но хвоста не было. Либо Петрусенко решил играть честно, во что Диме слабо верилось, либо его боевики были отличными профи.

Цементный завод располагался километрах в десяти от города, в стороне от трассы. Подъездная дорога была не то чтобы плохая, ее вообще не было. Разбитая колея, глинистая грязь, размокавшая во время дождей, засыхавшая в жару до твердости бетона и промерзавшая зимой на метр. Несмотря на хорошие рессоры, «БМВ» потряхивало.

Автоплощадка вынырнула из-за деревьев внезапно. Пейзаж был урбанистический — вдалеке маячили склады, какие-то строения, транспортеры, и все это стояло неподвижно, мрачно, как скелет умершего давным-давно исполинского существа. Чуть ближе — ворота, которые по какой-то непонятной причине не унесли и не сдали в металлолом. Забор сдали весь, а их оставили. Деревянные опоры фонарных столбов, на которых давно уже не было кабеля. Срезали кабель — деньги как-никак. Сбоку два гаража-ангара, с оторванными кое-где листами, проеденные во многих местах ржавчиной. И, собственно, сама площадка. Ворота ангаров были подняты — Боксер подстраховался, памятуя о Диминой хитрости двухгодичной давности.

Посреди площадки стояли две машины, освещая фарами крошащиеся бетонные плиты. Бойцы, человек десять, стояли возле машин, Боксер — чуть впереди. В свете фар он выглядел черным силуэтом и напоминал творение доктора Франкенштейна. Задумка его была незатейлива — свет должен был слепить Диму, в то время как Боксер стоял спиной к машинам.

Дима развернул «БМВ» у самого края площадки, так, чтобы фары его машины, в свою очередь, освещали Боксера. Лампы и отражатели у «БМВ» были неплохие. Боксер прикрыл глаза ладонью. Дима не стал глушить двигатель, затянул ручник, сказав Петрусенко:

— Тот, что впереди, это он.

Майор повозил рукой по дверце, отыскивая ручку. Боксер все смотрел на «БМВ». Петрусенко, отдуваясь, выбрался из машины и, держа в руке пакет, пошел к стоящему в круге света Боксеру.

Дима тоже выбрался из салона, но к центру площадки не пошел. Остался стоять у машины.

Боксер с беспокойством оглядел приближающегося Петрусенко, посмотрел, прищурясь, на Диму. Майор подошел, протянул пакет.

— Деньги, — сказал он. — Сто тысяч, как договаривались.

Боксер усмехнулся, открыл клапан, заглянул внутрь. Достал одну стопку, развернул купюры веером, снова сложил и бросил в пакет. Пакет свернул и засунул в карман.

— Боксер, выпускай женщин, — сказал Дима.

— А я разве обещал их отпустить? — делано удивился Боксер. — Ты что-то путаешь.

— Какие женщины? — непонимающе спросил Петрусенко. — Где моя запись?

В этот момент в руке у Димы запищал телефон. Тот поднес трубку к уху.

— Дима? Это Манила. Их привезли.

— Хорошо, спасибо.

Дима сунул трубку в карман.

— Боксер, мы договорились. Получаешь деньги — выпускаешь женщин, — терпеливо повторил он. — Ты не сдержал слово. Обещал запись и тоже обманул. Кто же ты после этого? Я тебе скажу, ты — фуфлогон. Папы слово не нарушают. А ты нарушил. Дважды!

— Какая еще, на хрен, запись? — Боксер нахмурился.

— Мы договаривались, деньги в обмен на запись… — повысил голос Петрусенко.

— Заткнись, — Боксер толкнул майора в широкую грудь. — Передал лавэ? Катись. Ты свою работу сделал.

Даже с нескольких метров Дима увидел, как у Петрусенко потемнело от гнева лицо.

— Ты с кем разговариваешь, г…юк, шпана дешевая? — процедил он.

— С козлом дырявым я разговариваю, — рыкнул Боксер, поднимая пушку.

Петрусенко был ментом и более-менее феню знал. Во всяком случае, в блатных оскорблениях он разбирался хорошо.

— Что ты сказал, сынок? — в голосе его послышалось зловещее спокойствие.

— Что слышал, — Боксер прижал «ствол» к широкому лбу майора.

— Так, вы тут разбирайтесь, а я поехал, — Дима полез в салон «БМВ».

— А ну, стоять! — заорал Боксер. — Стоять, я сказал!!! — и выстрелил в сторону «БМВ».

Неудачно выстрелил. Пуля прошила заднее стекло, и оно осыпалось в салон. В ту же секунду в руках Петрусенко оказался пистолет. Он быстро, без малейшего колебания, приставил его к животу Боксера и нажал курок. Звук выстрела был почти не слышен. Приглушенный хлопок. Боксер вздрогнул, отступил на шаг. На лице его отразилось удивление. Одна нога подогнулась, он упал на колено. Тряхнул головой, как на ринге, после нокдауна. Посмотрел на Петрусенко снизу-вверх. А тот, оскалясь, нажимал и нажимал курок. Боксер завалился на спину.

В этот момент очнулись и бойцы. Повыхватывали пушки.

— А ну, лежать!!! Мордами вниз, урюки!!!

Со стороны ангаров через площадку бежали темные фигуры. Дима не ошибся. Петрусенко приволок за собой «хвост». В общем-то, в темноте было сложно разобрать, менты это или такие же бойцы, как и те, кого привез Боксер.

Вряд ли Петрусенко взял бы на встречу тех, кто не имел отношения к его делам. Скорее всего, это была его «личная гвардия».

Пехотинцы Боксера открыли огонь. Они прятались за машинами, и в этом был плюс. А минус заключался в том, что люди Боксера были на свету, а нападавшие — в темноте и их фигуры терялись на фоне черных деревьев.

Дима пригнулся, толкнул дверь, вывалился наружу и откатился в сторону, доставая по ходу дела пистолет. Бетон кончился, началась трава. Он вскочил и, согнувшись пополам, отбежал к деревьям. Оглянулся.

Петрусенко лежал, раскинув руки. Могучий живот его колыхался — он все еще дышал.

Нападавших было человек шесть, но сейчас осталось четверо. Двое корчились у края площадки, остановленные пулями. Грохот выстрелов отражался от стен ангаров, поэтому казалось, что стреляют со всех сторон.

Двое бойцов запрыгнули в машину — «Мазду» — и попытались уехать. Иномарка рванула с места, а через секунду стекла ее словно взорвались. Пули изрешетили переднюю дверцу, крыло, сорвали зеркала. «Мазда» вильнула, сбросила скорость, поехала все медленнее, пока не ткнулась в заднее крыло Диминого «БМВ». Тут и остановилась.

Один из нападавших, видимо, нарвавшись на пулю, покатился по бетону. Он закрыл лицо руками и орал. Просто тянул один звук.

Несколько человек лежали чуть поодаль, за боксеровским «мерином». Еще один корчился у переднего колеса. Насколько мог видеть Дима, их осталось трое.

Темная фигура метнулась к краю площадки. Судя по рваным движениям, боец был ранен в ногу. Один из нападавших остановился на мгновение, прицелился и нажал на курок. Убегавший словно бы споткнулся, сбился с шага, побежал медленнее, петляя из стороны в сторону, но не потому, что боялся поймать пулю, а потому, что уже ее поймал. Стрелок еще раз нажал на курок. Раненый упал, перевернулся на спину, да так и остался лежать.

— Петрович! — орали, не жалея легких. — Вон он, вон, за тачкой!!!

— Комар!!! Комар, машину давай!

Один крик перекрывал другой, зато выстрелы становились все реже.

— Вижу!!! Вижу!!!

Бах! Бах! — случайная пуля прошла где-то совсем рядом, Дима услышал ее истеричный визг и присел на корточки. На всякий случай. Не хватало еще под конец так глупо погибнуть.

Он сидел и рассматривал черную траву у ног, пока все не смолкло. Только после этого Дима выпрямился. Двое из нападавших тащили Петрусенко. Неловко тащили, тяжело им было. Все-таки мужик здоровущий. Руки майора свисали до самой земли и скребли пальцами по бетону. За ними тянулась темная кровавая дорожка.

Рядом с изрешеченными машинами лежали тела. Из-под капота «мерина» ползла струйка дыма. Дима вздохнул, убрал пистолет за ремень. Все закончилось на удивление быстро.

Те, что тащили раненого, скрылись среди деревьев.

И тогда на площадке появился еще один человек.

* * *

Гринев дальновидно приехал пораньше, чтобы иметь возможность лично убедиться в том, что обмен состоится. Только в этом случае он мог рассчитывать на «бомбу». Дальнейшие действия представлялись ему простыми. Надо будет только проследить за Димой Мало, узнать, где скрывается Светлая, и вызвать группу захвата. Все. Игра будет сыграна. Да какая игра — красота, конфетка, мечта любого следователя.

Припарковавшись в пятидесяти метрах дальше по шоссе, Гринев прошел через лес, оглядел площадку, выбирая место для наблюдательного поста.

Слишком близко подходить не стоило, но и удаляться тоже не имело смысла. Он обошел ангары, пригнувшись, то и дело замирая, пересек подъездную дорогу и углубился в лес с противоположной стороны. От посадок до площадки метров двадцать, не больше. Слышно будет плоховато, а вот видно хорошо. Он тут же пожалел, что не взял камеру сам. Надо было, да понадеялся на Панкратова. Теперь вот сиди, гадай, придет, не придет… Гринев притаился за деревом и стал ждать.

Лес был наполнен шорохами, странными звуками, и следователь чувствовал себя не слишком уютно. Он то и дело вздрагивал, оглядывался, тянул шею, прислушиваясь к шуму веток. Пару раз ему показалось, что он различает шаги, а один раз Гринев даже вздрогнул — ему почудилось, что он видит черную фигуру меж стволов.

— Панкратов, — шепотом позвал Гринев. Ему стало страшно. — Панкратов, это ты?

Черная фигура несколько секунд покачивалась меж стволов. Гринев вглядывался в темноту до рези в глазах. Он зажмурился, потряс головой, а когда открыл глаза, силуэт уже исчез. А может, его и не было вовсе. Привиделось от страха и напряжения. Гринев перевел дух.

Единственное, что хоть как-то поддерживало его, — мысль о грядущем триумфе. Завтра он станет героем.

Время текло издевательски медленно. Несколько раз следователь смотрел на часы и с удивлением и досадой обнаруживал, что прошло всего-то пять-шесть минут.

Наконец он услышал урчание моторов и увидел за деревьями отсвет фар. Машины приближались. Огромный серебристый «Мерседес», приземистая спортивная «Мазда» и то ли синий, то ли зеленый «Рено». Все три машины развернулись в центре площадки, остановились, заглушив двигатели.

Гринев почувствовал облегчение. Если бы кто-то набросился на него из темноты, он смог бы позвать на помощь.

Из иномарок выбрались люди, все незнакомые и при оружии. Гринев лег на живот, снова вытянул шею, чтобы лучше видеть. Димы Мало среди приехавших не было. Он, очевидно, должен был появиться позже. Зато был какой-то парень, квадратный, с мощной фигурой профессионального спортсмена. Судя по всему, старший.

То и дело облизывая губы, Гринев наблюдал за площадкой. Приехавшие переговаривались между собой, но негромко, и, как ни старался Гринев, как ни напрягал слух, а так и не смог разобрать ни слова.

Минут через десять на площадку вкатился черный «БМВ». Та самая машина, которую показывал ему Панкратов. Димина.

Гринев вытянулся в струнку, напрягся и почти перестал дышать. Он даже забыл на время о своих страхах.

«БМВ» остановился на краю площадки, дверца открылась, и из нее выбрался… Гринев даже рот открыл от удивления. Начальник городского ОБНОНа майор Петрусенко собственной персоной. Впрочем, рот у следователя недолго оставался открытым. Гринев был неглупым человеком и быстро сообразил, чем грозит обвинение человека подобного ранга. Это тебе не Светлая. Петрусенко его живьем сожрет вместе со всеми обвинениями. И не подавится. Гринев стиснул зубы, пробормотал тихо и зло:

— Ну, Гриша… Будет тебе и область, и еще кое-что…

Мечты о триумфе растворялись в мерцающей дали, как сладкий сон. Наверное, следовало уносить отсюда ноги подобру-поздорову, но… Никогда не знаешь, как все может повернуться. Возможно, ему и удастся поиметь с этого что-нибудь, если Панкратов снимет все на пленку, как обещал. Надо только обмозговать дело получше.

Следом за Петрусенко из машины выбрался Дима Мало. Он остался у «БМВ», а майор приблизился к группе, приехавшей первой, достал из кармана какой-то пакет и протянул квадратному. Гринев нахмурился. Если там документы и деньги, то почему их отдали не самому Диме, а этому типу? Какой смысл? Возможно, Дима прячет Светлую не сам, а у этого бандита, и тот должен помочь переправить ее за границу?

Квадратный достал из конверта пачку денег, проверил и сунул конверт в карман. Дима что-то сказал ему, тот ответил.

Гринев поморщился. Место для наблюдения он выбрал неплохое, только не слышно было ни хрена. Подползти поближе? Опасно. Вдруг заметят? Учитывая, что здесь Петрусенко, убьют его, Гринева, как пить дать. Надо было оставаться на той стороне, подумалось ему. Там деревья совсем близко к площадке стоят. Но тоже опасно. А вдруг бы его увидели? От фар света много.

Гринев то прижимал голову к земле, когда кто-нибудь из бандитов поворачивался в его сторону, то снова начинал тянуть шею, пытаясь получше разглядеть происходящее.

Тем не менее как он ни старался, а пропустил момент, когда началось самое интересное.

Квадратный толкнул майора в грудь, а Дима Мало открыл дверцу машины, явно собираясь уехать. И тогда квадратный заорал на него:

— А ну, стоять! Стоять, я сказал!!!

И тут же прозвучал первый выстрел. Гринев зажмурился. Через секунду до него донесся второй выстрел. Следователь открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Петрусенко расстреливает квадратного. Вот это был сюрприз так сюрприз. Начальник городского отдела по борьбе с наркотиками, собственноручно расстреливающий человека. Причем не на задержании или, скажем, при попытке к бегству, а на бандитской «стрелке».

Радужная перспектива стала не просто радужной. Она обрела четкие формы. Иметь на руках такую запись — все равно что заполучить волшебную палочку. Теперь Петрусенко придется постараться, продвигая неприметного следователя. Ох, как придется. «Если, конечно, Панкратов сделал запись», — оговорился он про себя. В том, что оперативник приехал, Гринев почти не сомневался. Раз здесь Дима, значит, и Лемехов с Панкратовым тоже должны быть где-то тут. Подстраховывать-то Мало кто-то должен?

«Панкратов, миленький, — бормотал про себя Гринев, — на руках буду носить. Только сделай мне запись. Озолочу».

Иллюзии его рухнули, когда один из боевиков квадратного вдруг вскинул оружие, направляя его на Петрусенко. Тот тоже поднял пистолет. Два выстрела прозвучали как один. Хотя… На площадке к тому моменту шло настоящее сражение. С другой стороны площадки — Гринев тут же поблагодарил бога, что выбрал место на этой стороне, — бежали какие-то люди. Все орали, стреляли, словом, шум стоял такой — всех святых выноси. Расстояние между Петрусенко и стрелявшим было совсем маленьким — метра полтора, не больше. Боевика откинуло к машине, прямо на капот. Он сполз по крылу и завалился боком на бетон, прямо у колеса. Петрусенко же выронил табельное оружие, пошатнулся и опустился на колени. Постояв так пару секунд, майор как-то неловко опрокинулся на спину, подвернув ногу. Он не умер. Гринев видел, как Петрусенко шевелился, пытаясь опереться рукой о бетон.

Когда началась пальба, следователь быстро понял, что выбранная им удачная позиция совсем не так удача, как ему представлялось. Пули, проходившие мимо целей, били в деревья совсем рядом с тем местом, где он прятался. Гриневу приходилось то и дело отшатываться за ствол сосны. Когда же один из боевиков припустил через площадку, да еще прямиком в его сторону, он едва не вскочил с криком: «Куда?»

К счастью, боевик не убежал далеко. Его срезали выстрелом. Дальше Гринев смотреть не стал. Он привалился спиной к сосне и принялся бормотать про себя считалку.

Вся перестрелка длилась не дольше тридцати секунд, но ему показалось, что прошла целая вечность. Когда же выстрелы прекратились и наступила долгожданная тишина, Гринев выглянул из-за дерева. Двое каких-то здоровяков тащили Петрусенко к лесу. Майор был ранен. Но это еще ни о чем не говорило. Петрусенко мог умереть в любую минуту. Хотя бы по дороге в больницу. И тогда пленка теряла свой «коммерческий потенциал».

Гринев попытался наметить свои дальнейшие шаги. В принципе все случилось именно так, как и предупреждал Панкратов. Только деньги отдали не самому Диме, а квадратному. Потом они поссорились и перестреляли друг друга. Но… документы-то остались в конверте. А конверт — в кармане у квадратного. Вон он, валяется у машины.

Гринев быстро прикинул: если Петрусенко выживет — можно будет использовать запись. Если нет — то свидетелей-то передачи конверта не осталось. А запись… Да шут с ней, с записью. Напишет в рапорте, что съемка сорвалась из-за неисправности аппаратуры, и пусть техники разбираются. С Гришей Панкратовым они как-нибудь договорятся. А Лемехов… будет молчать, если не захочет сесть на пару со Светлой.

Дело за малым — забрать конверт у квадратного. Гринев поднялся, покрутил головой, высматривая Диму. Он вроде в машину садился, когда все началось? Квадратный в него выстрелил, но попал или нет — неизвестно. Если Дима уцелел, то почему не вышел, не забрал конверт? Скорее всего, квадратный его ранил или даже убил, что было бы совсем хорошо. Или он испугался и убежал, что тоже неплохо. Гринев осторожно направился к краю площадки, остановился снова, прислушался. Ни звука. Если Мало убежал, то, скорее всего, вместе с ним убежали и Лемехов с Панкратовым. Впрочем, это уже неважно. Он, Гринев, на следственном мероприятии, и его появление на площадке вполне оправданно и объяснимо. Следователь вышел на бетон, постоял, резко, по-птичьи, дергая головой, всматриваясь в темную стену деревьев на той стороне, но ничего подозрительного не заметил.

— Панкратов, — позвал он. — Гриша, ты здесь?

«…Здесь»? — отозвалось в ангарах неприятное алюминиевое эхо. Гринев невольно вздрогнул.

— Панкратов! Это я, Гринев!

Тишина. Только размеренно хлопал оторвавшийся железный лист на крыше заброшенного завода.

Выждав пару минут, Гринев побежал, пригибаясь, петляя, через площадку, к лежащему неподвижно квадратному. Рядом с трупом он опустился на колено, сунул руку в карман куртки убитого. К его немалому облегчению, конверт оказался на месте.

Гринев выдернул его, поспешно открыл клапан. И аж дыхание перехватило от волнения. Две толстенные пачки долларов — он в жизни не держал в руках подобной суммы — и три паспорта. Все, как и говорил оперативник.

— Вот это… — бормотал Гринев. — Вот это…

Руки у него тряслись — то ли от страха, то ли от волнения. Он оглянулся, сунул конверт во внутренний карман пиджака. Такие деньжищи… Жаль будет отдавать… Жаль… С другой стороны, а надо ли отдавать-то? Если все равно никто не видел. Поделят с Панкратовым. Ему… Ему семьдесят процентов, а Панкратову тридцать.

Или даже двадцать пять. За что ему тридцать? Смотался сразу, конверт не забрал, не рисковал под пулями. И двадцати достаточно с него будет. Или даже пятнадцати. И то много. Сто тыщ вроде тут должно быть, он говорил? Хотя… если Петрусенко все-таки умрет, можно будет использовать запись. Передать на телевидение. Шумиху поднять с такой пленкой — как делать нечего. На всю область прогремит. Или даже на всю страну. Только тогда придется оставить часть денег в конверте. На записи же есть, как квадратный этот купюры рассматривает. Тыщ десять придется оставить.

Гринев судорожно вцепился в карман, словно проверяя, не потерял ли заветный конверт, озираясь, побежал к лесу.

Значит, на этом и остановимся. Десять тыщ он оставит в конверте. Только оформлять пока это дело не надо. Потом оформит, когда запись посмотрит. Себе возьмет семьдесят пять… Нет, себе восемьдесят тыщ, а Панкратову десять. За информацию и за запись. Да, десять — справедливая доля. А паспорта он приобщит к делу Светлой. И тогда можно ее объявлять в общероссийский розыск. И по линии Интерпола.

Сердце радостно стучало в груди, отбивая такт крутящемуся в голове: «Восемьдесят… Восемьдесят… Восемьдесят…»

Он не ошибся, вышел почти к своей машине, метрах в десяти. Припустил трусцой, отключив по ходу дела сигнализацию. Забрался за руль, запустил двигатель и не удержался, снова достал конверт, вытащил пачку, пощупал банкноты.

Восемьдесят тыщ… И еще десять, если на записи не видно, что квадратный достает деньги. Можно ведь написать, что он паспорта рассматривал… И тогда у него будет девяносто…

Краем глаза он успел заметить фигуру, выросшую справа от машины. Дверцу рванули, ловко ухватили Гринева за воротник и поволокли из салона.

— Руки, — рявкнул человек. — Руки на затылок. Живо!

— Я не понимаю… — купюры разлетелись по салону. — Что… Что происходит?

Его грубо швырнули на дверцу.

— Отвечать будешь, когда спросят. Руки на крышу. — Ему увесисто ткнули под ребра. — Ладонями вниз. Вниз ладонями, я сказал.

Гринев быстро положил руки на крышу автомобиля.

— Но я не понимаю… — пролепетал он. — Я следователь… городской прокуратуры… Моя… Моя фамилия Гринев…

— Молчать, падло, — ему снова ткнули кулаком.

Гринев покосился за плечо. Парни в масках и бронежилетах. Под «броней» пятнистые комбинезоны с надписью РУБОП на рукаве. В руках автоматы.

— Товарищи, подойдите, пожалуйста.

Гринев услышал за спиной шаги. Кто-то ступал по гравию. Он снова повернул голову и тут же получил увесистую затрещину.

— Потом башкой вертеть будешь.

Тем не менее Гринев успел увидеть Панкратова. Это было спасение. У оперативника должна быть запись, которая подтвердит его невиновность. В том, что он взял конверт, ничего противозаконного нет. Ну, нарушил порядок оформления, за это ведь не сажают?

Гринев снова повернулся:

— Гриша, скажи им…

— Павел Васильевич, — обратился к Гриневу кто-то невидимый, стоящий за спиной. — Вы можете объяснить, каким образом у вас в машине оказался конверт с деньгами в сумме… Коля, посчитай, сколько там… — Один из «пятнистых» полез в салон, принялся собирать деньги. — И с конвертом осторожнее. Потом пальчики с него откатаем.

— Сто тысяч должно быть в конверте, — Гринев узнал голос Панкратова. — И три паспорта.

— Ничего себе, аппетиты у наших следователей, — заметил один из рубоповцев.

— Итак, сто тысяч долларов, — продолжал Невидимый. — И три чистых паспорта… Коля, номера переписать не забудь.

— Я подобрал этот конверт в качестве вещественного доказательства по делу об убийстве, которое сейчас расследую, — дрожащим голосом сказал Гринев. — Наш оперативник, лейтенант Гриша Панкратов, может подтвердить мои слова. И я не понимаю…

— Лейтенант, вы подтверждаете заявление Павла Васильевича? — не без налета сарказма поинтересовался Невидимый.

— Я же говорил вам, — с оттенком усталости сказал Панкратов. — Гриня… То есть Пал Василич специально это все затеял. Он знал, что у Катерины муж бизнесмен, ну и спроворил дело. А потом потребовал сто штук… то есть сто тысяч долларов за то, что поможет ее освободить. И еще сказал, что паспорта поможет сделать новые, чистые, чтобы они… ну, Катерина с мужем, смогли за границу выехать. А потом пригрозил, если, мол, Дмитрий Вячеславович, то есть Катин муж, обратится в милицию, то у него, у Грини, в смысле, серьезное прикрытие есть на самом верху. И что он, Пал Василич то есть, Кате срок намотает такой, что мало не покажется. И самому Дмитрию Вячеславовичу, мол, тоже не поздоровится, поскольку у них и бандиты свои есть. В общем, Дмитрий Вячеславович сегодня днем обратился к нам с заявлением, а я уж сразу вам позвонил.

— Заявление зарегистрировано официально?

— Конечно, — вроде бы даже обиделся Панкратов. — Все как положено.

— Хорошо. Нам нужно будет потом журнал регистрации у вас изъять на время следствия.

— Конечно, ради бога, — охотно откликнулся Панкратов. — Все равно заканчивается, надо новый уже заводить. В общем, мы с Дмитрием Вячеславовичем договорились так, что он вроде бы согласится, но при условии, что передаст деньги лично этой самой «крыше». Ну, тому человеку, который прикрывает это дело. Мол, ему нужны гарантии, что Катю не будут преследовать. И еще потребовал, чтобы Катю освободили до того, как он деньги принесет, а уж насчет закрытия дела они вопрос обсудят, когда он деньги привезет. Ну, и Гриня… Пал Василич, в смысле, согласился. Назначил время и место. А мне пообещал десять тысяч, если я помогу освободить Светлую.

— А почему он обратился именно к вам с таким предложением?

— Ну, — Панкратов вроде бы даже смутился. — Пал Василич пару раз обратился ко мне с просьбой передать для него пару свертков. Типа, какие-то личные вещи. Я согласился, подумал, чего не помочь человеку, если все равно за город еду? Привез. А последний раз, дней пять назад, он сверток развернул, а там деньги. Тысяч двадцать. Ну, он мне тысячу дал и сказал, что я теперь в их команде. И что с ними я смогу бабки крутые делать… Так и сказал: «Бабки крутые делать». Мол, как сыр в масле кататься буду. А если я рот раскрою, меня похоронят. — В голосе оперативника послышалась горечь. — Я ему сперва не поверил, но он при мне Петрусенко позвонил, сказал, что бабки за наркоту получены.

— Так и сказал? За наркоту?

— Ну да. Я-то сразу решил к вам прийти — просто ждал случая, чтобы с поличным его взять. Ну, чтобы вы мне поверили. А тут как раз случай и представился. Я сразу и позвонил. Эта тысяча… Я ее даже тратить не стал. Она у меня в кабинете, в столе лежит.

— Хорошо. Надо будет выдать.

— Конечно, я понимаю.

— И что же вы ответили Павлу Васильевичу на его предложение? — поинтересовался Невидимый.

— Ну как… Что вы сказали, то я и ответил.

— А именно?

— Что дело это опасное и все такое.

— А он?

— А он мне бумагу выписал. Постановление. Говорит, если попадешься, предъявишь. Ну, про это я вам рассказывал.

— Да, я помню. Пал Василич, — снова обратился к Гриневу Невидимый. — Вы подтверждаете показания лейтенанта?

— Да чушь все это, — выдохнул тот. — Чушь. Бабки какие-то, наркота… Дело это. Посудите сами, грамотные вроде бы люди, как я мог дело спроворить? Это же не просто так… Есть же протокол осмотра места происшествия, заключения экспертов по пистолету…

— К вопросу оружия мы еще вернемся, — перебил Невидимый. — Я вас сейчас не об этом спрашиваю. Вы подтверждаете показания или нет?

— Да нет, конечно, господи, — возмутился Гринев, пораженный размахом панкратовской лжи. — Есть же документы, показания. Оперативная съемка, наконец. Там видно, как и почему все произошло. Посмотрите.

— Обязательно посмотрим, — пообещал Невидимый. — Пленка будет приобщена в качестве вещественного доказательства по делу. Кстати, лейтенант, проблем с камерой не было?

— Да нет, — уверил Панкратов. — Пару раз что-то забарахлило там, в самом начале, но в целом записалось вроде нормально. И за деревья я несколько раз прятался, а так нормально.

— Погодите, это же я выписал постановление о видеосъемке! — едва не закричал Гринев. — Узнайте в техническом.

— Павел Васильевич, не морочьте мне голову, — отмахнулся Невидимый. — Съемка производилась нашей камерой.

— Как то есть… Постойте, а как же… — Гринев окончательно растерялся. — А-а… наша камера где?

— Павел Васильевич, — вздохнул Невидимый. — Придумали бы что-нибудь новенькое. Поинтереснее.

— Но я же… — Гринев сник.

— Лейтенант, вы пройдите к машине. Сейчас мы показания ваши зафиксируем насчет того, что на площадке происходило, протокол оформим, и поедете домой.

— Хорошо, конечно, — согласился Панкратов.

— А вам, Павел Васильевич, придется проехать с нами.

— В управление?

— В СИЗО пока, — ответил с легкой насмешкой Невидимый. — Кстати, лейтенант, а где сейчас могут быть Дмитрий Вячеславович и Екатерина Михайловна, вы не в курсе?

Тот хмыкнул.

— Точно не знаю. По-моему, они к Дмитрию Вячеславовичу собирались. В Москву.

— Вы знаете, как их можно найти? Нам понадобится снять показания…

— Номер телефона и адрес в протоколе есть. В управление приедем, я дам, не вопрос.

— Вот и отлично.

Гринев слушал их разговор, скрипя зубами от ярости.

«Ну ладно, — говорил он себе. — Я тебе еще устрою. Когда все прояснится, я тебе…»

Ничего он Панкратову не устроил, поскольку через четыре с половиной месяца следствия был выведен на суд и получил тринадцать с половиной лет заключения в спецколонии для осужденных из числа сотрудников правоохранительных органов. Отсидеть Гринев успел пять лет и восемь месяцев, отличался примерным поведением и готовился через год с небольшим выйти на свободу по УДО. Планы его так и не осуществились. Как-то ночью, во время внезапно вспыхнувшей драки, он был заколот заточкой.

Поговаривали, что это была не случайная рана и что осужденного Гринева завалили за то, что тот слишком уж часто бегал в оперчасть, к куму. Но… доподлинно установить причину драки, а также владельца злополучной заточки не удалось, а потому и говорить об этом не стоит. В заключении же о смерти написали просто и коротко: «Смерть наступила от естественных причин».

Майор Петрусенко скончался через полторы недели в реанимационном отделении первой городской больницы из-за беспричинного и совершенно необъяснимого самопроизвольного отключения аппарата искусственной вентиляции легких. Проверка показала, что аппарат в полной исправности, и несчастный случай списали на внезапный перепад напряжения, возникший в сети. Такое иногда случалось, но как-то все проносило, а тут… После этого инцидента фонд «Взаимопомощь» установил в отделении специальные сетевые фильтры. Правда, майору Петрусенко до этого уже не было абсолютно никакого дела. Хотя некоторые, например, двое старших оперативных сотрудников ГУВД Антон Лемехов и Гриша Панкратов, посчитали, что ему повезло. Он умер во сне, почти мгновенно. Смерть его оказалась легкой и совершенно безболезненной. Майору Петрусенко не пришлось испытать позора суда и многочисленных прелестей жизни заключенного.

Но это все произойдет несколько позже. А пока…

* * *

— И что мне теперь, пожалеть его? — вопрошал Лемехов, пока они ехали в город. — Он, когда за пакетом этим ринулся, я думал, не выдержу, выйду и удавлю своими руками. Мать, ты видела, как у него руки тряслись?

— Нет. Далеко было.

— А я видел, — яростно сказал оперативник. — Прямо как у паралитика. Я думал, он эти бабки жрать начнет.

— Все равно, — сказала Катя. — Можно было что-нибудь другое придумать. Ну, чтобы его с работы выгнали. Он же сядет теперь.

— Ну и что? — не унимался оперативник. — Отсидит да выйдет. Кать, ты наши суды не знаешь? Прокурор запросит шесть, судья даст три, а выйдет через полтора. Других сажал, небось не жалел.

— Ага, — Панкратов широко зевнул. — Грине на пользу пойдет. В следующий раз умнее будет. — Он зевнул еще раз. — Добро победило зло, поставило его на колени и зверски убило.

— Точно, — поддержал Лемехов. — Мать, это тебе не ресторан. Меню на сотню блюдов не было. Что получилось, то и получилось. Кстати, Гриша, — он повернулся, — а что ты там за фигню этому капитану рубоповскому нес? Про тысячу какую-то…

— А что? — не понял тот.

— Да так, знаешь. Откуда ты штуку баксов собрался доставать? Из широких штанин? «Выну и ему покажу»?

— А чего ее доставать? — сонно спросил Панкратов. Он половину пути клевал носом и, если бы его не била по физиономии куртка, которой затянули выбитое окно, наверное, уснул бы совсем. — У меня она, в столе лежит.

— Блин, лучше бы пива попили на эти деньги. А там еще нет? — быстро спросил Лемехов.

— Где?

— Ну, там, где ты взял.

— А я не брал, — пожал плечами Гриша, закрыл глаза и поворочался, устраиваясь поудобнее. — Мне Димка дал. И вообще, Тох, отстань ты от меня. Я спать хочу. Полдня сегодня как собака бегал…

— Да? — Лемехов посмотрел на сидящего за рулем Диму. — Старик, если уж ты так штуками разбрасываешься, может, обмоем это дело? Смотри, как все срослось чудно. Катерину, считай, отмотали. Гриню в РУБОП сдали, Петрусенко, если выздоровеет, под статью пойдет, это уж отдай не греши. А?

— Знаешь, что я думаю, Антон? — усмехнулся Дима.

— Что?

— Разговариваешь ты много.

— Почему это?

— Откуда я знаю? Уродился таким, видать.

Лемехов ничуть не обиделся. Напротив, засмеялся весело.

— Твоя правда. Есть маленько.

— Я все поняла, — сказала вдруг Катя. — Одного понять не могу. Как они умудрились Америдзе к аэропорту так быстро доставить?

— Я думаю, на самолете, — неуклюже скаламбурил Лемехов.

— Катя, а тебе теперь не все равно? — спросил Панкратов, не открывая глаз. — Вот Петрусенко оправится, спроси у него, может, объяснит.

— Нет, я серьезно, — сказала Катя.

— Ну, если серьезно, то на машине, — ответил Лемехов, не оборачиваясь. — Оглушили, сунули в машину и привезли.

— Гриня про ушибы не говорил, — по-прежнему не открывая глаз, сообщил Панкратов.

— Зато про пистолет сказал, — парировал Лемехов.

— Дима, — сказала вдруг Катя, — дай мне телефон.

Тот молча достал трубку, протянул через плечо.

— Ой, Катя, ну я тебя умоляю, — поморщился Лемехов. — Так все хорошо, спокойно… Ну чего зря напряги устраивать?

Но Катя уже набирала номер.

— Женя? Привет, это Катя. Извини, что разбудила. — Дима наблюдал за ней в зеркальце заднего вида. — Слушай, на труп Америдзе ты выезжал? Ага, скажи мне, пожалуйста, у него ушибов на голове не было? Нет? А каких-нибудь других внешних повреждений? — Голос у Кати стал напряженным. — Понятно. Спасибо, Женя. Нет, все в порядке. Да, освободилась. Завтра с утра в управление подъеду. Да. Доброй ночи. — Она закрыла телефон. — Ушибов у него не было. Вообще. На теле ни одной царапины.

— Ну и что? — вздохнув, спросил Лемехов. — Пшикнули в нос отравой какой-нибудь, он и вырубился.

— Пшикнули… Он фээсбэшник все-таки, а не таракан, — прокомментировал Панкратов.

— Америдзе знал, что за ним следят, — покачала головой Катя. — И знал, что это профи. Он никогда не подпустил бы их близко. Эти парни приехали за ним в аэропорт… Как они вообще узнали, что он поедет в аэропорт?

— Ну, может быть, он предупредил кого-нибудь? — предположил Лемехов. — Если знал, что среди наших есть кто-то, кто сливает информацию людям Петрусенко, обязательно предупредил бы. Я бы предупредил.

— И я бы предупредил, — сказал Панкратов. — Тоху. И в машину к Тохе залез бы, не побоявшись, если бы удирал от кого-нибудь, — добавил он. — И бить бы по башке не пришлось. Он просто привез бы меня куда надо, и всех делов. Например, прямиком к аэропорту.

Лемехов обернулся, посмотрел на Катю.

— Вдовин, — сказали они хором.

* * *

Гостиница уже спала. Только в фойе горел ночник, выхватывая из полумрака ступеньки, ведущие к лифтам и ресторанной двери.

Лемехов первым выпрыгнул из салона, взлетел по ступенькам, забарабанил кулаком по толстому стеклу двери.

— Эй, есть кто живой?

Откуда-то от лифтов появилась пошатывающаяся фигура портье. На плечи его было наброшено байковое одеяло.

— Ну что ломишься-то? — Портье широко зевнул, не потрудившись даже прикрыть рот. — Спать иди. Третий час, закрыто все.

— Открывай, отец. Милиция.

Лемехов припечатал к стеклу удостоверение. Портье сразу подтянулся, заспешил. Суетливо скинул одеяло на спинку кожаного диванчика.

— Извиняюсь, товарищи. Не признал. Подумал, снова за водкой. Они все время ходят. — Он скинул запорную скобу. — Заходите, товарищи.

— Так, отец, у тебя проживает такой Вдовин? — спросил Лемехов, поглядывая в сторону лифта.

— Сейчас, посмотрим… А девушка… — Он указал на Катю.

— Сотрудница, — отрубил Лемехов.

— Ага, понял, понял… Вы дверку прикройте, пожалуйста… — обратился он к Диме. Тот набросил скобу на ручки двери. — Спасибо. Вдовин, Вдовин… Что-то припоминаю…

— Да ты не припоминай, отец, — с легким налетом раздражения сказал Лемехов. — Ты в талмуде своем посмотри.

— Сейчас взглянем, — тот зашел за конторку, открыл книгу регистрации проживающих. — Вдовин, Вдовин… Нет, Вдовина нет.

— Америдзе тогда проверь.

— Та-ак… А… Алябьева… Амер… Вот, Америдзе. Приехали вчера, проживают в триста тридцатом номере. Это на третьем этаже…

— Да мы уж догадались, — серьезно сказал Лемехов. — Он у себя?

Портье посмотрел на нужную ячейку.

— Ключа нету. У себя должны быть.

— Ты всех на «вы»? Как царей? Типа, «Мы Николай Второй»?

— Нет, они вдвоем проживают. Номер-то двухместный.

— Понятно, — кивнул Лемехов. — Ключ запасной есть?

— Сейчас… — Портье долго шарил под стойкой, наконец вытащил ключ. На кольце болталась увесистая свинцовая гирька. — Вот.

— Спасибо. Так. Мы сейчас поднимемся, а ты смотри в оба. Если этот «мы» попробует выйти — в драку не лезь. Лучше свистни. Свисток есть?

— Нет. Да вы не беспокойтесь. Я так умею.

Портье вытянул губы трубочкой и свистнул по-птичьи. Художественно, но очень тихо.

— Понятно, — Лемехов посмотрел на портье. — Лучше тогда не свисти. Лучше кричи. Кричать умеешь?

— А как же.

— Слава богу. Значит, если появится — крикни. — Оперативник оглядел всю компанию. — Дима, ты останься тут. Не стоит тебе в это лезть. Милиция приедет, потом греха не оберешься. Гриша, вы с Катей на лифтах, я — пешком по лестнице.

— Я с тобой, — решительно сказал Дима.

— Дима, на фиг тебе эти проблемы?

— Ничего. Возникнут проблемы — сам улажу. Тем более что тут два лифта и две лестницы.

— Да? Ну, ладно, пошли, — Лемехов мотнул головой.

Они поднялись на третий этаж. В коридоре было тихо, только пел где-то за батареей сверчок.

Лемехов достал пистолет, осторожно оттянул затвор.

— Напрасно, — шепотом сказал Дима.

— Почему это?

— Думаешь, он нас в номере дожидается? Да его след уже давно простыл.

— Да ладно, — хмыкнул Лемехов. — Руки-то не отвалятся?

Они остановились у двери триста тридцатого номера. Подождали, пока поднимутся Катя с Панкратовым. От разъезжающихся створок лифта грохот стоял такой, что им показалось — на шум сейчас сбегутся не только все постояльцы, но и проживающие в соседних домах рядовые граждане. Лемехов страдальчески поморщился.

— Вот так и гибнут великие планы, — пробормотал он, поднимая пистолет стволом вверх.

Катя и Панкратов подошли, встали сбоку от двери. Лемехов осторожно вложил ключ в скважину, повернул…

— На счет три, — предупредил он. — Три! — и толкнул створку, прижимая ее ногой к стене.

Панкратов распахнул дверь санузла, Катя шагнула в комнату.

Дима ошибся. Вдовин дожидался их, сидя на кровати и привалившись спиной к стене. Рот его был залеплен пластырем, голова склонилась к плечу. В груди у Вдовина торчал нож.

— Твою мать, — пробормотал Лемехов, щелкая выключателем. Яркий свет залил номер. — Маленечко опоздали. — Он убрал оружие в кобуру, подошел к кровати, опустился на корточки и осторожно коснулся кисти убитого. — М-да. Ну, что я вам могу сказать, господа? Трупик-то совсем свеженький. Похоже, часа не прошло. В свете вышесказанного сам собой назревает вопрос: если Петрусенко в это время валялся на стоянке с пулей в груди, кто же отдал приказ об устранении этого славного парня?

— Я, Антон Герасимович, — произнес кто-то у них за спиной. — Я отдал такой приказ.

Они обернулись, не сговариваясь. В дверях, держа в руке пистолет, стоял… полковник Америдзе Руслан Рубенович.

— Добрый вечер, — он обаятельно улыбнулся. — Заждался я вас, честно говоря. Думал, вы, Екатерина Михайловна, окажетесь более сообразительной. Но, как говорят мудрые, лучше поздно, чем никогда. Давайте условимся: не хвататься за пушки, ладно? Все равно мои люди лучше обращаются с оружием, поверьте на слово.

Он вошел в номер, а следом за ним вошли Козак, Корабышев и тощий Толик. Каждый из них держал пистолет. А тощий Толик даже два.

— Присаживайтесь, — предложил Америдзе, улыбаясь. — Хотя наш разговор и не займет много времени.

— Я должна была догадаться, — сказала Катя.

— Целиком и полностью с вами согласен, Екатерина Михайловна, — кивнул Америдзе.

— Забавно, — протянул Лемехов. — А мы-то голову ломали: кто это у нас такой умный выискался?

— Спасибо, Антон Герасимович, — пропуская иронию мимо ушей, кивнул Америдзе. — Итак, мне очень жаль, что наша последняя встреча проходит в не слишком приятной атмосфере, но поделать, как вы понимаете, ничего не могу.

Он достал из кармана глушитель, принялся навинчивать его на ствол. Остальные, пришедшие с ним, стояли в углу у двери.

— А кого застрелили вместо вас? — спросила Катя.

— Да какое вам до этого дело, Екатерина Михайловна? Мало ли людей на свете, заслуживающих того, чтобы несколько раньше запланированного срока отправиться к всевышнему? Какой-нибудь барыга, пойманный на улице. Или не на улице.

— Или не барыга, — качнул головой Лемехов.

— Или не барыга, — согласился Америдзе. — Все равно уже ничего изменить нельзя. Вот ведь какая штука, ты думаешь, думаешь, разрабатываешь план и потом — бац! — все идет прахом из-за какого-нибудь пустяка, который совершенно невозможно предусмотреть. — Он закончил навинчивать глушитель, взвел курок. — Ну кто же мог предвидеть, что вы, Екатерина Михайловна, догадаетесь воспользоваться мобильным телефоном и придется выбросить вас из машины на четверть часа раньше задуманного? Кто мог предвидеть, что двое оперативников решат совершить налет на автозак? — Америдзе усмехнулся. — Прямо ковбойские игры, да и только. Кто мог предположить, что дурак майор купится на такой дешевый трюк с диктофоном? — Он обвел взглядом стоящую у кровати четверку. — Верно, никто. Никто. Вот и получается, что из-за мелочей срывается красиво продуманная схема.

— Нам очень, очень жаль, — усмехнулся Панкратов.

Америдзе снова улыбнулся, вполне по-приятельски.

Словно бы и не беседовали они под стволами пистолетов, а так, четверо друзей заглянули на огонек к другим четверым друзьям.

— Да нет, ничего. Я знаю, как все исправить. Мне придется убить вас.

— Ну, разумеется, — засмеялся Лемехов. — Как это мы сразу не догадались?

— Да, представьте, — кивнул Америдзе, усмехаясь в тон оперативнику. — Я убью вас и открою окно. Ночи теперь прохладные. Где-нибудь через час портье решит подняться посмотреть, что это вас так долго нет. И найдет трупы. Пока приедет милиция, пока эксперты, — пройдет еще около часа. Определить точное время смерти не представится возможным. И даже то, что тело Аркадия будет холоднее ваших, ничего не изменит. Вчера утром я заходил к дежурному врачу, здесь, в гостинице, и взял пару таблеток аспирина для Аркадия. У него всегда была температура ниже нормы. Все решат, что он застрелил вас, а один из вас, — скорее всего, это будете вы, Дима, — успел ударить Аркадия его же собственным ножом. Как говорилось в одном фильме, в общем, все умерли. А я… ну, что я… У меня ни семьи, ни детей, ни родственников. Насчет меня отправят запрос, потом получат ответ, пока сообразят, как лучше организовать перевозку, вдруг выяснится, что мой труп исчез… Вот, собственно, и все, — он развел руками. — Кстати, ваш Гравер действительно делал замечательные паспорта. Превосходная работа. Первоклассная. Не всякая экспертиза отличит.

— И кто же вы у нас теперь? — спросил Дима, мрачно усмехаясь.

— Не поверите… Гражданин Саахов Олег Лаврентьевич. Честно-честно. Образ, конечно, собирательный.

— А Олег в честь кого?

— Дань уважения Далю. Грандиозный актер был.

— Не могу не согласиться, — кивнул Дима.

— Ну что, пора? С каждой минутой Аркадий остывает все сильнее и сильнее, — улыбнулся Америдзе. Он поднялся, навел пистолет на Диму. — Начнем с вас, Дмитрий Вячеславович, не возражаете?

— Отчего же? — улыбнулся Дима в ответ. — Один вопрос. А как вы собираетесь выйти из гостиницы? Портье же вас увидит.

— Ах, да. Действительно. Увидел бы. Но не увидит, потому что я выводить не намерен. По крайней мере до утра. Останусь в номере, специально снятом для этих целей Толиком. — Тощий Толик серьезно кивнул. — Пересижу всю эту суматоху, может быть, даже дам показания, как мне не спалось ночью, я вышел покурить на лестницу и увидел вас, входящих в номер Аркаши, потом все уляжется и… Здравствуй, новая жизнь.

Он снова поднял пистолет.

— Знаете, что меня больше всего поражает в людях вашего склада, Олег Лаврентьевич? — спросил Дима.

— Любопытно. И что же?

— То, что вы так умны, хитры, изворотливы, предусмотрительны…

Америдзе полыценно улыбнулся.

— Спасибо, Дмитрий Вячеславович.

— Я еще не закончил, — вдруг резко ответил Дима. — Итак, как я и говорил, меня поражает то, что вы, при всем своем уме, хитрости и изворотливости, ни хрена ничему не учитесь. — Он вынул из кармана руку, в которой оказался зажат мобильный телефон. — Ни хрена, — повторил Дима. — Ничему.

Америдзе посерьезнел. Он шагнул к Диме, рванул из рук того мобильный, взглянул на время разговора — «6:42». Америдзе нажал «отбой», посмотрел номер.

— И кто это был? — спросил он.

— Я, — прозвучало за его спиной.

Америдзе резко обернулся, вскидывая пистолет, и тут же прозвучал хлопок. Америдзе откинуло назад. Он пошатнулся, уцепился за подоконник, но устоял.

Стоящий в дверях Манила нажал на курок еще раз. Америдзе опрокинулся на спину, гулко ударившись головой об угол кровати. Вытянулся на ковре, почти коснувшись затылком мертвого Вдовина.

— Остальным — пушки на пол. И быстро, если хотите жить, — холодно заметил Манила, входя в номер. За его спиной в коридоре обозначились фигуры пехотинцев. Человек десять. — Здравствуй, Дима, — Манила улыбнулся, приобнял Диму, коснулся щекой щеки.

— Здравствуй, Манила, — ответил тот.

— Я вовремя успел?

— В самый раз, спасибо.

— Не за что. Мы квиты теперь. Да, девушек твоих я спать положил. В люксе. Правда, Настя, по-моему, видео смотрит, вас ждет.

— Мы приедем.

Манила кивнул серьезно.

— А с Боксером это вы хорошо придумали. Я видел. Оценил.

— Ты там был?

— Так, с ребятами в лесочке постояли, посмотрели. На всякий случай. Мало ли, вдруг бы тебе помощь понадобилась. — Он помолчал, спросил: — Остатки бригады собирать будешь?

— Нет, — покачал головой Дима. — Я же говорил. Мы уезжаем. Только отца похороню. Так что подбери тех, кто остался. Там вроде неплохие пацаны были.

Манила улыбнулся.

— Я знаю. Ну ладно. Вы поезжайте в «Царь-град», я позвоню, чтобы вам с Катей номер приготовили. — Он взглянул на оперативников. — По понятиям вроде не принято с ментами ручкаться…

— Вроде, — кивнул Лемехов.

— Тогда и не будем, — отрубил Манила. — С другой стороны, я же не могу запретить двум неплохим парням приехать ко мне в мотель. Поезжайте с Димой. Стол за счет заведения.

Он повернулся, сказал негромко:

— Штоц, возьми этих орлов. Отведи в машину. Я сейчас спущусь.

Козака, Корабышева и Толика вывели из номера.

— Мы портье сказали, что вы нас вызвали. С понтом опергруппа, — объяснил Манила. — Не разочаровывайте старика.

— А то не опергруппа, — усмехнулся Лемехов. — Очень оперативна явились. И главное, вовремя.

Манила улыбнулся.

— До встречи, Дима.

— До свидания, Манила.

— Утром увидимся.

— Обязательно.

— Ментов не забудьте вызвать. А-то еще навесят все это хозяйство на вас… — предупредил Манила напоследок и вышел из номера.

Некоторое время были слышны его шаги на лестнице. Затем наступила тишина. Только пел за батареей сверчок.

— Ну что? — спросил Лемехов, поворачиваясь к Кате. — Вы в «Царь-град»? Мы тогда группу дождемся и подъедем. Хлопнем по стакану.

— Не, — осоловело помотал головой Панкратов. — Спать.

— За успешное окончание дела, — развел руками Лемехов. — Это, как у «Битлз» было? «Хард дей из найт». За окончание поганого дня.

— Трудного дня, — поправил Дима.

— Точно. Очень трудного.

— Спать, — решительно повторил Панкратов. — Или я прямо здесь усну. Нет. Сначала пожрать, потом спать. — Он посмотрел на Диму покрасневшими глазами. — Дима, идите, а? Иначе Тоха вас до утра уламывать будет. Завтра мы приедем и хлопнем. Хоть по стакану, хоть по три.

Дима улыбнулся.

— Хорошо, завтра. Пошли, Катя?

Катя стиснула его ладонь. Они вышли из номера, направились к лестнице.

Лемехов высунулся в проем:

— Катя, скажи там портье, чтобы в управление позвонил.

— Хорошо, скажу.

— А завтра мы подъедем.

— Ладно.

— Спокойной ночи.

— И вам доброго утра.

Катя и Дима пошли вниз.

Через окна гостиницы было видно небо, окрасившееся на горизонте в блекло-синий цвет. Над аэропортом горело неоновое зарево. А вдалеке, в темной еще пока пятиэтажке, вдруг загорелось окно. Одно-единственное, но оно означало, что город пробуждается, чтобы вступить в новый день.

И этот день непременно должен был оказаться лучше вчерашнего.

* * *

Через два дня в посадках у аэровокзала грибники найдут три трупа. Они будут лежать головами друг к другу и смиренно смотреть в небо. Следствие станет разрабатывать версию о принадлежности убитых к криминальным структурам, но, поскольку личности убитых установить не удастся, дело постепенно заглохнет и будет сдано в архив по «сроку давности».

Бригада Манилы станет самой многочисленной и сильной группировкой в городе и долгое время будет контролировать все самые доходные участки. Через четыре года в городе объявятся «чужаки» и непутево наедут на одну из Манилиных точек.

На «стрелке», забитой по понятиям людьми Манилы, «чужаки» спровоцируют стрельбу, и Манила получит автоматную очередь в живот. Он скончается тут же, на автостоянке у цементного завода.

Лева-Кон выживет. Его даже не привлекут к ответственности за происшествие в «Индусе», поскольку не смогут доказать, что у Левы имелось при себе оружие. Кобуру же носить никто не запрещал. Лева будет твердить, что просто зашел пообедать, а попал на разборку. В конце концов он будет отпущен под подписку о невыезде.

До самой смерти Манилы он останется советником, затем станет «папой» и проведет на этой должности целых шесть месяцев. А через шесть месяцев он умрет от инсульта на пороге своего дома.

Витек быстро поднимется в бригаде Манилы до лейтенанта. Спустя шесть лет, по дороге в Киев, к родне, Витек подсадит в машину двух девиц, которым будет по пути. В мотеле, где они остановятся на ночь, девицы всыплют Витьку в стакан с виски лошадиную дозу клофелина и, когда он уснет, обчистят до последнего гроша. Доза окажется слишком большой, и проснуться Витек уже не сможет.

Никита Степанович Гукин благополучно выйдет на пенсию через год после описываемых здесь событий. Он умрет однажды под утро в своей собственной постели. Просто от старости.

После ухода Кати «по собственному» Лемехов станет начальником отдела. Несколько раз он приедет к Кате с Димой на Кипр.

Спустя семь лет его зарежут в непутевой драке пятнадцатилетние пацаны, которым он сделает замечание за то, что они громко ругаются матом у кинотеатра. У того самого кинотеатра, где они ждали «воронок», через площадь от здания ГУВД.

Панкратов так и останется опером. После смерти Лемехова он переведется на работу в Москву, к одному из старых приятелей. Будет работать в линейном отделе на Курском вокзале. Постепенно Панкратов начнет пить и однажды, после очередного возлияния, забудет выключить газ. Его найдут через три дня, распухшего, наполовину разложившегося.

После того как Дима однажды скажет: «Знаешь, Вадим… Если бы я решил стать „папой“, ты был бы уже мертв», Вадим бросит все и уедет на Дальний Восток. Там он осядет, устроится матросом на рыболовецкий сейнер и начнет жить с нуля. Как ни странно, ему понравится. Он женится, и у него будет двое детей — мальчик и девочка.

Вадим отдаст флоту двенадцать лет и трагически погибнет, «уйдя» в волну, во время семибалльного шторма.

После похорон Крохи Дима, Катя, Настя и Света несколько лет проведут в Сочи, а затем уедут на Кипр.

Правда, Диме дважды придется вернутся в родной город, и оба раза против собственного желания, но…

Это все будет потом. А пока…

Примечания

1

ОБНОН (аббр.) — отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

2

Упоминаемые здесь события подробно описаны в двух первых романах серии — «Проба пера» и «Троянский конь». (Прим. автора.)

3

«Рыла» (сленг) — паспорта.

4

УДО — условно-досрочное освобождение.

5

Втемную на шубу с клином (сленг) — брать на себя чужую вину.

Content

Иван Сербин
СКАЛЬП ВРАГА

Примечания