Кэтрин Гаскин

Край бокала

Глава 1

Почему-то, когда я вижу, как ветер гонит по улице клочок бумаги, вспоминаю, как в то утро он вошел в магазин. Он отворил дверь почти бесшумно, но с улицы потянуло легким ветерком, и я подняла голову. Мне показалось тогда, что вот сейчас снова подует ветер, и посетитель исчезнет так же внезапно, как и появился. Я посмотрела на него, и безотчетный инстинкт, пробудившийся во мне, подсказал, что я не хочу его ухода. Я поспешно направилась к нему по узкому проходу, заставленному мебелью и всяким товаром. Было такое ощущение, что я смотрю на него сквозь увеличительное стекло — таким он мне показался большим — и вижу только его одного. Возможно, моя реакция на его появление отразилась на моем лице, вызвав у него некоторое беспокойство. Он стоял с таким видом, будто хотел тотчас уйти, чтобы мне не мешать.

— Чем могу вам помочь? — спросила я.

Он прямо посмотрел мне в глаза, и я поняла, что этот человек не робкого десятка. У него было красивое мужественное лицо: ясные синие глаза смотрели смело, даже чуть вызывающе, а твердые, жестко очерченные губы можно было бы назвать чувственными. Он улыбнулся, отчего его лицо, показавшееся мне сначала жестким, смягчилось, и даже дождливое утро стало не таким скучным.

— О, я вас не побеспокою, — ответил незнакомец. — Нельзя ли мне посмотреть на ваш товар?

— Конечно. — Мне хотелось, чтобы он посмотрел на меня, но я пропустила его вперед, дав возможность осмотреться.

Он, продолжая улыбаться, точно я сделала ему большое одолжение, сказал:

— Вы очень любезны.

Меня приятно поразил его низкий бархатистый голос; говорил он с заметным ирландским акцентом, что явно не соответствовало внешнему виду человека, одетого по столичному, — он был в хорошем твидовом костюме и модном плаще.

Я стала гадать, кто он по профессии, но тут же поймала себя на том, что играю в игру, в которой дала зарок не участвовать. Я начинаю интересоваться личностью покупателей, словно собираюсь оставаться в этом магазине всю жизнь, как Бланш, которая провела здесь двадцать лет. Отвернувшись, я стала смотреть в окно, успокаивая себя мыслью, что все это временно.

Имя Бланш д'Арси, написанное золотыми буквами, все еще красовалось на черной табличке над входом в магазин на Королевском проспекте, хотя Бланш не было на свете уже четыре месяца. Постоянные покупатели, любившие хозяйку, соблюдая верность ее магазину, до сих пор приходили сюда. Срок аренды магазина кончался через шесть лет, но я знала, что не останусь здесь так долго. Мне хотелось продать этот магазин. В то пасмурное лондонское утро я была не в духе, и мне хотелось уехать куда-нибудь в солнечный край. Я надеялась, что именно таким местом будет Франция, где я собиралась вскоре провести отпуск.

Вдруг я услышала звук разбившегося стекла, который отвлек меня от размышлений. Обернувшись, увидела, что загадочный посетитель смотрел не на осколки хрусталя на полу, а на меня. Он ждал, когда я посмотрю на него.

— Прошу меня извинить, — проговорил гость. — Я был так неловок.

Вот уж неловким я бы его не назвала. Этот человек глядел мне в глаза, и оба мы понимали, что он солгал, но это его не волновало. Хрустальная вазочка была разбита намеренно.

— Конечно, я заплачу вам, — быстро произнес он. — Сколько она стоила?

Я подняла с пола осколок, на котором рукой Бланш была проставлена цена. Он также нагнулся, сделав вид, что хочет помочь мне собрать осколки, и наши глаза снова встретились.

— Это — Шеридан, — ответила я. — Три гинеи.

Он кивнул, словно деньги мало занимали его, и сказал:

— Хрусталь ирландский.

— Да, — кивнула я.

Незнакомец молча взял у меня осколок, даже не взглянув на цену, — ему просто хотелось коснуться моей руки.

Он по-прежнему молчал, и мне пришлось заговорить первой, хотя не очень хотелось давать объяснения.

— Моя мать всегда покупала ирландское стекло, когда была возможность. Она родилась в Ирландии.

— Ваша мать?.. Так это Бланш д'Арси?

Я с новой силой почувствовала боль, словно осколки хрусталя ранили мою руку.

— Да, это была Бланш д'Арси. Она скончалась.

— Вот оно что… — Он явно растерялся. — Простите. Когда это случилось?

— Четыре месяца назад. Знаете, я не… — Мне не хотелось, чтобы этот человек спрашивал меня о ней. Он понял мое состояние и сказал:

— Ну что ж, ничего не поделаешь, такова жизнь. — Он продолжал вертеть в руке осколок, не глядя на него. — А есть ли у вас еще ирландский хрусталь… Что-нибудь старинное… может быть, тоже хрусталь Шериданов? — Видя, что я колеблюсь, он продолжал: — Знаете, это было бы оригинально — привезти в Ирландию что-то ирландское из Лондона. Ирландия слишком долго была бедной страной, и наши люди уже успели забыть, на что мы были способны.

Он сказал это так, что я поверила в его искренность. Но просьба его показалась мне странной. Из своего опыта общения с покупателями я знала, что молодые люди редко интересуются старинным хрусталем, а этот человек, со своим интересом к подобным вещам, выглядел очень необычно. Я взглянула на его руки. Слишком тяжелые для его тела, красные, со множеством мелких шрамов, они, как мне подумалось, не подходили для человека с таким лицом, как у него.

— Должно быть, кое-что есть там, в дальнем помещении, — ответила я наконец. — Идите за мной.

Я поймала себя на мысли, что, должно быть, схожу с ума. Этот человек нарочно разбил хрустальную вазу, а теперь я хочу показать ему хрусталь Шериданов. При этом я спокойна лишь внешне, на самом же деле чувствую странную тревогу — и это после того, как уже решила, что обрела душевный покой и равновесие. Это ощущение раздражало меня, и я молча проводила его в небольшой кабинет, где работала Бланш и где находилось немало антикварных вещей. Там, в застекленном шкафу, стояла примерно дюжина изделий из хрусталя Шериданов. Я не помню, чтобы Бланш когда-либо показывала их покупателям. Даже тем, которые специально интересовались раритетом. У меня возникло чувство, что я вторгаюсь в святая святых, на что имела право только Бланш. Она ведь никогда не выставляла эти вещи в торговом зале. Видимо, Бланш не считала разбитую сейчас вазу слишком ценной и потому выставила ее на всеобщее обозрение. Когда мы вошли в кабинет, я отперла шкаф и увидела, что мой спутник смотрит не на хрусталь, как сделал бы солидный покупатель, а на меня. И это вовсе не было мне неприятно, напротив, я снова как будто почувствовала утреннюю прохладу.

Хрустальные изделия на полках давно не протирались, и они покрылись пылью, но даже сейчас выглядели потрясающе, как всякое изделие настоящих искусных мастеров. Я выбрала самое простое из них — десертное блюдце с выгравированными в центре цветами.

Но тут незнакомец тихо присвистнул, и его рука потянулась к самой лучшей, самой изящной из стоявших здесь вещей — хрустальному бокалу с двумя ручками из витого стекла, украшенными листиками и цветами. На самом бокале был изображен чей-то портрет с гравированной надписью. Гость перевернул бокал, чтобы посмотреть марку гравера. Руки его были сильными и уверенными, так что можно было не опасаться за судьбу этой старинной вещицы.

— Это Шеридан… — проговорил он не глядя на меня.

— Да.

— Сколько стоит?

Этого я не знала. Обычно, когда по субботам торговала, подменяя Бланш, пользовалась ценниками на то или иное изделие. Сама же я не знала, что сколько стоит в магазине. Это знали Бланш и ее компаньонка Мэри Хагис.

— Эта вещь не продается, — пришлось ответить мне.

— Но вы же показали ее, — удивился он.

Это была правда, но я сама не могла понять, отчего это сделала.

— Я думала, что вы хотите посмотреть хороший ирландский хрусталь.

Он пожал плечами:

— Для того чтобы просто смотреть, есть музеи. Но если бы этот бокал продавался, то сколько, к примеру, он мог бы стоить?

Я почувствовала, что попалась. Он, очевидно, понял, что мне самой это неизвестно. Желая назвать цену подороже, я сказала первое, что пришло в голову:

— Семьдесят гиней.

— Вы с ума сошли, — заметил он беззлобно, просто констатируя факт.

— Но это очень хорошая работа, — попыталась я отстоять свою позицию.

Гость снова улыбнулся. Он, по-видимому, решил снисходительно отнестись к моему невежеству…

— Позвольте мне рассказать вам кое-что. Это не просто «очень хорошая работа». Это — уникальная вещь. Если бы вы интересовались историей английского стеклоделия, то нашли бы изображение этого бокала в любом каталоге.

— «Английского»? — Эта его оговорка снова придала мне уверенности в себе.

— Английского, — повторил незнакомец. — Это ведь так называемая каллоденская чаша. Оригинал этого бокала и две сделанные с него копии стали главной причиной, по которой семья Шеридан вынуждена была переселиться в Ирландию, и их счастье, что им разрешили это сделать, не обвинив в измене.

— «В измене»? — переспросила я.

— Да. Вот видите, — указал он на портрет, — это Чарльз Эдвард Стюарт, принц Чарли — юный претендент на престол во времена якобитов. Вот эти цветы — чертополох и розы — символы шотландской и английской короны. Шериданы тогда стояли за претендента, и сам великий Томас Шеридан сделал две копии со своего первого бокала и послал их принцу, когда тот со своим войском, если мне не изменяет память, в 1745 году вошел в Ливерпуль. Вы должны знать английскую историю лучше меня.

Потом счастье снова отвернулось от Стюартов, и принцу пришлось бежать на север. Можно сказать, битва на Каллоденских болотах была концом мечты якобитов. После поражения при Каллодене один бокал был найден в вещах, брошенных принцем. Говорят, его разбил сам военачальник — победитель, герцог Кумберлендский. Шериданы бежали в Ирландию. Но где-то между Ливерпулем и Каллоденом исчез второй бокал — то ли был разбит, то ли отдан кому-то из верных людей.

— А еще один?

— До сих пор в семье Шеридан, в Ирландии.

Я в изумлении уставилась на бокал, который гость все еще держал в руках.

— Тогда, значит, этот…

— Это тот самый, что был тогда потерян.

Он любовно смотрел на эту удивительную вещь и нежно касался ее сильными пальцами, словно гладил тело возлюбленной. Голос его стал тихим и мечтательным.

— Где же он был больше двухсот лет?.. Может быть, лежал у кого-то в чулане, так как показывать его было опасно, до тех пор, пока не забылась история принца? А потом, должно быть, был продан с аукциона. Вместе с другим имуществом. И как же он нашелся? Боже, какой невероятный случай!.. И чтобы именно ей…

Тут незнакомец умолк и сам поставил бокал на полку, прикрыв дверцу шкафа.

— Как видите, — продолжал он уже обычным тоном, — эта вещь бесценна. Она могла бы украсить коллекцию какого-нибудь миллионера или вернуться в семью Шеридан. Или же, — тут он усмехнулся, — вы, как патриотка, могли бы подарить ее Музею Виктории и Альберта на том основании, что это действительно английское изделие.

— А вы чуть не купили ее за семьдесят гиней, — заметила я.

Он покачал головой:

— Конечно, подобная вещь не может доставить удовольствия — это почти все равно, что украсть ее у вас.

— А если бы она могла доставить удовольствие? — спросила я вдруг.

Он снова усмехнулся и ответил с вызовом:

— О, я всегда готов попытать счастья с лошадью или с женщиной.

— К счастью для них, не так ли? — сказала я в тон. — Так мило с вашей стороны предоставлять им такой шанс.

— Я думаю, — парировал гость, — что вы хотите посмеяться над бедным сельским парнем с болот. — Его ирландский акцент заметно усилился.

— Я здесь для того, чтобы помогать покупателям, а не смеяться над ними.

— Ну да. — Он, как мне показалось, помрачнел. — Действительно, я — покупатель, а вы — дочь Бланш д'Арси.

— И что это должно означать?

— Решительно ничего. Я, кажется, должен вам три гинеи? Поскольку я не богатый коллекционер, мне лучше уйти отсюда и не отрывать вас от дела. — С этими словами он отсчитал деньги и положил на стол ровную сумму, чтобы мне не надо было давать сдачи.

— Вы знали мою мать? — спросила я.

— Нет, я никогда не был знаком с Бланш д'Арси. Счастливо оставаться.

Он повернулся и пошел к выходу. Я сказала: «До свидания», но он, кажется, не услышал меня. В дверях он снова обернулся, и я сделала шаг ему навстречу.

— Еще один вопрос, — сказал незнакомец. — А вашего отца тоже нет в живых?

Я тихо охнула и сердито выкрикнула:

— А вам какое дело?!

— Пусть это вас не беспокоит, — произнес он примирительно и вышел, закрыв за собой дверь.

Выглянув в окно, я увидела его высокую фигуру на Королевском проспекте у автобусной остановки. Я побежала к дверям и успела заметить, как он сел в автобус номер одиннадцать и уехал.

Вплоть до полудня я была подавленна и неспокойна. Заходила одна из постоянных покупательниц Бланш, но я невпопад отвечала на ее вопросы и, наверное, показалась невежливой. Возможно, она больше не придет сюда, но тогда я думала только о письме, полученном накануне, и о человеке, который рассказал мне о каллоденской чаше.

После полудня я рекламировала сигареты, делая вид, что курю их перед камерой. Это и есть моя основная работа. Дело нелегкое. Особенно трудно изобразить настоящее удовольствие от сигареты, но без этого не получится рекламы. Когда все закончилось, меня попросили к телефону. Звонил мой агент Клод.

— Послушай, Мора, — заговорил он, не тратя времени на приветствия. — Мне надо с тобой увидеться. Буду ждать тебя в «Белом олене» в полшестого. У меня кое-что есть для тебя.

Клод повесил трубку, не спросив, смогу ли я подъехать туда в это время.

«Белый олень» — один из модных баров, а Клод посещает только такие заведения. Я села за его столик. В баре было мало посетителей, так как он только что открылся. Клод — не любитель женщин, он просто терпимо относится к моделям ради своего заработка. Он очень вежлив с модными кинорежиссерами и издателями, а также с симпатичными молодыми людьми, так что на остальных у него не хватает сил.

— У меня два дела, — начал он сразу. — Во-первых…

— Клод, если ты не возражаешь, я бы сначала чего-нибудь выпила. Время уже позднее.

Он нетерпеливо махнул рукой хозяину бара. Я заказала шотландское виски, зная, что придется заплатить за себя, — Клод обычно не тратит лишних денег на своих моделей.

— Ну вот, — продолжал Клод. — Есть работа. Во-первых, имеется проходная роль в кино, которое Питер Латч снимает в Испании. Там всего-то надо сказать пару фраз, но главное — там девушка носит сказочный наряд. Его надо продемонстрировать. Сам Латч просил пригласить тебя.

— Меня? Но почему меня?

Он пожал плечами, будто и сам не знал.

— Ну, вы, кажется, виделись на вечеринке у Томпсона?

Действительно мы там виделись, но он сказал мне всего несколько ничего не значащих слов. Известные режиссеры, как Латч, окруженные молодыми актрисами, редко разговаривают с моделями. Неужели он запомнил даже, как меня зовут?

Тем временем принесли виски. Сделав глоток, я спросила:

— Когда?

— Ну, ему нужно побыстрее, через неделю, не позже. Тебе это подходит, ты ведь все равно собиралась ехать в отпуск?

— Ну, не совсем. Я ведь собиралась ехать отдыхать, а не работать.

Действительно, я очень ждала этой поездки, первого отпуска с тех пор, как не стало Бланш. Первого перерыва в тоскливой жизни. Но конечно, я хотела поехать на юг сама, на своей машине, когда и куда сочту нужным. Клод от изумления даже посмотрел на меня поверх очков. Обычно он разговаривал со мной, как бы не замечая меня.

— Ты не можешь отказаться, Мора. Ведь он — «делатель звезд». Второй такой шанс не представится!

— Да я не отказываюсь. Но это — мой отпуск.

— Ну, если ты так ставишь вопрос… Мне очень жаль, что Латч беспокоился о тебе. И я тоже кручусь ради тебя. Мои девушки до сих пор меня не подводили!

— Клод, я устала! — ответила я неожиданно резко. — Я поеду и сделаю все, что надо, но не ожидай от меня восторженных излияний. И ведь Латч не собирался сделать меня звездой, верно?

— Как знать, детка, — ответил он с холодной улыбкой. — Таких вещей никто не знает заранее. А теперь тебе надо бы еще выпить.

После того как я смирилась, он был готов немного меня побаловать.

— У меня пока есть, — ответила я.

Не слушая меня, Клод снова сделал знак хозяину, но тот был занят, так как народу стало слишком много. Клод сам пошел к стойке, чтобы сделать заказ, а значит, готов был заплатить. Это означало, что у него есть еще какое-то поручение.

— Это было первое дело, — продолжал Клод, потягивая вермут — он не пьет крепкие напитки. — Но самое важное — впереди. Как говаривала моя мамаша, «если уж пойдет дождь, так сразу ливень». Ты, наверно, слышала, что Розмари Пакс попала в автомобильную аварию? Бедняга, теперь она не сможет работать минимум полгода. — Я поняла, что ему было вовсе не жаль Розмари. Ее беда была его успехом. — Конечно, это остановило весь проект с «Дикой природой». Ведь она была занята в этом контракте.

Я кивнула. Для молодых моделей в том сезоне самым большим призом было добиться единоличной работы с рекламой новой линии косметики. Пока с Розмари не случилось несчастье, она могла целый год видеть свое собственное лицо повсюду.

— И что же? — спросила я.

— Дядюшка Клод поработал, и теперь ты будешь девушкой «Дикой природы», — торжествующе ответил он. — Невероятно, а?

— Невероятно. — Я заставила себя улыбнуться. — Как ты это сделал?

— У меня ушки на макушке, — улыбнулся Клод. — Я знал, что они уже начинали делать пробы. Кампания должна была начаться осенью, а теперь, после того, что случилось с Розмари, они выйдут из графика. А тут пришел я с твоими фотографиями, которые сделал Макс Арнот, и они не устояли.

— С фотографиями Макса?.. — вырвалось у меня. — Ты хочешь их использовать?

— Конечно. Макса надо подключить, — перебил Клод. — Он согласился, поскольку все это так много для тебя значит. И агентство Мортона будет радо, что этим займется великий Макс Арнот. Для них это хорошая реклама. Здорово, а?

На этот раз я не могла так быстро согласиться. Из всех многочисленных моих фотографий, которые были сделаны за три года работы моделью, именно эти запомнились мне на всю жизнь.

Они были сделаны во время субботнего пикника прошлой осенью. Тогда Макс позвонил моей матери и сказал, что они с Сюзи приглашают нас отдохнуть. Тогда уже они, как наши близкие друзья, тоже знали, что Бланш долго не проживет. Тот день был дождливым, и роща, куда мы приехали, была безлюдной. После полудня выглянуло солнышко, осветив золотистые и красные осенние листья. Бланш смотрела на все окружающее так, будто предчувствовала, что видит все это в последний раз. Вдруг она сказала: «Макс, не сделаешь ли несколько снимков Моры, мне на память?»

Мы понимали, что она хотела оставить их для нас. Я стряхнула с себя скверное настроение, потому что не хотела, чтобы она смотрела на мое унылое лицо на снимках. Заставив себя улыбаться, я позировала под высокими, освещенными солнцем деревьями. Ветер трепал мои распущенные волосы и юбку, а я смеялась, запрокинув голову. Макс понял мое настроение и постарался запечатлеть его, применив все свое мастерство.

Для меня это было, по сути, первой по-настоящему хорошо сыгранной ролью. И Клод это оценил, тем более что Макс в тот не очень яркий день пользовался цветной пленкой, хотя предпочитал черно-белую.

— Значит, Макс действительно согласен? — спросила я наконец.

Клод забеспокоился. Мы оба знали, что Макс слишком талантливый и знаменитый фотограф и слишком крутой человек, чтобы терпеть мелкие интриги Клода. Про него нельзя было беззастенчиво врать.

— Он согласен, если ты согласна. Говорю же, он хочет тебе помочь. Чертовски благородно с его стороны!

— А им обязательно нужны именно те фотографии? Может быть, будет достаточно тех, которые Макс делает сейчас?

— Им нужны именно те, — не без раздражения ответил мой собеседник. — Иначе, ты думаешь, я смог бы продать им тебя? Без готовых фотоснимков для осенней кампании им придется туго. Они попросту покупают снимки Макса. И карточки не обязательно должны быть твоими. Макс может сфотографировать любую девушку так, что заглядишься. Тебе повезло. Ты будешь героиней серии. В конце этого года сможешь назначить свою цену. Так что, делай как тебе говорят и положись на меня. — Клод удовлетворенно откинулся на спинку кресла.

Он все решил за меня. Теперь в течение года мой портрет будет красоваться на рекламных щитах, на стенах вокзалов, в косметических магазинах и на обложках журналов для молодых дам. Мне бы следовало радоваться, но никакой радости не было. Я знала о моделях, которые, раз войдя в игру, уже не могли из нее выйти. А главное — эти мои фотографии были личными, вовсе не предназначенными для рекламы.

Клод выпил еще вина и стал записывать, повторяя вслух, что мне предстоит делать на съемках у Латча. Я слушала вполуха. Я как будто смотрела на себя со стороны, пытаясь понять, что со мной происходит. Мне два раза за один день, как сказал бы Клод, выпала невероятная удача. Я могу достигнуть того, чего другие модели добиваются очень долго. Я огляделась. Теперь все места в баре были заняты. В здешнем мире ценят как раз такие вещи, как роли у Латча и работу топ-модели, например, в серии «Дикая природа». Они будут мне аплодировать, многие станут завидовать. Могу ли я претендовать на что-то еще? Не безумие ли с моей стороны — хотеть счастья, если с меня довольно успеха? Может быть, недавно полученное письмо за подписью «Ллойд Джастин» обещает мне спокойный, надежный быт, новый дом, освещенный солнцем Калифорнии. Но кто может подарить мне счастье?

Клод, по крайней мере, честно обещает только успех.

Положив его записку в сумочку, я снова огляделась и увидела его — того покупателя, который сегодня утром рассказывал мне о семье Шеридан. Я его про себя окрестила Шериданом. Меня одновременно охватило чувство радости и беспокойства. В нашей встрече не было ничего странного. «Белый олень» находится недалеко от магазина, к тому же место это известное и здесь бывают многие. Но в этот раз мне вовсе не хотелось, чтобы он опять внезапно исчез. Теперь я готова была ответить на любые его вопросы. Я вдруг поняла, что меня так шокировало утром: он спрашивал о личном, а в Лондоне это не принято. Я стала ждать, когда он обернется и увидит меня. Он стоял у стойки бара рядом с группой молодых людей, но был явно не из их компании. Мой утренний посетитель прислушивался к их разговору и, видимо, хотел примкнуть к ним. Потом один из парней попросил закурить, потому что он достал зажигалку. По опыту я знала, что сейчас незнакомец предложит им выпить, чтобы таким образом завязать знакомство. Так оно и случилось. Я видела, как он поднял свой стакан, как слегка кивнул, улыбнувшись в ответ какой-то девушке из этой группы, которая поблагодарила его за угощение. Однако все его попытки сблизиться ни к чему не привели — он был чужим среди них. Он помрачнел и отошел в сторону. И тут он увидел меня. Реакция его была быстрой и неожиданной. Поставив свой стакан на стойку и расталкивая молодых людей, за которых только что заплатил, не обращая внимания на протесты, он направился не ко мне, как я ожидала, а к выходу. Я услышала, как за ним захлопнулась дверь. Неловко вскочив, я едва не опрокинула столик на сидевшего напротив Клода.

— Мора?.. — удивленно начал он, но я убежала, бросив на ходу:

— Я тебе позвоню завтра, хорошо?

Через минуту я уже была на улице, но этот человек точно сквозь землю провалился. Я стояла, чувствуя себя до крайности глупо и странно, не понимая, почему за ним побежала. Наконец, застегнув плащ, я пошла домой.

В тот вечер перед сном я еще раз перечитала письмо Ллойда Джастина, перспективного молодого инженера из солнечной Калифорнии, у которого был дом с бассейном. Прошлым летом он хотел жениться на мне и увезти меня в Калифорнию, где нашел работу на одном из гигантских самолетостроительных заводов. Тогда я колебалась и не дала ответа: ведь для замужества нужно чувствовать к человеку нечто большее, чем я чувствовала к Ллойду. Его рассердило мое молчание. Но тогда я узнала, что Бланш тяжело больна, и сказала ему, что мой ответ не имеет значения — ее я все равно не оставлю. Должно быть, я сообщила ему об этом в бестактной, даже грубой форме. Он обиделся на меня и долго не писал. Я чувствовала, что мне его не хватает, и, может быть, сожалела о разрыве, но много думать об этом не позволяли болезнь Бланш и постоянная работа, которую находил для меня Клод.

Узнав через общих друзей о кончине Бланш, Ллойд снова написал мне, приглашал приехать, обещая солнечную жизнь в солнечном краю. Но и теперь я не была уверена в своих чувствах. Однажды (я тогда еще не была знакома с Ллойдом) мы разговорились с Бланш о браке, и я запомнила ее слова: «В брак стоит вступать тогда, когда ты просто не представляешь себе другой судьбы». Но в том-то и дело, что я вполне представляла свою жизнь и без Ллойда.

Под эти размышления я заснула, а во сне снова увидела себя в осеннем лесу, но уже в сказочном наряде из фильма Латча. Вдруг появился Шеридан, который протягивал мне каллоденскую чашу, сияющую на солнце. Но тут внезапно подул холодный ветер, я поежилась, солнце исчезло, а вместе с ним пропали Шеридан с чашей.

Когда я проснулась субботним утром, на улице было пасмурно, в комнате — холодно, а мое пуховое одеяло лежало на полу.

Глава 2

Вечером я пришла в магазин на Королевском проспекте немного позже, чем собиралась. Мысли мои были заняты завтрашним отъездом во Францию. Мэри Хагис обещала, что подождет меня; мы вместе поужинаем, посмотрим счета и решим кое-какие вопросы перед моим отъездом. На Мэри вполне можно было оставить магазин. Она прекрасно знала дело, и Бланш говорила в свое время, что Мэри «стоит двоих». С ней не было проблем. Не будет их и теперь. Меня, конечно, не обеспокоило то обстоятельство, что в окнах горел свет, хотя был восьмой час. Только дойдя до входной двери и увидев полицейского в форме, я поняла — что-то случилось. По моему знаку констебль открыл дверь, и я сказала:

— Я — Мора д'Арси. Что-нибудь произошло?

— Вам лучше поговорить с сержантом, мисс.

Нас услышали люди, находившиеся в дальней части магазина, — Мэри и еще двое мужчин. Мэри обернулась:

— Мора! — Она выглядела растерянной. Ее платье было в пыли, а седые волосы растрепаны. — Это детектив, сержант Керр.

— Здравствуйте, мисс д'Арси. Это мой помощник Сондерс.

Я ответила на приветствие кивком и заговорила с Мэри:

— Что случилось?

— Не могу понять. — Мэри беспомощно махнула рукой. — По-моему, что-то украли, но я не знаю что. Идите сюда и посмотрите, все ли на месте. Конечно, мне следовало бы знать это самой, но я никогда не занималась вещами из этого шкафа. Я рассказывала сержанту, как мы с Бланш работали…

Тем временем она вела нас всех в задний кабинет, и я уже догадывалась, где мы остановимся. Я угадала верно.

— Вот, смотрите… — Она указала на шкаф, который стоял рядом с рабочим столом Бланш. Стекло в дверце шкафа было вырезано полукругом так аккуратно, что это не сразу бросалось в глаза. Однако отверстие было достаточно большим, чтобы просунуть руку и достать с полки нужную вещь. Мне достаточно было лишь бросить взгляд на полки, чтобы понять, чего здесь не достает.

— Кто это сделал?

Мэри беспомощно развела руками:

— Не знаю. В магазине сегодня весь день было полно народу. — Ее голос дрогнул. — Я так сожалею, Мора… Но вы же знаете… по субботам у нас всегда… И все спрашивают, что сколько стоит. Легко можно пройти сюда и вернуться обратно, пока я разговариваю с покупателями.

— Знаю, — кивнула я. — Это я виновата, что на целый день оставила вас в магазине одну.

Керру надоел наш обмен репликами, и он сказал:

— Могли бы вы, мисс д'Арси, сообщить нам, чего здесь не хватает?

Я пожала плечами:

— Знаете, антиквариатом я не занималась. Это моя мать…

— Знаю, знаю. Миссис Хагис мне уже рассказывала. Я только хочу, чтобы вы уточнили, все ли предметы на месте, и если нет, то какого из них недостает. Миссис Хагис говорит, что не знакома с содержимым этого шкафа.

— Я же говорила вам, сержант, — принялась оправдываться Мэри, — что здесь хранились вещи не для продажи. Это была личная коллекция миссис д'Арси. Поэтому я не знаю точно, сколько вещей здесь было…

— Понятно, миссис Хагис. А вы что скажете, мисс д'Арси?

Я еще раз бросила взгляд на полки. Почему бы не рассказать сержанту о пропаже? Не понимаю, что удерживает меня?

— Насколько я знаю, здесь действительно нет одной вещи.

— Какой же?

— Бокала XVIII века, изделие Шеридана, с двумя ручками и гравировкой.

Сондерс записал мои слова, а я больше ничего ему не сообщила. Пусть Мэри добавит еще что-нибудь, если что-то знает. Но и ей, видимо, добавить было нечего. Она сказала:

— Да ведь здесь весь хрусталь был от Шериданов. Миссис д'Арси коллекционировала его. Я, кажется, говорила вам, сержант.

— Нет, не говорили, — терпеливо отвечал Керр. — Что-нибудь еще, мисс д'Арси?

— Ничего такого, что я бы могла сразу припомнить. — Я указала на вырезанное стекло. — Скажите, инспектор, это очень трудно было сделать в магазине, где полно народу?

— Не обязательно. К стеклу, например, можно было просто прижать резиновую медицинскую банку и подержать, пока не образуется вырез. Боюсь, что это обычная операция для опытных взломщиков.

Мэри фыркнула:

— Но не совсем обычное дело — зайти в магазин, полный покупателей, и сделать это.

— Да, это так, миссис Хагис, — согласился он. — Похоже, вор действовал избирательно. Могли бы вы оценить этот… э-э-э… бокал, мисс д'Арси?

Я обратилась к Мэри, и она ответила за меня, из чего стало ясно, что коллекция Бланш явно была недооценена.

— Ну, я уверена, что самая дешевая из этих вещей стоила не менее двадцати гиней, а многие и значительно дороже… Но ведь они не продавались, потому мы не назначали цены.

Я молча слушала ее, но сама не сказала ни слова ни об уникальности, ни об особой ценности каллоденской чаши. Я уже наверняка знала, кто взял ее или поручил взять другим. Я также понимала, что он не был вором. Он ведь мог купить ее за семьдесят гиней и не рассказывать мне о ее подлинной ценности. Конечно, он сумасшедший, и чашу у него надо отобрать, но он почему-то считает, что имеет на нее право, и не думает, что я, как следовало бы сделать, расскажу о нем полиции. Я вспомнила, как бережно держал он в руках бокал. Конечно, он не собирается разбивать его. И эти его странные вопросы о моих родных! Украв бокал, он хотел подать мне какой-то знак, и, конечно, я о нем еще услышу. В этом я почти не сомневалась. А потом, почему он так странно себя вел в «Белом олене», почему убежал от меня? На эти вопросы я не находила ответа, чувствуя себя совершенно сбитой с толку. Что же общего могло быть у Бланш с этим странным человеком с ангельским лицом и руками в шрамах?

Мэри осмотрела весь магазин — ничего больше не пропало. Это меня, конечно, не удивило. Сондере, подручный сержанта, довольно молодой человек, вдруг робко улыбнулся и сказал мне:

— А я нас узнал.

— Узнали меня? — удивилась я и даже чуть встревожилась. С чего бы полисмен мог меня узнать?

Он продолжал:

— Вы — та девушка, которая рекламирует шоколад Марша, правда?

Я кивнула с чувством облегчения.

— Это было здорово! Вид у вас что надо. Только они, по-моему, вас недооценили.

Как ни странно, я слегка покраснела. Этот неожиданный комплимент отчасти успокоил меня. Все правильно, я — девушка, которая рекламирует шоколад, и для него я не менее привлекательна, чем сам шоколад. Этот человек был из другого мира — простой парень, который всегда говорит то, что чувствует, даже на службе. Это польстило моему самолюбию.

Между тем сержант и Мэри уже стояли у дверей, и Керр говорил Мэри, что если обнаружится еще какая-то пропажа, то следует позвонить ему. Это не слишком серьезное преступление — кража старинного бокала, который может стоить двадцать-тридцать гиней. Вызывает интерес лишь способ совершения кражи и целенаправленность действий похитителя.

— Похоже, что это коллекционер. У нас бывали такие дела. Знаете, есть чудаки, которым нужна вполне определенная вещь. Таких найти очень трудно. Прибыль и все такое их не интересует, им надо просто втайне наслаждаться своей игрушкой. Мы гораздо лучше подготовлены к борьбе с профессионалами, чем с подобными любителями. — Он, вероятно, хотел заранее объяснить неуспех своего расследования.

Когда они ушли, а я налила виски в рюмки и стала готовить ужин, Мэри заметила:

— И все же надежды на них мало. Уж если не смогли найти два миллиона фунтов после Великого железнодорожного ограбления, то где там найти один бокал. И все же это была ценная вещь. Какой позор, что кто-то пришел в магазин и совершил кражу! Бланш была бы в ярости.

Я отвечала ей что-то неопределенное, заглядывая постоянно в тетрадку Бланш с кулинарными рецептами, но мысли мои постоянно возвращались к каллоденской чаше. Мне было сомнительно, чтобы Бланш пришла в ярость, если бы могла узнать о случившемся, — ее чувства были бы гораздо сложнее. Я начинала понимать, что есть (или была) какая-то связь между ней и этим загадочным молодым человеком, и разгадка кроется в чаше или вообще в хрустале Шериданов. Но если так, то почему он сказал, что не был знаком с Бланш? Он ведь слишком молод и не мог знать ее, когда она жила в Ирландии. Все эти вопросы мешали мне работать. Меня злило, что я, вероятнее всего, не найду ответа, если сам таинственный похититель не пожелает мне все рассказать.

Мы ужинали с большим удовольствием, но почти в полном молчании. Для храбрости я налила себе две порции бренди. Мэри удивленно подняла брови, но ничего не сказала, занявшись своими сигаретами.

— Мэри, вы не могли бы вспомнить, заходил ли сегодня один покупатель…

Я описала известного мне молодого человека, и она сразу кивнула:

— Был, был такой. Он еще купил нож из слоновой кости для разрезания книг. Высок, удивительно хорош собой и действительно говорил с ирландским акцентом.

Я рассказала ей историю каллоденской чаши. Мэри была поражена и огорчена.

— Но ведь она, должно быть, стоит тысячи фунтов!

— Так дорого? — переспросила я, опасаясь, что она права.

— Конечно. Вы не знаете коллекционеров. Если эта чаша была всего в трех экземплярах, да еще имеет историческую ценность, то они на все пойдут, лишь бы правдами и неправдами достать такую вещь… Не могу только понять, почему Бланш… Она ведь, конечно, знала о чаше больше, чем можно предположить… А вы, Мора, с ума сошли; почему вы не рассказали об этом полиции? Конечно, это сделал тот злосчастный ирландец. А еще произвел приятное впечатление! Где у нас телефон сержанта?

Я положила было руку на телефон, но потом отдернула ее.

— Мэри, по-моему, он вовсе не хотел ее красть.

— Что за чушь? Кража есть кража.

— Не думаю, что это кража. Мне кажется, он или вернет бокал, или скажет мне, где он находится… В общем, что-то в этом роде. — Я беспомощно развела руками.

— Но нельзя же ничего не делать, а просто сидеть и ждать. Скорее всего, вы его больше не увидите… как и бокал. Кража есть кража, — повторила она.

— Но, видите ли, — не очень уверенно возразила я, — он же свободно мог купить чашу за семьдесят гиней. Зачем бы ему объявлять мне о ее истиной ценности? Так никто не поступает во время сделок. Так что ему было бы легко получить ее от меня законным путем.

— Но она не продавалась! Поэтому ему пришлось ее украсть.

— Однако я назначила за нее цену.

— Но вы ведь не стали бы продавать хрусталь Бланш.

— Он не знал этого… Да и я сама, честно говоря, в этом не уверена. Ведь когда-то этого магазина не будет, Мэри, не так ли? Я ведь не могу его сохранить за собой навсегда, ведь верно? Все дельцы по антиквариату в нашем районе знали, что магазин будет продан, и этот ирландец мог услышать об этом от любого из них. Так что, вполне возможно, я бы продала и хрусталь Бланш.

Мэри явно была расстроена. Обычно мало пьющая, она налила себе целый стакан бренди. Ее огорчала, вероятно, и мысль о дальнейшей судьбе магазина, и исчезновение ценной вещи, принадлежавшей Бланш.

— Так скажите, скажите же мне, зачем он это сделал?! — воскликнула она.

Отхлебнув бренди, я сказала, осторожно подбирая слова:

— По-моему, он хотел дать мне понять, что именно он взял бокал. Для чего — не знаю. Но думаю, скоро он мне сам все расскажет.

— Если так, то он чокнутый! Иначе, зачем бы молодому человеку с такой приятной внешностью идти на крайность, просто чтобы девушка его помнила. А вы что собираетесь делать со всем этим?

— Понимаете, все это как-то связано с Бланш. Мне надо подумать. Удивительно, как мало я, в сущности, знаю о Бланш и об отце. Вот хоть эта коллекция… А вы никогда ее не спрашивали об этом?

— А если вы ничего не придумаете, тогда что? — Она игнорировала мой последний вопрос.

— В понедельник обращусь в полицию.

— В понедельник вы будете на полпути в Испанию.

— Верно. — Я и забыла о своем путешествии. — Тогда вы все это расскажете в полиции.

— Сержант не поверит. Они там не совсем дураки, несмотря на неудачу с Великим ограблением. У вас могут быть неприятности за сокрытие фактов.

— Вряд ли он посадит меня в тюрьму за то, что украли мой же бокал.

Я хотела пошутить, но она поперхнулась и странно посмотрела на меня. Я быстро собрала посуду и пошла на кухню. Мэри не торопилась присоединиться ко мне.

Через некоторое время она появилась на кухне и стала вытирать посуду. Лицо ее выглядело странным и напряженным.

— Мора, — начала она, — почему бы вам сразу не рассказать все, что вы знаете о чаше? Я бы не стала упускать из виду подобных вещей. Она может оказаться гораздо ценнее, чем все, что до сих пор имелось в нашем магазине.

— Как сказать, — вздохнула я. — Мне и самой тут еще многое неясно. По правде говоря, я еще и сама не знаю, следует ли ему верить. Сколько лет простоял этот бокал в нашем магазине? Когда Бланш нашла его?

— Не знаю. Мы никогда не говорили об этом. Возможно, он уже был здесь до того, как я пришла. Конечно, она не знала его истории, но хорошо разбиралась в хрустале Шериданов. Действительно, где же она его нашла?

Видимо, Мэри также одолевали сомнения. Остаток вечера она молчала. По-видимому, она не могла смириться с тем, что Бланш унесла с собой какую-то важную тайну. Мы еще немного поговорили о делах, которые предстояло решить перед отъездом, и расстались. Я проводила ее до выхода из магазина и видела, как она села на отходящий автобус. Конечно, мне сразу вспомнился вчерашний незнакомец, уехавший с той же остановки. Возможно, я больше никогда не увижу его. Может, как уверяет Мэри, я и вправду сошла с ума?

Не успела я подняться наверх, как зазвонил телефон. Сняв трубку, я услышала знакомый голос:

— Это мисс д'Арси?

— Да.

— Каллоденская чаша у меня. Я увожу ее в Ирландию.

— Она не ваша, чтобы ее увозить.

— Она принадлежит Шериданам.

— Она принадлежит моей матери.

— Ваша мать была из семьи Шеридан, мисс д'Арси.

Его слова подействовали на меня как удар. Подобно Мэри, мне трудно было принять то обстоятельство, что Бланш могла скрыть от меня нечто важное. Я всегда принимала на веру ее слова, что ни у нее самой, ни у отца в Ирландии не было никакого семейного достояния. Я также знала, что до брака с моим отцом она носила фамилию Финдлей. Поэтому ответила собеседнику:

— Вы ошибаетесь или лжете.

— Заверяю вас, я не ошибаюсь и не лгу. Но вам не обязательно брать мои слова на веру, вы можете все разузнать сами. Шериданы и по сей день живут там. Не могу сказать, чтобы они вас ждали, но все же вы нужны им. И мне кажется, что теперь и они вам нужны тоже.

И тут я услышала, к своему изумлению, что он положил трубку.

— Постойте! — воскликнула я, но услышала только гудки. Примерно через минуту телефон зазвонил снова. Я, конечно, знала, кто это, и сразу начала: — Подождите минутку. А как же…

— Забыл вам сказать, — перебил он, — что я не украл каллоденскую чашу. Я оставил вам чек в ящике стола. Конечно, сумма меньше, чем могли бы дать на аукционе, но это все деньги, которые есть на моем счете. Остальные я буду вам должен.

— Вы испытываете судьбу. Вы же могли попасть в тюрьму…

— Ну что поделаешь. То, что я вам позвонил, тоже ведь было риском с моей стороны. Я уезжаю с чашей в Ирландию. Я поклялся, что больше не вернусь туда. Но эта чаша и вы заставили меня изменить решение.

— Но почему же…

— До свидания, мисс д'Арси. Надеюсь, увидимся в Ирландии. — И он снова положил трубку.

На этот раз я не стала ждать звонка, а спустилась в магазин. В первом ящике стола на бумагах действительно лежал чек на полторы тысячи фунтов. Я долго пыталась разобрать подпись, сделанную небрежно, и, наконец, прочла: «Брендан Кэролл».

Я сварила себе кофе, полный кофейник, открыла новую пачку сигарет и уселась на диване у камина, положив перед собой шляпную коробку, которая служила нам семейным «сейфом» для документов. Не могу точно сказать, когда появилась у нас эта коробка фирмы «Лок и К°». Мне было девять, когда мой отец, журналист, погиб в автомобильной катастрофе в Корее. От Бланш я знала, что он не был человеком, любившим подобные модные фирмы. Наша квартира над магазином была обычно полна гостей (в основном это были его товарищи-журналисты). Отец носил немодные и не очень дорогие костюмы, и среди его друзей франтов не было. Это был добрый человек, умевший заразительно смеяться. Таким он мне запомнился с детства. Помню также, какой замкнутой и необщительной стала Бланш, когда он ушел из жизни. Эта коробка едва ли имела к нему отношение.

А заняться ею пришлось потому, что мне нужно было достать паспорт для поездки в Испанию, но главным образом потому, что я надеялась найти там какие-то свидетельства, подкрепляющие слова этого Кэролла обо мне и Бланш. С тех пор как не стало Бланш, я почти не касалась этой коробки, только положила туда свидетельство о смерти, ее завещание и страховой полис. Я как будто заново пережила шок и боль, испытанные в тот день, когда я пришла с работы и застала Бланш в кресле без чувств, а эта шляпная коробка стояла рядом. Болезнь ее развивалась быстро, медсестра приходила три раза в день делать уколы, а потом ее отвезли в клинику, и она после этого редко приходила в себя. Возможно, в тот день она и хотела сказать мне что-то про свои бумаги, но не смогла это сделать, и коробка была в спешке убрана в комод. Теперь я достала ее и неохотно открыла. Если где-то и могут быть какие-либо сведения о семье Бланш, то только здесь.

Деловые бумаги были перемешаны с личными. Разбирая их, я нашла пачку писем из Кореи от моего отца к Бланш. Мне больно было видеть эти письма теперь. Некоторые из них мне случалось просматривать, хотя я чувствовала, что вторгаюсь в чужую жизнь. Конечно, они любили друг друга, это было понятно и ребенку, но до этого я не знала, как сильно они любили друг друга. Письма я отложила в сторону. Потом мне попались фотографии отца, некоторые из которых Бланш мне показывала прежде. Я поразилась, как была похожа на него. На одной из карточек были запечатлены они оба. Бланш говорила, что она сделана сразу после свадьбы. Сейчас меня поразила мысль, что их семейная история начиналась с 1940-х годов. Не было бумаг, связанных с более ранним временем, ни детских фотографий, ни фотоснимков родителей, братьев, сестер. Бланш говорила, что от ирландского периода ничего не сохранилось, а у отца имелись какие-то двоюродные братья или сестры в Бостоне, с которыми он не встречался.

И тут я нашла большой конверт, на котором рукой Бланш было написано «Лоренс». Я сломала печать без чувства неловкости — теперь пришла пора узнать содержание. Там я нашла объяснение, почему история Бланш и Эжена д'Арси начиналась только с 1940-х годов. Я увидела свидетельство о браке Бланш Шеридан и Лоренса Финдлея, 1939 год, в Фермойле, Ирландия. Там же были извещения о выплатах Бланш денег от военного ведомства. Последним было сообщение юридической конторы в Дублине, что майор Финдлей объявил, что ближайшей родственницей считает отныне свою мать, и деньги теперь будут перечисляться ей. Последней была телеграмма: «Лоренс погиб на фронте. Джеральдин Финдлей». Странно, но здесь же было и свидетельство о браке с Эженом д'Арси, словно для Бланш оба эти события были навсегда связаны. Это произошло примерно через месяц после получения телеграммы. В новом свидетельстве Бланш именовалась «Финдлей, урожденная Шеридан, вдова». Я прежде не видела его, и поняла почему. Свидетельство было выдано примерно через год после моего рождения.

Я не знала, хотела ли Бланш, чтобы я видела эти бумаги, или она предпочла их уничтожить. Да и я сама на них вряд ли обратила бы внимание, если бы не визит и звонок этого Кэролла. Для меня было важно, что тот, кого я знала как отца, любил меня. Наверное, для поколения Бланш удостоверение законности рождения значило больше, чем для моего. Возможно, причина ее молчания связана с письмом из другой юридической конторы в Дублине, адресованном еще миссис Финдлей:

«Уважаемая госпожа, наша клиентка, леди Мод Шеридан, просила уведомить вас, что она приняла к сведению сообщение о рождении ребенка у вас и Эжена д'Арси. Она также просила довести до вашего сведения, что любые другие письменные извещения от вас будут возвращены непрочитанными».

Кофе был допит, все сигареты выкурены, и я впервые взглянула на часы. Было три часа ночи, и до отъезда оставалось не много времени. Я сложила бумаги в коробку, коробку снова поставила в комод и пошла собираться. Но светлые летние платья, приготовленные для Испании, я оставила в гардеробе, а с собой взяла одежду, которая потребуется мне дождливой ирландской весной. Сев в свою машину, я направилась не на юг, а на север, в Ливерпуль, чтобы попасть на корабль до Дублина.

Глава 3

Я осторожно остановила машину и откинулась на сиденье. Я сидела и слушала удивительную тишину сельского края. Потом вдруг услышала, как бьется мое сердце. Впереди был Клонкат, город Шериданов. Найти их было нетрудно.

Леди Мод Шеридан значилась в обще ирландском справочнике. В Клонкате также находился стеклодельный завод Шериданов.

Я приехала в понедельник пополудни, но к этому времени решимость, овладевшая мной в воскресное утро, улетучилась. Я достала из сумки хлеб, сыр и ирландский портер и положила их рядом на сиденье. Все это я купила не ради обеда на природе, а потому, что остановка в пути означала для меня отсрочку достижения цели. До этого момента путешествие развлекало и занимало меня. Мне нравилось ехать куда-то самой, а не по воле Клода. Теперь же эйфория прошла, и я задумалась над своим положением. Телеграмма для Мэри, посланная сегодня из Дублина, вероятно, изумит ее, но она хотя бы будет знать, что я занялась делом, касающимся каллоденской чаши. Зато Клода телеграмма приведет в ярость. Я заслуживаю его гнева и за то, что упустила шанс, и за то, что решилась нарушить неписаное правило: модели Клода всегда его слушаются. Возможно, я попаду в немилость Питера Латча, которого поставлю в затруднительное положение. Я бросила вызов миру агентов, режиссеров и продюсеров — и ради чего? Ради мгновенного побуждения, вызванного моим открытием семейной тайны и подогретого сигаретами и кофе после утомительного дня. Конечно, вмешался еще этот человек, сказавший, что я здесь нужна. Ну вот, близится к концу мое странное путешествие. И если меня попросят объяснить, зачем я это сделала, я, пожалуй, не найду нужных слов.

Несколько последних миль дорога шла параллельно быстрой чистой речке, которая текла по направлению к Клонкату, а оттуда к морю. Я остановилась перед въездом на старый разрушенный мост. Отсюда дорога вела к большим железным воротам в каменной стене, которая тянулась вдоль речки уже целую милю и уходила далеко вперед, так что конца ее отсюда не было видно. За воротами стояла сторожка с решетчатыми окнами, примыкавшая с одной стороны к внешней стене и окруженная клумбами, на которых росли ирисы. От ворот начиналась аллея, обсаженная старыми, мощными дубами. По обе стороны аллеи паслись откормленные, ухоженные коровы. Вся эта картина напоминала спокойный, приятный пейзаж XVIII века. Я взяла плащ и импровизированный обед и пошла вдоль речки, чтобы найти место подальше от окон сторожки. Неподалеку я увидела еще один мостик — деревянный, пешеходный. Этот был цел. Перейдя на другой берег, я расстелила плащ на лужайке у стены. Вода в речке оказалась удивительно холодной, но когда я зачерпнула ее ладонями и отхлебнула, то поняла, что никогда еще не пила воды вкуснее этой. После этого мне уже не хотелось портера, и все же я выпила, чтобы придать себе смелости. Потом я легла на плащ. Вода в реке мирно журчала, вокруг было удивительно тихо, и я разом прониклась чувством умиротворения и безмятежного спокойствия. Суета и спешка последних дней остались в другом мире. Я и не заметила, как задремала.

— Лотти!

Сначала мне показалось, что этот громкий голос мне приснился. Потом он повторился вновь. Я села на плащ, с трудом стряхнув с себя сон. Крик доносился со стороны мостика. Я не могла ясно разглядеть мужчину в бежевом костюме, который, видимо, и звал на помощь. Но когда он пошел в мою сторону, я увидела, что он уже не молод. Он осторожно шел вдоль берега, опираясь на трость. Но мне показалось, что дело не только в возрасте. Этот человек больше привык ходить по городским тротуарам, чем по земле. Теперь я видела, что он низкого роста, коренастый, толстый. Его пепельного цвета волосы были ухоженными, но, на мой взгляд, слишком длинными. Только теперь я подумала, что этот берег может быть частной собственностью, встала и приготовилась объясняться. Но незнакомцу было явно не до этого. Он вдруг остановился неподалеку от меня, и я заметила, что этот человек с трудом держится на ногах, словно больной или раненый. Затем он тяжело опустился на камень у берега, сжимая набалдашник обеими руками. Он закрыл глаза, лицо его было бледным, лоб покрылся испариной.

Быстро подойдя к нему, я спросила:

— Могу ли я помочь вам?

Он покачал головой, не открывая глаз.

— Не принести ли вам воды? Там позади есть домик…

— Нет, спасибо, в этом нет необходимости, — заговорил он наконец.

Он открыл глаза, но голос был слабым. Мне хотелось сходить в домик и позвать кого-то на помощь, но я боялась оставлять этого человека одного. Сам он, видно, заметил мою тревогу и постарался придать лицу более спокойное выражение.

Он с трудом достал из кармана платок, чтобы вытереть лицо.

— Простите, — с трудом произнес он.

— Вы уверены, что я ничем не могу помочь? Если можно вас оставить ненадолго, я могла бы сходить в дом.

— Там никого нет, — покачал он головой. — Да и помощь не нужна. — Он хорошо говорил по-английски, но легкий акцент выдавал человека с континента. — Вы очень добры. Извините, если я напугал вас. Вы, кажется, заснули?

— Это не важно.

— Знаете, я сначала было спутал вас с… Впрочем, нет, это ерунда, это мне только показалось.

Выражение боли еще оставалось на его лице. Мне было жаль этого человека, и я была бы рада оказаться на месте той, которую он звал. Видно было, что он понимал мои чувства.

— Вы очень добры, — повторил он снова, на этот раз не просто из вежливости.

— Мне жаль, — сказала я, — что мое появление вас смутило. Надеюсь, я не нарушила ничьих прав? Я не подумала об этом, но здесь нет знаков, указывающих на частную собственность.

В ответ он махнул рукой:

— Добро пожаловать. Вы наша гостья. Эта славная речка доставляет радость всем, и я не думаю, чтобы вы приехали сюда воровать наш скот. Обедайте на здоровье.

— Я уже пообедала. Знаете, у меня еще осталось немного портера. Может быть, вам хотелось бы выпить немного?

Он колебался одно мгновение, затем ответил:

— Благодарю вас.

Я сбегала за бутылкой и тщательно протерла ее горлышко гигиенической салфеткой, прежде чем протянула ему. Он сделал несколько глотков.

— Вы очень добры, — повторил он снова, к моему удивлению. Похоже, он уже немного оправился после приступа, хотя и продолжал сидеть.

Я не знала, что делать дальше, а потому взяла свой плащ и сумку и сказала:

— Наверное, я лучше пойду, если у вас все в порядке.

Он, видимо, хотел ответить мне «да». Я уже отошла на несколько шагов, когда он спросил вдруг:

— А вы живете неподалеку?

— Нет. — Я снова оглянулась в его сторону. — Я приехала сюда в отпуск. Решила остановиться в Клонкате.

— Вы из Англии, из Лондона?

Я кивнула.

— Тогда вам не будет интересно в Клонкате. Там только одна гостиница и несколько домов для гостей. Правда, там есть небольшой пляж. Ирландцы ездят туда, но летом.

— Знаете, я… — Я на мгновение умолкла.

Чем меня привлек этот странный коротышка?

Тем, что так терпимо отнесся к моему вторжению, или тем, что он не чувствует себя собственником прекрасной земли, владельцем которой, видимо, является? Выглядел он несколько нелепо, сидя на камне, и был похож на гнома. Но я почувствовала доверие к этому человеку. Может быть, расспросить о том, что меня интересовало, его, а не хозяина гостиницы в Клонкате? Расспрашивая людей в маленьком городке всегда чувствуешь себя неловко. А он не так прост, как кажется, и, видимо, опытен, если он человек богатый. А поскольку он иностранец, то, скорее всего, купил это поместье, а не унаследовал его. Богатые, хитрые гномы бывают злыми, но про него этого никак нельзя было сказать. Надо попытать счастья.

— Мне надо кое-кого повидать в этих краях, — осторожно начала я. — Вы знаете леди Мод Шеридан?

— Знаю. Но вы сами, видимо, не знаете леди Шеридан. — Он сказал это так уверенно, будто на моем лице все было написано. Эта моя особенность отличала меня от непроницаемых деловых людей из мира Клода. Впрочем, мой собеседник обладал житейским опытом, чтобы понимать людей и похитрее меня.

— Пока не знаю. Но я позвоню ей в Клонкате.

— Едва ли она захочет вас видеть.

— Но почему?

— Знаете, она немного не в себе. Вполне безвредна, но слегка ненормальная. Она никогда не бывает в обществе, и в Мирмаунт, в этот старый дом, уже никто не приходит. На вашем месте я не стал бы ей звонить.

Сам того не зная, он прояснил для меня мое нынешнее положение. Теперь у меня был предлог, чтобы вернуться в Дублин. Послезавтра я могла бы быть во Франции и даже успеть к Латчу на съемки. Зачем пытаться разрешить старый семейный конфликт? Разве я забыла тот ответ, который Бланш получила из юридической конторы? Когда-нибудь эта моя неудавшаяся поездка может стать темой для забавной истории, рассказанной за столом… Но все, что связано с Бланш, не было предметом для шуток. И еще существовала каллоденская чаша.

Между тем мой собеседник был явно озабочен.

— Слушайте, зачем вам неприятности? — продолжал он. — Она старая ненормальная леди…

— О каких неприятностях может идти речь? Это все вполне нормально. Шериданы — мои родственники.

— Родственники? У них не было родственников.

— Моя мать была из этой семьи.

— Ваша мать? — переспросил он удивленно. — Кто же была ваша мать?

— Она скончалась. Ее звали Бланш д'Арси.

Какое-то мгновение он пытался вспомнить, о ком идет речь, потом сказал:

— Бланш? Да, да, конечно, помню. Но это было еще до того, как я сюда приехал.

— Наверно, это так. Я сама еще об этом ничего толком не знаю.

— Но тогда зачем же вы приехали?

Я беспомощно махнула рукой, сердясь на себя, что рассказываю ему все это.

— Там есть кое-что мне принадлежащее, и я хочу получить это. — Было бесполезно объяснять, что дело здесь не только в каллоденской чаше.

— Если так, то вам лучше остановиться у меня. Я сам могу связаться с леди Мод.

— Спасибо, в этом нет нужды. Я могу позвонить из гостиницы.

— Знаете, буду откровенен. Лучше, если о вашем появлении узнают не в таком месте, как городская гостиница. Ваше появление и без того станет сенсацией. Пусть думают, что вы приехали по чьему-то приглашению. Эта леди действительно не в себе, но она многое перенесла в жизни. Сам не знаю, почему я так забочусь о ней, хотя она не так хорошо относится ко мне. Но все же лучше ее не тревожить.

— А почему вы решили, что мое появление ее так уж встревожит? — спросила я недоверчиво.

— Если все, что я знаю, правда, то Бланш д'Арси была дочерью леди Мод. И вряд ли многие здесь знают, что у нее также есть внучка.

Я вдруг почувствовала опустошение и усталость. Не слишком ли я далеко зашла? И это путешествие, на которое меня спровоцировал Брендан Кэролл. «Внучка», — повторила я про себя. Какое странное, нелепое слово. Я никогда не была в такой роли. И все же, судя по всему, это правда. Только в отношениях матери и дочери мог наступить такой резкий и жестокий разрыв.

— Вам лучше последовать моему совету, — повторил человек, похожий на гнома. — Это ваша машина там стоит?

Я кивнула, понимая, что мне не остается ничего иного, как принять его предложение. Мы уселись в мою машину, и я повела ее вдоль каменной стены, а он указывал дорогу. Наконец мы доехали до ворот, которые были открыты. За ними виднелся домик с садиком, к которому вела дубовая аллея. Мой спутник помахал рукой двум детишкам, игравшим в саду, и мы продолжили путь по аллее.

— Как ваше имя? — спросил гном.

Я назвалась.

— Oтто Прегер, — представился он в свою очередь. — Ваши предки, мисс д'Арси, посадили все эти деревья. Они также построили дом, в котором я сейчас живу, — замок Тирель. Я купил его и все, что осталось от поместья, около десяти лет назад. Вы, должно быть, удивляетесь, зачем я надоедаю вам своим рассказом, когда вы думаете о более важных вещах? Для того чтобы подготовить вас к встрече с леди Мод, если эта встреча состоится. Она вам, конечно, все это расскажет, и еще многое. Ее навязчивые идеи — семья, которой уже нет, и прошлое, которое было слишком богато событиями. Она, очевидно, живет лишь для того, чтобы однажды снова стать хозяйкой в доме, который некогда продала мне, опять поселиться там, где родилась. Но, судя по всему, этого никогда не случится.

— Так это родовое имение Шериданов?..

— Не Шериданов. Леди Мод была урожденная Тирель. Она вступила в неравный брак, и, хотя все уже забыли об этом, она забыть не могла. Чарльз Шеридан был промышленником (вряд ли он считал себя потомком знаменитого стеклодела). И она едва ли простила его (хотя его давно нет в живых) за то, что он столь дерзко сделал ей предложение, как и себя, за то, что приняла его.

Он был прав, предупреждая меня. Права была и Бланш, державшая меня в стороне от всего этого.

— А остальная родня? — спросила я.

— Как я говорил, никого из близких родных не осталось, как и из Тирелей. Есть один Шеридан — стеклодел, но он сын двоюродного или троюродного брата Чарльза — Коннора.

Я ожидала услышать еще одно имя, но он молчал, и я сама спросила:

— Не знаете ли вы Брендана Кэролла?

Я, то ли услышала, то ли почувствовала, как у него перехватило дыхание, мне даже показалось, что он вздрогнул.

— Знаю, — ответил он, уже не глядя на деревья у дороги.

Наконец аллея закончилась. Мы переехали мост через речку, впадавшую в небольшое искусственное озеро. Впереди я увидела большой дом с башнями — плод зодчества целого ряда поколений. Он показался мне не столько красивым, сколько впечатляющим. К дому примыкала высокая квадратная башня с бойницами, конечно некогда игравшая роль сторожевой.

— Здесь был пожар в годы смуты, — снова заговорил мой спутник. — У семьи не нашлось денег на капитальный ремонт, и жить здесь было уже нельзя. Здание стояло без крыши, пока я не нашел его. Может быть, дешевле было бы начать все сначала, но мне не хотелось этого. К 1945 году я уже насмотрелся на руины и пожарища.

Я невольно подумала о том, что и когда этот человек потерял к 1945 году. Само здание, если не считать старой башни, показалось мне какимто нереальным, похожим на игрушечный макет. Прегер сказал, что его построили мои предки, но я не знала никого до Бланш и не чувствовала привязанности к фамильному имению. Наверное, леди Мод будет права, если не примет меня. Завтра я, очевидно, уеду в Испанию.

Я остановила машину на стоянке. Когда мы вышли, входная дверь отворилась и нам навстречу выбежал слуга в сером смокинге с криво повязанным галстуком-бабочкой.

— Это сам! — крикнул он кому-то невидимому, обернувшись и глядя наверх.

— Мне служат не очень умело, но верно, — вполголоса проговорил Прегер. — Я пытался вести дело иначе — с английским дворецким и экономкой. Но ничего не получилось. Теперь они делают все по-своему, и мы почти справляемся.

— Мистер Прегер, сэр, — заговорил слуга. — Я уже хотел за вами послать. Сейчас полвторого, а вы еще не обедали.

— Тогда мы лучше попьем чаю, не так ли, О'Киффи?

— Чаю? — переспросил он, нахмурившись. — В это время? А что скажет об этом сама?

— Скажите ей, что я проголодался.

— Да, сэр. А что делать с багажом? — О'Киффи показал на сумки на сиденье машины.

— Ах, с этим? Я распоряжусь об этом позднее, — ответил хозяин.

О'Киффи снова крикнул кому-то, находившемуся в холле:

— Сам ожидает чая. Он проголодался. Скажите об этом миссис Салливан.

— Вам лучше было, — заговорила я, — сказать ему, чтобы он оставил сумки на месте. Я не останусь здесь. Гостиница в Клонкате лучше тем, что это — нейтральная территория.

— В Ирландии нет нейтральных территорий, мисс д'Арси, и вы об это еще узнаете, — возразил хозяин. — Если леди Мод не захочет принять вас, вы останетесь здесь, и никто не узнает, что у вас были иные намерения.

— В любом случае завтра я уеду.

— Там будет видно, — ответил он.

— Я отправил записку леди Мод, — сказал хозяин, когда мы сидели в его кабинете.

— Записку? Может быть, лучше было позвонить?

— Она редко соглашается разговаривать по телефону. И сам я ей ни разу не звонил. Но ответ скоро придет. Отсюда недалеко до Мирмаунта.

Кабинет Прегера находился в дальнем от башни крыле здания, и к нему примыкала анфилада комнат, стены которых были увешаны картинами. Мне было любопытно взглянуть на них, но хозяин сказал:

— Попозже. Я вам все покажу попозже. А сейчас выпьем чаю.

Прежде чем О'Киффи принес чай и закуски, в дверях появилась плотная женщина средних лет, с блокнотом и карандашом. Прегер махнул ей рукой:

— Фрейлейн Шмидт, прошу вас, попозже. Разве О'Киффи не сказал, что у меня гостья? И я еще не обедал.

— Да, герр Прегер, — кивнула женщина. — И не забудьте ваши пилюли.

— На молодых женщин смотреть приятнее, — заметил Прегер, когда она вышла. — Но когда путешествуешь с молодой секретаршей, начинаются всякие дурацкие разговоры. А потом молодые хуже знают дело и забывают про пилюли.

— А вы часто путешествуете, мистер Прегер?

— Довольно часто. Моя контора находится во Франкфурте.

— Во Франкфурте? Но вы живете здесь?

— Я живу здесь несколько дней в неделю. Я видел Европу в руинах, мисс д'Арси, и дал себе слово найти такое место, которого бы война не коснулась. Правда, она и здесь оставила свой след, но это была справедливая и честная битва. А потом, если помните, в Европе в те дни неохотно принимали немцев. Но здешние жители вели себя достойно, и если я им не нравился, они этого не показывали. Только леди Мод, аристократка и полу-англичанка, вела себя высокомерно, принимая от меня деньги за дом… Простите, мне не следовало вам говорить этого. Все же она ваша бабушка…

— Она мать моей матери, — резко возразила я. — Что она значит для меня, это мы увидим. Я ничем не обязана леди Мод, понимаете, ничем!

Тут пришел О'Киффи и принес еду. Миссис Салливан, видимо, решила совместить чай с обедом. Здесь была жареная рыба, картофельный салат, окорок, сыр и пирожные. Хозяин уговаривал меня чего-нибудь съесть и ел сам.

— Вы такая худенькая, — говорил он. — Впрочем, сейчас в Европе многие девушки стараются быть худыми, даже немки. Такое впечатление, что они все хотят стать моделями.

Я промолчала. Есть мне не хотелось. У меня было такое чувство, что мне надо бежать за кем-то вдогонку, а это лучше делать на пустой желудок. Я жалела обо всем, что успела сделать после звонка Кэролла. Тут зазвонил телефон, и я, вздрогнув от неожиданности, пролила чай в тарелку.

Прегер взял трубку:

— Да, фрейлейн? Да, соедините… Да, она здесь. Да, я ей передам… Думаю, она найдет дорогу. — Он повернулся ко мне: — Звонил Коннор Шеридан. Я послал письмецо и ему на завод. Он и леди Мод ожидают вас.

Я с трудом поднялась. Мне показалось, что мои ноги стали ватными.

Мирмаунт я нашла легко, даже если бы не имела письменных инструкций фрейлейн Шмидт. Он находился примерно в миле от того места, где я остановила машину, чтобы пообедать. Когда я увидела старинный дом, мое волнение на мгновение улеглось и я просто стала им любоваться. Это было замечательное здание в стиле королевы Анны, прекрасно построенное, симметричное и соразмерное. К нему вела аллея, обсаженная плодовыми деревьями и проходившая через пастбище, на котором паслись овцы. Железные ворота были открыты: они заржавели, и мне показалось, что их давно не закрывали. Сада при доме не было, только газон, огороженный от овец, с клумбами, на которых росли рододендроны и розы. К фасаду дома примыкала высокая кирпичная стена, за которой, возможно, скрывался настоящий сад.

Большая входная дверь была открыта, а перед ступеньками на траве стояла мебель, видимо только что привезенная на грузовике, — красивый письменный стол и несколько разнородных стульев. Сверху из холла раздавались голоса людей, но преобладал один — высокий старческий женский голос с командными нотками:

— Да нет, идиот! Не сюда! Вон туда!

Я стала подниматься по лестнице. Слышно было, как переговаривались двое мужчин, занятые, видимо, тяжелой работой. Затем раздался звон стекла и крик той же старухи:

— Майкл Суини, и чем же я, по-вашему, заменю? Этому канделябру двести лет! Вы, может быть, знаете, что его изготовил ваш прапрадед.

— Ч-ш-ш… не волнуйтесь, леди Мод. Разве у нас в зале нет точно такой же вещицы? Конечно, мы им не пользовались с тех пор, как появилось электричество, так что все в порядке.

Я поднялась наверх. В дверях, полуобернувшись, стояла высокая худощавая женщина в сине-зеленом костюме. Спиной ко мне стояли двое мужчин, которые пытались протащить четырех-спальную кровать в узкий проход между заполнившей зал мебелью, которая выглядела намного лучше той, что была в магазине Бланш. Ее хватило бы на большой особняк и еще несколько коттеджей. Все эти столы, стулья, шкафы, диваны загромождали зал, украшенный изящными колоннами, мешая воспринимать его великолепие. Очень немного места на этом складе вещей оставалось для самих обитателей дома.

Старая леди заметила или почувствовала мое появление. Она повернулась в мою сторону и стала молча рассматривать меня. Я стояла молча, не в силах пошевелиться.

Двое мужчин также обернулись в мою сторону. Они были одеты в рабочую одежду того же цвета, что и костюм их хозяйки. Оба явно были рабочими в имении. Они смотрели на меня как на диковину. Потом я снова услышала ее пронзительный голос:

— Ладно, пока оставьте ее. Заносите в дом остальные вещи, пока ливень их не испортил. Майкл Суини, нечего тут стоять раскрыв рот. Не видите, ко мне приехала внучка. — И, обращаясь ко мне: — Ну, проходите. Я вас жду.

— С чем вы пьете чай?

— Без молока и сахара, пожалуйста.

Она бросила на меня недовольный взгляд, будто я в чем-то провинилась, но ничего не сказала. Показав на тарелку на столике, она предложила:

— Вот бутерброды с маслом, прошу вас.

Я не решилась отказаться и взяла один из твердых, как камень, бутербродов, на котором масло было не намазано на хлеб, а небольшим кусочком положено сверху. Сухой хлеб царапал горло, и я кашлянула.

— Вы не больны? — продолжала она. — Вы слишком худая.

Я покачала головой, не в силах ничего сказать. Все это время она не сводила с меня глаз, и взгляд этот не был одобрительным. Разве она не знает, что сейчас — эпоха коротких юбок и прямых волос? Ни в моем наряде, ни в моей прическе не было ничего экстравагантного. А ее собственные седые волосы были собраны в аккуратные косички, обрамлявшие лицо, покрытое множеством морщинок. Кожа ее была нежной, а овал лица напоминал овал лица Бланш.

Мы сидели в гостиной, большой светлой комнате, потолок которой был украшен красивым орнаментом, в креслах «чиппендейл» у камина. В отличие от зала, здесь не было бестолкового собрания разнородной мебели. Напротив, все подбиралось специально для гостиной — столы, столики, кресла, комоды, шкафы. Но сейчас комната напоминала скорее выставку мебели, которой никто давно не пользовался. Я вспомнила наш магазин на Королевском проспекте. Именно там я узнала основные стили великих мастеров мебели — Чиппендейла, Шератона, братьев Адам. Я-то все это знала приблизительно, а Бланш всегда могла определить стиль точно. Теперь было понятно, где она научилась этому.

Между мной и леди Мод не было обмена приветствиями. После встречи в зале, засвидетельствованной двумя рабочими, она привела меня прямо сюда и сказала, что распорядилась принести чай.

— Еще чаю? — спросила хозяйка.

Мне было холодно в прямом и переносном смысле, а чай хотя бы немного согревал меня, и я согласилась.

— Не понимаю, зачем вы приехали, — сказала наконец леди Мод. — Мы здесь прекрасно обходились без вас все эти годы. — Последние слова касались не только меня, но и Бланш. — Это она вас прислала?

— Моя мать скончалась.

— Я знаю. Юристы сообщили мне об этом. Но это она послала вас для примирения? После всех этих лет она полагала, что может прислать вас сюда сделать за нее ее работу?

Я больше не могла терпеть, условная вежливость улетучилась.

— Вы говорите: послала меня? Меня никто не посылал! До этой субботы я и не знала о вас. И никогда бы не узнала, если бы не…

— Вы хотите сказать, — перебила она, — что ваша мать никогда не говорила вам о своей семье? Никогда не говорила о Тирелях?

— И о Шериданах тоже.

— О Шериданах… — Старая леди только рукой махнула. — Она никогда не говорила, что вашим дедом был лорд Фермойль? — Я удивленно уставилась на нее. — А его дедом был лорд Фермойль, участвовавший в битве при Ватерлоо. Его дядя был первым лордом адмиралтейства. Она не рассказывала вам об этом?

Я покачала головой, даже не пытаясь объяснить, что это для меня был давно ушедший мир, что Бланш понимала это и не пыталась обременять меня памятью о прошлом. Ей не стоило объяснять, что нынешние лорды — это Отто Прегер и ему подобные. Возможно, она поняла мои чувства, потому что лицо ее, только что оживленное, окаменело.

— Тогда зачем же вы приехали?

На этот вопрос мне трудно было бы ответить. Не могла же я рассказать о внезапно возникшем желании приехать сюда после телефонного разговора с тем человеком — приехать, чтобы каким-то образом вновь обрести себя. Очевидно, я совершила ошибку, но был у меня и предлог, все объясняющий. Вслух я сказала:

— Я приехала за своей вещью, о которой, по-моему, вы можете что-то знать…

— За вашей вещью? Здесь нет никаких ваших вещей! Я ничего не должна Бланш, а ее уход стоил мне дороже любой вещи.

— Дайте же мне договорить, леди Мод! Дело в том, что человек по имени Брендан Кэролл взял одну вещь, которая принадлежала Бланш. Я хотела бы получить ее, вот в чем дело.

— Брендан Кэролл ничего не значит для меня. — Мне показалось, что ее лицо еще больше окаменело. — Зачем вы досаждаете мне разговорами о нем?

— Именно Брендан Кэролл сказал, что моя мать была урожденная Шеридан. Он увез каллоденскую чашу и намекнул, что я смогу получить ее, если приеду сюда.

Она нетерпеливо махнула рукой.

— При чем здесь этот Кэролл? И почему вы приехали от Отто Прегера? Почему из всех людей вы связаны именно с этими двумя? Разве нельзя было приехать сюда достойным образом? Тогда лучше было оставить меня в покое. Я не просила вас приезжать.

— Я это знаю. И теперь же уеду. Мне только надо получить чашу. Она не принадлежала ни Кэроллу, ни Шериданам. Бланш нашла ее, и теперь эта вещь моя.

— Какую еще чашу? — Леди Мод как будто сразу постарела на моих глазах. — Я не понимаю всей этой ерунды насчет Шериданов и Кэроллов. Вы — моя единственная внучка, последняя в роду Тирелей, и вы говорите со мной о том, что меня совершенно не интересует.

Я не могла позволить себе сочувствия. Все, что связывало эту женщину и Бланш, давно осталось в прошлом, и между нами не было никакой родственной связи. Я ответила:

— Тогда я должна найти Брендана Кэролла. Я полагала, что вам известна история чаши. Извините за беспокойство. Спасибо за чай. — С этими словами я встала. Я не верила своим ушам — неужели я так разговариваю с матерью Бланш?

— Вы уходите? — спросила она вдруг, как мог бы спросить обиженный ребенок. — Но вы ведь только вернулись!

— Вернулась? — Теперь уже я была изумлена.

— Но я ждала вас, ждала все эти годы! Я хотела увидеть, что род Тирелей не прервался. А теперь, когда вы приехали…

— Но я не знала этого…

— … а теперь, — продолжала она, чуть не плача, — вы не должны уезжать. Я уже не надеялась, что этот день настанет, и вот, когда он настал, мы должны не упустить такой возможности.

Я стояла, не зная, что делать дальше. Разве не говорил Отто Прегер, что она немного не в себе? В это время мое внимание отвлек какой-то шум, донесшийся из коридора. Потом я услышала мужской голос: «Энни, где они там?» Тихий женский голос что-то ответил. Затем дверь гостиной отворилась настежь, ударившись о маленький туалетный столик.

— О, черт побери! — заговорил вошедший. — Прошу прощения. Я Коннор Шеридан. Отто Прегер мне написал, но я задержался на заводе. Вы ведь… — Он на секунду задумался, вспоминая имя. — Вы Мора д'Арси?

— Да.

Его приход принес чувство облегчения. Этот человек явно принадлежал к реальному, а не к призрачному миру хозяйки дома. Пришедший был лет на десять старше меня, но все же это человек почти моего поколения. Однако почему у него такой хмурый вид и знает ли об этом он сам? Чем он недоволен — мною, леди Мод или всем вообще? У этого человека было бледное лицо и черные волосы, а глаза были так глубоко посажены, что я даже сразу не смогла определить их цвет.

— Брендан мне говорил… — начал он снова, но тут вмешалась леди Мод:

— Одну минуту, Коннор. В этом доме принято соблюдать определенный этикет, чему бы вы ни учились в других местах. Это — Коннор Шеридан. Моя внучка, мисс Мора д'Арси.

Он стерпел церемонию представления, закрыл, точнее, захлопнул дверь и обратился ко мне:

— Наверно, вы приехали по поводу каллоденской чаши? Ну, так она у меня. Кэролл принес ее мне сегодня утром. Он говорил, что вы, может быть, разрешите ее здесь оставить, но я, конечно, сказал, что ее следует вернуть вам. Не знаю, с чего он взял, что мы захотим оставить ее. Это была дурацкая затея…

— Вы ведь сказали, что Брендан Кэролл уехал, — перебила леди Мод.

— Ну да, он опять вернулся.

— Почему?

— Бог его знает. Какая-то дурацкая идея насчет того, чтобы вернуть Шериданам каллоденскую чашу.

— Что это еще за чаша? — сердито спросила хозяйка дома. — Почему все говорят об этой чаше?

— Каллоденская чаша, леди Мод. Один из трех экземпляров знаменитой чаши нашелся. Брендан нашел его в… — Впервые он умолк, затрудняясь, что сказать дальше.

— Ее нашла моя мать, — вставила я. — Брендан Кэролл увидел ее, осматривая личную коллекцию Бланш, и решил привезти сюда…

— Каллоденская чаша? Та самая, про которую рассказывал мой муж? — вспомнила она. — Не припомню ту историю, мне хватает своих.

— Да. — В ответе Коннора сквозил сарказм. — Так что я не стану вам пересказывать ее снова. Скажем так, что она имеет историческую ценность, особенно для Шериданов. Она принадлежала матери мисс д'Арси, а теперь — ее собственность. Эта чаша у меня в кабинете. Поверьте, она там в безопасности, мисс д'Арси, и вы можете сразу ее забрать. — Было видно, что ему хотелось бы иметь чашу, но не настолько, чтобы из-за этого задержался мой отъезд.

— Она, конечно, получит то, что ей принадлежит, — снова вмешалась леди Мод. — Но она еще не уезжает, Коннор.

— Вот как? Так у нас гости? Нашлась пропавшая внучка? Прямо как в сказке!

— Это не сказка! — Ее красивые руки с силой сжали подлокотники кресла. — Случилось то, что должно было случиться, — она вернулась. Кровь всегда возьмет свое!

Я пришла в ужас.

— Мне нужно ехать в Испанию, леди Мод. У меня там дела.

Она оглядела меня, и мне стало не по себе от этого взгляда.

— Да, у вас есть дела. Вернее, у вас есть долг. Как все, как и ваша мать, вы стараетесь от него уклониться, но не он вас нашел, а вы его нашли, вы сами приехали и должны остаться, чтобы закончить то, что было начато.

Я не понимала, о чем она говорит. Первой моей мыслью было бежать отсюда, но меня удержал внутренний голос, говоривший, что нужно сохранить достоинство. Эта леди не должна почувствовать: дочь Бланш и Эжена д'Арси струсила. Я с надеждой поглядела на Коннора, ожидая его возражений, но он промолчал. По выражению его лица я поняла, что ему-то хотелось, чтобы я побыстрее ушла. Но он не сказал ничего. Я снова беспомощно посмотрела на леди Мод и встретилась с ее гипнотизирующим взглядом. Ранее я решила, что буду твердой и независимой, но теперь невольно подчинилась воле этой странно одержимой женщины. «Ну что ж, останусь переночевать, — подумала я, — в конце концов, есть же у меня какие-то обязательства перед ней. Утром я смогу уехать».

Первым нарушил молчание Коннор, чья враждебность, как мне показалось, уже прошла:

— Не желаете ли взглянуть на чашу, мисс д'Арси? Мой кабинет здесь недалеко. — Он осторожно открыл дверь.

Я кивнула разом и ему, и леди Мод в знак согласия, хотя чувствовала, что начинается нечто для меня непонятное. Оба они, видимо, добились своего, но как именно, это мне было неясно.

— Я попрошу, чтобы ваш багаж занесли наверх, — сказала леди Мод, вставая. Она первой покинула комнату.

Когда мы с Коннором выходили из дверей, я, наконец, разглядела его глаза — они были темно-серыми, пожалуй, даже грязно-серыми. И зря я решила, что его неприязнь исчезла, — он только затаил ее. Его взгляд выражал какую-то скрытую угрозу. Впервые в этом доме я физически почувствовала опасность.

Глава 4

Кабинет Коннора ранее служил для этой же цели мужу леди Мод (так объяснил сам Коннор).

Как все комнаты в Мирмаунте, он был заставлен мебелью, но не хаотично. Здесь стояли вдоль стен письменные столы красного дерева, ящики которых были заполнены папками с бумагами, книжные шкафы, диван у камина, множество стульев и кресел, но во всем чувствовался определенный порядок. Можно догадываться, что таким же образом Коннор устроил бы и все в замке, будь на то его воля.

Подойдя к рабочему столу, он достал из шкатулки каллоденскую чашу, бережно протер ее чистым носовым платком и поставил на стол.

— Ну вот, — сказал он задумчиво, — хороша, не правда ли? Я и не думал, что когда-нибудь увижу эту вещицу. Где же она была двести лет? Хотел бы я, чтобы ваша мать рассказала, как она нашла ее…

— Она, видимо, и сама не все знала. Возможно, купила в каком-то антикварном магазине… Конечно, ни она, ни тот, кто мог продать ее, не знали ее истории. Моя мать не смогла бы позволить себе купить чашу за ее настоящую цену.

— Пожалуй, так. Да, жаль, что это неизвестно. Надо налить в нее достойный напиток. — Он стал рассматривать коллекцию бутылок в нижнем ящике стола. — Вот старое доброе шотландское виски, «Джон Джемисон». Надеюсь, вам оно не повредит?

— Думаю, что нет.

Он налил виски в бокал и передал его мне, затем налил себе.

— Без воды? Это можно назвать не иначе как огненным крещением. Итак, Мора д'Арси, добро пожаловать в ваш фамильный дом… или дома. Ведь вы, кажется, уже побывали в замке Тирелей.

Я отхлебнула виски и слегка поперхнулась, но быстро пришла в себя.

— И вы, и я, Коннор Шеридан, знаем, что в наше время фамильные замки — бремя. Я полагаю, вы сюда приехали не ради этого — не ради замков, фамильных преданий, всех этих героев Ватерлоо. Леди Мод рассказывала вам о Фермойле? Мне она рассказывает каждую неделю.

Я пожала плечами:

— По-моему, каждый герой хорош в свое время. Сейчас должны быть какие-то другие герои.

— Ну и какой же он, этот ваш современный герой? Может, это те, кто идут на митинги и протестуют против атомной бомбы?

— Послушайте, вы пьяны, — спросила вдруг я, — или говорите это из вредности?

Он опустился в кресло, и выражение его лица вдруг стало усталым.

— Пьян? Ну нет. Я редко напиваюсь, и делаю это только с друзьями, которые не желают мне зла. Вернее, с хорошими приятелями. Едва ли у меня есть настоящие друзья… Из вредности? Пожалуй, я довольно вредный человек. Надо быть вредным, чтобы пить виски наедине с собой, вместо того чтобы попивать дешевый херес в этой «гостиной» с помешанной старухой. Впрочем, поскольку я ей, по ее мнению, не ровня, как и большинство людей, меня и туда приглашают нечасто.

— Но тогда зачем вы здесь? И кто вы на самом деле?

— Вы хотите это знать? — спросил он насмешливо. — Это слишком долгая история для той, которая приехала на одну ночь.

— Да успокойтесь вы. — Я снова отхлебнула виски. — Разве мы с вами оба не Шериданы? Насколько я понимаю, их осталось немного.

— Леди Мод, кажется, тоже так думает. Мой отец был четвероюродным братом ее мужа. Вряд ли они даже встречались. Когда ее муж Чарльз умер, леди Мод стала управлять стеклодельным заводом через управляющего. К тому времени это ремесло в Ирландии стало давать меньше дохода, хотя оно и раньше не было процветающим. Когда несколько лет назад умер управляющий, завод почти не существовал. Шериданы прежде были великими стеклоделами и отличными бойцами, обстановка в Ирландии была такова, что многое работало против них. Наверно, вы об этом не знаете, но даже лет десять назад вести любой бизнес в Ирландии значило вести постоянную войну. Но стеклоделие Шериданов продолжало существовать. Мы всегда были не из тех, кто сдается. Надеюсь, я не буду последним в истории Шериданов.

— А что, теперь она близится к концу?

Он пожал плечами:

— Что-то, похоже, должно случиться. Нужны новые капиталовложения и новые идеи, а на это требуются деньги. Завод надо перестраивать. Стеклоделие мало изменилось за века — эта область ручного труда допускает лишь небольшую механизацию. Но и то, что есть, надо чинить. Мастера стареют, а учеников у них нет. В Англии можно заработать лучше. Наше стеклоделие умирает… — Он повертел головой, словно хотел избавиться от хандры.

— А сами вы кто — финансист или стеклодел?

— Я здесь потому, что я — Шеридан. Леди Мод — традиционалистка, даже когда это касается тех, кто ниже рангом. Пока я не стал совсем взрослым, я и не бывал на заводе — он мало меня интересовал. Потом, с ростом мастерства Ватерфордов, мы потеряли остатки былой славы. Из стеклоделов в Ирландии сейчас знают только Ватерфордов. Я появился на заводе тогда, когда старая леди притащила меня сюда четыре года назад.

— Каким образом? — Заметив, что у него кончились сигареты, я предложила ему свои.

Он закурил, поблагодарил кивком и продолжал:

— У меня не было ни денег, ни амбиций. В Ирландии у меня нет никого, кроме матери-вдовы, но мы не живем вместе. Я жил в Канаде, когда леди Мод пригласила меня сюда. Там я был помощником менеджера во второстепенном промтоварном магазине, и на что-то рассчитывать особенно было нечего, а здесь, как я думал, можно было заработать. Я согласился. Она оплатила мой переезд. К тому же я скучал по родине. Но когда возвратился, то сам удивился, отчего я скучал по этим местам. Когда я обосновался здесь, то понял, что мне следовало ехать куда угодно, только не сюда. — Он опять помрачнел, вспомнив о своих несбывшихся надеждах, и на мгновение как будто забыл обо мне, продолжая рассказ по инерции, из желания выговориться. — Завод тогда уже был в упадке, и я не зал, что именно делать, хотя старая леди была уверена, что я знаю это просто потому, что я Шеридан. Мирмаунт вы сами видели — он давно нуждается в ремонте. А ферма — это просто смех: несколько коров и овечек и истощенная земля. Для старой леди ферма — только лужайка вокруг Мирмаунта, а Мирмаунт — только склад мебели, приобретенной в надежде, что она когда-то вернет замок Тирелей и расставит все это там.

Я невольно задумалась о судьбе одинокой женщины, у которой нет ни мужа, ни детей, ни фамильного имения и которая коллекционирует мебель для дома, где явно не будет жить. Кажется, я начала понимать причину ее помешательства.

— Но почему же вы остались? — спросила я.

— А что мне было делать и куда было ехать, ничего не имея? Леди Мод, не то что пообещала, но намекнула, что я могу стать наследником. Свою дочь она лишила наследства (у нас многие думают, что Бланш погибла в Лондоне во время бомбежек), а других прямых наследников у нее не было. Я остался и не жалел сил, чтобы поддерживать завод еще несколько лет, ради надежды на будущее… Теперь все изменилось…

— Что изменилось? — спросила я, хотя, увы, уже знала ответ.

— Появились вы. Она никогда мне не говорила, что у нее есть внучка.

— А какая разница? Я завтра уеду, и мне ничего здесь не надо.

— Не считайте меня наивным. Приехав сюда, вы уже заявили о своих правах. А для этой старой сумасшедшей леди внучка Тирелей значит больше, чем все остальное.

— Я же сказала, что здесь не останусь.

— Это вы так говорите. — Он горько улыбнулся. — Мне вообще не везет — я везде оказываюсь не вовремя. Пусть даже вы сейчас уедете. Она-то теперь будет рассчитывать на вас, будет думать, что вы вернетесь. И есть ведь завещание. Никто не знает, что там написано. А теперь она может изменить его.

— Она его не изменит.

— А может, его и менять не надо. Может, она всегда верила, что вы еще вернетесь, и написала его в вашу пользу.

— Ну что за вздор вы говорите! Я сразу уеду, и мой приезд ничего не меняет.

— Я надеюсь, что так оно и будет. Так было бы лучше для нас обоих. Давайте еще выпьем и будем делать вид, что ваш приезд не разрушил всего, что я сделал за четыре года. Не знаю, что лучше — пить одному или пить с врагом.

Он налил виски, а я, глядя на каллоденскую чашу на его столе, снова вспомнила все, что со мной произошло с момента первой встречи с Бренданом Кэроллом. Он привез ее домой, но хотел, чтобы я, последовав за ней сюда, увидела этот дом отчаяния и безумия. Итак, я здесь, но никто не верит, что я завтра утром уеду.

Мы ужинали в комнате, окна которой выходили в запущенный сад. Нас обслуживала рыжеволосая служанка по имени Энни, одетая в такой же твидовый костюм, как и вся прислуга в Мирмаунте. Взгляд ее выражал живое любопытство. Леди Мод обратила внимание на этикетку на бутылке вина, которое Коннор разливал по бокалам из хрусталя Шериданов.

— «Нюи Сен Жорж»? Откуда оно?

— Я купил его в Клонкате. Ваш погреб давно пуст, леди Мод.

— Но это не из…

— Не из денег на хозяйство. Мой личный дар мисс д'Арси.

— Молодым девушкам не нужны крепкие напитки.

Пригубив вино, я сказала:

— Мне двадцать три года.

Леди Мод огляделась, нет ли кого из прислуги поблизости, но Энни вышла.

— Я не считала нужным напоминать вам, что эти люди склонны к сплетням и слухам, — заметила она.

— Что бы это должно означать? — с недоумением спросил Коннор.

— Леди Мод хотела сказать, — отвечала я, — что каждый, если захочет, сможет высчитать, что я родилась прежде, чем моя мать вышла замуж за Эжена д'Арси.

— А, теперь понимаю. — Он бросил изумленный взгляд на старую леди. — До чего же вы, однако, злопамятны, что беспокоитесь о подобных вещах. Вы опасаетесь, что последняя в роду Тирелей могла быть внебрачной дочерью. Так вот почему вы никогда не говорили о вашей внучке! Вы здесь сидели в одиночестве все эти годы… Боже, что за абсурд, уму непостижимо!

— Успокойтесь, Коннор Шеридан. Что вы можете знать о прошедших годах! Не вы же их прожили. Где вам понять, какую боль причинила мне Бланш! Мои внуки могли расти здесь, рожденные, как им положено, и учиться всему, чему им положено. Вместо этого…

— Я думаю, — снова вмешался Коннор, — вам следует извиниться перед Морой.

— Я никогда не получала извинений от ее матери.

Она резко оборвала разговор и позвонила в колокольчик. Тут же явилась Энни, чтобы унести посуду. Нам принесли фруктовый пирог, такой же твердый, как давешние бутерброды. Мне было не до еды. Я сидела между двумя врагами и понимала, что один из них взялся меня защищать, только чтобы позлить леди Мод. Пытаясь откусить кусок пирога, нечаянно уронила его на платье. Леди Мод посмотрела на меня так, словно ничего другого и не ожидала. Вскоре она поднялась из-за стола и сказала:

— Можете передать Энни, что кофе мне не нужен.

Коннор открыл перед ней дверь, затем снова закрыл, когда она удалилась.

— Вы видите? — заговорил он. — Она не хотела оставаться, но заставила себя сидеть с нами. Пока не был съеден приличный кусок пирога, чтобы Энни не рассказана всем в округе, что мы поссорились за столом при первой же встрече. При этом она считает, что вся прислуга должна ей верно служить просто из чувства долга, и не чувствует никакой благодарности за все, что делает та же Энни.

— Леди Мод выглядит нездоровой.

— Она всегда так выглядит. Ей уже под семьдесят, и она ничего не ест. Но еда в этом доме вообще мало кому идет впрок.

— Зачем же тогда вы здесь?

Он пожал плечами:

— Потому что это обходится дешево. Потому что я могу присмотреть за ней и удержать иногда от еще больших глупостей. Наконец, потому, что она старая и не в себе. — Он пристально посмотрел на меня, и я поняла, чего он не договорил: чтобы этот дом достался ему.

Вошла Энни, и Коннор сообщил ей, что кофе не нужен леди Мод.

— А вам сегодня больше ничего не нужно? — спросила она.

— Не нужно. Доброй ночи, Энни.

— Доброй ночи, мистер Коннор. Доброй ночи, мисс Мора.

— Доброй ночи, — ответила я.

Это ее формальное приветствие почему-то было мне приятно. Коннор между тем зажег свечи в канделябре. На столе стоял поднос с вином и сыром. Он предложил мне выпить вина, и я согласилась. Мы стояли в освещенной свечами комнате, которая от этого казалась таинственной, и впервые, с тех пор как приехала в этот дом, я немного расслабилась. Потрогав рукой один из канделябров, я спросила:

— «Шеридан»?

— Да. Кажется, эта вещь сделана самим мастером, Томасом Шериданом, в 1750 году.

— А этот дом, видимо, не он построил? Он был здесь еще до его приезда в Ирландию?

— Этот дом? Стеклоделие Шериданов никогда не было настолько процветающим, чтобы позволить себе строить подобные дома. Этот дом принадлежал леди Энн Грант, двадцатидевятилетней старой деве, которая все никак не могла выйти замуж. Наконец на ней женился сын Томаса Шеридана, двадцатилетний юноша, очень славный парень. Ее деньги он вложил в производство. И оно сохранилось даже в самые тяжелые годы, когда англичане давили ирландскую промышленность тарифами, налогами и прямыми запретами. Шериданы продолжали делать кое-какое стекло и хрусталь, просто чтобы завод не умер, и им очень помогла продержаться здешняя ферма. Молодые Шериданы тогда ездили по всей Ирландии в поисках заказов. Вы можете узнать об этом, посмотрев старые конторские книги. К счастью, они не были католиками, хотя и поддерживали якобитов, иначе законы против католиков не дали бы им выстоять. Но они сохранили свое дело и остались стеклоделами.

На этот раз он потрогал канделябры и заговорил снова:

— Не все наши изделия должны быть такими — сделанными вручную, как произведения искусства. Нужно и фабричное недорогое прессованное стекло — для домохозяек и для промышленности. Стекло нужно всем. И мы, Шериданы, делали и те и другие вещи — для тех, кто может хорошо заплатить, и для простых горожан. Для всего этого необходим капитал, а у нас его нет. Стеклоделие Шериданов пока существует, но мы можем очень скоро разориться, если не выпадет какой-нибудь счастливый случай.

Вдруг на другом конце стола я увидела кошку, которая медленно приближалась к нам. Она показалась мне странной. Это была большая сиамская кошка со светящимися синими глазами. Она приветствовала Коннора тихим, жалобным мяуканьем и подождала, пока он протянул ей кусок сыра.

— Надеюсь, вы не против кошек? — спросил он.

— Не против. Это ваша кошка? — Хотя я уже знала ответ. Два этих создания слишком не подходили друг другу.

— Ее зовут Сапфир. Нет, она не моя. Я не увлекаюсь кошками.

— Но вы ее кормите.

— Мне ее просто жаль.

Я подумала, что леди Мод также, скорее всего, не хозяйка кошки. Старая леди не нуждалась в таком обществе. Кошки слишком независимы по своему нраву для этой самовластной натуры. Я молча смотрела, как Коннор кормил кошку. За этот вечер я увидела его по-новому. Нельзя сказать, чтобы между нами возникло дружелюбие, я почувствовала к этому человеку что-то похоже на доверие, хотя бы потому, что он не притворялся. Он отвечал на мои вопросы или не хотел отвечать, но не пытался лгать.

— А почему леди Мод не любит Отто Прегера? Кто он такой? — спросила я.

— Отто Прегер… — Коннор немного помолчал, раздумывая, стоит ли отвечать. — Но вы же, кажется, видели его? Это на него так похоже — встретить вас прежде, чем еще кто-то успел это сделать. Я-то за делами забыл о вашем приезде, но зато он с немецкой пунктуальностью известил не только леди Мод, но и меня, будучи не уверенным в ее реакции. Она ведь вполне могла вас не принять. Он обычно верно чувствует ситуацию. До войны он был хозяином компании «Оптика Прегеров». После войны… Словом, это один из тех людей, которые имели отношение к «немецкому экономическому чуду». После войны он построил целую империю легкой промышленности.

— А что он делал во время войны? Оптические прицелы и бинокли? — Мне было бы противно думать, что замок Тирелей был куплен благодаря подобным вещам. — Он что, был…

— Нацистом? Нет. Он терпеть не мог нацистов. Он был строптивым, и они отняли у него его бизнес. Одному из крупных промышленников Германии нельзя было публично не соглашаться с политикой Гитлера. Они отправили его в концлагерь, хотя он имел влиятельных друзей и его поддерживала церковь. Я сам видел лагерный номер на его руке.

— Но он выжил.

— Выжил и вернулся в Германию. От «Оптики Прегеров» почти ничего не оставалось — фабрики были разбомблены, людей не было. Но это очень энергичный и целеустремленный человек. Американцы хотели поскорее восстановить Германию как буфер против коммунизма. Он получил кредиты и сделал свое дело. Конечно, это финансовый гений. Одно дело — просто уметь выжить, другое — сделать выживание достойным.

— А леди Мод не любит этого человека потому, что он купил у нее замок Тирелей?

— Она бы невзлюбила каждого, кому вынуждена была его продать. Он-то дал очень хорошую цену за эти необитаемые развалины и пастбище. Но старая леди продолжает проклинать тех, кто сжег замок, и самого Прегера за то, что он заплатил-де слишком мало. Но, так или иначе, это случилось. Тирели всегда были немного не в себе, не она первая. Их обычные причуды — лошади, романы, азартная игра… Но когда ИРА[1] сожгла замок в смутное время, этот бедняга, отец леди Мод, лишился разума. Единственный брат Мод погиб во время пожара. Тогда-то она вышла замуж за Чарльза Шеридана, который готов был взять ее и содержать ее сумасшедшего отца. После этого она надеялась соединить земли Шериданов и Тирелей и вернуться назад.

— А зачем они сожгли замок?

— А зачем они вообще что-то сжигают? — Он пожал плечами. — Тирели были помещиками — этого уже достаточно. И Тирели были приспособленцами. Они поддерживали английскую королеву Елизавету. И за это получили землю и титул. А когда Кромвель разделался с ирландцами, Тирели завладели половиной графства. Почему, думаете, оно называется «графство Тирель»?

— Я об этом и не думала, — ответила я изумленно.

— Так подумайте, и не удивляйтесь, почему Тирелей здесь не жалуют до сих пор. Да, здешние жители убили брата Мод, может быть, намеренно. Но они предложат вам сосчитать, сколько крестьян погибло, после того, как Тирели согнали их с земли, а их дома разрушили. Спросите, что Тирели сделали для своих крестьян во время голода? Ничего! И не удивляйтесь, если немец Прегер здесь более популярен. Он построил фабрику по производству пластмассы в районе Вексфорда, и она многим дала работу. Но не забывайте и того, что Ирландия всегда была гостеприимна к врагам Англии.

Я искала иного мира, чем холодный лондонский мир Клода и ему подобных, и вот попала в этот котел страстей, ненависти и старых обид. Конечно, я не принадлежала ни к одному из этих миров. Сейчас Отто Бергер казался мне символом чего-то более надежного и устойчивого.

— А кто такая Лотти? — спросила я.

Коннор вздрогнул.

— А что вы знаете о Лотти? — резко спросил он. В его тоне мне послышались боль и раздражение.

— Ничего, кроме этого имени. Отто Прегер сначала назвал меня так.

— Когда это было?

— Сегодня днем. Я решила пообедать на траве у стены замка, но нечаянно заснула. Меня разбудил его оклик — он назвал меня Лотти.

Коннор долго не отвечал. Потом он с трудом поднялся и заговорил:

— Лотти… А, понимаю. У нее прическа была похожа на вашу. Только ваши волосы темнее. Она была нордическая блондинка.

— Ее нет в живых?

— Она погибла на мосту в ноябре прошлого года. Это дочь Прегера. — Он быстро допил свое вино. — И она была моей женой.

Я молча сидела и смотрела, как Коннор, тяжело ступая, вышел из комнаты. Через некоторое время я услышала, как хлопнула входная дверь; потом он сел в машину и уехал. Лучше бы, мне никогда не слышать о Лотти Прегер. Лучше бы мне не спрашивать его об этом! Тогда я не стала бы свидетельницей этого сдерживаемого, но вдруг прорвавшегося чувства горя.

Я задула свечи в канделябре. Кошка не сводила с меня глаз. Теперь было ясно, что это была кошка Лотти.

— Иди сюда, — позвала я почему-то шепотом.

Встав из-за стола, я почувствовала, как, спрыгнув со стола, она потерлась о мои ноги. Когда я вышла в коридор, она последовала за мной. Я поднялась наверх, в отведенную для меня комнату. Кто-то, очевидно Энни, постелил мне постель, положив в ноги грелку. Мою кровать освещала лампа, а комнату обогревал небольшой электрический камин (пожалуй, он был маловат для этого помещения). На столике, на серебряном подносе, стояли чашка с блюдцем и старый термос с горячим шоколадом.

На одном из трех письменных столов я нашла пачку фирменной бумаги со штампом «Мирмаунт, графство Тирель, Ирландия». То-то удивится Ллойд, когда получит от меня письмо, из которого узнает, что я отказываюсь от мечты о «калифорнийском рае». Пока я писала письмо, кошка начала осторожно лакать шоколад, который я для нее налила в блюдце. Я унаследовала страсти, силу и слабость, свойственные Тирелям и Шериданам, и теперь мне было ясно, что такая размеренная жизнь в Калифорнии не для меня. Разумеется, в письме я ничего подобного не писала. Просто в очень вежливых выражениях сообщала ему, что не смогу приехать.

Глава 5

Меня разбудили громкие голоса — женский, пронзительный, старческий, и низкий, мужской. Я не различала слов, но разговор был тревожным. Однако постель была теплой и уютной, а вчерашний день — необычно длинный и утомительный, поэтому меня совсем не интересовало, что там у них был за разговор или спор. Я снова заснула и не слышала, как он вошел в комнату. Проснулась оттого, что кто-то стал трясти меня за плечо, и замерла от страха, увидев Коннора.

— Мора, проснитесь, проснитесь ради бога! — кричал он. — Мора!

Дверь в мою комнату была распахнута, а в коридоре горел свет.

— Что там такое? — спросила я.

— Леди Мод… С ней, должно быть, случился сердечный приступ… Она без сознания. Вы знаете, что надо делать?

— Не знаю. Вы звонили доктору?

— Я шел вниз, чтобы это сделать. Может быть, вы побудете с ней, пока… Если сможете чем-то помочь.

— А что же Энни? — спросила я, выходя вслед за ним.

— Это бессмысленно. У нее будет истерика… Вот здесь. — Он указал на открытую дверь в коридоре, которая вела в одну из комнат напротив моей, но сам туда не вошел. — Не принести ли бренди?

— Позвоните же доктору! — прошипела я. — Никакого спиртного. Торопитесь!

Старая женщина лежала поперек кровати, как будто Коннор поднял ее и положил таким образом. Казалось, она еще больше съежилась и побледнела. Мои неопытные пальцы могли нащупать лишь очень слабый пульс, дыхание было едва ощутимо. Убрав из-под ее головы подушки, я набралась смелости, наклонилась над ней и попыталась сделать искусственное дыхание, прижав свои губы к ее рту. Я отчаянно пыталась вернуть ее к жизни. Через какое-то время я почувствовала, что дыхание постепенно возвращается к ней. Затем глаза ее с усилием открылись, и она, видимо, узнала меня. Я не была уверена, что это моя заслуга, она могла очнуться и сама по себе. Но она поняла, что я борюсь за ее жизнь, что эта борьба связывает нас, как и кровные узы. Я выпрямилась.

В дверях раздались чьи-то всхлипывания. Это была Энни.

— Матерь Божья! — вскричала она. — Так она померла! Неужто он все-таки убил ее?!

Доктор и Коннор сидели за чаем, приготовленным Энни, в кабинете Коннора.

— Это было предостережение, — заговорил доктор, — но Мод Шеридан не обращает внимания на предостережения. Когда был тот, легкий приступ года два назад, — помните, Коннор? — я ей говорил тогда, что будут другие и как следует их избежать. Она ответила мне, что умрет в назначенное ей время и как положено, как будто это от нее зависит. Таковы Тирели! Ее надо было бы поместить в больницу, да она отказалась. Ну что же, постараемся сделать все, что в наших силах здесь. Прежде всего, ей необходим полный покой, я на этом настаиваю. И еще нужна сиделка. Если бы ее здесь можно было найти… — Он с сомнением покачал головой. — Как это началось? Она была одна?

Я ждала, что ответит Коннор. Он сказал:

— Я проходил мимо ее дверей, когда услышал крик. Она была в постели, но упала в тот момент, когда я вошел в комнату.

Это была хладнокровная ложь. Меня ведь разбудил их спор. Но он думал, что я спала и ничего не слышала. К тому же он не без оснований полагал, что леди Мод не захочет рассказать о ссоре даже своему доктору. Интересно, как часто он так сознательно и складно врет? В чем тут дело? И почему Энни воскликнула: «Неужто он убил ее?»

Доктор кивнул:

— Ну, это понятно. Это должно было случиться рано или поздно.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Вас, мисс д'Арси, — ответил он. — Понимаете, Мод Шеридан долгое время не имела никого из родных, и тут вдруг неожиданно появились вы. Попросту говоря, она перенесла шок.

Откуда ему было знать, что я появилась внезапно, что мой визит не планировался? Но Прегер предупреждал меня, что так и будет. В таких местах люди всегда все знают. Доктор продолжал пить чай с бутербродами, одновременно выписывал рецепты и делал записи в медицинской карте.

— Пока с ней может побыть Энни, — заговорил он снова. — Но надо, чтобы ей кто-нибудь помог. — Он посмотрел на меня. — Вы, конечно, останетесь. Вы можете помочь. Ей понадобится специальная диета, и надо проследить за этим.

Я молчала. Коннор пристально смотрел на меня. Наконец я кивнула. К чему меня обязывает согласие? Я ведь все равно смогу уехать, когда захочу.

На рассвете мы проводили доктора. Он обещал вернуться в одиннадцать часов. Прежде чем уйти, он вдруг повернулся ко мне и сказал:

— Вы хорошо сделали, что приехали, хотя и поздновато. Я знал миссис… вашу мать.

Он чуть было не сказал «миссис Финдлей». Потом Коннор проводил доктора до машины. Это был единственный человек, который рад был меня здесь видеть, который с симпатией говорил о моей матери, а я даже не запомнила его имени.

Коннор медленно поднялся по лестнице; видно было, что он очень устал.

— Я голоден. Интересно, есть ли в этом доме еда? — заговорил он.

— Можно поискать, — ответила я.

Были ли его слова, обращенные ко мне, «приглашением к доверию», или же ему просто хотелось поговорить с кем-то, чтобы снять напряжение?

— Минуту, сейчас принесу бренди, — сказал он. — Леди Мод оно не нужно, но мне, да и вам, думаю, будет кстати.

Он вскоре вернулся с бутылкой, в которой еще оставалась добрая половина ее содержимого. Мы прошли в столовую, и он взял там два бокала. На подносе все еще лежали сыр и печенье, и по нему уже прошлись мыши, судя по оставленным следам. Коннор открыл дверь в одну из прилегающих к столовой комнат и попросил меня зажечь свет. Это была кухня, как и следовало ожидать, огромная и старомодная, если не считать новой газовой плиты и устройства для нагревания воды над раковиной. Коннор поставил бокалы и бутылку на большой пустой стол.

— Еду здесь держат в буфетной — для естественного охлаждения, как говорит леди Мод. Там же любят гулять мыши, так что можете выпить глоток для храбрости. — Он наполнил красивые бокалы бренди, и я с благодарностью приняла свой.

— Выглядит красиво, а на вкус еще лучше.

— Это, кажется, единственное, что осталось здесь хорошего. Просто невыносимо.

— О чем вы?

— Обо всем, черт побери! О болезни старой леди, об этом доме, о том, что вы вот так влипли… Мы не вправе ожидать от вас самоотверженного поступка. Это не ваша проблема. И все же…

— И все же что?

— Ничего. Я не стану уговаривать вас. Доктор Доннели найдет сиделку — кто-нибудь да согласится, если не ради старой леди, то ради него. Джим славный малый. Мы справимся…

Хотел ли он помочь мне выпутаться из сложного положения, чтобы я не чувствовала себя виноватой? Вчера в кабинете он говорил, что для нас обоих будет лучше, если я поскорее уеду. Тогда я поверила в то, что он честен со мной. Сегодня мне в это не верилось. Он демонстрировал то дружелюбие, то враждебность, то обезоруживающую открытость, то хладнокровную ложь. Нет, довериться ему я не могла.

— Посмотрим, — ответила я.

В большой темной и сырой буфетной на полках стояла разнообразная кухонная утварь. Старинными железными и медными кастрюлями, сковородками, мисками и чайниками, стоявшими на верхних полках, очевидно, давно никто не пользовался. Внизу под рукой находилась дешевая алюминиевая и эмалированная посуда, которой и пользовались в последнее время постоянно. Я проверила продуктовые запасы — тут были старая ветчина, хлеб, яйца, сливочное масло, сосиски, колбасы. Я решила быстро приготовить яичницу с колбасой.

— Быстренько начнем, — сказала я Коннору, — пока я еще не умерла от голода и в состоянии поднять сковородку. И знаете, эти сковородки не годятся. Достаньте мне, пожалуйста, вот эту.

— Она вся в пыли, — заметил он удивленно, — похоже, ею никто не пользовался.

— Очень жаль. Их надо чистить. Вот эта, медная, особенно хороша. Здесь, я вижу, медных много. Моя мать любила… — Я не стала заканчивать фразу.

Коннор стал протирать сковородки тряпкой, которую нашел на столе, а я спросила:

— А здесь есть огород? Не найдется ли петрушки?

— Поищу, — ответил он. — Прежде огород здесь был великолепный. Но потом… — Он махнул рукой. — С ним случилось то же самое, что происходит со всем в этом доме.

Он вскоре вернулся, мокрый от дождя, с пучком зелени, срезанной как попало кухонным ножом. Это были петрушка, мята, розмарин, тимьян, которые, видимо, росли практически сами по себе. Он преподнес мне все это, словно букет; мне даже показалось, что он опасался не угодить мне.

— Не знаю, как они выжили. Но они там есть.

Запах мокрой зелени, только что срезанной с грядки, напомнил мне о детстве. Бланш любила зелень и, не имея огорода в городе, выращивала ее в горшках, чтобы потом использовать при готовке. Видимо, запах зелени напоминал ей о годах жизни в этих краях.

— Знаете, Мора, — вдруг сказал Коннор, — вы странная девушка.

— Что вы хотите этим сказать?

— Противоречивая. Весь этот модерн, короткие юбки, и вместе с тем такие милые старомодные черточки, как любовь к зелени или медной посуде.

— Не сделаете ли тосты? — спросила я, вместо ответа. — Я сейчас буду жарить яичницу.

Это был человек, наделенный опасным обаянием, на вид прямодушный, но на деле, видимо, просчитывавший свои ходы вперед. Он был зятем Прегера, а его дочь едва ли была простушкой и не могла поддаться одному простому обаянию внешности этого человека. Я чувствовала, что Коннор Шеридан странным образом уже волнует меня, и не хотела поддаваться его влиянию. К тому же мне не давали покоя слова Энни: «Неужто он убил ее?»

Коньяк в пять часов утра действует особенно сильно, а яичница с настоящими ирландскими сосисками быстро насыщает. Даже кофе показался мне приятным на вкус, хотя зерна были старые, как и сам кофейник.

— Вы, похоже, волшебница, — шутливо заметил мой сотрапезник. — Никогда не думал, что яичница бывает такой вкусной.

— Пусть это будет волшебством, — ответила я сонным голосом. Коньяк притупил мое недоверие, и я стала болтать о разных вещах, отложив свои наблюдения и выводы до следующего раза. Я рассказывала что-то о нашем доме в Лондоне, о Клоде и моей работе, и даже, как это ни глупо, сказала пару слов о Ллойде.

— Вы думаете, вам бы понравилось в Калифорнии? — спросил вдруг Коннор полушутя-полусерьезно.

Я вспомнила, что он сам жил некоторое время за океаном.

— Но я не сказала, что собираюсь туда ехать.

— Вы также не говорили, что влюблены в этого человека.

— Влюблена? Конечно, не говорила. Разве не так?

Наш разговор был прерван приходом Энни. Она постояла в дверях, окинув взглядом стол с коньяком и хрустальными бокалами «Шеридан». Заметила она и другое: я была еще в халате и рядом со мной сидел Коннор во всеоружии своего обаяния.

— Мистер Коннор, — заговорила Энни, — там к вам какой-то мастер пришел, хочет с вами поговорить.

— Энни, — сказала я, вставая, — я сама уберу посуду.

Наступило серое, дождливое утро.

Глава 6

Весь день лил унылый дождь, и это было единственное постоянное явление в тот день. В доме царила странная суета — он гудел, как растревоженный улей. Сначала явилась троюродная сестра Энни, Бриджит из Клонката. Это была молодая пышная девушка, краснощекая, со здоровым цветом лица, без всякой косметики, рыжеволосая (видимо, как все в этой семье).

— У нее молодые ноги, она может бегать с подносами и быстро являться на звонок. Пусть немного поможет, — заявила Энни.

Потом появилась и сиделка, объявившая:

— Я миссис О'Ши. Делаю это только ради доктора Доннели. Всем известно, чего стоит работать со старой леди.

— Она теперь больна, миссис О'Ши, — напомнила я, — и просто будет выполнять то, что ей скажут.

— Э, а разве мало я видела больных, которые не хотят есть, что им полагается, а все капризничают? Ну да ладно, она пациентка, а я знаю свое дело, не будь я Молли О'Ши!

Она болтала всю дорогу, а Майкл Суини, который нес ее сумку, с любопытством слушал все это.

— Господи, сколько же тут всякого барахла, — продолжала сиделка. — Хватит мебели, чтобы заставить всю городскую гостиницу.

— Да, или даже замок, — поддержал ее Майкл. — Все это слишком роскошно для простого дома, Молли О'Ши.

Я чувствовала, что он, как и второй рабочий с фермы, Джим Даффи, как и все в доме, были поражены новостью о тяжелой болезни леди Мод. Им не нравилось их нынешнее положение, но еще более неприятна была мысль о возможных переменах. Комната, отведенная миссис О'Ши, ей тоже не понравилась.

— Вот уж не думала, что буду ночевать в аукционном помещении, — фыркнула она. — А теперь надо увидеться с пациенткой.

Мы прошли через большую ванную комнату, которая находилась между комнатой сиделки и спальней самой леди Мод.

— Знаете, — она фамильярно тронула меня за руку, — я слыхала, что вашей бедной матушки уже нет на свете. Господь да упокоит ее душу. Ну да хорошо, что вы воротились, для старой леди будет очень приятно иметь подле себя родную внучку, хотя, бьюсь об заклад, это большое огорчение для мистера Шеридана, который надеялся…

Тут она умолкла, потому что мы вошли в спальню леди Мод, где уже находился Коннор, предупрежденный о приходе сиделки.

Как только мы вошли — впереди шла миссис О'Ши в накрахмаленном белом халате, — леди Мод, лежавшая на кровати, подняла руку, словно в знак протеста, и что-то тихо сказала Коннору. Мне удалось расслышать «совершенно незачем». Миссис О'Ши вспыхнула.

— Об этом будет судить доктор Доннели, — отрезала она. — И я здесь не ради развлечения. Мистер Шеридан, могли бы вы вызвать Майкла Суини и Джима Даффи? Здесь нужны некоторые перемены.

— Какие именно, миссис О'Ши?

— Эта мебель, мистер Шеридан… Я не могу выполнять свои обязанности в таком помещении. Не дай бог, что случится, и доктор не сможет здесь свободно передвигаться.

Несмотря на новую попытку протеста со стороны больной, было сделано то, чего хотела миссис О'Ши. На время она получила здесь власть и упивалась ею. Рабочие пришли и стали выносить вещи по ее указанию. Я чувствовала, что мне надо бы побыть около леди Мод, как-то успокоить ее, пока будут выносить любимые ее вещи, но я знала, что моя помощь будет решительно отвергнута. Даже тот момент ночью, когда я делала ей искусственное дыхание, был сейчас не в счет. Никто не должен был жалеть леди Мод, она требовала уважения и повиновения, а не жалости.

— Достаточно! — услышала я слабый голос.

— Леди Мод, в этой комнате я распоряжаюсь!

— Довольно!

Привычка к уважению и повиновению не исчезает сразу. Рабочие поставили на место стол, который уже собирались выносить, и удалились. Миссис О'Ши отвернулась и принялась возиться в своей сумке, скрывая таким образом свое недовольство. Повернувшись к Бриджит, которая уносила мелкие вещи, сиделка сказала:

— Вы можете пока идти, Бриджит, и возвращайтесь ровно в полдвенадцатого, чтобы я могла пообедать.

Меня отпустили вместе с Бриджит. Мне казалось неправильным оставлять старую леди наедине с рассерженной миссис О'Ши, но я догадывалась, что хозяйка дома даже сейчас хотела бы справиться со своими проблемами сама.

В коридоре Энни сообщила мне, что Коннор отправился на завод и просил позвонить, если что понадобится. Этого следовало ожидать — он как бы говорил мне: «Я же предупреждал, что оставаться вам не следует, а если уж остались, полагайтесь только на себя». Я повернулась к Майклу и Джиму, которые стояли возле вынесенных ими в коридор вещей, словно ожидая нового представления.

— Надо бы поставить эти вещи в соседней комнате, — сказала я. — Она снова захочет их увидеть, как только немного поправится. Вот, например, можно сюда. — Я отворила одну из ближайших дверей, ожидая увидеть еще один склад мебели, но замерла в удивлении. Эта комната была темной из-за плотно задвинутых штор. Мне показалось, что здесь пахло духами. Я успела различить несколько зеркальных поверхностей и какой-то ковер. Но тут подошла Энни и затворила открытую дверь.

— Наверно, надо поискать другое место, мисс Мора, — сказала она. — Мистер Коннор будет недоволен, если в этих комнатах нарушится порядок. Ведь это комнаты миссис Шеридан, не так ли? Никому не позволено сюда входить.

Я слегка оторопела.

— Миссис Шеридан? — тупо повторила я.

— Мисс Лотти, жены мистера Коннора.

Хлопотливый день тянулся дальше, и дела, следовавшие одно за другим, не давали мне времени поразмыслить. Едва мы разобрались с мебелью, позвонил Отто Прегер в кабинет Коннора.

— Мне жаль, что у леди Мод случился приступ, — сказал он.

— Доктор заверяет, что приступ не очень опасный. Но ей нужен покой. От больницы она отказалась, но нам удалось найти сиделку.

— А, понятно. Значит, вы остаетесь? Я так и думал.

— Я остаюсь на время. Я не собиралась этого делать.

— То, что люди собираются делать, и то, что они делают в действительности, редко совпадает. Теперь скажите мне, я вам чем-нибудь могу помочь?

Я знала, что с его стороны это не просто предложение, сделанное из вежливости, и задумалась на минуту. Пожалуй, кое в чем Отто Прегер действительно мог помочь. Я мысленно сравнила этот неустроенный дом с замком Тирелей.

— Да, можете, — ответила я наконец.

— Буду рад. Что же это?

— Боюсь, это покажется смешным, но нам нужны продукты. Еда здесь… не самая лучшая, а нам сейчас надо кормить много народу. В дальнейшем я надеюсь сама все организовать, но для начала это было бы существенной помощью.

— Я прекрасно понимаю вас и знаю, какова еда и кухня в Мирмаунте. Это я буду иметь в виду. Что-нибудь еще?

— Еще одна вещь.

— Да?

— Если будет время, мне бы хотелось вас навестить.

— Да, да, понимаю, вы хотите посетить замок Тирелей.

— Замок Тирелей для меня пока мало что значит, мистер Прегер. Мне хотелось бы увидеться с вами. — Я сама не очень понимала, отчего у меня возникло такое желание, словно я хотела найти убежище от этого дома тревог в его мире порядка и рассудительности.

— Конечно, приезжайте, мисс д'Арси, — ответил он. — Это будет для меня огромной радостью. Если я окажусь во Франкфурте, приезжайте на следующий день, я буду дома.

Уходя из кабинета Коннора, я почувствовала облегчение, обеспечив себе своего рода путь к отступлению. Теперь я была в состоянии выслушать жалобы возмущенной Энни на то, что сиделка потребовала две «немного недожаренные» бараньи котлеты, а готовить их не из чего. Я успокоила ее, сказав, что миссис О'Ши вполне удовлетворится омлетом с ветчиной, и я возьму это на себя. При этом я внимательно следила за ее реакцией. Если Энни откажется передать мне кухню, то мне можно уезжать сразу — толку здесь все равно не будет. А если она на это согласится, то мы как-нибудь проживем. Энни уступила мне не без радости. Она вдруг широко улыбнулась:

— Ну, мисс Мора, кто бы мог подумать, что вы возьметесь за это!

Мы с ней вышли в сад, чтобы нарвать зелени. Он был большим, очень старым (мне показалось, даже более старым, чем дом) и, конечно, запущенным. В дальнем конце сада, где стояла каменная скамейка для отдыха, мне удалось найти то, что некогда было грядками. Теперь зелень здесь росла вперемешку с сорной травой и так густо, что кустики мешали друг другу. Я нашла лаванду, петрушку, тимьян, розмарин, чабер, шалфей… Все эти названия были мне знакомы с раннего детства. У Бланш висели дома старинные гравюры с изображением этих растений. Некоторые из них я впервые увидела растущими в огороде, где сама Бланш, возможно, впервые узнала их названия.

Последнюю ветчину мы израсходовали на омлет для сиделки, поэтому для нас с Энни я приготовила омлет с зеленью. Ей он, видимо, пришелся не по вкусу, потому что она ела главным образом хлеб с сыром и при этом все время говорила. Вероятно, она давно не имела слушателя. Я не мешала ей в этом. Когда я спросила, кто занимается огородом, Энни ответила:

— Да леди Мод не сумеет отличить капусту от морковки. Это все миссис Шеридан. Она приглашала из Дублина каких-то ученых садоводов или что-то вроде этого. А по-моему, огород и большой сад надо вести так, как это делалось в старое время. Тогда все сажали, что считали нужным, и ни у кого не спрашивали, где что посадить. А они взяли всякие старые книги и стали расчищать место под огород, чтобы все посадить этой весной. До того места, где лаванда, они не дошли. А потом… потом с миссис Шеридан случилось несчастье. Тем дело и кончилось. Все эти приезжие тогда собрались и уехали. Это была большая неприятность.

— Да, — пробормотала я, не зная точно, имеет ли она в виду гибель Лотти или прекращение работ.

А Энни, помолчав немного, продолжала:

— Тогда затевалось большое дело, мисс Мора. В доме жили многочисленные эксперты, которые советовали миссис Шеридан, что надо делать. У нас должно было быть центральное отопление, ванны, цветы. Собирались везде сделать ремонт и новую кухню устроить на американский манер. Миссис Шеридан хотела выписать повара из Лондона. Тогда мне было бы не так тяжело. — Она показала на новую газовую плиту. — Ну это мы, по крайней мере, сделать успели.

— А как относилась к переменам леди Мод?

— Леди Мод не соглашалась на эти планы… Она не любит, когда переставляют ее вещи, и люди из Дублина ей не по душе. Но миссис Шеридан нашла бы средство добиться своего. Она умела это делать и была привязана к этому дому.

— Правда?

— Она им гордилась! Как-то раз она показала мне этот дом на картине в одной старинной книге. Там написано, что он какой-то особенный, хотя, глядя на него, этого и не скажешь. Она хотела сделать из него картинку и чтобы во всех журналах его сфотографировали. Конечно, когда-то ей бы достался замок Тирелей, но ей больше нравился этот дом. Понятно, у них были большие планы насчет стеклодельного завода, но у миссис Шеридан были и свои задумки — например, устроить в Клонкате текстильную фабрику: делать ирландский твид и какие-то кружева. Она была без ума от всего ирландского. А в своих комнатах она делала все по-своему — тут леди Мод не могла ей помешать. Гардеробную она переделала в ванную — всю в зеркалах, — я такой нигде не видала. Теперь ее, бедняжки, нет, и все эти большие планы рухнули, а мы снова стали тут жить, как всегда жили.

— Миссис Шеридан… Она была хороша собой? — спросила я, сама не зная, почему меня это интересует. Но спросить об этом Коннора было нельзя.

— Да, она была хороша, — ответила Энни. — Знаете, есть такие лица, на которые все глядел бы и глядел. Огромные глаза, волосы цвета жнивья…

Мистер Коннор был без ума от нее. Они прожили тут всего восемь месяцев, а потом все кончилось.

— Должно быть, вы скучаете по ней?

— Мы? Да, пожалуй, скучаем. Но только мистер Коннор и леди Мод никогда не говорят о ней. И еще он не любит встречаться с отцом миссис Шеридан. Терпеть не может говорить о ней. Но это не к тому, что мы ее не помним. Тут, в Мирмаунте, кое-что стало меняться, когда она тут жила, и мы помним это. А теперь нет денег даже на стекольный завод, и дела идут туго. Больше ничего здесь не случается. — Она помолчала. — Только и случилось за это время, что вы приехали. И кто его знает, что из этого выйдет. — Последние слова она сказала тихо, как будто только для себя, но так, чтобы я могла их расслышать.

После полудня приехала машина из замка Тирелей и привезла продукты. За рулем сидел О'Киффи, который приветствовал меня, словно старую знакомую, и старался сделать вид, что знает о моем приезде больше, чем мог знать на самом деле. Втроем, с ним и Майклом Суини, мы носили еду в буфетную и складывали на полки. Здесь были копченая осетрина, икра, пироги с дичью, пироги с ягодами, ветчина, жареная телячья нога, четыре вида колбас, пресный хлеб, корзины с овощами и фруктами и еще многое другое. Я поняла, что сделала ошибку.

О'Киффи носил все это из машины в буфетную с видимым удовольствием, и я почувствовала, что он относится ко мне сейчас несколько покровительственно.

— Стало быть, вы в Мирмаунте теперь голодными не останетесь, верно, мисс д'Арси? — заметил он.

Зато Энни была почти в ужасе.

— Вот стыд-то! — сказала она, глядя на заставленные полки, когда О'Киффи уехал. — Только подумать, что скажут в Клонкате, когда эта история станет там известна, а уж О'Киффи об этом расскажет, не сомневайтесь. Надо же ему о чем-то поговорить в пивной.

— Это вовсе не стыдно, Энни, — возразила я. — Люди часто посылают продукты, когда кто-то болен и нет времени, чтобы готовить.

— Это не то, мисс Мора. Смотрите, тут яйца, масло, бекон, даже хлеб. Такие вещи есть в каждом приличном доме, что бы там ни было. Теперь все будут говорить, что мы нищие. Уж поверьте, когда я пойду к ранней мессе в воскресенье, каждый встречный будет мне кивать и подмигивать.

Теперь и я почувствовала стыд, хотя это было глупо и странно. Впервые я отождествила себя с Мирмаунтом. Тем не менее, когда к нам пришел священник справиться о здоровье леди Мод, мы ели бутерброды с осетриной и фруктовый торт. Преподобный Стэнтон оказался плохо одетым молодым человеком. За столом он был словоохотлив, словно изголодался по слушателю; ел все подряд, что стояло на столе.

— Леди Мод, конечно, не захочет видеть меня, — заметил он. — Она не религиозна.

После этого священник стал рассказывать о себе. Он сообщил, что холост, что четыре года был помощником священника в одном бедном приходе, где ему приходилось заботиться и о католиках, потому что протестантов там мало, и они, кажется, не нуждаются в его духовной опеке.

— Протестантская церковь в Южной Ирландии исчезает, — сказал он мрачно, продолжая жевать. — У меня не более сорока прихожан, и те ходят в церковь только на Рождество и Пасху… Знаете, я их не очень виню. Орган у нас неисправный, крыша протекает, в церкви страшно холодно. И все они так стары! Во время проповеди я говорю им, что мир обездолен, что мир голодает, говорю об атомной бомбе, но это их не заботит. Это в основном англичане, которые живут в Ирландии ради дешевизны, и они больше всего боятся, как бы инфляция не съела их сбережения и пенсии. Если бы вы пришли к нам в воскресенье. Знаете, иногда молодое лицо… Вы придете?

Я ответила, что едва ли буду здесь в воскресенье, что болезнь леди Мод — нетяжелая и мне нет причин здесь задерживаться.

Он был явно разочарован:

— Вы не можете уехать так скоро. Вы здесь нужны… Нужны не для ухода за больной.

Я пожала плечами:

— В любом случае я не нужна здесь. Моя мать уехала отсюда двадцать три года назад и больше не возвращалась. Теперь, когда я знаю это место и леди Мод, я понимаю, почему мать вышла замуж в Лондоне, и все это время леди Мод вела себя так, словно ее не было в живых. Вы, должно быть, это уже знаете, мистер Стэнтон?

— Знаю. У людей долгая память, и ирландцы до сих про любят пересказывать эту любопытную для них историю. Но разве вы не видите: ваше появление здесь, которого никто не ожидал, улучшило дело. Но это нужно и для вас самой, разве вы не понимаете?

— Не понимаю. Мой приезд расстроил леди Мод, и сам доктор Доннели сказал, что я была причиной ее сердечного приступа. Мой приезд ничего не изменил, разве только немного осложнил положение.

— Но вы должны понять — этому дому нужна какая-то новая, свежая сила, нужна красота, молодость, энтузиазм!

— Но ведь миссис Шеридан была молодой и… — Я не смогла договорить.

Его лицо исказило нескрываемое отвращение. Поставив чашку на стол, он встал и проговорил:

— Я не очень хорошо знал миссис Шеридан. А теперь мне пора.

— Но вы и меня не знаете.

— Я понимаю разницу. Позвоните мне, если я понадоблюсь. Бог свидетель, мало кто нуждается в священнике в наши дни. — С этими словами он ушел.

После ухода пастора я отправилась в спальню леди Мод — на время сменить сиделку миссис О'Ши. Весь день я не без страха думала о том, что в полпятого мне придется заступить на дежурство, чтобы сиделка могла выпить чаю. Почему для меня встречи с леди Мод — что-то вроде наказания? Получалось, что я отвечаю за чьи-то грехи.

Как только миссис О'Ши вышла, а я села на стул, старая леди угрожающе повернулась в мою сторону (слишком быстро для больной) и воскликнула:

— Как вы это допустили? Позор!

— Что именно, леди Мод? — Я догадывалась, о чем она говорит.

— Отто Прегер посылает сюда еду! Стоило мне прилечь, и все начало рушиться. При мне он бы не осмелился это сделать.

— Вы не правы. Он просто спросил, чем может помочь, я сказала ему об этом. У нас ведь стало больше людей — миссис О'Ши, посетители. Только я не думала, что всего этого будет так много. Мистер Прегер очень щедр.

— Этот человек — подлец. Он похож на всех этих иностранцев, которые наводнили нашу страну, чтобы все захватить. Он только и ждал такого случая! И вот теперь вы… — Голос ее зазвенел, стал пронзительным, как утром, когда она о чем-то говорила с Коннором.

Это испугало меня.

— Леди Мод, прошу вас! Вам нельзя волноваться…

— Зачем вы притворяетесь, будто заботитесь обо мне? Заботиться теперь поздно. Это должна была делать моя дочь, которой следовало хранить свое наследие…

— Но ведь вы знаете, она пыталась это сделать после моего рождения.

— Тогда было уже поздно! Она бросила меня, оставив в окружении глупцов, лжецов и мошенников. Я вышла замуж за этого дурака, и это не принесло мне ничего хорошего. Моя единственная дочь предала меня. А моя наследственная собственность была у меня украдена. Да, именно так! Разве я не знаю, что Прегер стоял за всеми этими кредиторами, которые не хотели повременить с возвращением пустячных сумм? Так что он захватил замок. И отказался вернуть наши картины, ковры, серебро, все, что нашел в подвалах!

— Но ведь замок сгорел! И что могло сохраниться за эти годы?

— Ложь и измена! — воскликнула она, словно обращаясь не ко мне, а к кому-то другому, словно меня здесь не было.

Я подумала, что она бредит.

— И он не удовлетворился замком, — продолжала старая леди. — Он прислал свою дочь, чтобы завладеть Мирмаунтом. Она соблазнила этого дурака Коннора, которого я возвысила, и оказалась в моем доме, отпихивая меня в сторону!

— Но ведь она платила за все. — Я защищала сейчас не столько Лотти, сколько Коннора. — А как насчет денег, которые она собиралась вложить в стеклодельный завод?

— Новая ложь! Я уже слыхала это от Бланш, которая пустыми разговорами прикрывала свою порочность и отсутствие дочерней верности. Я сделала ее лучшую партию в Ирландии. У Финдлеев было много денег, и это были английские деньги. Их-то и следовало вложить в завод. А что вышло? Ничего, кроме измены и скандала. Если бы Бланш была хорошей дочерью и достойной женой, стеклоделие здесь процветало бы. Но она служила только своему себялюбию и своим прихотям, и мне пришлось за это расплачиваться. А теперь вот приехали вы — слишком поздно, и просто для того, чтобы доставить мне новые страдания. Неудивительно, что я не знаю покоя. Все кончено. — Она говорила все тише, все невнятнее, потом умолкла.

Время тянулось для меня страшно медленно, я не находила себе места. Неожиданно старая леди заснула. Дыхание ее сделалось ровным и спокойным. В это время в дверь постучалась Бриджит. Когда она вошла, я приложила палец к губам. Поэтому девушка прошептала:

— Там вам звонит один мужчина, мисс Мора. Энни говорит, что я могу посидеть с леди Мод.

Я кивнула и встала. Бриджит прошептала снова:

— Это мистер Кэролл, вот кто это. — Ее взгляд выражал живое любопытство.

Весь тот день я ждала, что этот человек или позвонит, или придет сам. Я злилась на него, а сейчас была еще возбуждена после разговора со старой леди. Тем не менее, мне страшно хотелось его видеть.

В трубке раздался все тот же спокойный голос, источающий обаяние, который завлек меня в это болото.

— Кажется, я вовлек вас в дела, на которые никто из нас и не рассчитывал. Как вы поживаете?

— А как по-вашему? Я в таком состоянии, что не знаю, за что и приняться. Господи, зачем вы вытащили меня сюда?

— Э, разве я не тот человек, который всегда сует нос куда не следует? — Это было сказано с насмешливым сожалением, он снова принялся валять дурака. — Мне следовало бы умолять вас о прощении. Где мы можем увидеться?

— А зачем? — Мне не хотелось, чтобы он достиг цели слишком легко.

— Хороший вопрос, по-английски прямодушный. Но, увы, у меня нет точного ответа. Может быть, я хочу извиниться. Может быть, я хочу кое-что вам рассказать. Может быть, мне просто захотелось вас увидеть — и все тут. Подойдут ли такие ответы?

— Ладно, к черту! — Я слишком устала, и мне не хотелось с ним спорить. — Где мы можем встретиться? Где угодно, только не здесь.

— Верно. Здесь меня не очень жалуют. Не годится и любая закусочная в округе. Я тут, что называется, известная личность, а о внезапном появлении дочери Бланш Шеридан знает весь Клонкат.

— Тогда где?

— У меня дома, если вы не возражаете.

— Как туда добраться?

— Не очень трудно. Я слышал, вы уже побывали в замке Тирелей, значит, дорогу туда знаете. Переезжать мост по дороге к озеру не надо, лучше ехать прямо по дороге, которая ведет к Северной сторожке. Там я и живу. Там еще есть речка и разрушенный…

— … мост, — закончила я.

— Откуда вы знаете?

— Я там уже была.

Замок Тирелей был весь в огнях, хотя жил там только один человек. Интересно, темные ли ночи в концентрационном лагере заставили его так полюбить свет, или это была причуда? Как и слишком обильная еда. Кстати, я забыла поблагодарить Прегера за присланную в Мирмаунт еду.

Домик у ворот был освещен, а в дверях я увидела знакомую высокую фигуру.

— Рад вас видеть, — сказал он на этот раз вполне серьезно и без деланного ирландского акцента. — Я вижу, вам тут пришлось нелегко.

— Что, я выгляжу старше своих лет? — За этой шуткой я попыталась скрыть овладевшее мной волнение.

— Да, это правда, — так же серьезно ответил он. — Пройдемте в дом.

После Мирмаунта здесь было очень тепло. Веселый огонь горел в белом кирпичном камине. Домик был маленький — в XVIII веке архитекторы больше думали о совершенных пропорциях, чем об удобстве сторожа и его семьи. Видимо, чтобы компенсировать этот недостаток, в нижнем этаже были сняты внутренние перегородки. Вдоль задней стены тянулись полки с кухонной утварью. Мебели было мало — диван, два стула, книжные полки. Были здесь еще радиоприемник и магнитофон. После дома старой леди здесь было очень просторно.

— Подумать только! — воскликнула я.

— Да, местечко чересчур скромно выглядит. Совсем не для Тирелей, и все такое.

— Ну вот, началось! Разве вы звали меня сюда, чтобы смеяться надо мной?

— Нет, что вы. Это все моя застенчивость. Поэтому я иногда говорю сам не знаю что.

— Застенчивость? Да вам не знакомо это понятие!

— Пожалуй. — Он помог мне снять плащ. — И как это леди Мод до сих пор не заставила вас носить твидовый костюм Тирелей?

— Какой еще костюм?

— Вы должны были обратить внимание. Светло-синие твидовые костюмы, которые всегда носили слуги в замке Тирелей. Потом замок сгорел, потом его продали, а в Мирмаунте до сих пор хранятся большие запасы этой форменной одежды. Леди Мод выдает ее Энни и рабочим на ферме. Кажется, они не возражают — так их собственная одежда меньше изнашивается, но выйти в город в этом наряде их не заставишь. Что вы будете пить?

— Есть у вас ирландское виски?

— Есть. Кто вас научил пить его?

— Коннор, конечно. Не леди же Мод.

— Ах да, Коннор. Ему в этом доме без виски не обойтись. Вам со льдом?

— Да, пожалуйста. Как вы попали в этот домик?

— Вы хотите сказать, как Отто Прегер разрешил мне здесь поселиться? Я снял этот домик, поскольку нуждался в жилье. Он был пуст. Потому что семью, которая жила здесь раньше, он переселил в новые дома в имении — у них было семеро детей. Знаете, Прегер немного свихнулся от признательности, что ирландцы разрешили ему здесь жить. Он готов предоставить своим рабочим роскошные условия. Можно было бы назвать его благожелательным деспотом, но это безобидный человек. И притом в его «блажи» есть своя логика — люди не уйдут работать к кому-то еще, потому что там у них не будет своих домиков и автобуса, который их возит к воскресной мессе, и рождественских праздников, и августовских пикников. Ему самому все это по душе, он называет их всех «своей семьей» и тратит на них деньги. — Кэролл поднял бокал. — Приветствую вас на земле ваших предков.

— Сейчас мне больше всего хочется покинуть эту землю.

— Верно. Прием вам был оказан престранный. Я не думал, что старая леди будет особенно рада, но и не предполагал, что это выведет ее из строя.

— Мое появление не должно было ее сильно шокировать. Она знала о моем существовании.

— Как вам сказать… Достоверных сведений о вас не было, вас здесь как бы не существовало. Были только слухи. Считалось, что Бланш Шеридан — в то время Бланш Финдлей — добровольно уехала в Англию работать. Леди Мод и миссис Финдлей, видимо сговорившись между собой, никому о вас ничего не говорили. Может быть, друзья вашей матери в Дублине и знали правду, но они молчали. Потом появились слухи, что там замешан какой-то мужчина, но точно никто не знал. А потом ее мужа убили, и после этого о ней вообще ничего не было слышно.

— А как вы об этом узнали?

— Ну, я вообще не в меру любопытен, помните? Я расспросил Энни.

— Энни?! Она знала об этом? И она вам рассказала?

— Ей известно о старой леди больше, чем кому бы то ни было. А мне рассказала потому, что, кажется, поняла, зачем мне это надо. Это ведь была и ее надежда. Она знала, что был ребенок, и знала имя того мужчины. А дальше мне оставалось только просмотреть лондонскую телефонную книгу… Труднее было прийти в ваш магазин. Я не знал, с чего начать…

— И потому вы разбили вазу и украли каллоденскую чашу?

Он откинулся на спинку дивана и вдруг улыбнулся, когда я вспомнила об этом. Он действительно был хорош собой, но сейчас его нельзя было принять за актера. На нем был старый свитер и фланелевые брюки с пятном краски на колене. В отличие от большинства молодых людей, которых я знала прежде, он не пытался играть несколько ролей сразу, а оставался самим собой, и это почему-то располагало к нему.

— Вы ведь не будете вспоминать об этом всю жизнь? — продолжал он. — Разве я не заплатил вам и за то и за другое? И разве я не вернул вас в лоно вашей семьи?

— Я предпочла бы остаться в Лондоне, — вздохнула я. — А в чем ваш интерес?

— У меня был долг перед семьей Шеридан. Какого рода долг, я не скажу, но деньгами его не оплатишь. Вернуть им каллоденскую чашу — полдела; вернуть в семью вас — значит заплатить долг. Если я совсем не достиг цели, напрасно растревожив и вас, и их, то прошу прощения. Но если вы немного потерпите и подождете, пока леди Мод к вам привыкнет, тогда может сбыться то, что я задумал.

— Это будет хорошо для нее, а для меня?

— Да, вы тут как будто ничего не выигрываете.

— Коннор так не думает. Он считает, что я прибыла сюда в последнюю минуту, чтобы унаследовать все достояние, которое он собирал по крупицам.

Брендан слегка присвистнул:

— Вот как? А я сдуру об этом не подумал. Это, конечно, ерунда. Всем известно, что леди Мод собиралась оставить все ему. Именно поэтому она поручила ему эту неблагодарную работу.

— Неблагодарную?

— До появления денег Прегера она была именно неблагодарной. Потом Коннор женился на Лотти, и все переменилось. Появилась возможность для возрождения традиций Шериданов. Они собирались создать курсы, чтобы иметь достаточно квалифицированных мастеров, а на обучение стеклоделию уходит пять лет. Коннор бы справился с этим. Он человек дела и умеет доводить его до конца. Но он не смог удержать деньги Прегера. Когда Лотти не стало, не стало и денег.

— Но почему? Ведь он же был ее мужем…

— Выяснилось, что у Лотти не было никаких прав собственности. Почему — неизвестно. Возможно, папа таким образом хотел добиться, чтобы дочь уделяла ему внимание. Возможно, ему не хотелось, чтобы его зять автоматически приобрел эти права. Она тратила много денег, но не своих, а папиных. Именно он мог обеспечить капиталовложения для восстановления стеклоделия. У Лотти были деньги на игрушки, вроде перестройки Мирмаунта (леди Мод с этим никогда бы не согласилась) или коневодства. Она еще хотела создать какую-то ткацкую фабрику, но все это были с ее стороны только планы. Когда ее убили, ничего не осталось, кроме доброй памяти о ней. Для окружающих она стала чем-то вроде вспыхнувшей и быстро погасшей звезды. Бог знает, смогла бы она выполнить хотя бы половину намеченного, но люди поверили в нее, хотя едва знали. И это важно.

— А почему о ней мало знали?

— Вам это интересно? — удивился мой собеседник. — Она впервые приехала посмотреть замок после того, как отец купил его — больше десяти лет назад. Потом она приезжала сюда еще два-три раза на праздники, последний раз — в прошлом году. А через несколько недель вышла замуж за Коннора. То-то разговоров было во всем графстве! Она была здесь самой популярной невестой.

— А почему она вышла за Коннора?

— Ну разве не могла она влюбиться в него?

— В Коннора самого по себе — наверное. Но в Коннора в Мирмаунте, обремененного заводом и фермой?.. Не знаю.

— Не следует недооценивать Коннора, он парень что надо. Но вы имели в виду, что при всем том он ирландский провинциал, а девушка вроде Лотти…

— А вы знали девушек вроде Лотти?

Теперь он откровенно рассмеялся:

— Хотите сказать, что я тоже ирландский провинциал? Не совсем. Мне случалось бывать и работать на континенте. Да, мне редко встречались девушки вроде Лотти Прегер. Не то что богатые или красивые, но такие образованные, как она, знающие, кажется, все.

— И вам это понравилось — блондинки, новые впечатления.

— Да. Я обрел внутреннюю свободу, раскрепостился. В Ирландии мало что изменилось: уклад жизни, сознание людей. Все застыло и обрело форму. И время, кажется, движется медленнее. Поэтому, наверное, Прегеру нравится здесь.

— А зачем вы сюда вернулись?

— Меня вовлекли во все эти планы на будущее — возрождение завода и все такое. Я работал тогда конструктором на заводе Эйде в Дании. Тут явился Коннор Шеридан и нарисовал радужную картину. Все это было чертовски заманчиво. Они хотели продолжать в старых традициях Томаса Шеридана, но вместе с тем попробовать и современный дизайн. Они собирались создавать новые рынки. Мне обещали предоставить все возможности воплощать свои идеи, и Коннор тогда поощрял это стремление. Ему хотелось снова прославить имя Шериданов. Я должен был стать у них главным инженером.

— Как он вас нашел?

— Моя мать и сейчас живет в дюжине миль отсюда, а мои пять братьев и две сестры разбросаны по всей стране. Мой отец был батраком на ферме. Имел два акра земли, корову и несколько кур, чтобы мы могли прокормиться. Он был достойным человеком, но я не хотел бы всю жизнь заниматься тем же, что и он. И я стал изучать стеклоделие у Шериданов, а потом на Ватерфордском заводе, когда они заработали во всю мощь. Я отделился от семьи и обрел свое ремесло, но мне надоело делать одно и то же по чужим образцам. Я накопил деньжонок и отправился в Венецию. Там я, конечно, научился тому, чему никогда не мог бы научиться в Ватерфорде. Я хотел бы работать как они, но я не итальянец, и мои прадеды не были стеклодувами в Мурано, так что шансов у меня не было. Я уехал в Швецию и стал работать на одном из тамошних заводов, а оттуда мне предложили перевестись на тот датский завод. Там, в Скандинавии, я тоже многому научился. Я наслаждался жизнью и думал, что никогда не вернусь сюда. И тут появился Коннор со своим предложением. Он многое знал обо мне и видел некоторые из моих выставочных работ. Этого вполне было достаточно, чтобы начать со мной новую страницу возрождения стеклоделия Шериданов. Я, конечно, принял его предложение, получил полную свободу и мог нанимать мастеров, в том числе людей с континента. А поскольку сам я здесь родился, то здешние мастера охотнее выполняли мои указания, чем указания шведа, говорящего по-английски. Членство в совете директоров, дивиденды… ради этого стоило вернуться в Ирландию. А потом этот ужин в Копенгагене с Коннором и Лотти. Была ранняя холодная весна, а когда прошел снег, небо прояснилось, и на нем вспыхнули огромные звезды. Мы втроем, словно дети, стояли под уличным фонарем и говорили, говорили… Помню, я сказал какую-то глупость: мол, было бы здорово научиться делать хрусталь, который бы горел, как эти звезды. Великолепная была ночь! Я говорил, что стану величайшим художником-стеклоделом в мире… В ту ночь я казался себе именно таким, а Лотти, в своей леопардовой шубке, светловолосая, — красивейшей девушкой в мире.

— И вы влюбились в нее, — заметила я.

Он пристально посмотрел на меня.

— Это ведь ясно, не так ли? И конечно, это случилось той ночью. Наверное, ясно и то, что я не так много видел красивых девушек, как хотел показать. Может быть, тогда я и узнал, что такое красота. — Он поднял свой бокал и осушил его, словно салютуя в честь той ночи.

Минут десять Брендан молчал, словно забыв о моем существовании, но я не чувствовала себя задетой. Он поделился со мной сокровенным, после чего я уже не могла быть ему чужой. Поставив свой бокал, я потянулась за моим плащом, сказав:

— Наверное, мне пора возвращаться.

Он поглядел на меня изумленно, будто только что заметил, и спросил:

— Уже пора? Почему?

— По-моему, меня ждут.

— Они не имеют права чего-то ждать. Они же обходились без вас до сих пор.

— А в Лондоне вы говорили, что здесь меня ждут и что я кому-то нужна.

— Я так и сказал? Или вы сами хотели это услышать? В любом случае вы не нужны им прямо сейчас. Останьтесь, и давайте поедим чего-нибудь. Я бы пригласил вас на парадный ужин, но в Клонкате для этого мало возможностей, а далеко сейчас ехать не стоит. Вы останетесь?

Я кивнула. Мной овладело чувство усталости и расслабленности.

— Они знают, что я у вас.

— Наверно, Энни догадалась. Я не называл своего имени, но она и не спрашивала.

— Что здесь значит имя Брендан Кэролл? Когда я называла его Коннору, леди Мод, даже Отто Прегеру, они все будто замирали на мгновение. Что вы им такое сделали?

— Ничего особенного, — пожал он плечами. — Они должны были знать, что я останусь здесь после того, как выяснилось, что денег на перестройку завода Шериданов не будет. Я в течение года готовил квалифицированных мастеров, чтобы они могли применить свои знания. Но Шериданы не могут теперь позволить себе наладить производство современного стекла — у них нет средств. Они могут только, как прежде, тащиться в хвосте у Ватерфордов. Но для этого я им не нужен, а я не могу позволить себе оставаться здесь и ничего не делать.

— А почему бы Прегеру не поддержать стеклоделие Шериданов? Ведь он сам начинал с оптики и хотел вложить в него деньги через Лотти.

— Кто его знает… Может быть, это дело интересовало его только в связи с Лотти. Это его дело и Коннора, а не мое. Давайте займемся едой.

Он встал и пошел на кухню. Я последовала за ним.

— Так вы не останетесь здесь? Вы вернулись сюда напрасно? — спросила я.

— Да нет. Когда был в Лондоне, я думал, что возвращаюсь не напрасно, что смогу оказать последнюю услугу семье Шеридан, если уговорю Бланш Шеридан вернуться к матери. Бланш не оказалось в живых, оставались вы… Я не знал, как мне заинтересовать вас, чтобы вам захотелось приехать сюда, к разбитому стеклу и сломленной старой леди. Вот я и взял каллоденскую чашу. Я чувствую теперь ответственность за вас… Слушайте, мы когда-нибудь кончим болтать и займемся ужином? — Он открыл холодильник. — Здесь имеются яйца…

— Только не яйца!

— Ну тогда сосиски, ирландская свинина, креветки из Дублинского залива, палтус, только что пойманный на здешнем побережье. Есть еще вишни из долины Роны, картошка, немного камамбера…

— Вы неплохо живете, — улыбнулась я. — Есть у вас белое вино?

— Конечно.

— Тогда приготовим палтус в вине. И креветки сгодятся.

— Вы еще и готовить умеете?

— Да.

— Этого не скажешь, глядя на вас… — Он, сам того не зная, повторил слова Энни. — Я с удовольствием уступлю вам кухню, хотя сделал бы это не для всякой женщины. Среди прочего я за границей усвоил, что лучшие повара — обычно мужчины. Один итальянский стеклодув научил меня готовить. Но здесь я никому не стал бы об этом рассказывать, иначе слушатель усомнился бы, можно ли меня считать мужчиной.

— Женщина не усомнилась бы, — ответила я.

Брендан, как и обещал, полностью отстранился от приготовления еды, лишь выполняя время от времени мои поручения. После ужина у второго камина, находившегося на кухне, он сказал, уютно устроившись в кресле:

— Пока можно позволить себе такое удовольствие. Через несколько недель не будет денег ни на рейнское вино, ни на вишни из долины Роны.

— Почему? — спросила я сонно.

— Я начинаю новое дело — стеклодельный завод, вместе с одним англичанином, с которым я познакомился в Швеции. Его зовут Тим Хендерсон. Это настоящий художник стекла, почти как я. — Он улыбнулся при этих словах. — На этот раз Прегер тут ни при чем. Мы вложим в дело свои небольшие сбережения. Заводик будет работать в бывшем складском помещении его родителей, в Бристоле. Есть на примете только двое мастеров. У нас не будет поточного производства, и мы никогда не станем богачами, а несколько первых месяцев, возможно, будем чертовски бедны.

— А жить будете там же, на чердаке? — поддразнила я его.

— Вам бы надо кое-что знать о стеклоделии, а? — парировал он. — Никто не станет жить на чердаке стеклозавода, если не хочет зажариться. Зимой там, конечно, тепло, но очень опасно.

— Зачем мне изучать стеклоделие? До сих пор я обходилась без этого.

— Действительно, зачем! И это говорите вы — потомок Томаса Шеридана. Старик бы перевернулся в гробу. Коннору следовало бы сводить вас на завод. Это и вам полезно, да и для старых мастеров многое значит — увидеть наследницу Шеридана, можно сказать, по прямой линии. Коннор объяснит вам всю технологию, а вы увидите несколько «кресел» за работой. «Кресло», к вашему сведению, в этом случае означает бригаду рабочих, которыми руководит мастер-стеклодув, именуемый «папашей». Вы столько там узнаете, что у вас голова закружится…

— Она и сейчас кружится.

— Коннор хороший знаток своего дела, — продолжал Брендан, не обращая внимания на мои слова. — Ему бы только найти немного денег! Он понимает все головой, а не воображением, и не чувствует дела руками.

— Воображением? — спросила я, пытаясь понять, опьянела я или просто устала.

Его приятный, спокойный голос гипнотизировал меня. Комната теперь была освещена только камином.

— Можете себе представить, — продолжал он, — римский писатель Плиний рассказывает, что люди какого-то купца стали лагерем на песчаном берегу реки, очень давно, еще за несколько тысяч лет до Рождества Христова. Они готовили себе еду в больших котлах. А наутро увидели, что жар от их котлов расплавил песок и соду, и образовалось стекло. Это интересная история. Но я думаю, они сильно переварили свой ужин, если их котлы так раскалились. Это уже искусственное стекло. Но есть и природное — черный обсидиан. Древние жители Мексики брились им и приносили жертвы своим богам с помощью сделанных из него ножей. Однако первое исторически известное стекло стали делать египтяне. У них были и песок, и сода, и топливо — дерево акация, и богатые люди, способные платить за дорогой товар. А теперь попытайтесь представить наш мир без стекла. Нигде нет стеклянных окон, не существует очков и линз. И гений не сможет творить из-за ослабевшего зрения. У Галилея никогда не было бы телескопа, а у Пастера — пробирок. Не было бы лампы Эдисона. Всего нашего нынешнего мира просто не существовало бы. Вот вам и стекло.

Я молча слушала Брендана. Его голос и жесты по-прежнему как бы гипнотизировали меня.

— Вот о чем, — продолжал он, — мы рассуждали в ту ночь в Копенгагене — всякого рода глупое философствование. Тогда мы чувствовали себя очень молодыми, и немудрено, что память о той ночи пьянит меня до сих пор.

Он помог мне одеться, и мы вышли на улицу. Ночь была тихая, дождь перестал идти, небо стало проясняться.

Я села в машину и уже включила зажигание, но Брендан остановил меня.

— Вон там она погибла, на мосту, — сказал он.

— Я знаю.

— Тогда четыре дня шел дождь. Наша речка сильно разлилась, превратившись в буйный поток воды. А этот мост — очень старый и оказался гораздо слабее, чем мы думали. Он не выдержал и обрушился с грохотом в ревущую воду. Когда это случилось, я выбежал на улицу. Я сделал все, что смог, — запер ворота, поставил машину там, где вы сейчас стоите, и включил фары, чтобы осветить дорогу и предупредить об опасности всех, кто ехал к замку Тирелей. — Он включил фары моей машины. Их свет позволил довольно ясно разглядеть другой берег речки. — Потом я пошел звонить в Мирмаунт и в замок Тирелей. Но звонок в Мирмаунт опоздал. Сильный ливень продолжался, а она всегда ездила очень быстро. Она ездила тогда на белом спортивном «мерседесе», и узнать ее машину после того, как она упала в воду, не составляло труда. Тогда вода поднялась гораздо выше, чем сейчас, и эта перевернутая машина была наполовину под водой. Я бросился туда. Но дверца машины была оторвана, а ее поток воды вынес из машины и увлек за собой. Я тогда сам едва не утонул… Мы нашли ее через несколько часов, ниже по реке… Врачи утверждали, что в момент, когда машина перевернулась, она была еще жива.

Он очень хотел сейчас, чтобы я знала это, и, прервав рассказ, ожидал вопросов.

— А почему вы позвонили в Мирмаунт? Вы знали, что она собирается ехать в замок?

— Она не собиралась в замок. Она собиралась приехать сюда, ко мне.

— Сюда?.. — Я почувствовала себя скверно. Мне показалось, что горе и гнев Коннора стали мне теперь понятнее. Он должен был узнать сразу и о неверности, и о гибели Лотти.

— Я собирался в Копенгаген, чтобы подписать контракт с несколькими опытными стеклоделами для Шериданов. Лотти сказала, что тоже поедет со мной. Она хотела провести несколько дней в Копенгагене и несколько дней в Лондоне, а Коннору сказать, что все время была в Лондоне. Я, конечно, хотел, чтобы Лотти стала моей навсегда, а не просто провела со мной поездку. Но мне было довольно и того, что она мне предложила, и, как поступили бы на моем месте многие мужчины, я согласился на ее предложение. После звонка в Мирмаунт они оба — и Коннор, и Прегер — знали, что она должна приехать ко мне. Но на следствии мы все солгали. Коннор и Прегер сказали, что она ехала в замок навестить отца, перед тем как улететь в Лондон. А я сказал, что позвонил в замок Тирелей, но не рассказал о своем звонке в Мирмаунт. А Энни вообще ничего не говорила, да ее никто и не спрашивал. Но мы — Коннор, Прегер и я — теперь связаны этой ложью, на которую пошли, чтобы уберечь и ее имя, и имя Шериданов и Прегеров от скандала.

— Но вы сказали мне…

— Так вышло. Я, кажется, превратил вас в козла отпущения за последствия того, что совершилось при моем участии. Именно это я имел в виду, когда говорил о долге перед их семьей. Я хотел, как бы вернуть им долг с вашей помощью. Но я вытащил вас сюда, втянул в это дело, а положение от этого только ухудшилось. Простите меня.

Когда я подъехала к Мирмаунту, там было освещено только одно окно — в кабинете Коннора. Выйдя из машины, я увидела и его самого. Он как раз отворил входную дверь и вышел мне навстречу.

— Во всех ирландских домах входная дверь запирается на ночь, как и дверь с черного хода, — сказал он. — Я хотел помочь вам выйти из затруднения.

— Простите, если я разбудила вас. — Войдя в темный коридор, я направилась было к лестнице, но он взял меня за локоть, явно желая, чтобы я последовала за ним.

— Я не спал, — продолжал Коннор. — Вы пришли вовремя, я как раз допиваю бренди.

В его кабинете на столе действительно стояла бутылка и два стакана, а у пылающего камина стоял диван. Но, входя в кабинет вслед за Коннором, я думала не о нем. Я еще видела перед собой Брендана и слышала его слова. Я почему-то не могла смотреть в глаза Коннору, и мне казалось, что следует скрыть от него наш последний разговор с Бренданом.

— Благодарю, я не хочу пить, — сказала я.

Он сжал мою руку сильнее.

— Вы сейчас не очень-то общительны, верно?

— Теперь уже поздно, Коннор, я устала. День был такой длинный…

— Наш день, — уточнил он. Теперь Коннор заставил меня силой повернуться к нему лицом. — Наш день, Мора. Начался-то он очень скверно, с приступа у старой леди, но потом было несколько часов, которые для меня стали лучшими за время, пока я живу в этом доме. Разве это странно или ненормально — получать удовольствие от общения с красивой девушкой? Почему бы не продлить это приятное времяпрепровождение? Но для таких девушек, как вы, время течет быстро, не так ли? Меня тут не было всю вторую половину дня, и вы решили навестить другого мужчину поблизости. Теперь вы устали, а значит, не хотите быть в моем обществе. Брендан был очень настойчив, не так ли?

Я почувствовала, как вспыхнули мои щеки.

— Не понимаю, что вы хотите этим сказать. Мне надо было увидеться с Бренданом. Не требовалось же мне ваше разрешение! В конце концов, из-за него я сюда и попала. Естественно…

— Естественно? — перебил Коннор. — Да, Брендан все получает естественно — женщин, детей, собак, деньги… Даже — кто бы мог подумать! — немного славы. Такой он — сын поденщика и баловень фортуны. Цел и невредим, несмотря ни на что…

— Он не «невредим». Он… — Я умолкла, не зная, как объяснить Коннору, что я думаю о Брендане. Появление в его жизни Лотти и ее уход оставили глубокую рану в его душе. Но я не могла растолковать это Коннору, чье отношение Брендану было однозначным.

— И всегда, — продолжал он, — женщины защищали его и помогали ему.

Я стояла рядом, чувствуя опасную силу его слов и его обаяния. Он вроде бы отпустил меня, но знал, что я не уйду.

— Скажете, я ревнивец и завистник, — продолжал он. — Так оно и есть. Брендан теперь свободен и от семьи Шеридан, и от Ирландии, а я, Бог свидетель, хочу для себя того же самого. — И вдруг он снова схватил меня за руки и прижал к себе с такой силой, что я едва могла дышать, словно хотел вложить в свои объятия всю злость и боль.

Я попыталась вырваться, но безуспешно.

— Значит, все для него? — продолжал Коннор. — Скажите правду, и вы приехали сюда ради него? Не ради чаши, не ради семьи Шеридан, а ради Брендана?

Я не собиралась ничего отвечать на это. Он вдруг прижал свои губы к моим губам. Его губы показались мне обжигающими, несущими боль, словно он хотел выместить на мне таким образом все, что сам чувствовал, и отомстить Брендану.

— Почему бы мне не целовать вас? Разве он этого не делал? — Теперь его руки гладили меня по спине. — Почему бы мне не пожелать то прелестное и красивое, что только и есть в этом мертвом доме? Вы…

Мне удалось от него высвободиться, и я произнесла только одно слово:

— Лотти…

От этого слова он содрогнулся, как от удара, и с силой оттолкнул меня, так что я больно ударилась головой о дверь. Я поняла, что Коннор сделал это намеренно, — хотел, чтобы и я «разделила» его страдания.

— Черт побери! — вскричал он. — Лотти больше нет, а вы живы. И я, я тоже!

Я чуть не упала, но он и не подумал извиниться. Коннор даже не смотрел на меня больше. Он подошел к столу, повернулся ко мне спиной и стал ждать, когда я уйду.

Я вышла в коридор и стала, спотыкаясь, подниматься по лестнице. Единственный свет исходил по-прежнему из открытых дверей кабинета. На площадке я оглянулась. Тень Коннора неподвижно лежала на полу в коридоре. Интересно, смогу ли я когда-нибудь признаться, что сейчас, когда он вот так стоял, опершись на стол, один, охваченный отчаянием и гневом, почти готова была прийти к нему сама. Этот человек внушал мне противоречивые чувства.

У входа в мою комнату меня ждала кошка Лотти, которая, войдя вслед за мной, сразу вспрыгнула на постель. Я тоже прилегла, чувствуя себя страшно усталой и опустошенной. Но кошке до всего этого не было дела. Просто я напоминала ей ее хозяйку, и она уютно устроилась рядом со мной и замурлыкала. Теперь она не было одинокой, в отличие от Коннора.

Глава 7

Утром меня разбудила сиделка миссис О'Ши.

— Уже половина одиннадцатого, мисс Мора, — услышала я сквозь сон ее голос. — Я предупредила Энни, чтобы она дала вам поспать подольше, но ведь вы не хотите проспать весь день?

— Вы очень добры ко мне, миссис О'Ши, — ответила я.

Мне давно уже следовало встать. Пока я одевалась, она сообщила мне, что этим утром скончался ее двоюродный дедушка Пэт, который долго болел, и похороны состоятся в пятницу. Это, конечно, будет огромным событием, соберется много народу, поскольку здесь его все знали. Ей следует отправиться в Вексфорд, чтобы присоединиться ко всем родным и друзьям, которые соберутся его помянуть. Но здесь кто-то должен побыть со старой леди Мод, ее же нельзя оставить без присмотра. Я поняла, чего она хочет от меня, — мне снова придется здесь остаться. Никто из них и не думал, что я могу уехать.

— Конечно, я смогу посидеть с ней, миссис О'Ши. Скажите только, что мне следует делать.

— В том-то и дело, что ничего. Если хотите знать мое мнение, старая леди крепка, как лошадь, и еще многих переживет. Но доктор Доннели не велит первую неделю оставлять ее одну. От вас потребуется только спать в моей комнате с открытой дверью, чтобы услышать, если ей что-то потребуется. Я не хочу, чтобы люди говорили, что Молли О'Ши оставила свою пациентку на попечение служанки. — Она мне доверительно улыбнулась, словно хотела сказать: «Мы-то с вами знаем, что такое эти слуги». — А теперь можете выпить чаю, чтобы совсем проснуться, — добавила она, словно требовалось для этого ее разрешение.

Едва она успела уйти, как пришла Бриджит, посланная Энни, и спросила, в какой ванной я бы желала помыться, сообщив, что в ванной поблизости от спальни леди Мод — потеплее. Но я бы чувствовала себя неуютно в таком соседстве, а потому предпочла более прохладную ванную с моей стороны коридора. Как только я вымылась и вернулась к себе, пришла Энни и принесла мне завтрак. Все они, на мой взгляд, уделяли мне слишком много внимания, и от этого я чувствовала беспокойство. Может быть, они решили, что я, а не Коннор станут центром жизни этого дома, что с моим приходом наступят новые порядки. Но по моему убеждению, если моя догадка верна, они ошиблись в своих расчетах.

Когда я пришла к леди Мод, она еще лежала в постели, но выглядела уже почти здоровой.

— Завтра я не останусь в постели, — заявила она.

Я заметила, что некоторые из вещей, вынесенных по приказу миссис О'Ши, теперь возвращены на место, и слегка обрадовалась этому обстоятельству. Это означало, что леди Мод действительно окрепла, а значит, я все же смогу уехать. Справившись о ее здоровье, я больше не знала, о чем говорить, и предложила почитать ей утренние газеты. Леди Мод только рукой махнула:

— Я перестала интересоваться всем этим с тех пор, как Черчилль ушел в отставку. Когда его не стало, кончилась эпоха, а о новой я ничего не хочу знать.

Я промямлила что-то насчет прекрасной погоды.

— Вам следует быть на воздухе, — заметила старая леди. — Эта лондонская бледность… Вы ездите верхом?.. Хотя у нас сейчас не держат лошадей…

— Я не езжу верхом.

— Все леди должны уметь ездить верхом, — сказала она сурово.

Я почувствовала себя невоспитанной.

Этот разговор мне был отчасти даже приятен, но я не хотела утомлять старую леди своим обществом. Она уже примирилась с моим присутствием, но перемирие было хрупким. Я была ее единственной внучкой, но и дочерью Бланш. И она еще не решила, готова ли она меня простить в связи с этим. Я спустилась вниз и приготовила обед. Леди Мод почти ничего не ела, но по ее лицу я заметила, что она приятно удивлена моими стараниями.

После обеда я вышла в сад. Его запушенный вид по-прежнему вызывал у меня уныние. Кошка сидела на кирпичной стене около той части огорода, где росла зелень. Увидев меня, она приветливо замяукала и спрыгнула вниз. Я некоторое время сидела на солнышке на каменной скамейке, пока кошка бегала туда-сюда. Я курила сигарету и пыталась представить, как здесь играла Бланш, когда была девочкой. Интересно, кто пробудил у нее интерес к хозяйству, к готовке? Мой дедушка, которого презирает леди Мод, или мой отец? Вдруг взгляд упал на старые садовые грабли, лежавшие около скамейки. Неожиданно для себя я встала, взяла их в руки и начала уборку сада, пока с удивлением не поймала себя на мысли, что я работаю в саду Лотти Шеридан, по которому бегает ее кошка. Это не мой сад, и моим не станет, сказала я себе. Бросив грабли, я направилась в дом, чтобы взять ключи от машины.

Отто Прегер был дома. Услышав мой голос — я подробно отвечала на вопросы любопытного О'Киффи о здоровье леди Мод, — он поспешно вышел мне навстречу, опираясь на трость.

— А, вы пришли!.. Очень славно. На этой неделе я здесь, во Франкфурт не еду. Это вроде отпуска. На следующей неделе я еду в Нью-Йорк. Проходите, проходите! Вы уже пообедали?

— Да, спасибо. Я приехала поблагодарить вас за…

— О, не стоит! Всю нашу еду в этом доме все равно никто никогда не съест. И я, и фрейлейн Шмидт стали слишком толстыми, а еды еще много… Война и голод оставляют странное наследие, мисс д'Арси… Проходите же, я вам все покажу.

Выяснилось, что Прегер становится немного нервозным, когда он не занят делами. Сейчас ему не было нужно что-то объяснять мне, что-то устраивать за меня, оказывать какие-то любезности или договариваться о чем-то — и он не знал, как себя вести. Он повел меня через анфиладу комнат, выходивших окнами к озеру, обставленных добротно, основательно, хотя, пожалуй, по-немецки тяжеловесно. На стенах висели картины.

— Вы знаете эти холсты? — спросил мой спутник. — Иной раз молодежь хорошо знает эту живопись, так что мы, старики, выглядим смешными со своими пояснениями.

— Кое-что знаю, но немногое. Можете рассказывать мне, о ком хотите. Возможно, о многих я прежде не слыхала.

Но он почти ничего не говорил, называя лишь имена художников:

— Леже… Моне… Де Коониг… Поллок… Кандинский…

То ли он боялся показаться мне чересчур оптимистичным, то ли история с Лотти научила его сдержанности в чувствах, я снова поймала себя на мысли, что этот человек в своем огромном замке выглядит очень одиноким. Здесь не было ни детей, ни внуков, ни гостей. Может быть, Отто Прегер и не имеет вкуса к общению, или после скученной жизни в концлагере его привлекал простор и одиночество? Однако в этом замке простора и так хватает, а места здесь хватило бы и гостям, и хозяевам.

Между тем мы дошли почти до конца длинной анфилады комнат и оказались перед массивными дубовыми дверями.

— А вот здесь, — сказал хозяин, — сердце замка Тирелей. Здесь никто не живет, и я никогда не мог протопить это помещение как следует. Почему, вы сейчас увидите.

Он отворил дверь. Перед моим взором предстал огромный, почти квадратный зал с тремя большими каминами и старой разрушенной лестницей, которая вела на верхний этаж. Прегер включил электричество. Свет залил зал, и я увидела старинную мебель — дубовые столы, кресла, мягкие стулья. Стены были увешаны старинными коврами и оружием. Прегер указал мне на две винтовые лестницы, которые вели к бойницам. Ни водяное отопление, ни полуденное солнце не могли согреть это огромное помещение с окнами, которые были не шире, чем необходимо для стрельбы из лука. Мне стало холодно.

— Это башня О'Роирка, — заговорил он, — древняя, как сама древность, гораздо старше семьи Тирель, которым этот замок даровала великая Елизавета I. Она служила крепостью еще во времена набегов викингов. Пойдемте, а то здесь холодно.

Мы вышли из зала, и он закрыл за мной дверь.

— Никто здесь не живет? — повторила я его слова. — Но ведь вы восстановили и сохранили ее?

— А почему нет? Говорят, это одно из древнейших строений в Ирландии. Зачем ему лежать в руинах?

— Но если ее никто не видит…

— То какой в ней прок, верно? Когда меня не будет на этом свете, башня О'Роирка вернется ирландскому народу, а замок со всеми картинами станет моим подарком ему. Слишком долго иностранцы грабили Ирландию, пора кое-что и вернуть. Ну ладно, пойдемте, пора пить чай.

Перед чаепитием Отто Прегер проводил меня в комнату, которая, видимо, первоначально была чем-то средним между буфетной и кладовой. Там он показал мне свою коллекцию стекла и поведал, что его дальние предки были стеклоделами. Именно интерес к фамильному ремеслу способствовал, как сказал он сам, тому, что он начинал как оптик. Фамильная коллекция художественного стекла была утрачена во время войны, но он стал покупать разные интересные вещицы, как только у него завелись деньги сверх необходимого минимума.

— Вот египетские бусы, кажется, XV век до нашей эры. А эта вещица из Александрии… А вот моя коллекция венецианского стекла. Конечно, ей далеко до коллекции Томаса Шеридана. Но ее вы уже видели.

— Нет. Она тоже в доме?

— Ах да, я забыл. Лотти устроила там небольшой музей. Ну ничего, вы ее обязательно посмотрите. В Мирмаунте есть много других ценных вещей. Вы обратили внимание?

— Он напоминает мне склад мебели. Там невозможно что-нибудь посмотреть толком.

— И все же посмотрите обязательно. Дело того стоит. Там есть вещи, о которых даже сама леди Мод забыла.

— Откуда она все это взяла?

— Я слышал, старая леди стала ходить на аукционы вскоре после того, как вышла замуж, и после того, как сожгли замок Тирелей со всем имуществом. Конечно, у Мод Тирель было много знакомых, в чьих домах имелось немало хороших вещей. А время было трудное. Люди переезжали на новые места и часто продавали ценные вещи, чтобы получить немного денег и из опасения, что и их дома тоже могут сжечь. Она знала, что у кого есть, и могла договориться о цене заранее, еще до аукциона. Но она не жалела денег, и у ее мужа было много долгов…

И вот представьте, леди Мод, у которой была своего рода мания приобретательства, почти полвека покупала мебель, картины, фарфор, начав это делать еще в те времена, когда цены были достаточно низкими. Странные вещи происходят с людьми, которые не знают цены вещей, поступающих на сельские аукционы. У леди Мод наметанный глаз по части мебели, но она удивительно мало понимает в рыночных ценах. С другой стороны, она никогда не думала перепродавать свои вещи, так какое дело до того, что сколько стоит?

За чаем я рассказала ему о нашем магазине на Королевском проспекте, о нашей с Бланш жизни и о том, как тяжело я перенесла ее смерть. Я рассказала о небольшой коллекции стекла Шериданов и как Брендан унес каллоденскую чашу. Видно было, что Прегера изумил мой рассказ, но о Брендане он говорить не хотел.

— Должно быть, вам пришлось немало потрудиться в Мирмаунте, — заметил он вдруг, взглянув на мои руки. Я поняла, что он имел в виду — на кухне, где я мыла посуду, не было даже щетки, а под ногтями у меня была огородная грязь.

— Я думала, вы не обратите внимания, — улыбнулась я. — Так уж получилось. — Я рассказала хозяину дома, как Бланш учила меня готовить, о первом ночном ужине и об огороде в Мирмаунте.

— А, понимаю, — кивнул Прегер. — Там все по-прежнему. — Он помолчал. — Теперь-то вы, конечно, знаете о Лотти. Третьего дня я не мог рассказать вам… Знаете, бывают такие минуты…

— Да, я понимаю вас. Простите, что невольно вас расстроила.

— Такие вот дела.

Прегер снова умолк. В отличие от молодых людей, Коннора и Брендана, он не хотел заставлять меня делить с ним свою печаль. Он рассказал, что еще до ареста тайно вывез свою единственную дочь в Швейцарию, хотя это, понятно, было нелегко. Она прожила там все военные годы, и мысль о том, что его дочь в безопасности, очень поддерживала его и, как он сам считал, даже помогла ему выжить в концлагере. А после войны он старался заработать побольше денег. Прежде всего, чтобы дать дочке хорошее содержание и воспитание.

— Наверное, это была моя ошибка, — заметил Прегер. — Возможно, лучше было бы привезти ее в Германию, пусть разоренную и голодную, лишь бы она была со мной и почувствовала, что она мне нужна. Я тогда надеялся, что, тратя на нее деньги, я возмещаю то время, которое мы могли бы провести вместе с ней. Но это не так. Лотти так и не стала моей. Она ненадолго приезжала сюда, в замок Тирелей, а потом я снова ее терял. Но теперь, когда ее нет, это уже не имеет значения…

Я изумленно поглядела на него. Вряд ли в это можно было поверить. Я помнила его полный боли крик, обращенный тогда ко мне.

— Не огорчайтесь, мисс д'Арси, — сказал он, словно отвечая моим мыслям. — Родителям не следует себя обманывать. Все, чего я мог ожидать от Лотти, — настоящие родственные отношения в будущем, когда она станет постарше и если я доживу до этого.

— Но я думаю, после ее брака с Коннором, живя неподалеку от вас… — начала я.

— Лотти не осталась бы в Мирмаунте, с Коннором или без него, — перебил он. — Видите ли, мисс д'Арси, Лотти сначала увлеклась им. Женщины находят Коннора обаятельным, но он человек мужественный и, пожалуй, слишком прямодушный. Его обаяние лишено таинственности. Как только Лотти показалось, что ей уже ничего не надо делать, чтобы удержать Коннора, что супружество будет лишено приключений, она заскучала. Дальше — еще хуже.

— Но зачем она вышла замуж за него? Разве она сама не понимала, что к чему?

— Она ошиблась. Сюда она приехала разочарованной. И может быть, надеялась найти здесь простое семейное счастье. А может, она смотрела на все это как на игру — иначе к чему бы все эти сумасшедшие перестройки дома, конюшни и планы ткацких фабрик? А может быть, поскольку моя компания, как и другие, занималась только выпуском массовой продукции, ее привлекла идея ручного стеклоделия, и захотелось, чтобы о Шериданах (и о ней самой) снова заговорили в Европе. Кто знает? Возможно, даже она сама точно не знала, чего ей тогда хотелось.

— А что же Коннор? — спросила я.

— Вы правы, мисс д'Арси. Коннор не был игрушечным мужем. Ее развлечения его мало интересовали, но он серьезно относился к стеклоделию Шериданов и к той роли, которую в этом должна была играть Лотти. Я сам человек серьезный. А от Лотти я и не требовал этого. Она — дитя войны и хаоса. Но Коннору удалось удерживать ее в Мирмаунте, на одном месте, восемь месяцев. Даже больше, чем я ожидал.

— Вас не устраивал этот брак?

— Я был решительно против. Потому что предвидел: у этого брака нет будущего. Для Лотти это было игрой, хотя она сама в этом не призналась бы, а для Коннора — все дьявольски серьезно. Мне же не хотелось, чтобы они прошли это бессмысленное испытание, которое… которое так завершилось.

О Лотти в тот раз больше не говорили. Но когда Отто Прегер проводил меня до машины, он вдруг сказал:

— Не подвезете ли меня немного? Сегодня я еще не выходил из дому.

— Конечно.

Он уселся на сиденье рядом со мной. Я бы улыбнулась, глядя на него — серьезного, основательного, объемистого немца, сидевшего в небольшой машине, но странное выражение его лица не позволяло мне сделать это. Когда мы переехали мост перед замком, он тихо сказал:

— Отвезите меня к Северной сторожке, если у вас есть время.

От удивления я чуть не выпустила руль из рук, но промолчала. Почему бы, в конце концов, Прегеру не поехать туда? И все же стремление постоянно видеть место гибели дочери казалось мне странным и болезненным.

Словно отвечая на мой мысленный вопрос, он заметил:

— Если я пойду на прогулку пешком мимо Южной сторожки, то должен буду зайти в гости к сельским работникам, которые живут в домиках, — они обидятся, если я этого не сделаю. Но сегодня я не в духе и не смогу общаться с их детьми. Им надо улыбаться, а мне иногда бывает не до улыбок.

У Северной сторожки я затормозила, но Прегер не сделал попытки вылезти из машины. Мы поехали дальше.

— Брендан рассказал мне о нем и Лотти и о той ночи, когда она погибла. — Я вынуждена была это сказать. Прегер доверил мне свои переживания, которыми он, по-видимому, не делился ни с кем — он говорил со мной даже о той Лотти, которую никто не знал. Я не могла обманывать его.

— Так вы хорошо знаете Брендана Кэролла? — спросил он.

— Нет, я знакома с ним недавно, хотя уже знаю о нем довольно много. — Я вспомнила нашу беседу с Кэроллом. Он ведь тоже горюет о Лотти. — Он сожалеет обо всем и решил, что мой приезд сюда может хоть как-то возместить вашу утрату. Конечно, это не так, но он старается…

— Да, — мрачно кивнул Отто. — Он старается. Но его роль во всем этом гораздо меньше, чем ему кажется.

— Что вы имеете в виду?

— Кэролл был только одним эпизодом в истории гибели Лотти. То, что он вообразил себе после встречи с ней в Копенгагене, вполне могло быть его иллюзией, а для Лотти их встреча, возможно, была только приключением, не более. Лотти, насколько я знаю ее, и не помышляла о каких-то серьезных отношениях с ним. Она тогда очень устала от Мирмаунта и от Ирландии, к тому же целую неделю лил дождь. Почему бы не сказать Брендану, что она готова поехать с ним на пару дней в Копенгаген. Брендан был для нее, пожалуй, очередной игрушкой, которую бы она бросила после того, как эта игрушка наскучит.

— Почему вы так говорите о Лотти? — вскричала я. — Это невозможно! Мне не следовало бы это слышать.

Он сурово посмотрел на меня.

— Лотти нет в живых, а вы — живая, и стали участницей событий, которые происходят после ее ухода. Я слишком близко знал смерть, чтобы теперь не ценить жизнь и не понимать, что умершие должны служить живым. Я не хочу вам представлять фальшивый образ Лотти, принцессы Златовласки, какой ее видели окружающие. Ей было интересно какое-то время играть такую роль, но теперь это не может продолжаться. Также я бы не хотел, чтобы вы поверили в историю, которую Брендану подсказывает чувство вины. Ни он, ни Коннор не чувствовали глубоко, что собой представляет Лотти. Не то чтобы они вовсе не знали женщин, но ни один из них не представлял себе ее себялюбия, честолюбия и легкого отношения к жизни. Но и порицать за это только ее нельзя. Во многом я сам виноват — так уж ее воспитывал. Она пришла в мир в эпоху хаоса, когда не существовало ничего святого и все делалось только ради выживания. О прочем никто всерьез не заботился, не научилась этому и Лотти. Некому было учить ее. Ни Брендан, ни Коннор не сравнились бы с ней по себялюбию. Не они ее соблазнили, а она их.

— И все же трудно в это поверить, — сказала я. — Зачем она вообще вышла замуж? Разве девушке такого склада не было бы достаточно простой интриги?

— В другое время так бы оно и было. Но тут все иначе. Отчего, по-вашему, Лотти решила вернуться в скучную Ирландию к старому, скучному отцу? Она была вовлечена в одну из международных связей, которые рождают скандалы и сплетни и в странах менее невинных, чем Ирландия. Я не назову имени мужчины, вы все равно не знаете его, но это был человек гораздо опытней, беспощадный и властный. Она была изгнана из этого мира, а Коннор оказался тогда ее спасением. Ее самолюбие требовало брака с мужественным, решительным человеком. Появись их фотографии в журналах — а она все сделала, чтобы так и получилось, — никто не посмел бы сказать, что она нашла себе слабака, бесполого мужчину, каких много в этом кругу и которого можно просто купить за деньги. На какое-то время он устраивал ее, но потом она снова впала в хандру. Брендан Кэролл и был средством, чтобы преодолеть ее. Я видел даже, что она стала пробовать свои маленькие уловки на преподобном Стэнтоне.

Тут я вспомнила гримасу, которую скорчил Стэнтон при упоминании о Лотти.

— Послушайте, — повторила я, — вам не следует все это рассказывать. Мне ни к чему это знать!

— Нет, вам нужно это знать! — При этих словах он сжал мою руку. — Теперь вы стоите между этими двумя молодыми людьми, как некогда стояла Лотти. Вы приехали из-за Брендана, а остались здесь из-за Коннора. Какой бы вы ни сделали теперь выбор — а я думаю, он вам все же предстоит, — вас не должна смущать роль Лотти во всем этом. Теперь ни один из них не сможет любить ее, потому что они знали ее. Помните это. Теперь я оставлю вас. — Я остановила машину, и Отто Прегер начал вылезать из нее. — Но вы еще вернетесь? Теперь я не потеряю вас из виду?

Я еще долго смотрела на него в заднее зеркало — на этого «гнома», делового человека, оскорбленного отца, который не хотел больше поддерживать ложь. Я следила за ним, пока деревья не скрыли его.

Я поужинала в обществе Энни и сиделки, так как Коннор задержался на работе. Миссис О'Ши снова начала рассказывать, как в пятницу будет провожать в последний путь своего двоюродного дедушку, а я в это время думала о том, что, учитывая улучшение состояния леди Мод, уже в субботу смогу освободиться. Вдруг раздался телефонный звонок, и я сама подошла к телефону. Сняв трубку в кабинете Коннора, я услышала голос оператора:

— Я звоню из Лондона. Можно попросить мисс Мору д'Арси?

— Я слушаю.

— Говорите!

Вслед за этим я услышала голос Клода:

— Мора! Наконец-то я тебя нашел. Слушай, стерва, я не позволю так со мной поступать!

— Как?

— Прекрати, — почти завизжал он. — Ты не выполнила своих обязательств. Я страшно зол на тебя, и Питер Латч будет зол, если вообще удостоит тебя каким-то вниманием. Не желаю этого терпеть, Мора! — Он буквально выходил из себя, хотя, возможно, это была игра с его стороны. Клод умел владеть своими эмоциями, когда это было выгодно. Я почувствовала тошноту. Все, что я не любила в своей лондонской жизни, как бы сосредоточилось для меня в его голосе.

— Послушай, Клод. — Я старалась говорить спокойно. — Ты знаешь, я послала тебе телеграмму. В конце концов, о твоем предложении я узнала только в пятницу вечером, а уже в понедельник утром ты знал, что я не смогу его принять. К тому же Латч всегда найдет девушку на такую незначительную роль, как эта. И знаешь что, не наседай на меня. Сейчас я не настроена это терпеть.

Теперь голос Клода стал ласковым. Он уверял, что старается ради моей же пользы, и добавил, что и теперь не поздно принять предложение Питера Латча. Другая кандидатура живет в Нью-Йорке, поэтому его агенты пока еще интересуются мной. Если я вылечу из Дублина завтра утром, то уже вечером смогу быть в Мадриде.

— Мне очень жаль, Клод, я не смогу. У меня здесь есть определенные обязанности.

— Какие еще обязанности?! — снова заорал он. — У тебя есть обязанности только передо мной. Какого черта ты вообще делаешь в Ирландии?

— Это мое дело. — Меня удивило собственное спокойствие. — Я позвоню тебе, когда вернусь и буду готова возобновить работу.

Впервые за время наших взаимоотношений с Клодом я сама закончила разговор.

Чтобы не встречаться с любопытными Энни и сиделкой, я решила пройтись по верхнему этажу дома, где прежде не была. Повсюду лежала пыль, и большинство комнат выглядели заброшенными. Видимо, Энни убиралась здесь редко. Рядом с ее комнатой, в которой временно спала и Бриджит, находилась ванная с газовой горелкой. Лотти позаботилась и об удобствах для прислуги. Все комнаты были заставлены старинной дорогой мебелью; на стенах висели картины и гобелены. В одной комнате я наткнулась на склад твида Тирелей. Материя лежала здесь давно и стала добычей моли. В шкафах там и тут стояли фарфоровые сервизы известных фирм. В одной из комнат я обнаружила прекрасный севрский сервиз на сорок персон, сохранившийся еще с тех времен, когда леди Мод была юной девушкой, до войны, до восстания в Ирландии. Очевидно, она сама надеялась, что те времена еще вернутся… Конечно, этот сервиз представлял огромную ценность — Бланш сразу бы точно установила его стоимость. Но у меня со всем этим не было связано никаких надежд. Уже стемнело, и я осторожно спустилась вниз, сопровождаемая неизвестно откуда взявшейся кошкой по имени Сапфир.

Внизу только в одной из комнат горел свет, и я направилась туда. Оказалось, что это комната Лотти. Там находились Энни и миссис О'Ши. Они говорили о прежней хозяйке. Я незаметно остановилась в дверях. Видимо, любимым цветом Лотти был синий и все его оттенки. Серебристо-голубой палас устилал пол этой огромной комнаты. Кресла были обиты голубым бархатом, а окна закрывали темно-синие шторы. Большая кровать была покрыта синим бархатным одеялом, а на шелковом покрывале красовался вензель «Л. Ш.». Кошка тут же прыгнула на кровать и разлеглась на одеяле.

На стенах комнаты, где обычно располагают картины, висели зеркала в старинных посеребренных и позолоченных рамах, но само стекло зеркал было явно новым. Обе собеседницы, поглощенные своим разговором, не замечали моего присутствия.

— Если бы вы ее только видели, — говорила Энни, — в этом синем шелковом платье, туфельках, с золотыми волосами…

— Да я ведь много раз видела ее в Клонкате, — возразила миссис О'Ши.

— Ну это другое дело. А здесь вы могли бы увидеть ее в этих прозрачных кружевных ночных рубашках — потому-то здесь везде и стоят обогреватели. Она любила ходить почти голой, и я иногда даже краснела за нее, когда мистер Коннор был рядом. Да чего там, ведь сейчас нагота, кажется, в почете… А уж как он ее любил! Иногда, бывало, на этой постели… — Тут Энни умолкла, густо покраснев.

Она старалась сохранить в сердцах людей только хорошие воспоминания о взаимоотношениях Лотти и Коннора. Я выступила вперед, чтобы обратить на себя их внимание, но тут Энни стала показывать миссис О'Ши разные наряды, белье, перчатки Лотти, хранившиеся в старинных комодах. Та рассматривала все это с жадным интересом.

— А вот мой любимый шкаф, — объявила Энни. — Здесь висят четыре ее шубки и пять пальто. Я всегда любила погладить их рукой… О господи, да что же это?!

Шкаф оказался пустым, внутри не было ничего, кроме вешалок.

— Куда же они девались? — спросила изумленная Энни. — Их что, украли за то время, пока я сюда не заходила?

— Или продали, — предположила миссис О'Ши.

— Продали? Да кто же… — Тут Энни осеклась, увидев меня и еще кого-то за моей спиной. — Мисс… Мистер Коннор!

— Ну что, все показали, Энни? — Коннор явно старался сдерживаться, чтобы не разразиться бранью.

— Я только проверяла, не завелась ли моль, мистер Коннор, — стала оправдываться Энни. — А миссис О'Ши только что вошла…

— А мисс Мора? — Вопрос был обращен прямо ко мне.

— Меня не звали. Я только наблюдала.

— Сюда никого не звали, если на то пошло! Ну довольно, Энни, ступайте! Я сам закрою.

— Но, мистер Коннор, где же все эти прекрасные меха?

— Это не ваше дело! Вы уйдете отсюда или нет?

Энни и О'Ши поспешно ретировались. Уже из коридора до меня донеслась реплика сиделки: «Конечно, продали. У некоторых нет почтения к памяти усопших. Для них главное деньги».

Когда я попыталась выйти, Коннор схватил меня за руку.

— Простите, мне не следовало сюда приходить, — сказала я.

Он слегка ослабил хватку, словно был уверен, что я и так не убегу.

— Я рад, что вы все увидели, — произнес вдруг Коннор. — В этом вся Лотти, как она была — себялюбивая и тщеславная. Она очень любила собственное отражение.

Я невольно снова бросила взгляд на огромную, укрытую шелковым покрывалом кровать.

— Да, и это тоже, — продолжал он. — Лотти была великолепна в постели, но ее интересовало лишь удовлетворение собственных желаний.

— Я не хочу это слушать, — ответила я. — Меня это не касается.

— Возможно, потому, что это меня касается. А разве от других вы не слышали о Лотти — от Брендана, от Прегера? Думаете, я не знаю о вашей нынешней прогулке с Прегером, о поездке к мосту? Разве он не говорил с вами о Лотти? — Он потряс меня за плечо. — А Брендан разве вам о ней не рассказывал? Теперь вы знаете, что она собой представляла. И что я должен был делать? Вечно ее оплакивать?

Я вырвалась от него.

— Да оставьте вы все меня в покое! Я ничего не хочу знать о Лотти!

— Хотите, иначе бы вы сюда не пришли. И я сам хочу, чтобы вы узнали о ней — и кончено с этим. Теперь вы вполне можете забыть ее. Все, что касалось ее, осталось здесь, и с ней не связано никаких тайн!

Он сказал это с таким нажимом, что было ясно: сам-то он не может последовать своему совету.

— Но ведь ее трудно забыть, вашу Лотти, — заметила я.

Он молча дал мне возможность уйти.

Глава 8

Я услышала громкий, злой голос Коннора, доносившийся сверху. Ни меня, ни Энни, ни сиделки поблизости не было, а значит, его гнев не мог быть направлен против кого-то из нас. Оставалась леди Мод. Я вздрогнула, вспомнив, как недавно утром меня разбудили громкие и резкие голоса этих двоих и как потом с леди Мод случился приступ, и бросилась наверх. Теперь уже я не могла занять здесь позицию вежливого невмешательства. Сейчас уже можно было различить и слова Коннора:

— Что, мои права?! Да я заработал все права, пока надрывался здесь…

Я отворила дверь без стука. Оба тут же умолкли. Коннор, стоявший у кровати, казался воплощением ярости.

— Что еще? — спросил он.

Я осторожно закрыла за собой дверь, чтобы выиграть время.

— Не делайте этого. — Мой голос слегка дрожал, я по-настоящему испугалась. — Ведь и прошлый раз началось именно с этого, когда вы кричали друг на друга.

— Не ваша забота, Мора. Я сама справлюсь. — Только что голос леди Мод был резким и пронзительным, а сейчас перешел почти на шепот — силы снова оставили ее. Ясно было, что она сказала это механически, по привычке, хотя сейчас командовать была не в силах.

— Мне придется об этом побеспокоиться, — ответила я. — Нельзя же допустить, чтобы подобное повторилось снова. Пока я здесь, то отвечаю за все, что здесь происходит.

При этих словах во взгляде старой леди появилось вдруг выражение удовлетворения, как будто она одержала маленькую победу над своим соперником. Коннор нехотя отступил на шаг от кровати.

— Леди Мод права, это не ваша забота, — сказал он. — Это чисто семейное дело.

Ответом ему был громкий шепот старой леди, который прозвучал более веско, чем крик:

— Моя внучка.

— Как вам угодно.

Коннор вдруг пожал плечами, отошел к окну и остановился перед ним, глядя в пустоту. Наступило тяжелое, продолжительное молчание. Оно было прервано появлением Энни, объявившей:

— Вот вы где, мисс Мора. А за вами приехал мистер Прегер.

При этих словах на лице старой леди отразилось беспокойство.

— Приехал за мной? Почему? — Я действительно была удивлена, услышав это.

— Он хочет свозить вас на стеклодельный завод, он так и сказал. — Чтобы успокоить старую леди, Энни поспешно добавила: — Он не войдет сюда. Он сидит в машине.

— Черт его побери! — Коннор снова вышел из себя. — Что он там о себе вообразил? Если мисс д'Арси захочет побывать на заводе, я сам могу ее туда отвезти! Чей это завод, в конце концов?

Тут раздался громкий и властный шепот старой леди:

— Это не ваш завод, Коннор, пока не ваш!

Еще до того, как я, взяв плащ, спустилась вниз, Коннор уехал на своей машине.

— Думаю, нам с вами надо бы совершить небольшую экскурсию, — сказал Отто Прегер, как бы не заметив отъезда Шеридана. — Я слышал, леди Мод выздоравливает. И ваше постоянное присутствие здесь уже не требуется. — Он заботливо усадил меня на заднее сиденье своего «мерседеса», словно я была его дочерью (тут, видимо, сказалось мое случайное сходство с Лотти). О'Киффи сел за руль, и мы отправились в путь.

Клонкат, через который мы проезжали, оказался чистым, приятным на вид городком, с тремя красивыми мостами через реку, вокруг устья которой стояли полукругом дома городских мастеров. За морем находились горы Уэльса, но отсюда их не было видно.

— Эти люди, — сказал Прегер, — познали великие бедствия — голод, смуты, господство иностранных правителей, но еще не пострадали от уродств нынешнего века. Это с ними еще будет — когда они станут процветать. И тогда исчезнут чистые реки, красная рыба, а вся форель вымрет. Но исчезнут не сейчас, я надеюсь. Знаете, на следующей неделе я собираюсь в Нью-Йорк. Поглядев на этот храм денег и материальных ценностей, я лучше понимаю, почему здесь поселился, и надеюсь, что все это еще долго сохранится. Я сделал это ради собственного блага, потому что буду любить все это до конца моей жизни. Ну что ж, поедемте на завод.

Стеклодельный завод Шериданов находился в Стеклянном квартале, на центральной площади которого стояло здание суда и следственной тюрьмы, построенное англичанами. Ради благовидности оно было выстроено в античном стиле, как греческий храм. Одна из улиц выходила прямо к небольшому порту в устье реки.

— Шериданы, — пояснил Прегер, — поселились здесь, чтобы быть поближе к английским портам для торговли своим стеклом.

Через деревянные ворота с вывеской «СТЕКЛО ШЕРИДАНОВ» мы въехали во двор, где стояли два старинных двухэтажных здания. Машина остановилась у нового дома из стали и стекла. Над одним входом я увидела вывеску «Музей», над другим — «Контора».

— Это здание успели построить при Лотти, — сказал Прегер. — У нее был план снести все старые здания — я не одобряю этого. Вообще, они слишком торопились.

У входа в музей нас уже ждал Коннор.

— Доброе утро, мистер Прегер, — сказал он. — Было очень любезно с вашей стороны привезти сюда мою кузину, чтобы она ознакомилась с нашей скромной работой.

Прегер слегка поклонился в старомодном стиле:

— Поверьте, это доставило мне удовольствие.

Молоденькая хорошенькая хранительница приветствовала Прегера с почтением, а меня — с любопытством. Она показала мне большую книгу с вырезками из газет и журналов и фотографиями, прокомментировав: «Первая страница посвящена открытию нашего музея, мисс д'Арси». На одной из фотографий я увидела неестественно улыбающихся Прегера и Коннора, а рядом с ними молодую блондинку. Но Коннор тут же закрыл книгу, сказав хранительнице: «Мисс д'Арси сможет посмотреть все это как-нибудь в другой раз, Дэйзи».

Прегер позвал меня за собой. Все время в музее я чувствовала себя предметом некоего соревнования между ним и Коннором. Прегер показал мне выставку работ самого Томаса Шеридана, а также некоторых его учеников, начиная с 1720 года, когда сам Шеридан стал мастером.

— Смотрите, примерно с 1820 года начинается упадок, — сказал он. — Постоянно повторяются одни и те же образцы, не создается ничего нового. Навыки мастерства не были утрачены, но мастеров стало меньше, и вдохновение начало иссякать. Искусство Шериданов просто продолжает жить.

— Но оно ведь и теперь живо, и будет жить, — возразил Коннор.

Наступило молчание. Было нечто зловещее в том, что Прегер отказался подтвердить слова Коннора. Чтобы прекратить эту тяжкую паузу, я направилась к последнему стенду, где должны были находиться новые изделия, о которых мечтали Коннор, Брендан и Лотти. Этот стенд не был пуст. На одной из полок рядом стояли две каллоденские чаши!

— Так вы принесли ее сюда! — воскликнула я, обращаясь к Коннору.

— Разве здесь не безопаснее хранить ее? — спросил он. — Разве лучше держать ее в Мирмаунте?

— Но ведь я пока не давала на это согласие.

— А я и не говорил, что вы дали согласие. Просто ее безопаснее держать здесь.

Я впервые видела две чаши вместе.

— Какая же из них — та самая? — невольно вырвалось у меня.

— Не беспокойтесь, — слегка насмешливо ответил Коннор. — Вы получите именно вашу. Мастер всегда сумеет их различить.

Тут меня увлек за собой Прегер:

— А вот здесь — собственная коллекция Томаса Шеридана. По моему мнению, это одна из лучших коллекций венецианского стекла в мире. — Он укоризненно посмотрел на Коннора, и я поняла, что Прегер сам бы хотел завладеть этой коллекцией.

Он повел меня вдоль стендов, показывая прекрасные, хрупкие создания венецианцев — кубки, тарелки, блюда, цветные, позолоченные, гравированные. Некоторые кубки имели традиционную ножку в форме конской ноги или драконьей лапы. Я обратила внимание на отдельно стоящий шкафчик, в котором находилась деревянная, покрытая изнутри бархатом полированная шкатулка. Я прочла надпись на табличке: «Инструменты Томаса Шеридана». Тут ко мне снова подошел Коннор.

— Великие, — тихо сказал он, — работали такими же инструментами, что и простые подмастерья. — Он перечислил некоторые из них: стеклодувная трубка, понтия, циркули, щипцы, ножницы. — Вы увидите, как люди работают теми же самыми инструментами, — добавил он.

Тут ко мне подошла молоденькая хранительница и предложила оставить отзыв в книге для гостей.

— Нет, Дэйзи, — наставительно заметил Коннор, возвращая ей книгу. — Шериданы не делают записей в книге музея стекла Шериданов.

Девушка сконфузилась и пролепетала:

— Простите, мистер Коннор. Я не подумала…

Когда к нам снова подошел Прегер, она протянула ему руку, сказав:

— Мистер Прегер, я хочу попрощаться. Может быть, сегодня последний день, когда мы видимся с вами.

— Почему… Почему вы нас покидаете, дитя? — спросил он, видимо не вспомнив ее имени.

— Ну… — она беспокойно поглядела на Коннора, — я нашла работу в Дублине, и выходить мне через две недели.

— Дэйзи уходит не по собственному желанию, — вставил Коннор. — Это я попросил ее найти другую работу. Мы не можем позволить себе пользоваться ее услугами. Как бы мало мы ей ни платили и как бы она ни украшала это место, мы все же не можем себе этого позволить.

— Но кто же останется здесь и будет присматривать за всем?

— Публика не будет сюда приходить, — ответил Коннор. — Я закрываю музей. Мы не можем его содержать — вот и все.

— Но что же будет с коллекцией?

— Я просто оставлю ее здесь, что же еще? Здесь безопаснее, чем в Мирмаунте, как я уже говорил Море. А что будет потом — кто знает? Решать это не мне одному. — Он поглядел на часы. — Я думаю, нам пора идти. Скоро будет сигнал на обед, и люди останутся очень недовольны, если не увидятся с последней из рода Шериданов. Они хотят показать, на что способны. — Он нетерпеливо раскрыл перед нами дверь, словно желая поскорее уйти из музея, который был создан на деньги Прегера.

Никакие объяснения Брендана, Коннора или Прегера не подготовили меня к тому, что я увидела на стеклодельном заводе. Мы словно вошли в какой-то старинный и загадочный средневековый мир. Заводское помещение освещалось только огнем печей. В полумраке двигались туда и сюда фигуры рабочих, и сначала я не заметила в их движениях закономерности и ритма. Мне хотелось попросить, чтобы они двигались помедленнее, чтобы я могла понять связь между их действиями и объяснениями сопровождавшего меня Коннора. Постепенно я стала понимать, что они должны двигаться в определенном ритме, чтобы форма изделия, полученная с помощью стеклодувной трубки или понтии, могла сохраниться в течение нужного времени. Я почувствовала себя маленькой в этом мире огня и расплавленного стекла, и мне захотелось прижаться к Коннору или Прегеру, которые шли рядом. Я не решалась приближаться к «папаше», который, сидя на кресле, промерял и обрабатывал изделия. Несколько бригад работали с одной печью повторного обжига, чтобы довести изделия до готовности. Брендан говорил мне, что мастера в шутку прозвали эти печи «дверями славы». Глядя на печи и на раскаленные шары, появлявшиеся из стеклодувных трубок, мне хотелось закрыть глаза, и я с трудом удержалась от этого. Я почувствовала себя зрительницей сложного и трудоемкого действия, в деталях которого непосвященный разобраться не мог, а видел лишь некую общую картину «огненного бала», созданного искусством и опытом всех этих людей. По мере готовности той или иной вещи Коннор подзывал одного за другим «папаш», руководивших бригадами, и представлял их мне. Они немного стеснялись, протягивая свои натруженные руки, но каждому из них было приятно обменяться со мной рукопожатием. Они поглядывали то на меня, то на Коннора и Прегера, будто пытаясь определить, есть ли новая надежда на возрождение завода. Прегер имел деньги, а я была представительницей семьи Шеридан, родной внучкой человека, который учил ремеслу некоторых из них. Многие также помнили, что Лотти приходила сюда в сопровождении тех же двоих людей. Конечно, за обедом и потом, когда эти люди разойдутся по домам, будет много разговоров о моем возвращении.

Тут раздался сигнал на обед.

— Резку и полировку стекла посмотрите в другой раз, — объявил Коннор. — Я скажу людям, что вы сюда еще вернетесь.

Я была рада возможности выйти из помещения на прохладный двор.

О'Киффи уже стоял у машины. Прегер тут же пригласил меня пообедать в замке Тирелей, но в этот раз мне не хотелось принимать его приглашение. Тут же вмешался Коннор, заявивший, что «пришло время Море посмотреть на наш город, а жителям нашего города посмотреть на нее», и предложил мне пообедать в «вполне приличном» местном трактире. Они продолжали соперничать друг с другом из-за Лотти, но я не хотела играть роль дочери Прегера, а потому приняла предложение Коннора Шеридана, хотя и знала, что Отто это огорчит. Прегер протянул мне руку на прощание и напомнил, что в воскресенье уезжает в Нью-Йорк. Я спросила, можно ли будет приехать в замок Тирелей до его отъезда, и он сухо ответил: «Как вам будет угодно». Прегер в самом деле был огорчен моим отказом.

Между тем заводской двор заполнила толпа мастеров и их помощников, которые оживленно переговаривались между собой. Я с удивлением обнаружила, что мне почему-то приятно находиться среди них, как если бы я принадлежала к их миру. И тут я, к своему удовольствию, увидела у выхода знакомую высокую фигуру.

— Брендан! — воскликнула я прежде, чем осознала, что рядом со мной Коннор.

— Вот вы где! — ответил он. — А ведь я знал, что вы будете на заводе. Ну, как ваши дела? Как леди Мод?

— Дела идут хорошо, а она выздоравливает.

Теперь Брендан повернулся к Коннору:

— Я закончил кое-какие дела и кое с кем здесь попрощался. Поскольку это уже во второй раз, некоторые шутят, что это «прощание примадонны».

— Уезжаешь? — спросил Коннор.

— Да, снова. Завтра. Мне еще нужно вывезти кое-какие свои вещи.

Видимо, эти двое теперь могли общаться только через третье лицо. Коннор молчал — не попрощался, не пожелал удачи. Да и зачем было ему желать удачи Брендану? С той ночи, когда погибла Лотти, между ними не было сказано ни единого доброго слова.

Мне стало горько. Он уезжает, и мы, скорее всего, больше не увидимся. Мне захотелось, чтобы Брендан каким-то образом задержался подольше.

— Я должна вам вернуть ваш чек, — вырвалось вдруг у меня.

— Это была часть платы за чашу.

— Но она остается у меня. Я не уезжаю. — Впервые я была почему-то уверена в этом.

— Это ваше дело, — ответил он. — Вы можете переменить решение. Будем считать, что я купил ее и подарил вам.

— Хорошо тем, кто может позволить себе такие жесты, — заметил Коннор не без насмешки.

— Я думал, ты знаешь, — ответил Брендан, — что порой именно те, кто меньше других может позволить себе экстравагантные жесты, чаще других получают такую возможность. — Потом он повернулся ко мне и добавил: — Итак, я говорю «до свидания и счастливой дороги», — это на тот случай, если вы поедете назад.

С этими словами он направился к площади. Мы смотрели ему вслед, пока он не скрылся за углом.

— Ну что ж, надеюсь никогда его больше не увидеть, — заявил Коннор, беря меня под руку.

Я снова загрустила. Мы шли той же дорогой, по которой ушел Брендан. Ноги мои вдруг отяжелели, и в конце пути — расстояние было около мили — я была благодарна Коннору, что он поддерживал меня под руку.

Единственным местом, где в Клонкате можно было прилично поесть, как сказал Коннор, была обеденная зала в гостинице «Четыре царства». Тот же Коннор сообщил, что прежде гостиница называлась «Оружие Тирелей», но «была поспешно переименована после нашего славного восстания».

— Вы это так говорите, точно сами не верите в славное восстание, — заметила я.

— Я верю только в прагматические решения, — ответил он.

Сначала мы прошли в бар, где сидели местные завсегдатаи — зажиточные фермеры, городские профессионалы, те, кто, по их собственным словам, играл на скачках. Коннор представил меня обществу как «свою кузину», намеренно преувеличив степень родства. Для людей его возраста, знавших семейную историю леди Мод, я была дочерью Бланш, которая сначала вышла за лучшего жениха в Ирландии, а потом — за никому не известного человека. Людям помоложе не было дела до фамильных преданий. Для них леди Мод как бы уже ушла из жизни. Они не задавали вопросов о прошлом, я для них была интересна просто как новый человек. Они откровенно оценивали мою внешность. Для этих людей восстания и гражданские войны остались позади, и они хотели идти вперед «к процветанию в Ирландии». Они предлагали мне выпить и заигрывали со мной. Потом кто-то положил руку на плечо Коннору и сказал охрипшим от спиртного голосом: «Ну, Коннор, я тебе вот что скажу: у тебя были две красотки, и только эта — ирландка».

Коннор, не отвечая, снял его руку со своего плеча, взял меня под руку и предложил пойти пообедать.

Прежде чем выйти из бара в обеденную залу, я оглянулась и увидела в углу Брендана Кэролла, который сидел в компании двух мужчин. Заметив меня, он мрачно поднял свой стакан в знак приветствия. Я поняла, что он давно здесь, и ожидал моего прихода сюда. Ему, скорее всего, хотелось посмотреть, как я «впишусь» в здешнее общество. Я вспомнила сказанные им слова: «Если вы вернетесь» — и поняла, что он знал, о чем говорил.

Во время обеда мы с Коннором Шериданом почти не говорили, больше отвечали на обращенные к нам реплики соседей по зале. Кое-что изменилось после нашего утреннего столкновения в спальне старой леди. Тогда он попытался оттереть меня, и это привело к неожиданному союзу между мной и леди Мод. Прегеру же Коннор хотел показать, что я — своя. Все это очень утомило меня, и я была благодарна в душе тем, кто своими вопросами нарушал наше молчаливое общение.

После обеда он проводил меня в вестибюль гостиницы и сказал:

— Если хотите, можете подождать меня здесь. Я пригоню машину с завода и отвезу вас домой.

Глядя Коннору вслед, я подумала: случайно ли он оговорился или именно хотел сказать: «Я отвезу вас домой».

К моему удивлению, Коннор Шеридан вел машину спокойно и осторожно. Я почему-то думала, что он, как и Лотти, любит быструю езду. Спиртное, выпитое перед обедом, оказало свое действие — меня клонило в сон, и в то же время появилось чувство уверенности, и мои проблемы казались уже не очень сложными и вполне разрешимыми. Я почему-то не сомневалась, что и с Бренданом мы еще увидимся. Когда Коннор притормозил машину у Южной сторожки замка Тирелей, я спросила:

— Мы собрались в гости к мистеру Прегеру?

— Надеюсь, что нет, — ответил он, помахав рукой в знак приветствия женщине, которая вышла из домика навстречу машине. Та приветливо улыбнулась ему. Видимо, при всей разнице между ним и Прегером Коннор был своим человеком на земле Прегера.

— Тогда зачем мы сюда приехали?

— Потерпите, узнаете.

— Вы сами не из терпеливых, — заметила я без всякого раздражения, скорее в шутку.

У озера Коннор свернул на проселочную дорогу, которая шла вдоль берега, и остановился около старого, полуразрушенного строения. Мы вышли из машины.

— Предание гласит, — сказал Коннор, — что в смутное время некоторые слуги прятали здесь оружие и боеприпасы, а брат леди Мод узнал об этом и донес. Вот почему замок сожгли. Но я никогда не спрашивал у леди Мод, правда ли это. Ну да ладно, пойдемте к башне вот по этой тропинке. Отто Прегер нас не заметит, а если и разглядит в свой бинокль, то самое большее, что нам угрожает, — приглашение на чай.

Вскоре мы вышли к башне О'Роирка. Вокруг не было ни души. Коннор Шеридан неторопливо подошел к дверце, которая вела в башню, и я последовала за ним. Он достал связку ключей, подобрал нужный и отпер дверь.

— У вас есть ключи ко всем помещениям в замке или вы можете пролезть только здесь? — спросила я.

— Не пролезть, а пройти, — усмехнулся Коннор. — У меня есть такое право — разве я не член семьи Прегер? Но вы — Тирель, и имеете здесь преимущественные права…

— Не надо, не переносите на меня навязчивые идеи леди Мод. Тирели существуют теперь только в ее воображении.

— Тирели существуют, что бы вы ни думали. В Ирландии до сих пор живет легенда об этом роде. Было бы жаль, если все забудется. Ирландия стала морально независимой задолго до того, как слово «независимость» вошло в моду.

— Кажется, вы считаете, что восстания приносят практическую пользу?

— Да. Но у всех практических дел должны быть свои герои и антигерои. Ирландцам легче ненавидеть кого-то им известного, как Тирелей, чем некую безликую массу, именуемую англичанами. Ну вот что, — сказал он нетерпеливо, — мы будем обсуждать ирландский вопрос или поднимемся на башню и посмотрим, какой вид открывается оттуда?.

— Мы для этого сюда и приехали?

— А почему бы нет?

Он пропустил меня вперед, и я ступила на винтовую лестницу, которая вела наверх.

— Вот владения Тирелей. — Коннор, стоя у парапета на смотровой площадке, обвел рукой окрестности. — Они простираются от Клонката до Дойлстауна «насколько видят глаза», как выражается старая леди.

— Но какое это имеет значение? Ведь Тирелей больше нет, я уже говорила об этом.

— Это так. — На сей раз он не возражал. — Власть теперь не у них. Но за будущее надо бороться, как и прежде. Для Тирелей будущего нет, но для Шериданов… — Я промолчала, чтобы дать ему возможность высказаться, и он продолжал: — В то утро, когда вы пришли к леди Мод, мы как раз говорили…

— Вы ссорились, — перебила я, — как в ту первую ночь, когда с ней случился приступ.

— Откуда вы знаете? — спросил он, сразу помрачнев.

— Меня разбудили ваши голоса. Вы так кричали, что любой бы проснулся. Ведь она тогда едва не умерла после этого. А все думали, что это случилось из-за моего внезапного приезда. Я слушала вашу ложь, не возражала и ждала, пока вы скажете мне правду сами, но ведь вы не собираетесь этого делать, не так ли?

— Нет, черт возьми! — Он снова пришел в ярость. — С какой стати вам говорить ее? Вы явились сюда без приглашения…

— И совсем некстати?

— И совсем некстати. Вы можете разрушить здание, которое я возводил годами. Вы — ее внучка, одна из Тирелей, а не Шериданов, и старая леди была готова вам все передать. Поэтому вы действительно ответственны за все, что тогда случилось, как если бы сами присутствовали при этом.

— Вы об этом говорили ей тогда?

— Да. Но разве я не знаю эту старую ведьму? Я ведь понимаю, что у нее на уме. И я сказал ей, что, если вы будете здесь, то меня не будет. Я не хочу быть рабочей лошадью для нового поколения Тирелей.

— А что она сказала на это?

— Ничего. Она уже не могла говорить. Вот как это было.

— И вы до сих пор не знаете, что она решила?

— Нет. И старая дьяволица, пока она жива, так и будет держать нас обоих в напряжении и в неведении.

— И именно об этом вы что-то пытались снова разузнать сегодня утром?

— Да, — ответил он уже тише. — Сегодня утром я слышал, как Энни позвонила в Дублин Свифту и О'Нилу. О'Нил собирается приехать в понедельник, а значит, она может внести изменения в завещание.

— Свифту и О'Нилу? — Я помнила эти имена из письма, адресованного Бланш.

— Адвокаты Тирелей. А если она собирается изменить завещание, то это может означать только одно — туда включат вас.

— Это не означает, что оттуда уберут вас.

— Да, необязательно. Но она не собирается нас в это посвящать. Только на ее похоронах, когда О'Нил зачитает завещание, это станет известно.

— А потому для вас было бы лучше, если бы ее не стало уже сейчас, прежде чем она что-то изменит? Так не пытались ли вы убить ее — тогда и сегодня утром?

— Убить? — переспросил он с горечью. — Я не хочу прикидываться гуманистом, но убить — дело нелегкое. Сделать такое гораздо труднее, чем пожелать, хотя я назову лжецом всякого, кто будет утверждать, что никогда в жизни не желал никому смерти. Пытался ли я ее убить? Я ее не душил и ничем не ударял, конечно. Но можно сказать, что я хотел ее смерти… Вот вам ваша правда.

Все это действительно звучало правдоподобно, даже если он сказал не все.

— А если она решит разделить все имущество между нами? — спросила я.

— В этом нет смысла. Если все средства вложить, например, в развитие завода — это можно сделать. Но поделить — в данном случае значило бы все разрушить.

— Ну, а если… если она решит, что все достанется только мне? — Это должно было прозвучать жестоко, но мы оба понимали, что старая леди способна на такую несправедливость ради того, что она называла «долгом перед родом Тирелей».

— Тогда… тогда вы все это возьмете, но и все потеряете. Для дела Шериданов нужны именно Шериданы, а не Тирели. Можно даже обойтись без такого таланта, как Бренда, но не без наших сил и энергии. Тут прежде всего нужны дельцы, а не художники.

— Но ведь я тоже Шеридан.

— Вот именно, также как и я. Так зачем нам что-то делить? Не лучше ли было бы объединить усилия? Это — прагматическое решение проблемы.

— Но это значит, — я сама удивлялась тому, как спокойно говорю об этом, — что нам следовало бы пожениться?

— Именно! Я не собираюсь становиться рабочей лошадью ради Тирелей, но я стал бы работать, как лошадь, ради жены… И если она будет из Шериданов…

— В этом, по-вашему, вся моя ценность?

— Вы шутите? Я прекрасно понимаю, что для вас не проблема выйти замуж, а если сомневаетесь, то посмотритесь в зеркало или обратите внимание, как на вас смотрят мужчины, и Брендан, и я, и старые, и молодые. Даже Прегер… Да и в Лондоне, конечно, нашелся бы десяток таких, которые готовы на вас жениться, и еще этот Джастин, про которого вы мне рассказывали. Я вовсе не говорю, что я единственный, за кого вы могли бы выйти замуж, я только говорю, что я для вас — лучший вариант, учитывая и мое, и ваше положение.

— Но вы уверены, что вы — тот человек, который мне нужен?

— Да. Вы, возможно, скажете, что слишком рано принимать такое решение, или спросите: а как же любовь? Но разве люди, вступающие в брак, обязательно должны любить друг друга? И послушайте, Мора… Разве сейчас мы немножко не влюблены друг в друга? Разве мы не можем полюбить друг друга сильнее, если это случится? Вы сами еще не знаете, до какой степени вы принадлежите к роду Шериданов. И вас интересует дело Шериданов… а если угодно, интересую и я, больше, чем вы сами думаете. Если бы это было иначе, вы оставались бы здесь не больше часа… или, по крайней мере, не больше одной ночи. Вы бы никогда не сделали этого ради сумасшедшей старой леди.

— А как же Лотти?

— А что Лотти?

— Но ведь она с вами не осталась.

— Лотти не была Шеридан. Она бы долго не задержалась здесь ни со мной, ни с другим мужчиной.

— А разве во мне вы уверены больше, чем в Лотти?

— Лотти… Она многому научила меня. Я не так уж глуп, и я понимаю разницу между вами.

Я подумала, что эта мысль, которую Коннор решился высказать, приходила в голову не только ему. Меня здесь уже многие сравнивали с Лотти, и даже наивный священник Стэнтон заявил, что почувствовал разницу между нами. О том же, возможно, думали и рабочие, и посетители бара. Даже тот пьяница сказал: «Эта ирландка».

Предложение Коннора напомнило мне о холодном и расчетливом мире Клода и ему подобных, от которого я хотела уйти. Я посмотрела вниз — передо мной открывалась необычайно красивая картина. В этих краях подобное предложение звучало особенно странно. Я направилась к лестнице, ведущей вниз. Коннор не пытался меня задержать. Он, видимо, был уверен, что его слова произвели на меня надлежащее впечатление, что если не сейчас, то позднее я приму ожидаемое им решение.

— Вы не сказали «нет», — только и заметил он.

Действительно, в этом и была проблема. Мне следовало сразу сказать «нет», но я не решилась на это.

Спустившись с башни О'Роирка, я дошла до парадного входа в замок. О'Киффи, отворивший парадную дверь, встретил меня словно старую знакомую. Я сказала:

— Пожалуйста, передайте мистеру Прегеру, что я пришла к нему на чай.

В Мирмаунт меня отвез О'Киффи. Отто Прегер решил, что одержал победу. Ему я просто сказала, что поднималась на башню, как он мне и советовал. Прегер, конечно, знал, что я была там с Коннором, но не спросил меня, ни о нашем расставании, ни о ключе, принадлежавшем Коннору. Хозяин замка угощал меня чаем, показывал мне свои редкие книги и не расспрашивал о личном; не спросил даже, когда я приду снова, только напомнил, что в воскресенье уезжает в Нью-Йорк.

Когда я вернулась в Мирмаунт, Коннора еще не было. Около часа я провела с леди Мод, читая ей вслух «Сельскую жизнь», — ее очень заинтересовала какая-то статья о жаворонках. Потом явилась миссис О'Ши, и старая леди, поморщившись, сказала:

— Завтра, миссис О'Ши, я поговорю с доктором Доннели. В вашем присутствии здесь нет необходимости. Это ненужные расходы, и к тому же со мной моя внучка.

Миссис О'Ши ответила, что выполняет указания доктора Доннели и покинет этот дом, как только он попросит ее об этом.

Уходя, я подумала, что мое положение после такого признания леди Мод значительно осложнится.

На ужин я приготовила цыпленка с чесноком и крем-мусс, использовав вместо вина остатки коньяка Коннора. Мы поужинали в кухне с Энни и миссис О'Ши, как обычно делали в отсутствие Коннора. Потом я поднялась к себе в комнату. Кошка Лотти, Сапфир, сопровождала меня до первой площадки, где она и осталась, глядя мне вслед.

Когда я уже почти засыпала, послышались шаги — я узнала тяжелую походку Коннора. Он, видимо, вошел через черный ход и теперь поднимался по лестнице. Вскоре я услышала, что он прошел по коридору со стороны, где находилась моя комната, и остановился перед моей дверью. Я замерла, не зная, что предпринять. Я действительно в тот момент не могла бы ответить, хотелось мне отворить ему дверь или нет. Мне не хватило бы мужества ни на то, чтобы пригласить его войти, ни на то, чтобы протестовать, если бы он попытался войти сам. Но мое решение и не потребовалось. Вдруг совсем рядом с моей комнатой громко замяукала кошка. Коннор тихо выругался и, видимо, взял кошку на руки, потому что она сразу замолчала. Вскоре я услышала удаляющиеся шаги, и Коннор больше не возвращался.

Я долго лежала без сна, вспоминая наше расставание на башне и его слова: «Вы не сказали «нет». Но в этот раз я была в таком состоянии, что он нашел бы для меня более убедительные доводы, чем просто слова, подсказанные расчетом. Приди он ко мне этой ночью — и мои чувства могли подсказать мне тот ответ, на который он рассчитывал.

Глава 9

В десять часов утра я услышала автомобильный гудок. Кто-то сигналил у дверей Мирмаунта.

Я сразу поняла, кто это был, и устремилась к парадной двери, оказавшись там раньше Энни. Действительно, у балюстрады на лесенке стоял Брендан.

— Доброго вам утра. Я понимаю, что нехорошо сигналить под окном у леди, но, черт меня побери, я не в состоянии заставить работать ваш звонок. Он, наверно, заколдованный, или же леди Мод терпеть не может гостей.

Он улыбался мне вполне доброжелательно. Я почувствовала облегчение, потому что в Мирмаунте постоянно существовало напряжение в отношениях между мной, леди Мод и Коннором.

— По правде сказать, ваш сигнал был для меня как музыка свободы, — призналась я. — Но вы ведь сейчас уезжаете?

— Это, может быть, будет зависеть от вас. Можно ведь улететь этим рейсом, а можно следующим, можно сегодня, а можно завтра. Думаю, что я смогу должным образом попрощаться с Ирландией легенд, если вы разделите со мной одну мою поездку. Мне хочется снова доставить себе удовольствие — взглянуть на гору Кашел, и думаю, будет правильно, если я познакомлю с одной из главных достопримечательностей страны новоявленную ирландку. Вы согласны?

Миссис О'Ши только что отбыла на похороны своего двоюродного деда, я заранее приготовила ужин — холодную вареную осетрину, а дежурить у больной мне следовало только в четыре часа. Я была свободна и согласилась.

— Это место еще называли горой Королей, — сказал Брендан. — Это древняя резиденция королей Манстера. Говорят, сам святой Патрик однажды приходил сюда, чтобы крестить одного из них.

Здесь все в большей мере дышало памятью о прошлом, чем на башне О'Роирка. Прежде всего, это был крест святого Патрика, установленный на легендарном коронационном камне королей Манстера.

— Вот это — Круглая башня, — продолжал Брендан, — построенная в X веке. А это — часовня Кормака, которую в ХII веке построил Кормак Маккарти, король Десмонда. Вот здесь собор, довольно величественный, но не способный вызвать у вас таких чувств, как часовня Кормака.

— Вы так хорошо все знаете.

— Меня приводили сюда, когда я был маленьким, вместе с моими братьями и сестрами. И знаете, я «заболел» этими местами. Я приезжал сюда на автобусе, сэкономив немного денег, когда еще учился стеклоделию. А когда купил свою первую машину, довольно старую, то не повез кататься самую красивую девушку, а приехал сюда один, словно чокнутый. Я поднялся на Круглую башню и почувствовал себя королем Манстера… Люди говорят, что все мои неудачи происходят из-за того, что я иногда выкидываю такие штуки…

Огромный собор был без крыши.

— XIII век, — пояснил Брендан. — Крыша снесена в XVIII веке по приказу недоброй памяти протестантского пресвитера здешнего прихода.

Потом мы поднялись на Круглую башню и полюбовались открывавшимся оттуда видом на равнину и развалины аббатства Ор.

Потом мы спустились на кладбище, находившееся по соседству с собором. На лужайке, прилегавшей к кладбищу, мирно паслись овцы. Архиепископы были похоронены в нишах в стенах собора, люди попроще — на церковном дворе.

— Когда я стану глубоким стариком, — сказал Брендан, — а я, знаете ли, собираюсь прожить очень долго, и когда почувствую приближение конца, я перееду жить сюда, на Кашел, чтобы закончить свои дни возле этих руин, лугов и овечек.

Начался дождь, и мы с Бренданом спустились с горы и отправились во дворец древней королевы Анны, который потом превратился в резиденцию местных англиканских архиепископов. Теперь в этом здании находился роскошный отель и кафе, где мы пообедали.

— А Лотти вы сюда привозили? — спросила я.

— Да, но из этого ничего не вышло. Она не любительница старины и старинных легенд. И потом, для Лотти поехать сюда вообще не значило куда-то поехать. Поездкой она считала путешествие в Лондон или в Париж.

— Или в Копенгаген?

— Да.

— Вам было трудно с ней, но вы любили ее?

— Я говорил, что влюбился в нее в первую ночь в Дании. Любовь приходит обычно после влюбленности или же не приходит вообще.

— А у вас с ней как было?

— Знаете, — он покачал головой, — любовь для Лотти была тяжелым бременем. Не знаю уж, насколько она сама понимала это, но это было так. Она старалась не принимать ничего слишком всерьез. Но Коннор ко всему относился серьезно, особенно к стеклоделию Шериданов и к браку. Ей это стало досаждать, да и пугало ее. Поэтому-то ее и заинтересовал я, казавшийся в ее глазах легким человеком. Но она не знала, что я, хотя и несу всякий вздор, не менее серьезен, чем Коннор. Ей был нужен товарищ для игр, а мне — чтобы меня любили. Когда я стал понимать, что ждать нечего, готов был порвать с ней.

— Но все же вы собирались ехать с ней в Копенгаген?

Я старалась выглядеть скептиком. Брендан сейчас затронул мое больное место, которого прежде никто не касался, — глубокой потребности знать, что есть на свете мужчина, которому настоящая любовь нужна не меньше, чем мне самой. Он готов был принять на себя ответственность за любимого человека и не боялся бремени любви. Я даже втайне позавидовала Лотти, которая отвергла такую любовь, что для меня было очень странно. Из всех вещей, которые были в ее жизни, она не сумела распорядиться самым ценным. Ей предлагали любовь, она же стремилась только к наслаждениям.

— Путешествия в Копенгаген все равно бы не было, — ответил Брендан. — В ту самую ночь я собирался сказать Лотти, что из этой затеи ничего не выйдет, что ей следует лететь сразу в Лондон (как она и сказала об этом Коннору), а мне — отправиться в Копенгаген, чтобы заняться своей работой; к тому же я намерен подобрать себе замену. Да, я собирался бежать от нее. Но я не успел ей сказать об этом. Она погибла, а Коннор и Прегер просто знали, что она ехала ко мне.

— Вы рассказали им о своем решении?

— То есть отрекся ли я от Лотти, когда ее уже не было в живых? Нет. В конце концов, мы оба были виноваты, состоялось бы путешествие в Копенгаген или нет.

Брендан расплатился с официантом, и мы вышли на улицу.

Всю дорогу до Мирмаунта мы молчали и много курили.

Когда Брендан привез меня в Мирмаунт, все еще лил дождь.

— Вы могли бы, — сказал он, — на прощание поцеловать ирландца в его последний день на родной земле? Все же он возил вас на гору Королей!

Я наклонилась к нему. В нашем долгом поцелуе смешались чувства сладости и горечи. Перед тем как нам расстаться совсем, он спросил:

— Увидимся ли мы с вами еще когда-нибудь?

Я не знала ответа, да он и не ожидал его. Выходя из машины, я словно бы почувствовала на себе чей-то взгляд и подняла голову. В одном из верхних окон я разглядела лицо Коннора. Он не отвел взгляда. Но смотрел на меня с чувством самоуверенности, которое отличало его. Он, конечно, видел, как подъехала машина, и, возможно, догадался, что произошло между нами.

Войдя в дом, я увидела в окно, как отъехала и скрылась из виду машина Кэролла. Мне хотелось закричать, чтобы он вернулся, но я, конечно, не посмела это сделать. Поднявшись на свой этаж, я ожидала, что Коннор выйдет из комнаты, но ничего не произошло. И все же я почти физически ощущала его недовольство. Впервые мне подумалось: а только ли себялюбие Лотти заставляло ее бежать от Коннора?

Когда я пришла в спальню леди Мод, Энни принесла нам чай и сказала, что Коннор уехал и к ужину его не будет.

— Мистер Коннор, знаете, стал очень беспокойным, — добавила она. — Совсем как тогда…

— Не надо сплетничать, Энни, — оборвала ее старая леди.

Я удивилась, что она до сих пор не знает, что так разговаривать с прислугой уже не следует, если хочешь, чтобы тебе служили. Но Энни покорно ответила:

— Да, миледи. — Видимо, Тирели для кого-то существовали вполне реально.

Вечер шел своим чередом. Я спросила леди Мод, не нужно ли что-нибудь заштопать, но она пренебрежительно махнула рукой, сказав, что это всегда может сделать Энни (по салфеткам, которыми мы пользовались, я уже могла судить о степени швейного «искусства» Энни). Мне было предложено читать вслух любимую статью леди Мод о Гималаях из старого номера «Нэшнл джиографикс». Описание заснеженных горных вершин, видимо, действовало на нее успокаивающе.

— Завтра мы начнем читать «Жизнь Мальборо» Черчилля, — объявила она, показав на книжные полки, уставленные томами Черчилля, начиная от рассказа об Англо-бурской войне и кончая эпохой Второй мировой войны. Я вдруг со страхом подумала, что могу стать пленницей в этом странном мирке прошлого.

Когда я уже принимала ванну, услышала в коридоре голос Коннора, который разговаривал с Сапфир.

Ложась спать на этот раз в комнате миссис О'Ши, я снова подумала об этой старой аристократке, живущей в воображаемом мире, которой нет дела до окружающей ее действительности. И, как до этого о себе, я подумала о том, в какой мере Коннор Шеридан стал невольником этого дома и этого мира.

И снова меня разбудили среди ночи, только на этот раз более грубо. Это была миссис О'Ши.

— Ради бога, проснитесь, мисс! Вставайте же! — повторяла она, тряся меня за плечо. — Надо срочно вызвать доктора Доннели!

— Что случилось? — спросила я, с трудом открывая глаза. Голова у меня болела, и я чувствовала себя как-то странно.

— Газ — вот что случилось. Газовая горелка в ванной была открыта, а пламя погасло, и бог знает что теперь сталось с моей пациенткой. Позвоните скорее доктору, надо вызвать «скорую помощь».

— Мора, Мора! Вы здесь? — послышался вдруг из спальни голос леди Мод.

— Это она, — сказала сиделка. — Слава богу, кажется, ничего страшного. Не теряйте времени, звоните доктору Доннели! А «скорая помощь», видимо, не нужна. — С этими словами она прошла в спальню и заговорила со своей пациенткой, как всегда, громко и внушительно.

Я надела шлепанцы, набросила халатик и побежала в кабинет Коннора. До доктора я дозвонилась сразу и объяснила ему ситуацию, насколько поняла ее сама.

— Я сейчас приеду, — ответил он.

«Где же, черт возьми, Коннор?» — подумала я раздраженно.

Коннор был уже в спальне леди Мод, где вокруг нее суетились миссис О'Ши и Энни. Окна спальни и ванной были открыты; в комнате действительно пахло газом, но не очень сильно. Коннор нагнулся и поднял какой-то предмет, лежавший у двери в ванную. Я разглядела, что это был резиновый банный коврик. Увидев меня, он бросил его на ванну (коврик обычно висел на ее бортике), но промахнулся (возможно, специально), и коврик шлепнулся на пол. Поверх пижамы он надел роскошный темно-синий халат. Возможно, это был подарок Лотти. И его слишком торжественный вид, и его нарочитая сдержанность — словно он был на официальном приеме — почему-то раздражали меня.

— Как это случилось? — спросила я сердито. — Я не оставляла огня открытым.

Никто не ответил мне. Леди Мод была в удовлетворительном состоянии, потребовала чаю и ворчливо спросила, почему весь дом в два часа ночи собрался в ее комнате.

— Ничего бы не случилось, будь я здесь, — заговорила миссис О'Ши. — Какое счастье, что я решила уехать с похорон пораньше! Там все пошло наперекосяк. Попался какой-то священник, которого, видите ли, не устраивают поминки… Мой племянник Рори подвез меня сюда на машине. Как я теперь посмотрю в глаза доктору Доннели? Оставить здесь неопытную девчонку…

— Да помолчите, наконец, женщина! — прервала ее леди Мод. — Ничего не случилось. Я чувствую себя вполне хорошо. Прошу всех меня оставить. Энни, принесите же чаю!

— Вы бы чувствовали себя совсем не так хорошо, леди Мод, — возразил Коннор. — Я думаю. Мора не выключила огонь, когда кончила мыться. Конечно, он бы горел, пока есть газ, но проблема — в газовой трубе, видимо, там соединение плохо приварено. Произошла утечка, и, если бы прошло достаточно времени, вам бы сейчас было плохо.

— Да ее бы, может, уже вовсе не было. — Миссис О'Ши была слишком взволнованна, чтобы подбирать слова. — Я всегда сплю с открытой дверью и открываю дверь в эту комнату. Я бы различила запах газа! Но молодые спят крепко.

— Вот адская машина! — Леди Мод бросила сердитый взгляд в сторону ванной. — Это ведь вы установили колонку, Коннор! Сегодня же утром уберите ее — с ней недалеко до беды.

Он пожал плечами, словно не заметив осуждения в своей адрес.

— Лучше я пойду и перекрою доступ газа внизу, иначе утечку не остановить. Вы, возможно, случайно задели трубу ногой, Мора, или что-то вроде этого. Несчастный случай, конечно, но хорошо, что все пока обошлось.

С этими словами он спокойно ушел, оставив нас, четырех женщин, из которых трое считали меня виновной в преступной небрежности.

Но как бы я ни злилась сейчас, я все же не высказала Коннору всего, что думала. Я даже не зажигала газовую горелку, а дверь своей спальни открыла, как и учила меня миссис О'Ши. Мне очень хотелось знать, как мой банный коврик оказался у двери ванной, когда его поднял Коннор. Я хорошо помнила, что повесила его на стенку ванны. Значит, он давно лежал у входа, и миссис О'Ши, видимо, в спешке просто отпихнула его в сторону, не обратив на него внимания. Мне хотелось перед лицом старой леди обвинить Коннора, что это он сам закрыл мою дверь, ведущую в ванную, а коврик нарочно положил на пол так, чтобы он закрывал щель под моей дверью.

В таком случае газ мог распространяться только в одном направлении — в спальню леди Мод. Если бы прошло достаточно времени, она могла бы пережить новый приступ или даже задохнуться. А утром Коннор Шеридан убрал бы коврик и открыл мою дверь. Этот план нарушил неожиданный приезд миссис О'Ши.

И все же я ничего не сказала тогда. По опыту я знала, что, скажи я это сейчас, и уже утром мои слова будут известны всему Клонкату. Я помнила «заговор молчания» Коннора, Брендана и Прегера вокруг гибели Лотти. Обвинив кого-то в попытке убийства, я могла бы накликать беду, а промолчав, сохраняла внешние приличия, но это тоже ничем хорошим кончиться не могло. И все же я вступила в новый заговор молчания.

Доктор Доннели собрал нас всех в кабинете Коннора Шеридана.

— Я дал ей снотворное, — сказал он. — Сейчас трудно определить, нанесен ли ущерб ее здоровью. Необходимо обследование, а это означает госпитализацию. Леди Мод никогда в жизни не была в больнице. Но, зная ее, я могу сказать, что подвергать ее этому опаснее, чем просто оставить ее в покое. Когда она отдохнет и придет в себя, я смогу решить, как ее лечить дальше.

Доктор обвел нас всех укоризненным взглядом, словно спрашивая, как же мы могли допустить то, что случилось этой ночью. Никто из нас, включая даже миссис О'Ши, не смог сказать ни слова в свою защиту.

— При должном уходе она скоро поправится. Леди Мод может прожить еще немало лет, хотя уже и в преклонном возрасте, а Тирели — не очень крепкий род… — Он начал писать рецепты. — Миссис О'Ши, пожалуйста, поезжайте в Клонкат и скажите, чтобы…

Пока продолжался их профессиональный разговор, я посмотрела на Коннора. Я следила за ним с тех пор, как доктор сказал, что старая леди может прожить еще долго. Он неплохо владел собой, но я поняла, насколько неприятно ему было это слышать. Годы шли, унося его молодость, а власть и богатство так и не пришли к нему. Ему хотелось посвятить все свои силы, опыт и способности возрождению завода Шериданов, но хозяином, а не в качестве слуги старой леди. Я полагала, что этой ночью он предпринял очень опасный, отчаянный шаг, чтобы получить свободу, и потерпел неудачу… Ощущение досады и горечи оттого, что снова придется все это терпеть, казалось, было написано на его лице.

Глава 10

Остаток ночи тянулся долго, и, кажется, никто, кроме миссис О'Ши, не спал. О нашем совместном завтраке с Коннором не могло быть и речи. Едва дождавшись утра, я тихонько ушла из дома. Коннор, видимо, слышал, как я уезжала на своей машине, но не вышел и ни о чем меня не спросил.

Женщина в Южной сторожке замка узнала меня.

— Рано вы сегодня, мисс, — заметила она, отворяя ворота. — Но вот мистер Прегер едва ли так рано встает.

Я проехала по территории замка до Северной сторожки. Брендам услышал, как подъехала моя машина.

— Вы сегодня рано, сударыня, — заметил он, почти точно повторив слова женщины, но в голосе его звучало беспокойство. — Не случилось ли чего?

— Сама бы хотела знать, — ответила я, входя в его домик. Судя по упакованным чемоданам, узлам, разбросанным вещам, он действительно готовился к отъезду.

— Вы выглядите ужасно, — откровенно сказал он. — Погодите немного.

Брендан быстро приготовил кофе со сливками и поставил передо мной одну из двух чашек, которую я приняла с благодарностью. Угостив меня сигаретой, сказал:

— А теперь рассказывайте.

Я, по возможности кратко и связно, рассказала о том, что случилось у нас в доме в предрассветные часы. Он меня внимательно выслушал, потом спросил:

— Вы уверены, что открыли обе двери и выключили газ?

— В том, что я открыла обе двери, уверена настолько, насколько человек вообще может быть в чем-то уверен (когда тебя спрашивают об этом, поневоле начинаешь сомневаться в себе). А газ я определенно не зажигала. Я спешила скорее помыться, даже не подумав обогреть ванную. Леди Мод сочла бы дурным тоном, если бы я находилась в ванной слишком долго.

— А коврик?

— Его я точно повесила на ванну. — Мне было все труднее сохранять спокойствие — слишком много волнений выпало на эту ночь и утро. — Знаете, теперь я просто боюсь. Я не знаю, что из всего этого будет. Я боюсь там оставаться, но мне страшно и оставить ее с ним наедине…

Брендан подошел к телефону и набрал номер.

— Доброе утро. Это О'Киффи? Мистер Прегер уже встал? Хорошо, скажите ему, пожалуйста, что я сейчас привезу в замок мисс д'Арси. Минут через пять. Спасибо. Собирайтесь, — сказал он, обращаясь ко мне. — Мы поедем вместе.

— Почему вы хотите с ним увидеться?

— Настало время кое-что обсудить.

О'Киффи встретил нас на ступеньках.

— Доброе утро, мисс д'Арси. Доброе утро, сэр… Привет, Брен.

— Привет, Кевин. Как дела?

— Замечательно.

Чувствовалось, что они испытывают друг к другу симпатию. Сперва это удивило меня, но потом я поняла, что они, должно быть, знакомы с детства, а может быть, даже учились в одном классе. В такой стране, как эта, где жизнь идет неспешно, а войны давно не было, где нет городской суеты и все знают друг друга, отношения между людьми становятся почти родственными. Вот почему и леди Мод, которая не имела сейчас ни богатства, ни реальной власти, до сих пор многие воспринимают как авторитет.

Мы пили кофе с тостами и беседовали с хозяином. Он не проявил удивления при нашем появлении, только его акцент был как будто сильнее, словно в столь ранние часы ему было труднее говорить по-английски.

— Итак, мистер Кэролл? — начал он.

Брендан пересказал ему, более кратко, все, что узнал от меня. Видно было, что они обеспокоены случившимся, и их обоих волновала моя судьба. Они только не знали, с каким холодным расчетом сделал мне предложение Коннор и как он был уверен в успехе.

— Дело не только в этом, — сказала я, когда Кэролл закончил свой рассказ. — Я не все могу сказать, но есть достаточные основания полагать…

— Да, достаточные, — закончил за меня Прегер. Его лицо стало бледнее обычного. Он поглядел на Брендана. — Надо ей рассказать. Я понимаю, почему вы сегодня пришли. Мы с вами решили молчать, но только не в том случае, если это может причинить вред другому лицу. Но Море следует не просто услышать нашу часть рассказа. Она должна представлять себе историю в целом. Поедемте в Мирмаунт.

Я проводила Прегера и Кэролла в кабинет Коннора Шеридана, а Энни пошла доложить ему о нашем приходе. Она, как мне показалось, была возбуждена и нервно теребила передник.

Коннор не заставил себя ждать.

— Вот мы все и в сборе, — начал он, как обычно, спокойно и насмешливо. — Мистер Прегер! Давно вы не оказывали честь посетить Мирмаунт. Мора… Брендан… Что привело вас всех сюда в столь ранний час?

— Мора была у меня сегодня, Коннор, — заговорил Брендан.

— Я так и понял. И ее ранний уход встревожил весь дом.

— Ну, хватит! Замолчи и послушай. Она рассказала, что здесь произошло этой ночью.

— Этой ночью? Да, у нас была тревога, но все обошлось. Я решил выругать Лео Даурти и его парней за то, что они плохо поработали, когда устанавливали газовый нагреватель… Мне следовало самому проверить их работу, но я ведь никогда не захожу в ванную, и потом, в этом доме все держится кое-как…

Впервые заговорил Прегер, и его веские слова рассеяли легкость и уверенность, которая исходила от Коннора.

— Мора не считает ночное происшествие несчастным случаем, Коннор.

— Вот как? — Он поднял брови. — Тогда чем же она его считает?

— Она думает… — начал Брендан, но я перебила его.

— Я сама скажу об этом, раз уж возникла в том необходимость. Я думаю, что это вы сами разъединили трубы, закрыли двери и положили коврик таким образом, чтобы до меня не дошел запах газа. Это предназначалось для леди Мод, не так ли? Вы надеялись, что из-за утечки газа с ней случится новый приступ. Миссис О'Ши не заметила коврика в спешке, а вы подняли его, когда я пришла. Но я совершенно уверена, что повесила его на ванну.

— Несомненно. Я сам взял его оттуда.

— Зачем же?

— А как иначе я бы открыл окно? Эту раму никто не поднимал уже лет десять, и мне пришлось стучать по ней кулаками. Коврик я просто подкладывал как смягчающую подушку. Если я потом уронил его, вызвав ваши подозрения…

Я чувствовала на себе вопросительные взгляды Прегера и Брендана и начала уже сомневаться в правильности своих оценок.

— Неужели, — продолжал Коннор, — вы действительно думаете, что я способен на такую грубую работу? Если бы это мне понадобилось, я придумал бы что-нибудь потоньше. Леди Мод и без того достаточно стара, а я уже давно жду своего часа и могу подождать еще немного.

— Но вы, кажется, забыли, что сами говорили мне о завещании и о том, что в понедельник приезжает юрист. Теперь все ваши труды могут пойти насмарку. Положение для вас изменилось, и вы могли решиться ускорить события.

— Не забыл. Но пусть ваша память послужит вам получше. Я еще говорил, что солжет каждый, кто скажет, что никогда в жизни не желал никому смерти. Но желание — одно, а дело — другое. Между этими вещами — большая дистанция. Я еще не преодолел ее.

— Но разве не было случая за последнее время, когда вам пришлось поторопиться? — спросил Брендан. — И желание у вас было. И вам оставалось лишь подловить момент, чтобы оно исполнилось. Никто другой не мог сделать это — Лотти сделала это сама.

Только теперь Коннор начал беспокоиться, он даже изменился в лице.

— Ради бога, не впутывайте сюда Лотти! — воскликнул он. — Ее больше нет на свете, и все кончено.

— Так мы прежде и думали, все трое, — сказал Брендан. — Мы хотели тогда, кажется, оберегать покой леди Мод и Прегера, хотя мы покоя уже не знали. Не надо было рассказывать то, что не следовало знать никому. Так мы думали тогда.

— А я и теперь так думаю, — объявил Коннор. — Что изменилось?

— Многое изменилось. Появилась Мора, и теперь все, что происходит в этом доме, касается ее так же, как и нас.

— Черт побери, при чем тут события нынешней ночи? Вы все несете какую-то ерунду!

— Мы говорим о том, о чем пора теперь сказать. Мора завтра может отсюда уехать, но она может и остаться.

— Нет!

Однако на мой протест никто не обратил внимания.

— Она имеет право, — продолжал Брендан, — как уехать, так и остаться, но при этом ей следует знать все, что знать необходимо.

— Мора здесь ни при чем, — возразил Коннор.

— По-вашему, — сказал Прегер, — я могу допустить, чтобы Мора могла войти в этот дом, ничего не зная? Позовите эту женщину… Энни.

Коннор заявил, что они могут рассказать, что считают нужным, но Энни звать ни к чему, пусть хотя бы не будет ни слез, ни жалоб. Но Прегер настоял на своем.

Энни сначала растерялась, она даже не знала, к кому из нас, собственно, обращаться, но Прегер взял инициативу на себя. Ее замешательство не исчезло, когда она узнала, что речь пойдет о Лотти Шеридан, но Брендан сказал:

— Мы хотим, чтобы ты рассказала обо всем мисс Море. Она должна знать, что произошло в ту ночь.

Тут же выражение страха и нервозности на ее лице исчезло, и она понимающе кивнула, словно только и ждала этих слов.

— Кажется, я понимаю вас, сэр, — ответила она Прегеру. — Я, может, мало что знаю, но я не дура, как тут некоторые думают. — Она бросила быстрый взгляд на Коннора, который в это время смотрел в окно, точно все происходящее его не касалось.

— Энни, вы помните, в ту ночь, когда с миссис Шеридан случилось несчастье, я звонил сюда?

— Мистер Кэролл звонил сюда, — ответила она, повернувшись ко мне, — и просил кое-что передать, а я поднялась наверх к миссис Шеридан, чтобы сказать ей об этом. Что было, то было, святая истина.

Я повернулась к Брендану:

— Лотти еще была здесь? Но вы же говорили, что вы позвонили слишком поздно и она уже уехала?

Он сделал мне знак молчать и снова обратился к служанке:

— Вы передали мои слова миссис Шеридан?

— Нет, мистер Кэролл. Там, у входа в спальню миссис Шеридан, была леди Мод, и она не велела мне входить. Я передала ей, что сказали вы, мистер Кэролл, и она отослала меня вниз.

— А почему она не велела вам входить?

Энни повернулась к Прегеру и спросила:

— Следует ли мне все рассказывать, сэр?

Он просто кивнул. По его утомленному виду было ясно, насколько мучительно для него вспоминать события той ночи.

Энни принялась рассказывать неторопливо и обстоятельно. Из ее рассказа я узнала, что старая леди тогда не разрешила ей войти к Лотти из-за ссоры между ней и Коннором. Примерно за полчаса до этого Лотти собирала вещи, готовясь к своему путешествию вместе с Коннором, и в это время постучалась Энни, чтобы сообщить хозяйке о звонке из аэропорта, служащие которого просили сообщить, что ее рейс задерживается из-за плохой погоды. Энни сказала супругам, что люди из аэропорта, видимо, ошиблись — они говорили о рейсе на Копенгаген, тогда как миссис Шеридан собиралась лететь в Лондон. «Потом-то я поняла, что мне не следовало говорить при мистере Конноре», — заметила Энни. Коннор, услышав это, сказал, обращаясь к жене, что это, мол, вовсе не ошибка, поскольку Брендан как раз собирался лететь в Копенгаген. Лотти не стала отрицать, что решила совершить, как она сама выразилась, «маленькую прогулку», а Коннор достал из ее открытой сумочки билет и прочел: «Дублин — Копенгаген — Лондон — Дублин». После этого супруги начали ссориться и «говорить друг другу ужасные вещи», причем Лотти заявила мужу, что «не собирается весь век сидеть в этом унылом месте» и рада, что он наконец все узнал и ей больше не надо притворяться. После этого Энни снова позвали к телефону. Звонил Брендан, чтобы сообщить Лотти про разрушенный во время паводка мост. Тогда-то Энни и встретила у входа в спальню Лотти леди Мод, которая не впустила прислугу. Впрочем, Энни почему-то решила, что Лотти никуда не поедет, раз мистер Коннор теперь все знает. Она ушла на кухню, чтобы заняться обычными делами, а немного погодя услышала грохот на лестнице и решила, что там опять свалили что-то из вещей, которые повсюду стоят. Потом Энни услышала, как хлопнула входная дверь. Она побежала в вестибюль, моля Господа, чтобы это был мистер Коннор, но увидела, как уехала на своей машине Лотти.

Энни не решилась сообщить обо всем Коннору Шеридану, но она боялась, что Лотти так и не узнала про мост. Она позвонила в замок Тирелей, в Северную сторожку. Однако ответил ей не Брендан, а кто-то другой.

«Это звонят из Мирмаунта? — спросил чей-то голос. — Тогда скажите мистеру Шеридану, чтобы приезжал срочно. Машина миссис Шеридан в реке, а ее мы не можем найти».

Энни побежала в спальню Лотти, но Коннора она там не застала. Ей пришло в голову, что он, должно быть, поехал вслед за ней, но все же она на всякий случай постучалась в его комнату. Коннор Шеридан был там и спокойно сидел в кресле. Энни сообщила ему, что случилось с машиной, но он будто ничего не слышал.

— Тогда я подошла к мистеру Коннору и стала трясти его за плечо, — продолжала Энни. — Я говорила ему: «Кто-нибудь из вас, леди Мод или вы, сказали ей, что мост разрушен? Не отпустили же вы ее, не предупредив об этом?» А он поглядел на меня со спокойным видом и ответил: «Не понимаю, о чем это вы?» Так вот она и погибла. Она же ничего не знала, а я потом сколько раз ругала себя — зачем я не сказала ей все, зачем не предупредила! С тех пор все это на моей совести…

— Когда Энни пыталась дозвониться до меня, я сам звонил в замок, — пояснил Брендан, повернувшись ко мне. — А когда закончил разговор, услышал грохот…

Энни начала громко плакать. Прегер успокоил ее.

— Спасибо вам, Энни, — сказал он. — Вы смелая женщина, и вы честно исполнили свой долг. Вам не в чем себя упрекнуть. У леди Мод хорошие слуги. Теперь, пожалуйста, подождите за дверью.

Энни поклонилась ему, сказав: «Благодарю вас, сэр», и вышла.

— Ну вот, мы снова выслушали эту проклятую историю, — заговорил Коннор первым. — А что она доказывает? Ничего. И тем более не доказывает, что я имею какое-то отношение к событиям этой ночи.

— Мы и не пытались ничего доказать, — пожал плечами Прегер. — Но теперь здесь Мора, у которой есть свое мнение о случившемся. Она теперь волей-неволей вошла в нашу жизнь и наши дела, и ей следует знать, что же случилось в ту ночь, когда погибла Лотти.

— И вы допустили, чтобы Лотти уехала! — воскликнула я, повернувшись к Коннору.

— Да с чего вы все взяли, что это я допустил, чтобы она уехала? До тех пор, пока Энни не сказала мне, что случилось несчастье, я ничего и не знал про мост. Вы все словно нарочно забываете слова Энни, что у входа в комнату Лотти стояла леди Мод. А меня в это время там не было. Я ушел к себе, потому что знал: Лотти все равно не удержишь, и, кроме того, мне было тошно после той сцены, которая произошла между нами. Но почему вы заключили, что виноват в случившемся я, а не леди Мод?

— Лотти бравировала перед вами своей неверностью и оскорбляла вас и все, что для вас дорого, — ответил Прегер.

— Мистер Прегер, разве в наши дни кто-нибудь совершает убийство из-за неверности? Я знал, что потерял Лотти… И дело тут было даже не в Брендане. Он тем более не мог удержать ее рядом с собой. Я потерял ее, и убийство не имело никакого смысла.

— Видите ли, — тяжело вздохнул Прегер, — я не собираюсь копаться во всем этом снова. Но нельзя допустить, чтобы Мора знала только одну сторону дела. Здесь были замешаны деньги, а они — сила, способная изменить многое. Лотти была моим единственным ребенком, а я богатый человек. Вы теряли не только жену, но и шанс получить состояние…

— А раз так, — возразил Коннор, — то зачем мне было убивать курицу, несущую золотые яйца? Я не дурак, мистер Прегер, и не становлюсь им, даже когда зол и задет, как было в том случае.

— Потому, — заявил Прегер в ответ, — что тогда вы еще не знали, что у Лотти не было собственных денег. Если бы она просто развелась с вами, у вас не было бы оснований претендовать на имущество. Но в качестве наследника богатой, как вы думали, женщины вы имели бы большие шансы.

— Мистер Прегер. — Коннор помолчал, выждав эффектную паузу. — Я действительно люблю деньги. Мне нужны деньги, чтобы наш стеклодельный завод что-то собой представлял. И я человек честолюбивый в такой степени, какую вам и представить трудно. Но я люблю деньги не настолько сильно, чтобы убивать из-за них. И, как я уже говорил Море, существует большое расстояние между желанием и деянием.

Этот человек очень хорошо умел подавать полуправду. При всем моем к нему недоверии даже я чуть было не поверила его последним словам. Разве мог такой разумный, откровенный и самокритичный человек нагло лгать? И все же его слова не убедили меня.

— Но если не вы виноваты, то почему леди Мод? — спросила я. — Зачем ей желать смерти Лотти?

— Вы ведь, кажется, теперь и сами узнали леди Мод, — ответил Коннор. — И вам нетрудно понять, как она воспринимала то обстоятельство, что Лотти жила в ее доме. Часто случалось, что она наталкивалась на сопротивление и противодействие с ее стороны, а этого леди Мод не терпела. Да, здесь все начало вертеться вокруг Лотти, и деньги, — тут он насмешливо поглядел на Прегера, — тоже были ее. Управление домом ускользало от леди Мод, и она не могла вынести подобных вещей. Уже когда Лотти жила здесь, леди Мод продолжала посещать аукционы и покупала дорогую мебель и дорогостоящие безделушки. Счета за все это приходили в контору завода, и мне приходилось их оплачивать. Таким образом леди Мод, видимо, самоутверждалась и дразнила нас с Лотти. Представьте, как злилась Лотти, когда к нам в дом привозили очередной гарнитур или когда старая леди грозилась скорее продать ферму, чем допустить, что Лотти будет пасти здесь своих лошадей. Нередко в доме возникали ссоры. Лотти частенько заявляла, что от ее денег зависит будущее дома и завода и что не секрет, на чьи деньги куплен семейный замок Тирелей. Многие приходили тогда за указаниями к Лотти, а не к леди Мод. Лотти для нее была словно заноза в боку. Даже преданная Энни, к неудовольствию леди Мод, стала все чаще говорить о Лотти и ссылаться на нее…

— Из-за этого не убивают, — перебил Прегер.

— А по-вашему, убивают только из-за денег, мистер Прегер? Ну, так я вам скажу, что леди Мод, так же как и я, не знала действительного финансового положения Лотти. А что если она видела будущее Мирмаунта без Лотти, но зато с деньгами Прегера? Может быть, в ее больном мозгу родилась идея, что с этими деньгами она сможет вернуть замок. Да вы сами, мистер Прегер, хорошо знаете, что она одержима манией величия. Брендан говорил, что в ту ночь я ничего не совершил, но допустил, чтобы это совершилось. Почему то же самое не сказать о леди Мод?

— А ей этот вопрос кто-нибудь задавал? — спросила я. При всей убедительности слов Коннора я не избавилась от моих сомнений.

— Э, леди Мод! — Прегер махнул рукой. — Если она не захочет, от нее ничего не добьешься… После гибели Лотти я сидел в этой комнате и задавал всем эти вопросы, в том числе и ей. Но она считает, что обычные законы и правила — не для нее. Она не хотела отвечать мне — не заставлять же ее отвечать на вопросы следователя, судьи. Один из этих двоих людей — виновник гибели Лотти — может быть, сознательно не предупредил ее об опасности, а может быть, невольно, потому что она слишком поспешно уехала. Я очень сомневаюсь, что правосудие дало бы мне более четкий ответ на эти вопросы, чем я мог получить сам. Поэтому тогда мы все предпочли молчание. С тех пор, пожалуй, ничего не изменилось — только теперь во все это вовлечены и вы. Я знаю, — обратился ко мне Прегер, — вы ни о чем не просили. Но кто просит, чтобы, то или иное событие случалось в жизни? Не так уж часто у нас бывает возможность выбора. Но что нового узнали мы сегодня? Остались те же вопросы, те же сомнения. Мора подозревает Коннора в покушении на жизнь старой леди, и все, что мы в состоянии для нее сделать, — предупредить: берегитесь, он может совершить покушение еще на одну жизнь…

В это время дверь отворилась, и Прегер, единственный, кто сидел лицом к двери, встал и воскликнул:

— Леди Мод!

Она появилась на пороге внезапно, опираясь на трость, высокая, худая, с изможденным лицом. И все же в ее облике было что-то внушительное. Рядом стояла Энни, которая растерянно, не без испуга поглядела на Прегера и заговорила первой:

— Простите, мистер Прегер! Разве ее милость не посылала Бриджит, чтобы узнать, кто сюда приехал так рано? Она спросила меня, но поскольку я была совсем расстроена…

— Замолчите, Энни, — велела старая леди.

— Простите, миледи, но я дала обещание мистеру Прегеру…

— Вам не следует давать обещания кому бы то ни было, кроме меня. Теперь оставьте нас…

— Но, миледи, вы едва держитесь на ногах…

— Я сказала: сейчас же!

Энни повиновалась. Когда она вышла, снова заговорил Прегер:

— Леди Мод, прошу вас, садитесь. Вы были нездоровы…

— Герр Прегер, я не привыкла, чтобы мне предлагали сесть в моем собственном доме. Этот дом мой, даже если вы и полагали, что ваши деньги дают вам на него какие-то права.

— Это жест вежливости, леди Мод, а не заявление о правах. — Прегер слегка поклонился.

— Никаких прав вам никто и не давал. А теперь, — она подняла одну руку, указывая тростью в нашу сторону, а другой держась за дверную раму, — ответьте мне, что вы все здесь делаете? Я никого из вас, кажется, не приглашала.

— Это не светский визит, леди Мод, — продолжал Прегер. — Мы пришли сюда для того… чтобы решить некоторые вопросы.

— Вопросы? У вас не должно быть ко мне вопросов, герр Прегер, как и ни к кому в моем доме. Вы явились, как и прошлый раз, чтобы возводить неподобающие обвинения, чтобы клеветать!

— Нет, леди Мод, вы ошиблись. Мой визит не имеет отношения к вам. Это было сделано ради Моры…

— Ради Моры? Мора — моя внучка, Герр Прегер, но она уже находится под вашим влиянием, не так ли? Приезжает по вашему зову, делает то, что вы ей поручаете… Ваше имя — растлитель, герр Прегер. Вы развращаете всех и пожираете все, что есть на вашем пути. Горе и страдания повсюду следуют за вами и за вашим родом. Ваша дочь принесла столько вреда этому дому, что ваших денег не хватило бы, чтобы оплатить его. Я знаю, зачем вы пришли, — чтобы украсть у меня внучку, чтобы мучить мою служанку и заставить ее повторять сказки, до которых она сама бы не додумалась, чтобы настроить внучку против меня…

— Леди Мод, на этот раз вы зашли слишком далеко, гораздо дальше, чем позволяют правила приличия! И ваша служанка сегодня и в ту ночь, когда погибла моя Лотти, говорила правду, то, что видела собственными глазами.

— Все это ложь! Ваша дочь умерла потому, что она заслужила смерть. Это было плодом ее развращенности. Семена зла уже дали свои всходы в душах двух молодых людей, которые здесь стоят. Прежде чем она покончила со своей жизнью, дом уже начал превращаться в навозную кучу. Что она умерла — это к лучшему, но зло не умерло вместе с ней. Вот здесь, — она указала тростью в мою сторону, — есть еще одна, в чью душу зло проникло через этих молодых людей и через вас, герр Прегер. Каким-то образом вам удалось привлечь ее на свою сторону, и она верит вашей лжи. Она продалась за лесть и посулы и, насколько мне известно, была подкуплена. У вульгарных богачей есть свои способы воздействия, и мне стыдно, что кто-то из рода Тирелей мог так пасть. Когда она приехала ко мне, то я решила, что настал конец моему долгому ожиданию, что есть теперь человек, которому можно оставить все, что я еще имею. Она — моя плоть и кровь, но вы все сделали ее чужой…

— Вот это и есть ложь! — не выдержала я. — Все эти годы я была вам чужой, леди Мод, по вашей собственной воле. У вас было двадцать три года, чтобы сделать из меня близкого человека.

— Твоя мать предала меня. Ты думаешь, что она не могла разрушить и осквернить все то доброе, что я готова была дать тебе. Так вот, могла. Бланш была не лучше, чем та, другая, чем ваша дочь, герр Прегер. Бланш предала меня и все будущее Тирелей ради мужчины. Потом та явилась в наш дом и попыталась украсть у меня все, что еще оставалось… Теперь вот и моя внучка… Но она уже принадлежала к вашей породе. Ей не следовало верить лжи. Но я напрасно надеялась, что она станет иной, чем ее мать, просто потому, что она Тирель, что она будет иной, чем все эти себялюбивые, тупые, испорченные молодые женщины, населяющие ныне землю. Теперь совершено последнее предательство, и у меня больше нет надежды. Но где нет надежды, там, по крайней мере, может еще быть покой. Я изгоняю отсюда и вас, Коннор, и тебя. Мора. У вас обоих не было никаких прав, кроме тех, которые я могла вам даровать. Но я лишаю вас их. Вы мне ничего не дали. Я вам ничего не должна. Вот и все!

Леди Мод, стараясь держаться прямо, повернулась к нам спиной, вышла из кабинета и стала медленно подниматься по лестнице. Никто из нас ничего не сказал и не пошел вслед за ней. Я сама не пыталась помочь ей, зная, что помощь будет с негодованием отвергнута. С грустью смотрела я вслед этой безумной старухе, которая до сих пор воображала себя аристократкой. Подумала я и о том, что, не отвергни она того письма Бланш двадцать три года назад, наша с ней судьба могла бы сложиться совсем по-другому.

Дойдя до площадки лестницы, она вдруг споткнулась и потеряла равновесие. И вместе с ней полетело вниз множество вещей, из тех, что в этом доме повсюду стояли на площадках и даже на ступеньках: какие-то вазы, фонари, часы… Поднялся оглушительный шум, и мы даже не могли расслышать, вскрикнула ли она. Первым, кто оказался рядом и опустился на колени подле нее, был Коннор.

— Леди Мод! — Голос его звучал необычайно мягко.

К ним подошел Прегер.

— Позвольте мне… Я много раз имел дело с больными.

Он неуклюже опустился на колени с помощью Брендана. Глядя, как он щупает пульс и слушает, дышит ли старая леди, словно опытный медик, я поняла, что этот опыт он приобрел в концентрационном лагере, где люди часто болели и умирали. Наконец он выпрямился, поднял голову и с трудом сказал, глядя не на Коннора, а на меня:

— По-моему, леди Мод скончалась.

Глаза старой леди закрыл Коннор. Он сказал, обращаясь ко мне:

— Если бы это случилось неделю назад, вы, возможно, не были бы здесь и не стали бы свидетельницей разыгравшейся драмы. Но теперь ее нет, а ведь она была одной из последних в своем роду. Может быть, это неплохо, что вы ее узнали. — По его тону я поняла, что он сожалеет о ее уходе. Коннор также добавил: — Это была действительно сумасшедшая старуха, более сумасшедшая, чем мы предполагали до момента гибели Лотти. Она ведь ничего не сказала мне про мост.

Теперь Коннор был в безопасности. Мертвые не могут опровергнуть или подтвердить слова живых. Он оставался единственным человеком, который знал всю правду.

Глава 11

Разбудили миссис O'Ши, и вскоре в Мирмаунт прибыл доктор Доннели, который констатировал смерть леди Мод.

— Трудно сказать, что случилось раньше, — заявил он, — падение или остановка сердца. У нее нет серьезных травм, поэтому в свидетельстве вполне можно указать в качестве причины сердечную недостаточность, и не надо будет производить вскрытие. Ну вот, это и случилось… Нам всем ее будет не хватать, верно? Последнее время люди редко ее видели, разве только на аукционах, но она была явлением, о котором знали и говорили здесь все. Мир становится ужасно скучным, когда от нас уходят яркие личности. Вы теперь здесь останетесь, мисс д'Арси?

— Нет.

— Так вы закроете стеклодельный завод?

— Я не имею к нему отношения, доктор Доннели. Он мне не принадлежит.

Он покачал головой и недоверчиво посмотрел на меня.

Прегер молча сидел в кабинете, пока доктор Доннели совершал необходимые формальности и пил кофе, поданный ему Энни, которая всхлипывала и вытирала слезы, но продолжала выполнять свои обязанности, отказавшись от предложенного ей отдыха.

После того, как Коннор перенес тело леди Мод в ее спальню, а доктор ушел, Прегер засел за телефон.

— Вы позволите мне помочь вам. — Он обращался скорее ко мне, чем к Коннору. — У нас с леди Мод было немало разногласий, но, говорят, старого врага знаешь так же хорошо, как и старого друга. К тому же мое поколение более привычно к ритуалу похорон, чем ваше.

— Конечно, — отвечала я. — Делайте все, что вы и Коннор считаете нужным. Но разве предстоит так уж много хлопот?

— Многие захотят проститься, особенно люди старшего возраста, привыкшие к известному порядку. Вы согласны, Коннор?

— Будет много любопытных, в основном из-за Моры. И некоторые из них будут искренне огорчены — не из-за леди Мод (насколько мне известно, у нее не было друзей), а из-за того, что вместе с ней уходит старое время, а об этом им нельзя не жалеть. Что до нее самой, — Коннор пожал плечами, — то, по-моему, и ей хотелось бы, чтобы все было соблюдено.

Прегер действительно взял все хлопоты на себя. Он вызвал из замка Тирелей О'Киффи и фрейлейн Шмидт, которые стали его основными помощниками. Один за другим прибывали рабочие из замка Тирелей, выражали соболезнования по поводу случившегося у нас несчастья и получали указания от Прегера. Несмотря на то, что суббота для многих из них была свободным днем, намеченные ранее поездки в город были отменены в связи с организацией похорон самой леди Мод.

— Как вы думаете, стоит ли затевать все это? — спросила я Коннора. — Леди Мод не одобрила бы суеты вокруг нее.

— Она не любила больших расходов в подобных случаях, но против всякого рода церемоний не возражала. Разве могла она ожидать, что за все возьмется Прегер? Он организует похороны леди Мод так, как хотел бы, чтобы были устроены его собственные. Хотя, конечно, вместе с ним в могилу не уйдут целых четыре столетия, как вместе с ней.

К концу дня Прегер заметно устал и несколько раз пил крепкий кофе, чтобы подкрепить силы. Он по-прежнему отдавал по телефону четкие распоряжения. Работа в доме и его окрестностях кипела. Садовые рабочие пололи сорняки на дорожках, ведущих к дому, и стригли газоны. В самом доме из зала вынесли почти всю мебель. Впервые я смогла оценить его красоту и совершенные пропорции, полюбоваться каминами, увидеть, как красива парадная лестница, освобожденная от хлама. Канделябры — изделия Шериданов — были тщательно вымыты, а четыре электрика приводили в порядок систему освещения в доме. Казалось, все люди, работавшие в бывшем замке Тирелей, явились теперь сюда по зову своего хозяина. О'Киффи распоряжался в опустевшей столовой, где остались только стол, несколько шкафчиков и стулья. На столе стояли электрические кофейники и чайники, слуги открывали коробки с виски и хересом.

— Почему все хлопоты взял на себя Прегер и сделали бы вы то же самое на его месте? — спросила я Коннора.

— Нет. Ни состояние леди Мод, ни мое состояние не позволили бы это сделать. Но ему это по силам. Если хотите, можете оставить все как было — вы же ближайшая родственница.

Но я не стала вмешиваться. В душе я даже была благодарна Прегеру, так как мне не хотелось, чтобы этот дом, в его прежнем странном состоянии, стал предметом восклицаний и насмешек со стороны гостей.

Когда ушли люди Прегера, он с гордым видом прошелся вместе со мной по тихим, пустым комнатам и сказал:

— Эх, как же может выглядеть этот дом! Кончина леди Мод не останется незамеченной. Вот уже и первые гости подъезжают… А сейчас я поеду домой и вернусь сюда в понедельник.

— В понедельник? Отчего же не завтра? После всего, что вы для нас сделали, это ваше право…

— Завтрашний день — для Тирелей и Шериданов, для жителей Ирландии, а не для иностранцев. Сам я прибуду на похороны в понедельник. Вам помогут О'Киффи и Коннор.

— А где Брендан? — спросила я.

— Брендан? Он уехал несколько часов назад, чтобы успеть на самолет в Манчестер. Он, наверное, поедет в Бристоль. Вы тогда были наверху, и он просил меня пожелать вам всего доброго. — Прегер внимательно посмотрел на меня, хотя я не знаю, что удалось ему прочесть на моем лице. Я и сама не могла разобраться в своих чувствах.

О'Киффи проводил Прегера до машины, а в зал пришел Коннор в черном костюме. Я и сама была в черном свитере и черной юбке. Коннор представил мне гостей. Все они выражали нам соболезнования, но в их глазах я читала любопытство, с которым они воспринимали и меня, и все происходящее.

Интерес ко мне был настолько велик, что некоторые вскоре стали выражать свои мысли вслух. Из бывшей спальни Лотти, где теперь находилась комната отдыха для дам, я случайно, проходя мимо, услышала обрывок разговора:

— Не ей ли старая леди оставила все имущество? Ну, может быть, у Коннора хватит ума ее подцепить, чтобы все осталось в одной семье?..

И Брендан оставил меня здесь наедине со всем этим! Впервые у меня на глазах появились слезы, но леди Мод была здесь ни при чем.

В воскресенье весь день люди приходили и уходили. Коннор Шеридан представлял гостей. Некоторые старинные знакомые леди Мод, которых он не знал, представлялись сами и выражали соболезнования.

Я видела, что кое-кто из гостей относится ко мне неодобрительно, видимо считая, что я несу ответственность за поступок Бланш. Один высокий и тощий старик по имени Джон Кэрью прямо сказал мне: «Какой стыд, черт возьми, что вы приехали так поздно. Леди Мод столько лет прожила в одиночестве!»

Я не возражала против этих обвинений — мне следовало пройти через это просто потому, что я была дочерью Бланш и внучкой старой леди. Я помнила последние слова леди Мод: «Я вам ничего не должна» — и понимала, что мне следует самой подумать о своем будущем.

В зале и в столовой слышались приглушенные голоса. Все лишь ненадолго заходили проститься в гостиную, где стоял простой гроб с телом леди Мод, утопавший в цветах. Потом они проходили в зал или в столовую погреться у пылающих каминов, попить чаю или кофе (тот день был дождливым и промозглым). Люди Прегера присматривали за всем, прислуживая гостям, работая удивительно слаженно. Только раз на мгновение возникло неловкое положение, когда Сапфир, кошка Лотти, взобралась на каминную полку в столовой и из любопытства протянула лапку к чьей-то дамской шляпке, украшенной узором. Раздался визг хозяйки, возникло неловкое замешательство, но вскоре она успокоилась и стало по-прежнему тихо.

И все это время Коннор был рядом со мной, представляя мне гостей, подсказывая, что следует делать, когда я была в затруднении, и, кроме того, несколько раз уводил меня в свой кабинет, чтобы я могла выпить бренди и немного отдохнуть. Весь день я чувствовала себя ужасно одинокой.

Одним из последних ушел пастор Стэнтон, к которому я еще в первый раз почувствовала некоторую симпатию. Сегодня он несколько раз пришел мне на помощь в разговорах с гостями, когда сказывалось мое плохое знание здешней жизни. На прощание он сказал мне: «Увидимся с вами в церкви. Однако Господь привел вас сюда в трудный час».

Когда гости разошлись, а в гостиной остались Энни и Бриджит, я пошла наверх, взяв с собой кошку. На площадке лестницы я услышала, как снизу меня окликнул Коннор.

— Спокойной ночи. Мора, — сказал он.

В этот день с нами переговорил адвокат О'Нил и сообщил, что завтра, после похорон, он вскроет и зачитает завещание леди Мод.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Видите, Мора, — продолжал Коннор, — сегодня вы хорошо справились со своей ролью, лучше, чем могли ожидать многие. Оказывается, не так уж плохо быть Тирелем и Шериданом.

— Уже поздно, Коннор, — ответила я. — Слишком поздно.

Следующий день был ясным, солнечным и ярким, так что мрачные люди в черном, собравшиеся в Мирмаунте и вокруг него, выглядели неуместно, а сотни птиц пели весенний гимн, несовместимый с трауром.

Коннор где-то раздобыл катафалк, запряженный парой великолепных вороных, которые повезли гроб с телом леди Мод на кладбище в Фермойле. Все, кто провожал ее в последний путь, прошли около мили до находившейся в этом селении великолепной приходской церкви, выстроенной некогда на деньги Тирелей. В этот день завод не работал, не работали также в имении Прегера. В толпе я встретила много знакомых лиц. «Упокой, Господи, ее душу», — повторяли все они, пока наша процессия проходила мимо их домов. Весь церковный двор был полон машин. В самой церкви находились только протестанты. Католики остались снаружи. Церковь была полна — здесь находились многие из поколения леди Мод, помнившие расцвет протестантства, но теперь оказавшиеся на обочине жизни, интересные лишь как напоминание о прошлом. Коннор сказал мне, что на похороны старой леди приехали жители доброй половины Ирландии.

Стоя у могилы, пока Стэнтон читал проповедь, я была неприятно поражена, заметив, что какая-то старуха сверлила меня ненавидящим взглядом. Когда наши взгляды встретились, она демонстративно отвернулась в сторону.

— Кто это? — тихо спросила я Коннора.

— Миссис Джеральдина Финдлей, свекровь Бланщ Шеридан. Кажется, они с леди Мод были большими подругами до того, как это случилось.

Когда проповедь закончилась и люди стали расходиться, непримиримая старая дама ушла первой.

Вечером многие явились в Мирмаунт, чтобы отдохнуть и перекусить. На этот раз гостей не стеснял гроб с телом хозяйки, общение между ними было более оживленным, разговоры — более громкими, и у О'Киффи чаще просили виски, чем чая. Прегер на этот раз присутствовал сам, и, хотя он старался держаться на заднем плане, однако был в центре внимания публики, успевшей уже изучить меня. Его присутствие, как и присутствие О'Киффи и некоторых других его служащих, порождало среди гостей всякого рода толки. Качество и количество виски, роскошный буфет, вообще вся дорогостоящая церемония говорили о том, что все это сделано не на деньги леди Мод, и гости с любопытством поглядывали то на Коннора, то на меня, то на Прегера.

Потом гости разошлись, дом опустел; последними ушли пастор Стэнтон и сам Прегер. Его ухода требовал этикет — предстояло решить главный вопрос.

Ответ на него мы узнали очень скоро, когда вместе с Джеймсом О'Нилом заняли места у камина в кабинете Коннора. Документ, который он зачитал нам, был написан кратко и ясно и выглядел более реалистичным, чем можно было ожидать от «безумной старухи».

Помимо доли, выделенной Энни, все имущество леди Мод Шеридан переходило Коннору Шеридану, «который хорошо мне служил».

Дочитав завещание, адвокат посмотрел на меня из-под очков и, словно предвидя возражения, сказал:

— Это завещание леди Мод в том виде, как оно было составлено два года назад. Как вы, может быть, знаете, я должен был приехать сюда именно сегодня для свидания с нею — если бы она была жива. Я не знаю, собиралась ли она внести какие-то изменения в завещание, но это ее последняя воля, имеющая юридическую силу. По моему мнению, закон будет придерживаться именно этого документа.

Потом ушел и адвокат, и мы с Кондором Шериданом остались одни в огромном пустом доме. Закрыв дверь за гостем, Коннор тихо сказал:

— Вот старая стерва… Даже передавая мне официально то, что я и так заработал, она обращается со мной как со слугой.

Глава 12

На следующее утро я оставалась в своей комнате, дожидаясь, когда уедет Коннор. Я услышала, как он вышел из дому и как внизу во дворе хлопнула дверца его машины. Чувствовалось, что сегодня он не раздражен, а уверен в себе — этот человек наконец-то добился своей главной цели и отныне будет работать только на себя!

Тут же в мою дверь постучалась Энни и объявила, что принесла мне кое-какую еду, чтобы перекусить. «Я постаралась вам угодить», — добавила она, ставя на стол поднос с яйцами, сваренными вкрутую, и в меру поджаренным хлебом.

Разбив одно из яиц, я сказала ей:

— Просто замечательно, благодарю вас.

Но довольная улыбка Энни тут же улетучилась, как только она увидела, что я собралась в дорогу.

— Неужто вы нас покидаете, мисс Мора?

— Но ведь должна же я была когда-то уехать, Энни. Для чего мне здесь оставаться?

— Ну как же… Эх, не уезжайте, мисс Мора! Что мы будем без вас делать?

— Но обходились же вы без меня раньше?

— Раньше была леди Мод… А теперь ее не стало, и мне больше не о ком заботиться, нечего делать.

— Вы понадобитесь мистеру Коннору.

— Это ему-то? Нет, ему я не нужна. Такому, как он, никто не нужен. Да неужто вы думаете, что ему понадобится весь этот большой дом — для него одного? Да он просто продаст его со всем добром вместе — теперь он тут хозяин.

— Никто не помешает ему сделать это, Энни. Теперь все изменится, вы правы. Зачем ему нужен такой дом?

— Ну разве что… Разве что вы с мистером Коннором…

Я в ярости прикусила жареный хлебец.

— Нет, Энни, этому не бывать!

— Ну, знаете, это был бы не худший брак из тех, что я знаю, даже получше некоторых. Он — трудяга, этого у него не отнимешь, да и мисс Лотти он настолько понравился, что она вышла за него… Вы можете долго искать и найти еще хуже…

— Энни!

— Простите, мисс Мора, — вздохнула она. — Я болтаю лишнее. Да и ваша матушка уже вступила в такой брак, но ей это не пошло на пользу. А ведь мистер Лоренс был помягче, чем мистер Коннор.

— Это правда. Мистера Коннора мягким никак не назовешь, верно, Энни? — Я посмотрела на нее и твердо спросила: — Как вы думаете, он это сделал? Это он не сказал миссис Шеридан, что мост обрушился?

— Как перед Богом, мисс Мора, не знаю. — Она предпочла уйти от прямого ответа.

— Вы должны знать, Энни, — настаивала я. — Вы хорошо знали их обоих. Вы ведь, наверное, знаете, кто из них мог это сделать скорее?

— Ну вот, теперь вы пытаетесь меня поймать, мисс Мора, а меня поймать нельзя, потому что я сама этого не знаю, истинная правда. Если это не он, тогда остается леди Мод, а в это я никогда не поверю.

Я зашла в тупик, как и Прегер, и выхода из этого не было. Помешивая ложкой в стакане с чаем, я спросила Энни:

— Энни, почему все эти годы вы столько делали для леди Мод?

— Леди Мод была так добра ко мне, — уклончиво ответила она.

— К леди Мод слово «добра» не подходит, Энни. Она вовсе не была мягким человеком, даже не была рассудительной. Она ведь требовала от вас услуг, словно у вас здесь было еще пять помощниц. А вы делали для нее при этом больше, чем можно было ожидать. Вы ведь очень рисковали ради леди Мод — вы знаете, что могли попасть в тюрьму?

— Знаю, что правда, то правда. Но это был мой долг перед ней. Нельзя было, чтобы полиция узнала обо всем этом темном деле. Что было бы хорошего?

— Ничего, Энни, — согласилась я.

— И она, заметьте, вовсе меня не просила об этом. Ей и в голову не приходило, что полиция должна этим заниматься. Она продолжала, как велось в старину, думать, что такие вещи надо решать в семейном кругу. Конечно, мистер Прегер думает, что я это сделала из любви к миссис Шеридан, — ну, пожалуй, она мне правда очень нравилась. Но сделать это я могла единственно ради леди Мод.

— Понимаю, Энни. — Я знала, что по-другому она уже никогда не будет говорить.

— Наверно, вам было бы полезно узнать побольше про вашу бабушку. Конечно, вы думаете, что она была чудная, немного не в себе, мало интересовалась другими людьми и все такое. Но лучше вам узнать, что она сделала для меня и для моей матери. Мать моя когда-то была у нее служанкой. У нее был один молодой человек, который хотел ее бросить и уехать в Америку. Но когда леди Мод об этом узнала, она нашла этого молодого человека и устроила так, чтобы священник сыграл свадьбу, а она сама на ней была свидетельницей. А знаете, что в то время значило для протестантки и дочери английского графа быть свидетельницей на свадьбе у простой ирландки, в католической церкви? Но она это сделала, и бог знает что было бы, если бы об этом узнал ее отец. Но я родилась в законном браке, и могу прямо глядеть в глаза людям. Так что она умела заботиться о своих людях. А когда пришел мой черед, я ей помогла, хотя она сама считала, что не нуждается в помощи. Много она перенесла из-за своего отца, который был не в себе из-за своего братца, которого убили, когда сожгли замок Тирелей. Конечно, после этого она мало что могла дать своему единственному ребенку. Она была вся на нервах, издерганная. Ну да я никогда не забуду ту историю с моей матерью, которой леди Мод помогла. Потому я с ней и оставалась. А потом, когда вы появились, я уж надеялась…

— Не надо надеяться, Энни. В жизни не все случается, как нам того хотелось бы.

— Это верно, мисс Мора. Ну да теперь Господь упокоил ее душу. Я буду молиться за нее, и вы молитесь, мисс. Господь с вами.

С тем мы и расстались. Последние слова Энни, как некое напутствие, еще долго звучали в моих ушах, когда я, наконец, уехала из Мирмаунта.

О'Киффи сразу провел меня в кабинет к Прегеру, как будто заранее знал, что хозяин готов меня принять.

— Я пришла попрощаться, мистер Прегер, — начала я разговор. — Я возвращаюсь в Лондон.

— Вот как! Но это как-то слишком спешно! Не могли бы вы задержаться здесь немного?

— Я не могу оставаться в Мирмаунте.

— Мирмаунт — не единственное место, где можно жить. В замке Тирелей есть свободные комнаты. Поживите здесь немного, отдохните, пока я съезжу в Нью-Йорк.

— Я не могу остаться. — Его приглашение было для меня очень соблазнительным, так как я чувствовала себя очень усталой из-за суеты и напряжения последних дней. Но я боялась уступить искушению, привыкнуть к иждивенчеству и роскоши. — У меня так много дел в Лондоне.

— Может быть, вам хочется уехать, потому что вы разочарованы завещанием?

— О нет! Я не хотела ничего получить. И с какой стати? Всего неделю назад я ничего не знала о существовании Мирмаунта и его обитателей.

— Разве нужна целая неделя, чтобы вам чего-то захотелось? Простите, но это звучит наивно, Мора. Для этого бывает достаточно и одного мгновения.

— Может быть. Но мне-то здесь ничего не надо… А как вы узнали о завещании?

— Еще раз простите, но мне было необходимо узнать об этом еще до отъезда в Нью-Йорк, чтобы успеть начать дело. Я велел О'Киффи поговорить с Энни вчера вечером… Так что это мне известно. Я уже звонил своим адвокатам…

— Постойте! Зачем же вы вообще всем этим занимались?

— Вам же, конечно, следует оспаривать завещание. А промедление может оказаться роковым.

— Но мне ведь ничего не надо! Я не хочу этого.

— Дело не в ваших желаниях. Для меня несомненно, что после вашего приезда леди Мод хотела изменить завещание, но просто не успела это сделать.

— Это только догадки. Она оставила законное завещание в пользу Коннора…

— У него нет никаких прав! Разве она не сказала ясно, что могла только сама даровать ему права, но теперь лишает его их?

— Но она также отвергла и меня, мистер Прегер. Помните, она сказала, что я ей ничего не дала, а она мне ничего не должна?

— Значит, вы в равном положении. — Он глубоко вздохнул. — Леди Мод скончалась внезапно и, если бы она смогла тогда подняться наверх, очевидно, изменила бы завещание.

— Но Коннор в любом случае будет бороться за свои права.

— С чем он будет бороться? У него нет денег, на имущество можно наложить арест, так что он и не сможет их добыть.

— Но ведь и у меня нет денег.

— Пустое. Я могу нанять лучших адвокатов в Ирландии, и пусть они сами думают, как вести это дело.

— Допустим, они добьются успеха. Но как быть с работой Коннора, с его надеждами? Такое решение суда нанесет удар в самое сердце стекольного дела Шериданов, а завод и так в тяжелом положении. Он не сможет существовать.

— Это Коннор не сможет существовать! — Голос Прегера загремел. — Он станет банкротом, и мы заставим его продать завод! Мы устраним его! — Теперь Прегер не скрывал своей ненависти к Коннору. Теперь от трезвой объективности, с которой он говорил об этом человеке прежде, и следа не осталось. Видимо, после того, как я узнала все, что здесь произошло между ними, он не считал уже нужным скрывать свои чувства.

— Но я хочу быть понятой. Мне не нужно этого наследства, — повторила я.

Он покачал головой:

— Вы так говорите потому, что вы еще молоды. Молодые считают, что нет ничего важнее свободы. Но позвольте вам заметить: свобода — это иллюзия. Существует лишь свобода выбирать себе тюрьму.

— Но ведь должна существовать и свобода понять такую необходимость?

— О, вы, кажется, становитесь мудрее рядом со мной, стариком? Но позвольте вам напомнить: упустив эту возможность теперь, вы ее уже не воротите. Что пользы через десять лет убедиться, что было бы не так уж плохо владеть стеклодельным заводом Шериданов, быть Шериданом и быть Тирелем.

— Но не думаете же вы, что я буду управлять этим заводом и жить в Мирмаунте?

— Вам не обязательно самой управлять заводом. За хорошие деньги можно купить хороших управляющих.

— Но откуда я возьму деньги?

— Существуют ссуды и кредиты под должные гарантии. Я сам могу заняться этим.

— Но разве Коннор и Лотти имели такую возможность? Когда Лотти не стало, прекратилась и помощь заводу.

— У меня не было никаких причин помогать Коннору, когда не стало Лотти, — ответил он глухо. — Лотти занималась заводом по собственной инициативе, и это прекратилось с ее уходом из жизни.

— Но разве со мной будет иначе?

— Да, иначе…

Конечно, он хотел вернуть Лотти. Он желал этого с того момента, как увидел блондинку, задремавшую на берегу реки… Но та идеализированная Лотти, которую он увидел во мне, не имела ко мне отношения.

— Благодарю вас, мистер Прегер, — сказала я, вставая. — Спасибо вам большое за то, что вы сейчас предложили мне помощь. Но я не собираюсь бороться с Коннором. Я не думаю, что мое место здесь — на стекольном заводе, в Мирмаунте или в замке. И, пользуясь вашим выражением, если я сейчас ошибусь в своем решении, потом будет уже поздно это исправлять.

Он подал мне руку, вялую и бессильную, как будто ему было трудно даже протянуть ее мне. Я сказала:

— Я оставила свой лондонский адрес фрейлейн Шмидт. Конечно, вы часто бываете в Лондоне… Если у вас найдется там свободное время, я рада буду принять вас у себя.

Он кивнул, но ничего не сказал — видимо, был не в силах ответить.

Наш прощальный разговор с Коннором Шериданом состоялся в музее стеклоделия, у витрины, где стояли две каллоденские чаши. Он закурил и предложил сигарету мне.

— Обратите внимание, здесь строго запрещено курить, — заметил он улыбаясь.

— Какой прок быть боссом, если нельзя нарушать правила? — ответила я в тон.

— А вы не возражаете против того, чтобы я был здесь боссом? — спросил он вдруг.

Я пожала плечами.

— Вы можете, разумеется, быть кем угодна. Неделю назад мы вовсе не знали друг друга — что могло измениться за этот срок? — Я поймала себя на том, что пытаюсь ему что-то доказать.

— Вы сейчас говорите ерунду, и знаете это сами, — ответил Коннор. — За эту неделю изменилось все, и вы тому причиной.

— Но я ничего не предпринимала, только находилась здесь.

— Этого было вполне достаточно.

— О, не надо бы вам говорить об этом! Может, здесь кое-что изменилось с моим приездом, но и без меня эта неделя завершилась бы также. Леди Мод рано или поздно должна была скончаться, а вы должны были стать владельцем завода, к чему вы и стремились. Я уезжаю и хочу получить лишь одну вещь, которая мне действительно принадлежит, — каллоденскую чашу.

— Постойте, к чему такая спешка!

— Не то чтобы спешка… Просто мне пришло время уезжать. Не можете же вы теперь желать, чтобы я осталась?

— Я сам просил вас остаться. Я даже просил вас выйти за меня. Помните?

— Помню ли? Кто же забудет такое? Но вы это говорили еще до того, как получили завод. Вы тогда еще не знали, получу ли я наследство или нет.

— Черт побери! — Он уже начал выходить из себя, но справился со своими эмоциями. — Неужто прикажете начать все сначала? Я не так молод, чтобы играть роль романтического юнца, и не хочу заниматься пустой болтовней. Если бы мы действительно поженились, мы бы знали, что делать. Это не была бы мечта юных о любви, но это могло бы быть чертовски хорошо.

— Вам нужен деловой партнер?

— Черт вас возьми! Мне нужна жена. Мне нужны вы!

В те минуты — они показались мне бесконечными, — пока Коннор целовал меня, я начала было сомневаться в правильности своего решения. Его страстность и нежность не могли быть поддельными. Он целовал меня так, будто мы с ним были знакомы уже целую вечность и понимали друг друга с полуслова. «Я могу быть мужем. Я могу быть любовником», — тихо повторял Коннор, я поняла, почему Лотти Прегер вышла за него замуж. Однообразие семейной жизни могло ей надоесть, но в какие-то моменты с Коннором она могла забыть обо всем на свете. И этот мужчина мог бы стать моим, если бы только я смогла забыть все, что мне о нем известно.

Наконец я высвободилась из его объятий и заговорила:

— Нет, из этого ничего не выйдет, да и не может выйти. Беда в том, что все вы видите во мне только одну сторону — здешнюю, ирландскую, принадлежащую миру Шериданов и Тирелей. Но никому нет дела до другой стороны моей жизни, до того, что я дочь Эжена д'Арси, а не только Бланш Шеридан. Все мне только и говорят, что я должна делать, но никто не интересуется, а чего бы мне хотелось самой.

— Опять вы городите вздор! — Голос Коннора стал злым, но теперь я почему-то не боялась его. — Вся эта романтическая чушь не имеет ничего общего с действительностью. Уж не боитесь ли вы меня? Вы что, поверили глупым басням, что это я отправил Лотти на верную гибель? Или вы поверили в собственные фантазии, когда ночью видели, как я взял этот чертов коврик? К вам опять приставали эти двое — Энни и Прегер?

— Никто ко мне не приставал, да я и сама не знаю точно, справедливы ли мои подозрения. А Энни и Прегер не могли бы меня убедить. Потому что их мнения о вас расходятся.

— Расходятся?..

— Да. Прегер действительно считает, что это вы послали Лотти на гибель, а Энни… В глубине души она подозревает, что этот сделала леди Мод, потому она и молчит. Для вас Энни этого не сделала бы.

— А вы? Вы сами что об этом думаете?

— Я же вам сказала: не знаю и, наверное, никогда не узнаю. Только два человека знали это точно и одной уже нет в живых. Так что нам — Прегеру, Энни, Брендану и мне — остается только гадать, что тут к чему. А вам с этим придется жить всю жизнь, Коннор. Быть может, на вашей совести — убийство. Если так, Коннор, оно останется в вашем сердце осколком стекла, гладким, но острым, подобно краю бокала.

Я уже отъехала десять миль от Клонката, когда вдруг мне пришла в голову еще одна мысль. На соседнем сиденье лежала в деревянном ящичке каллоденская чаша. Когда Брендан вез ее сюда, она не была упакована так надежно — возможно, он даже вез ее в кармане куртки. Теперь она снова стала моей. Это было единственное, о чем я попросила Коннора Шеридана. Я могла теперь вполне оценить эту вещь, ставшую частью моей жизни, — произведение такого замечательного мастера, каким был Томас Шеридан, к потомкам которого принадлежала и я сама. И тут я поняла, что еще мне нужно из его наследия. Я снова повернула машину в сторону Клонката.

Глава 13

Приехав в Ливерпуль, я позавтракала в гостинице и позвонила Клоду из вестибюля. Это следовало сделать сразу, прежде чем я вернусь в Лондон, прежде чем старая лондонская суета успеет меня подчинить себе.

Когда он ответил на звонок, я сказала:

— Клод? Это Мора. Я в Ливерпуле.

— Ну, милая моя, — прошипел он в ответ, — по-моему, ты можешь там и оставаться! Ты меня подвела, поставила в дурацкое положение! За такие вещи едва ли можно простить. Мора…

— Клод, не кипятись, выслушай меня. Я долго думала и пришла к выводу…

— Дорогая, давай покороче, у меня мало времени.

— Клод, я хочу поговорить о тех моих фотографиях, которые я тебе тогда отдала…

— Ну?

— Понимаешь, я не хочу, чтобы их использовали. Я хотела бы их вернуть. Дело в том…

— Что?! Вернуть? Ты с ума сошла! Слушай, ты, паршивка, я сумел продать тебя только благодаря этим картинкам. Не думай, что ты уж очень хороша, это Макс — великий мастер своего дела. Пойми ты, они уже проданы.

— Клод, я должна их вернуть, я говорю серьезно. Если так уж нужно, я могу выкупить их. — Я сама удивлялась своему тону и своему напору.

— Этого нельзя делать. Ты все сорвешь. Без этих фотографий ничего не выйдет. — Он сбавил тон, видимо почувствовав, что я действительно настроена серьезно. — Обещаю тебе, Мора, если ты это сделаешь, то будешь занесена в черные списки всех агентств Лондона. Ты больше не получишь работы, и я сам об этом позабочусь!

— Клод, не надо меня пугать. Что будет, то и будет. Эти фотографии вовсе не предназначались для публикации. Они не принадлежат ни Максу, ни даже мне, они — частная собственность моей матери. Я даже не имела права их никому отдавать, вот и все.

— Я слушаю тебя, Мора, и не пойму, как человек серьезно может все это говорить, как человек с мозгами может отказываться от такого перспективного предприятия? Любопытно все же, что заставило тебя вдруг резко изменить решение?

— Это тебя не касается, Клод. Просто я открыла для себя, что не все в мире продается. Для меня это достаточная причина.

— Великолепная поза в стиле прошлого века, моя дорогая! Весьма эксцентрично. Интересно, надолго ли тебя хватит? Не собираешься ли ты вернуться к природе, на ирландские болота? Но в любом случае с тобой все кончено. Стоит мне позвонить людям, которые делают «Дикую природу», и моделью тебе уже не быть. Ты слушаешь?..

— Клод, я тебя уже наслушалась. — Я спокойно и осторожно положила трубку и через некоторое время набрала номер Макса. — Макс? Это Мора.

— Я ожидал твоего звонка, — спокойно и доброжелательно ответил он. — Клод орал на меня четверть часа.

— Прости меня, Макс, но мне необходимо это сделать. Но ведь для тебя все это — снимут они сериал или нет, буду я моделью или нет — не так уж важно, правда?

— Пожалуй. И я очень рад, что ты решила не использовать для этого фотографии, которые были у Бланш.

— В самом деле?

— Конечно. И хорошо, по-моему, что ты сама вовремя это поняла. Кто продает подобные вещи, тот больше никогда не получает их. Они даются людям только раз — и как их личное достояние. Правда, мне казалось, что ты еще не понимаешь этого по молодости.

— За эти дни я стала гораздо старше. Мне пора, Макс. Мы скоро увидимся с тобой и с Сузи.

Последней я позвонила Мэри Хагис. В наш магазин на Королевском проспекте.

— Мэри, это Мора, — сказала я. — Я в Ливерпуле и сегодня еду в Лондон.

— Ну, слава тебе господи! Я так волновалась за вас. Не знала, что и думать. Хоть бы открытку прислали.

— Мэри, у меня даже на это не было времени. Это были сумасшедшие, тяжелые дни. Моя бабушка…

— Бабушка? Я даже не знала, что она у вас есть!

— Это правда. Но я все расскажу вам попозже. Мэри, я сейчас звоню, чтобы сообщить о своем выезде, и прошу вас проявить ангельскую доброту — если можно, оставить мне в квартире немного хлеба и молока.

— Да я вас дождусь.

— О нет, не надо. Я ведь могу приехать поздно — на дорогах сейчас много машин. Увидимся утром.

— Мора, еще одна вещь…

Тут вмещалась телефонистка с требованием дополнительной оплаты, и я сказала:

— Это подождет, Мэри. До завтра.

Я действительно приехала в Лондон только вечером. Остановила машину напротив нашего магазина и занесла наверх свою сумку и две коробки.

На столе я нашла записку от Мэри:

«Мора, дорогая, просто не знаю, не сделала ли я глупость. Когда он снова пришел, я не знала, впустить его или позвать полицию. Но он так умеет уговаривать, говорит так убедительно, что я не могла ему не поверить. Он приходил в понедельник, во вторник и еще сегодня утром, спрашивал, нет ли от вас вестей. Он сказал мне, что не знает, вернетесь ли вы из Ирландии, но если вернетесь, он будет вас ждать. Так что пускай ждет».

Но он был уже здесь. Он задремал в гостиной на диване, который был маловат для его высокой фигуры, и я поняла, что теперь часто буду видеть его спящим и что все это — надолго. Я буду его любить (хотя мне иногда и будет казаться, что я его ненавижу); вместе с ним я буду радоваться и грустить, смеяться и сердиться. Недаром я тогда вернулась и потребовала у Коннора инструменты, которыми работал сам Томас Шеридан. Он отдал мне их без возражений и, видимо, тоже понял, для кого они предназначены. Я осторожно погладила его по щеке.

Он спал долго, крепким сном, пока я не сказала:

— Брендан! Мясо подгорит!

Глава 14

Наша жизнь при стеклодельном заводе в Бристоле была не такой романтичной, как мне рисовалось ранее в разговорах с Бренданом, но все же и не такой далекой от этих картин. Я учусь вести заводское хозяйство. Мы с Бренданом сняли у его партнера, Тима Хендерсена, каменный дом у реки, и теперь я подолгу слежу за катерами, теплоходами и лодками, снующими по этой реке. Но еще больше времени я провожу у печей, следя за удивительным искусством и грацией, с которой работают стеклодувы и другие мастера, — за всем, что поразило меня еще на стеклодельном заводе Шериданов. Теперь этот процесс уже не вызывает у меня страха, и я не стараюсь отвести глаза. Я привыкла к ритму этого удивительного, своеобразного танца, и к тому же, как в шутку говорит Брендан, около печей зимой можно погреться. Здесь всего две печи для повторного обжига, и вряд ли Брендан и Тим захотят иметь больше, даже при растущем спросе. У них всего шесть подмастерьев, два ученика и еще один мастер-стеклодув. Всякое расширение производства означало бы падение качества их индивидуальных изделий. Весной у них будет первая выставка в Лондоне или в Стокгольме, но уже сейчас на наш заводик поступают заказы — на стеклянные экраны, абстрактные стеклянные скульптуры, чаши и вазы.

«Надо следить, — говорит Брендан Тиму, — чтобы мы не слишком увлеклись внешним успехом и не начали бы повторять самих себя. Тогда конец».

Успех нам действительно сопутствует, но не такой, который приносит большое богатство.

Как и грозился Клод, я лишилась работы модели в Лондоне; едва ли я стану также работать манекенщицей для модного журнала, тем более что я набрала несколько фунтов веса. Но есть много другой работы — например, реклама шоколада или модельных женских свитеров. Это куда более спокойная работа, и я перестала быть нервозной и взвинченной, как случалось раньше. Теперь я езжу в Лондон по делу, как и все деловые люди, и всегда рада возможности вернуться домой.

Мы не говорим о Мирмаунте, о Тирелях или Конноре — не потому, что это болезненная тема, а потому, что об этом уже все сказано. Знаю, что для Коннора я — не замена Лотти, и этого с меня довольно.

В «Таймс» мы прочли об аукционе, на котором продавалось имущество из Мирмаунта — мебель, столовые сервизы XVIII века, комоды того же времени и многое другое. Приехали американские покупатели, торги были оживленными, а цены — высокими. Мэри Хагис была на аукционе все три дня, пока он продолжался, и прислала мне каталоги с указанием цен. Она теперь переживала за Бланш, которая лишилась таких сокровищ. Но я не печалилась. Единственный раз я почувствовала гнев и боль, когда некая журналистка, побывавшая в Ирландии в отпуске, кое-что прослышала об истории, произошедшей в Мирмаунте, и опубликовала статейку в «Санди экспресс» еще до аукциона: «Сокровища эксцентричной затворницы». Там упоминались кое-какие достоверные факты — Мирмаунт действительно принадлежал леди Мод, Коннор Шеридан управлял заводом; были там упоминания о трагедии Лотти и о богатом соседе Прегере. Но все было так вульгарно и искажено, что частица правды, смешанная с ложью, лишь ухудшила дело.

Мэри Хагис все еще управляет нашим магазином, и останется там, видимо, до конца срока аренды, а потому вывеска с именем Бланш еще красуется над Королевским проспектом. Я сделала для нее наугад несколько покупок на провинциальных аукционах, не будучи уверенной, что купила то, что надо. Но маклеры, посещающие эти аукционы, — в основном друзья Бланш, которые ей всегда симпатизировали, — были моими наставниками.

Отто Прегер купил Мирмаунт, а также, наконец, приобрел коллекцию венецианского стекла самого Томаса Шеридана. Так что и то и другое не досталось Коннору. Полученные таким образом деньги и то, что удалось выручить на аукционе, позволили Коннору Шеридану получить кредит и начать укреплять позиции своего стеклодельного завода. Конечно, с деньгами Прегера у Коннора было бы куда больше возможностей, но, во всяком случае, стеклоделие Шериданов не исчезло, и я рада этому. О самом Конноре я стараюсь не думать.

Прегер трижды посещал нас с Бренданом в Бристоле. Он чувствует себя одиноким и много говорит о Мирмаунте, но не о Конноре. Старинный дом теперь на капитальном ремонте, и Прегер с увлечением рассылает своих агентов по всей Европе в поисках мебели и картин, которые могли бы достойно украсить это здание. Он уже купил Хогарта, Гейнсборо и Рейнолдса, и платит за все это не скупясь.

«Мирмаунт станет музеем XVIII века для ирландского народа, — мечтательно говорит он. — Сам президент Де Валера приедет на открытие».

Нам он предлагает заем, намекая на то, что мы, даже с небольшим капиталом, могли бы расширить производство. Но Брендан, который не хочет, чтобы одна и та же вещь многократно тиражировалась, терпеливо объясняет Прегеру, что они с Тимом будут продавать то, что сделано собственными руками. «Мы не хотим быть фирмой вроде «Стеклоделия Шериданов», или Коста, или американцев Стейбенов, — говорит Брендан. — Мы хотим остаться мастерской художественного стекла. Пусть крупные дельцы копируют наши образцы, но мы будем первыми».

Прегер в ответ только качает головой.

Но он продолжает с нами общаться и ждет, когда я рожу первого ребенка, как мог бы ждать будущий дедушка. Прегер всегда готов делать нам подарки и, как опасаемся мы с Бренданом, готов нам отдать все. Мы-то знаем, что если его деньги отнимут у нас необходимость служить друг другу, работать друг для друга в физическом и нравственном смысле, то мы начнем терять себя.

Поэтому мы стараемся держать Прегера на некотором расстоянии. Но мы пока не знаем, кто одержит верх.

Примечания

1

ИРА — ирландская республиканская армия. (Примеч. пер.)

Content

Кэтрин Гаскин
Край бокала

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Примечания