Надеин Владимир Дмитриевич

Три карата в одни руки (сборник фельетонов)

Кое-что о фельетоне

Фельетонисты пишут повести, поэты пишут драмы, драматурги пишут фельетоны — все смешалось в литературном мире. И ни кто в том не видит ничего странного, ибо таков литературный по рядок.

Однажды мне, как фельетонисту, прислали кандидатскую диссертацию о том, сколько «хэ-бэ» перчаток следует выдавать на год рыбакам Каспия. Это была капля, переполнившая чашу. С тех пор я уже не удивлялся любой теории. И твердо верю в будущее теории фельетона. И терпеливо жду издания практического пособия «В помощь фельетолюбителю».

А пока такого пособия нет, фельетонисты появляются в зависимости от штатного расписания. Точнее, от вакансии. Есть в редакции вакансии штатного острослова, и вот уже инженеры-строители, юрисконсульты, преподаватели ПТУ, зоотехники, отставные подполковники, отряхнув от себя прах прежней профессии, очертя голову бросаются в пучину каверзной сатиры. И некоторые даже, представьте, выплывают на поверхность. Их знают. И узнают. Если не в лицо, то по творческому почерку. Его еще называют творческим лицом.

Как выглядит творческая физиономия автора этой книги — не ему судить. На то есть специально выделенные критики, которые всё объяснят всем — и автору, и читателям. В свое оправдание автор может сказать только то, что он ссыпал на страницы книги далеко не все подряд, что было опубликовано в газетах, а с определенным отбором. Именно: безжалостно выбрасывались те опусы, по которым должны принимать меры учреждения. И оставлялись те фельетоны, по которым должна принимать меры сама жизнь.

Так приняла ли уже жизнь надлежащие шаги для ликвидации отмеченных в предлагаемых читателю текстах недочетов и недостатков? Не отстал ли автор от достижений нашего быстротекущего времени? Не борется ли он с ветряными мельницами, вновь входящими в моду из-за энергетических затруднений? И вообще, так ли уж нужен сухой порох в фельетонных пороховницах?

Выставляя на суд читателей стандартный набор своих героев — бюрократов и перестраховщиков, ловкачей и проныр, вельмож и подхалимов, лодырей, взяточников, солдафонов, расточителей, ханжей, — автор искренне предупреждает о том, что за их слова и поступки он ответственности не несет и претензий на невероятность описанного не принимает.

Автор считает своим долгом предупредить и о том, что вопросов у него намного больше, чем ответов. В случае отсутствия ответа таковой заменялся шуткой, в случае отсутствия шутки ответом на вопрос был следующий вопрос. Например, вопрос: «Так что же делать?» Ответ: «А кто его знает?»

Наконец, автор полагает уместным напомнить читателю принцип, издавна вдохновляющий всех фельетонистов в минуты сомнений и творческих терзаний. Этот принцип бодрит, как чашка свежего неразбавленного кофе, и звучит так: если тебе не смешно читать чужой фельетон — напиши свой и смейся вволю.

Радикулит замедленного действия

Цветок лимитных прерий

В один из первых дней нового года к директору завода пришел товарищ из учреждения, стоящего на ступеньку выше.

— Заходите, очень рад! — приветливо встретил директор гостя. Настроение у директора было вполне удовлетворительным: годовой план, пусть и не без затруднений, выполнить удалось. И хотя некоторые потребители могли бы предъявить заводу те или иные претензии, но все это были детали в сравнении с главным: премия есть!

— Сразу пройдем по цехам или сначала побеседуем у меня? — спросил директор, не без основания рассчитывая на одобрение свыше.

При слове «цехам» вышестоящий товарищ вздрогнул и помрачнел.

— При чем тут цех? — раздраженно пробормотал он. — У меня что, своей работы нет?

— Как хотите, — не без обиды отозвался директор. Сумрачное настроение гостя ничего хорошего не предвещало. — Тогда снимайте пальто, и я охотно отвечу на все ваши вопросы. В общем, милости прошу к нашему шалашу.

— А где ваш шалаш?

— Извините, не понял.

— Я спрашиваю, далеко ли отсюда находится тот шалаш, в который вы меня только что пригласили.

— Помилуйте, какой шалаш! Это так говорится. Шутка.

— Я шуток не понимаю, — сказал гость мрачно.

«Совсем худо, — огорченно подумал директор. — В цех не пошел, на шутки не отзывается. Выговор мне готовят, что ли?»

А вслух сказал:

— Я тоже человек серьезный и шучу только в свободное от работы время. Итак, по какому вы вопросу?

— У меня нет чувства юмора, — со странной настойчивостью продолжал гость. — У жены есть, у детей есть, а у меня нет.

— Вы никогда не смеетесь?

— Только от щекотки.

— Не огорчайтесь, — посочувствовал директор.

— Я не огорчаюсь, а констатирую факт.

— Лечиться не пробовали?

— Это неизлечимо, как дальтонизм. Я дальтоник, но не по линии цвета, а в разрезе юмора. Мое непосредственное начальство об этом проинформировано. Вам тоже не мешает знать.

— Мне? — удивился директор. — А при чем тут я?

— А при том, что вы распорядитель кредитов. Следовательно, вы несете ответственность за депремирование дедов-морозов. Личную ответственность!

Наступила тягучая пауза, в течение которой вышестоящий гость с вызовом смотрел на директора, а директор — с опаской на гостя.

— Вы, вероятно, шутите? — почему-то шепотом спросил директор.

— Я никогда не шучу, — кратко напомнил гость. — Но я честно и добросовестно выполняю все свои обязанности, нередко за счет личного времени. И я не вижу причин к тому, чтобы только из-за невыполнения функций деда-мороза меня лишали тринадцатой зарплаты. Прошу понять меня правильно: я не уклоняюсь от общественных поручений. Однако, не обладая чувством юмора, я не могу быть дедом-морозом по объективным причинам.

Директор почувствовал легкое головокружение.

— Поймите, у нас завод, а не цирк. К юмору мы не имеем никакого отношения.

— Тогда позвоните в бухгалтерию.

— Зачем?

— Чтобы мне выдали тринадцатую зарплату.

— А почему вам должны выдать тринадцатую зарплату?

— Я ведь объяснил: потому, что у меня нет чувства юмора.

Директор залпом выпил стакан остывшего чая и застонал:

— Но кто, кто назначил вас дедом?..

— Как это кто? Цехком вашего сборочного цеха. Они, видите ли, шефствуют над детским садом. В нынешнем, точнее, в прошлом году дедом был назначен слесарь Мелков, но он неожиданно заболел. И тут, вместо того чтобы решить вопрос по-деловому, цехком прибег к формализму. Назначили следующего по алфавиту, то есть слесаря Милкина.

— Кто такой слесарь Милкин? — эхом отозвался директор.

— Слесарь Милкин — это я.

— Так-так… — зловеще произнес директор. — Ну-ка, голубчик, марш в цех!

Гость гордо выпрямился.

— Не забывайтесь! — надменно сказал он. — Пока еще мы стоим на ступеньку выше, а вы — на ступеньку ниже. Будете дерзить — урежу фонды!

— Вот что, слесарь Милкин, — грозно сказал директор, — иди работать и не серди меня. Фонды он урежет, дальтоник…

— Да, я дальтоник. Но я еще и подснежник.

— Как вы сказали? — спросил директор, взглянув на собеседника с внезапно вспыхнувшим прозрением.

— Как!.. Неужели вы, директор завода, не знаете, кого принято называть подснежниками? Тогда позвольте напомнить, что лимиты на зарплату в нашем учреждении ежегодно сокращаются. Управленческий аппарат становится меньше, но бумаг — больше. Больше входящих, больше исходящих — а кто их будет регистрировать, подшивать, спускать вниз во исполнение?

— Вот оно что! — облегченно воскликнул директор. — Значит, вы?..

— Совершенно верно. Я, Элеонора Николаевна и Кузьмоедов уже четвертый год числимся у вас слесарями высшей квалификации, успешно выполняющими план. А приходим сюда только за зарплатой и премиями. Подчеркиваю: и премиями! Но сегодня в бухгалтерии мне объявили, что завком в тринадцатой зарплате мне отказал из-за злостного игнорирования общественных поручений. Ну, скажите сами, разве это не волюнтаризм?

Директор рассмеялся.

— Что тут говорить? Игнорирование функций деда-мороза я вам, так и быть, прощаю. А вот что касается подснежников и прочих цветочков лимитных прерий… Нет, с этим делом надо кончать. Слесарю место в цехе, а не за канцелярским столом! Сегодня же подписываю приказ…

Гость побледнел как полотно. Трясущимися руками схватив пальто, он опрометью выскочил из кабинета.

«Что это с ним такое? — удивленно подумал директор. — Ах да, он ведь шуток не понимает».

Верхом на белом индюке

В смысле финансовых крахов и прочих банкротств у нас, как вы знаете, полный порядок, так как никаких банкротств у нас, слава богу, нет. Имеются, конечно, отдельные недостатки, когда крепкий колхоз до ручки доведут или пару тысяч бракованных туфель на собачьи поводки распорют. Но чтобы с данным конкретным хозяйственником трагедия приключилась или там имущество с молотка — это исключено. Молоток мы используем исключительно по прямому назначению. Именно — забиваем гвозди.

А гвоздь вопроса состоит в том, что на плохого хозяйственника сплошь да рядом не только молоток — рука не поднимается, потому что плохой хозяйственник сплошь да рядом бывает хорошим человеком. То есть он не ворует, не пьет, не дерзит начальству, а мысли, которые он высказывает на собраниях, столь ценны, что из них можно выплавлять чистое золото при комнатной температуре.

Ну, сами посудите, что можно было возразить председателю колхоза «Нартан» Ж. Папазову, который ратовал за специализацию, концентрацию и эффективность? И как не поддержать было его инициативы, нацеленной, конкретно говоря, на индюков?

Да, чтобы не забыть. Пять лет тому назад, когда председатель впервые развернул перед своими соратниками блистательную индюшачью перспективу, колхоз «Нартан» шел в лидирующей тропке Чегемского района. На банковском счету звякали свободные деньги, плодился и размножался крупный рогатый скот, и свежий ветер с гор раздувал алые подусники тридцати тысяч колхозных индюков.

На этих-то индюках и рассчитывал председатель взмыть к высотам специализации, концентрации и эффективности.

Идея, значит, была такова: мобилизовать все ресурсы, взять у государства миллионную ссуду и в кратчайший срок соорудить крупное индюшачье общежитие, эдакое диво из стекла и бетона, которое завалит соседние индустриальные центры горами вкусного мяса. И не просто вкусного, по произведенного быстро, дешево и по последнему слову техники.

Идея здоровая. Теперь этой здоровой идеен предстояло по-хозяйски распорядиться в конкретных условиях «Нартана».

Однако конкретность в исполнении Папазова с первых же месяцев приобрела не столько птицеводческий, сколько кавалерийский характер. Решив взять твердыню экономики одним лихим наскоком, Папазов постарался не вспоминать обо всем, о чем колхозному вожаку не грех хоть иногда помнить, — о полеводстве и безнарядных звеньях, о трудовой дисциплине и даже самих индюках. Ведь и безнарядные звенья, и трудолюбивые доярки, и сытые птицы имеются во многих местах, а вот такого отеля для индюков нигде не было.

Поэтому всем, кого смущал рев недоеных коров, председатель отвечал:

— Вы лучше полюбуйтесь, какой мы строим дворец. Красавец! Механизация, автоматизация, паровое отопление! Сам бы жил, да индюков жалко.

— М-да, зданьице намечается приличное. А как корма?

— Было бы паровое отопление — корма найдутся! Сверху пришлют.

— А поголовье? Помещение-то — во! Громадина!

— И индюков сверху подбросят. Свет не без добрых людей. Не допустят, чтобы столько денег зря ухлопали.

— Так ведь не они — вы ухлопали! А что случится, если сверху не подбросят, не добавят, не пришлют?

— Да что вы заладили: если да если! Наше дело перерезать ленточку, а там все образуется.

К моменту торжественного перерезания ленточки у врат воздвигнутого дива финансовое состояние хозяйства достигло той степени безысходности, при которой там, где правит чистоган, уже накладывают на себя руки. Но это там! А здесь, в «Нартане», царила атмосфера бурлящего оптимизма. Клятвенно пообещав выполнить все, что надлежит, и даже чуть больше, к своим рабочим местам стал полностью укомплектованный коллектив индюшачьих хоромов: врач с высшим образованием, инженер с незаконченным, техник по теплотрассам со специальным средним, практик-бригадир, кочегары со сменным режимом функционирования, раздатчики кормов и холители индюшачьего молодняка.

— А теперь введите индюков! — скомандовал председатель.

Распахнулись скрипучие воротца старой и уже обреченной птицефермы. Мимо колхозного актива торжественно прошествовала куцая стайка надменных птиц.

— Всех гоните! В новом здании на всех места хватит!

— А это уже все.

— То есть как? Ведь тридцать тысяч было! Где остальные?

— Так вы же сами говорили, что индюков сверху пришлют. Вот мы и распорядились, чем могли. Которых в Нальчик, на рынок, отослали, которых в Чегем… Сейчас уже не упомнишь… В общем, разлетелись наши индюки…

От «Нартана» до Нальчика — 12 километров, до райцентра — вдвое дольше. Но, как известно, редкий индюк долетит до середины Днепра, который даже в половодье куда уже. Откуда же взялось столько перелетной прыти у двадцати пяти тысяч сугубо сухопутных птиц?

— Ладно! — махнул рукою Ж. Папазов, уклоняясь от неприятных воспоминаний. Зато оставшимся пяти тысячам будет жить просторно и счастливо. И нам тоже, потому что индюк — птица надежная!

Но индюк — пища контрастов. Напыщенная и высокомерная в минуты сытой неги, она становится мелочной и завистливой в годину испытаний великим постом. И хотя добрые люди в достатке имелись и в Нальчике, и в райцентре, но гранулированных, витаминизированных, научно сбалансированных кормов у них не было. Их не предвиделось ни тогда, когда только зацветала здоровая индюшачья идея, ни потом, когда голодные птицы остервенело гонялись за раздатчиками кормов. И весь тончайший расчет председателя был построен на топорном «авось».

Короче говоря, итог таков: отрасль, приносившая хозяйству пусть не колоссальную, но устойчивую прибыль, после вложения дополнительного миллиона рублей стала давать пусть не грандиозный, но стабильный ежедневный убыток в 380 рублей. Ежедневный! А долги?.. Ну, что за печаль во вчерашних долгах, если их всегда можно погасить сегодняшними займами? И зачем напрягаться, если одной протянутой рукой выпросишь все, чего не наработал обеими? Потому что свет и впрямь не без добрых людей, чьими сегодняшними щедротами можно погасить вчерашние долги. А колхоз, радовавший потребителя вполне удовлетворительной товарностью, скатился в самоеды.

Но спокойно, читатель! Не пугайтесь этого жестокого словца. Самоеды из «Нартана» питаются куда лучше своих индюков. Строятся новые дома, теснее становится в очереди за автомобилями. А годовой доход лично председателя пять лет назад, когда колхоз не ходил в отпетых должниках, был аккурат на 380 рублей меньше прошлогоднего, полученного в период финансового краха.

Такое совпадение!..

Впрочем, что я, какой такой крах? В том-то и радость, что никаких банкротств у нас, слава богу, не бывает. Имеются, конечно, отдельные недостатки, когда колхоз до самоедства доведут или миллион прошляпят. Но ведь не пьянствовал товарищ и начальству не дерзил! Наконец, специализация и концентрация — дело в принципе славное и перспективное. Доходное, прямо скажем, дело.

Ну, а что из принципиально доходного дела в «Нартане» сумели извлечь лишь конкретные убытки, так это тоже поправимо. Можно, например, запродать чохом всю индюшачью гостиницу вместе с мебелью Птицепрому — такие планы уже разрабатываются преемниками недавно снятого Ж. Папазова.

Впрочем, самого Папазова постигла кара ласковая, дружелюбная — из председателей сняли, но тут же поручили руководить разведением рыбы в кабардино-балкарском республиканском масштабе. Все-таки, карп — не индюк, запросто доплывет до середины Днепра…

А насчет трагедий разорения или там имущество с молотка — это, сами понимаете, исключено. Молотком мы забиваем гвозди. То есть бьем по шляпкам — не по шляпам.

Что и требовалось показать

Тут как-то дирекция одного машиностроительного завода закрыла проходную № 8. Навсегда. Сделано это было из соображений повышения эффективности, потому что закрытие проходной позволило сократить ставки двух вахтеров, относящихся, как известно, к непроизводственному персоналу.

Сокращение проходной № 8 вызвало роптание среди определенной части производственного персонала. Той именно части, у которой есть ребята дошкольного возраста. Дело в том, что через эту проходную пролегал кратчайший путь от детского комбината типа «ясли-сад» к цехам. И теперь родителям, которые оставляли детишек в яслях-садике и спешили на работу, приходилось делать дополнительную пробежку в несколько сот метров. Направо, к проходной № 7. Или налево, к проходной № 9.

Читатель! Если у вас есть малое дитя, а бабушки нет; если вам ведомы суматошные утренние хлопоты, когда подгорает манная каша, а малыш с плачем натягивает правый башмак на левую ногу; если вы испытывали отчаяние от того, что чай закипает слишком медленно, а часы идут слишком быстро, — можете опустить следующую фразу, вы и так уже все поняли. Для прочих же читателей поясню, что полукилометровый крюк, который приходилось делать сотням рабочих, рождал не прогулочное успокоение, но только недоумение.

Однако дирекция относила это раздражение на счет мелкого индивидуализма и недопонимания эффективности. Пусть кое-кому стало неудобнее — но зато эффект каков! Ведь минус один вахтер, растолковывала дирекция, это плюс две трети слесаря. Соответственно минус проходная — это плюс целый слесарь да еще треть. И, что самое главное, сокращение управленческого персонала уже отражено в соответствующем отчете. Короче, дирекция дала понять, что к расточительному прошлому возврата нет.

И тогда в заборе появилась дыра. Она появилась рядом с бывшей проходной № 8, и сквозь нее ежедневно пролезало до тысячи человек. Но мы ведь не назовем их пролазами, не так ли? Все-таки люди лезли на работу, а не от работы.

Разумеется, дыра в заборе, окружающем крупное предприятие, это непорядок. Поэтому дыру заделали. Однако наутро она появилась вновь. Ее снова залатали, применив ударопрочные и жаростойкие материалы. Неприступность забора рассчитывали с припуском, чтобы проникнуть сквозь него было сложнее, чем верблюду пройти сквозь игольное ушко.

Верблюд, уверен, не прошел бы. Что же касается дыры, то она возникла буквально на следующее утро.

Читателя, вероятно, разбирает любопытство, какими средствами создавалась неистребимая дыра. Извините, но отвечать на этот вопрос я категорически отказываюсь. Во-первых, распространять отрицательный опыт не в моих принципах. А во-вторых, сам не знаю. Я поинтересовался у официальных лиц на заводе — оказалось, и там секрет дыры еще не раскрыт. Мне лишь глухо намекнули, что если тысяча квалифицированных умельцев ежеутренне наталкивается пусть на прочное, но бестолковое препятствие, то в нем как-то стихийно образуется соответствующее отверстие. Человек, объяснили мне, сильнее камня.

И совершенно логично, что на смену опростоволосившемуся камню пришел человек. То есть не один человек, а люди. Одного человека достаточно для того, чтобы спокойно пропустить тысячу. Для того чтобы отпугнуть тысячу, одного мало. Нужен наряд. И такой наряд появился. От шести до восьми слесарей и токарей с повязками на руках по строгому графику выделялись ежедневно для охраны дыры. Разумеется, в рабочее время. С оплатой, как водится, по среднему заработку.

Читателю предлагается простенькая задача: если один вахтер в перерасчете на зарплату равен двум третям слесаря, то что мы сэкономили, сократив двух вахтеров и выставив у дыры караул из восьми слесарей? Правильно, ничего мы не сэкономили! И даже вовсе наоборот. Потому что зарплаты восьми слесарей с лихвой хватило бы на двенадцать вахтеров. С той лишь скромной разницей, что вахтеры пропускали бы, а караул не пущает.

Ну, а теперь прошу вас закрыть глаза на реальный конечный результат. Закрыли? Теперь вновь откройте и взгляните на заводской отчет с бесстрастной доверчивостью вышестоящего арифмометра. Что же вы видите? Вы видите, что непроизводственный персонал сократился, что улучшилась структура штатов, что сэкономлены средства и вскрыт резерв. Вы видите, что сделан шаг — причем не назад, не вбок, а именно вперед.

Что и требовалось показать. Ведь там, куда отослан отчет, о карауле у дыры и не подозревают. Там видят то, что им показывают, — показатели. Из плохих показателей варят горький отвар выговоров. Хорошие показатели сплетают в венок и водружают на гордо подставленные головы отличившихся. А поскольку венок благодарностей — весьма приятный головной убор, ценимый знатоками даже выше дефицитной ондатровой шапки, — свершается показуха.

В свершившейся показухе принято обвинять несовершенство показателей. Были бы они, мол, четкими, как дважды два, и непроходимыми, как каменный забор…

Что касается заборов, то это мы с вами уже проходили. А вот показатели… Даже четкие показатели использования рабочего времени из зеркала, которое отражает действительность, запросто превращаются в зеркальце, которым пускают «зайчики». Естественно, наверх.

Но ведь во всех случаях рабочее время — это не то время, которое мы проводим на работе. На работе, между нами говоря, некоторым удавалось вышивать художественной гладью, петь песни отечественного и зарубежного производства и даже элементарно дрыхнуть. Рабочее время — это время, когда мы работаем. Работаем, а не числимся работающими. Возможно, статистика еще не поднялась до таких вершин, чтобы сухими цифрами отразить, какой слесарь делает дело, а какой дежурит у дыры. Только ведь дыры от этого не исчезают. Ни в заборе, ни в бюджете, ни, в конце концов, в нашем благосостоянии. Эти дыры — широко распахнутые ворота в расточительство.

А расточительство, как заметил один мудрый человек, недолго щеголяет в венке преуспеяния. Расточитель завтракает с роскошью, обедает с бедностью, ужинает с нищетой и ложится спать с позором.

Больно жирно

В одном отдаленном сельском районе жил да был районный архитектор. Был он молод, энергичен, инициативен, а вдобавок ко всему обладал вот какой странностью — он умел собственноручно класть кирпичи. Причем укладывал их с такой ловкостью и быстротой, что, глядя на возведенную им стену, вы бы ни за что не догадались, что в кармане у ее создателя диплом с отличием.

Впрочем, вначале, до описываемых событий, никто об этом догадаться и не мог, как нельзя по внешности громогласного завгара определить, умеет ли он сам закручивать гайки.

Помог случай.

Ну, не совсем уж случай, а своеобразное выражение закономерности.

А надо заметить, что в этом районе не всегда хватало у строителей производственных мощностей. Или, чтоб совсем уж быть искренним, всегда не хватало. Строители настолько уже привыкли к данному отдельному недостатку, что даже оборотили его в свое достоинство. То есть, отказываясь от какого-нибудь невыгодного объекта, они не говорили, что он им невыгоден, а просто ссылались на нехватку мощностей.

— Да причем тут мощности! — сердился архитектор. — Здесь и делов-то всего на пять человек.

— Много вы, канцеляристы, понимаете! — сердилось в свою очередь строительное руководство. — Интересно, по каким это коэффициентам вы рассчитываете? По каким, так сказать, расценкам? Нет, дорогой товарищ, тут и двум бригадам за лето не управиться! Оно, конечно, за полированным столом скоро сказка сказывается, а на производстве вкалывать надо.

— Вот и вкалывайте, раз надо!

— Сами вкалывайте!

— И вколем!

Короче, слово за слово, и вызвался архитектор вместе со своим сотрудником возвести коробку здания сельсовета да еще капитально отремонтировать интернат средней школы. Вдвоем! И без отрыва от работы, но во внеурочное время.

А теперь, пока вы еще не знаете, удалось ли энергичному архитектору выполнить свое повышенное обязательство, я хочу вас напрямик спросить: чем это ему грозит?

То есть если он назавтра забудет сгоряча вылетевшее обещание, то, разумеется, ничем. Это даже начинающему штукатуру ясно. В конце концов не за то ему, архитектору, деньги платят, чтобы он раствор месил.

Ну, а если не забудет?

Архитектор не забыл. И вот ежедневно от зари и до официального начала своего рабочего дня, а затем по окончании официального рабочего дня и вновь до зари работал он с напарником на стройке. Не хочу сказать, что своим трудовым вкладом он полностью решил проблему нехватки производственных мощностей в районе. Но то, что и здание сельсовета, и школьный интернат были возведены в срок, — это факт.

Конечно, с этим фактом можно бы примириться, хотя он, будем откровенны, в привычные ворота не лезет. Но тут подоспел и второй факт, теперь уже вовсе катастрофического свойства: как платить? И платить ли вообще, учитывая, что за все это время архитектор получал сполна свою архитектурную зарплату?

Посовещавшись, решили так: подобные здания под силу возвести двум бригадам, но дать двум архитекторам за две бригады нельзя, потому что больно жирно будет. Однако заплатить как двум малоквалифицированным каменщикам тоже неловко» поскольку здания вот они, стоят. Тут-то и прибегли к спасительному компромиссу, заплатив намного меньше, чем положено, но намного больше, чем ничего.

Архитекторы не спорили. В конце концов, они с самого начала не рассчитывали на спецмолоко, поскольку не примеряли на себя профсоюзный коэффициент вредности.

А зря не примеряли. Ибо, расписавшись в ведомости прописью, они потом долго еще отписывались объяснительными записками. И уж чего-чего, а записок этих запросто хватило бы на две бригады и даже всему стройуправлению.

Дело в том, дорогие товарищи, что наряду с надлежаще исчисленным коэффициентом вредности существуют просто вредные люди. У таких всегда приотдернута шторка на окошке — чтобы лучше видеть. Всегда приоткрыта дверь на лестничную клетку — чтобы лучше слышать. Всегда наготове остро отточенный карандаш — чтобы настрочить «сигнал».

Ах, если бы никогда не покидала нас житейская мудрость и экономическая трезвость для того, чтобы с ходу отличить донос мелкого завистника от истинного сигнала встревоженного безобразием гражданина! Тогда в полупаническом восклицании «Сколько он заработал!» нас интересовало бы не так «сколько», как «заработал ли?». И если воистину заработал, если получил праведным трудом — слава богу! Или, точнее, слава КЗОТу!

Но для того, чтобы прервать полет кляузы еще на первом витке вокруг ревизорского стола, нужна личная смелость проверяющего. Зато куда проще и бесхлопотнее дать «сигналу» ход по принципу «к безвинному не пристанет».

Еще как подчас пристает!

Четыре месяца районный архитектор вместе со своим коллегой собирал справки, чтобы документально доказать, что ни одной секунды своего официального рабочего дня не истратили они для сооружения зданий, что ни в одной справке трудящимся не отказали, ни одной прямой обязанностью не пренебрегли. А когда собрали, доказали, отписались, то все же получили по выговору без занесения.

Потому что никак не наказать за внештатно уложенные стены нельзя — слишком жирно будет.

А с работы гнать тоже вроде не с руки — здания-то стоят, служат людям.

Вот оно и обошлось разумным компромиссом: получили намного меньше, чем требовал ретивый сигнализатор, однако вполне достаточно, чтобы впредь не лезть в такое тонкое дело, как нехватка производственных мощностей.

Белокурый брюнет

Все меняется, все течет, и кадры — тоже. Но если текучесть всего — это диалектика, то текучесть кадров — безобразие.

С диалектикой бороться бессмысленно, а вот в борьбе против текучести кадров полезно применять научный подход. С налету такую проблему не одолеешь. А то все вроде хорошо, но клуб далеко. Или клуб рядом, а борщ в столовой отпускают стылый. Или борщ такой горячий, что ложки в нем плавятся, а прораб хамит.

Но, с другой стороны, нелепо было бы удерживать какого-нибудь летуна и горлохвата, подлаживаясь под его отсталые настроения и ублажая его финансовыми подачками, как меценаты зарвавшуюся хоккейную звезду. Такой хоккей нам не нужен!

А вот что зарекомендовало себя с весьма положительной стороны, так это равнение на лучших. Например, в одном строительном управлении, которое в городе Бельцы возводит меховой комбинат, начальник никогда не спешил накладывать разрешительную резолюцию на заявлении «по собственному». Он вначале подводил заявителя к Доске почета и, указывая на фотографию брюнета с волевым, энергичным лицом, говорил:

— Вот с кого нужно брать пример, если не хочешь стать дезертиром нашей стройплощадки.

И если вдруг случалось такое, что заявитель недоуменно спрашивал: «А это кто такой?» — тут начальник управления буквально бледнел от негодования:

— Как?! Не знать Георгия Губенко.

И тут уж заявителя не удерживал. Такой заявитель нам не нужен!

Впрочем, случалось подобное чрезвычайно редко, потому что бригадира Георгия Губенко знали не только в управлении и даже не только в тресте, но и в самом, говорят, министерстве. И был он, Георгий Губенко, и победителем, и ударником, и запевалой!..

Поэтому нет ничего удивительного в том, что бригаду направляли на самые срочные и ответственные работы. Возникла, скажем, необходимость в максимально сжатые сроки проложить трубы от котельной к цеху. Пришел прораб Станиславов и говорит:

— Вот вам утвержденная трасса — приступайте! Помните, что на вас смотрит весь трест и лично управляющий товарищ Федорук. Чтоб все было быстро, качественно и без перекуров. Осознали?

— Нас уговаривать не надо, — отвечает бригадир. — Был бы фронт работ, а за нами дело не станет.

Сейчас трудно сказать, лично ли смотрел товарищ Федорук за производственными успехами бригады или поручил это важное дело кому-то из заместителей. Во всяком случае, в тот самый миг, когда ров семиметровой глубины, прорезавший строительную площадку, укрыл на своем дне аккуратно уложенные трубы, появился прораб Станиславов.

— Ну как, зарыли?

— Зарыли.

— Молодцы. А теперь раскапывайте обратно.

— Это еще зачем?

— Прежняя трасса была утверждена ошибочно. Вот геодезист, он вам укажет новую, безошибочную.

Делать нечего. Раскопали прежний ров, выкопали новый. Вытащили трубы, уложили заново. Работа знакомая, неожиданностей никаких. И тем не менее стали возникать в здоровой бригадной среде какие-то неведомые прежде перекуры, перерывы и пересуды. Возник, например, слух, будто платить за вторую трассу будут, но не сполна, не как ударникам платят, а «что-то изыщут».

— Разговорчики! — сердился бригадир. — Изыщут — не изыщут, не в этом главное. Главное, что на нас с надеждой смотрит весь трест!

Но трест если и смотрел, то без всякой надежды. Потому что едва был засыпан новый ров, как явился начальник управления Н. А. Ездюк.

— Ну как, закончили?

— Закончили.

— Молодцы. А теперь начинайте!

— Что начинать?

— Раскапывать начинайте. Вы какие трубы уложили?

— Какие сказали, такие и уложили. Все правильно!

— Наоборот, все неправильно. Вы работали механически, а надо — творчески.

— Еще быстрее?

— Наоборот, медленнее. Тогда вам пришлось бы переделывать не всю трассу, а частично. Короче, прежние трубы, малого сечения, надо извлечь, а новые, крупного диаметра, — уложить. Само собой, все надлежит сделать быстро, качественно и без перекуров. Ясно?

Но что-то за прошедшие месяцы с бригадой произошло, потому что не выплескивался через край энтузиазм, а вместо фронта работ многих интересовали тылы оплаты.

Как ни хочется автору завершить эту историю бодрой, мажорной нотой, но жизнь велит ущипнуть минорную струну. Третья переделка почему-то заняла у бригады втрое больше времени. Вместо перекуров промелькнули прогулы, и даже трубы укладывались не с прежней парадной четкостью, а как-то вразнотык, будто колонна допризывников шагает в баню. А главное, стало ясно, что не в оплате дело.

Мудрый Козьма Прутков утверждал, что поощрение необходимо поэту, как канифоль смычку виртуоза. Но разве только поэту? Разве не опускаются руки у любого из нас, когда нас считают винтиком, которому безразлично, в какую сторону вертеться? И разве рубль — та единственная волшебная птица Феникс, которая возрождает силы, сгоревшие в пламенной, но бесполезной работе?

И еще потому медленно засыпался третий ров, что намного быстрее сыпались заявления «по собственному». К концу года бригады не стало. Бригада растеклась.

Да, все течет, все меняется. Новый начальник, сменивший прежнего, Н. А. Ездюка, не имеет привычки подводить увольняющихся к фотографии знаменитого бригадира. Да и бригадира самого на ней не узнать: время и солнце обесцветили карточку, и выглядит на ней Губенко уже не волевым брюнетом, а уставшим блондином.

Но что фотография! Даже репутация его уже не та. Когда управляющий трестом поинтересовался, куда это пропал передовик Губенко, новый начальник управления ответил:

— Рвачи они, а не передовики. Сначала напортачили на трассе, а потом торговались, как мешочники. А у нас клуб рядом, борщ дают горячий, прораб не хамит. И чего они увольняются, чего им еще надо? Я таких не удерживаю!

И вопрос с Губенко был закрыт. Правда, остался вопрос текучести.

Впрочем, это если и безобразие, то совсем не наше. А не наше безобразие — это уже не безобразие, а так, абстрактная диалектика.

Горючие грезы

Ну, вот и все, Приехали. Еще не утихло эхо от боя часов, возвестивших о конце года, как все талоны на горючее (бензин, керосин, масла, дизтопливо и т. д.) превратились в ничто. Буквально секунду тому назад вы могли заправиться ценнейшим продуктом на сотни, даже тысячи рублей. Но вот истекла секунда, и то, что стоило больших денег, стало бумажным ворохом, мусором, ветром гонимым. А в действие вступили квиточки нового образца.

Талон умер! Да здравствует талон!

Тут бумажка, там бумажка — казалось бы, какая разница? Однако разница есть, Только что на бесчисленных бензоколонках страны бушевали страсти. Змеились очереди из грузовиков и автобусов длиною в двухсерийный кинофильм. И шоферы, милые славные ребята, терпеливо объясняли коллеге, норовящему прорваться к заправке вне очереди, что так поступать нехорошо.

И вдруг — тишина. Мир и благоволение воцаряются в механизмах и человеках. На месяц. Может быть, на полтора. А потом, в конце квартала, вновь взметнутся страсти вокруг бензоколонок. И потекут отсюда горючие реки туда, где…

Впрочем, нет, одним придаточным предложением тут не отделаешься. Куда текут реки горючего — вопрос для дальнейшего исследования. Вначале следует напомнить, что есть сей талон и откуда он взялся.

Он явился на свет в то сравнительно недавнее время, когда в автотранспорте отмечались отдельные приписки, на бензоколонках порою попадались (а порою, к сожалению, и не попадались) отдельные жулики, а само нефтяное горючее считалось товаром избыточного предложения и продавалось чуть дороже газировки с яблочным сиропом.

Талон был придуман против жуликов. Они были единственной мишенью данного новшества. Расчет казался простым, но верным: если между бензином и руками проложить бумажку особого образца, ни на что, кроме бензина, не пригодную, то руки волей-неволей очистятся, а горючее, избавленное от посягательств, сбережется для общего блага.

О, грезы, горючие грезы! Как вы были бы очаровательны, кабы не всякие там отдаленные последствия да побочные результаты!.. А побочные результаты оказались и неожиданными, и разнообразными. Скажем, такой — нечто вроде жажды у колодца. Это когда у автотуриста талоны исчерпываются вечером, а магазин или киоск, где они продаются, открывается только утром.

Далее. На каждой из заправочных колонок (а их только в Российской Федерации 15 тысяч) надо было ставить по два насоса для каждого вида топлива: один качает для личного транспорта, другой — для государственного. Или просто вводить раздельные колонки. Разумеется, такое разделение вызвало забавные перекосы. Скажем, в «частную» колонку — очередь на час, у «казенной» — никого. Или наоборот. А ежели одна из колонок ломалась, то возникало порою такое смешение талонов, что даже поседевшие на разоблачениях жуликов работники ОБХСС изумленно цокали языками.

Мне не хочется повторять здесь уже известные широкому читателю искрометные фельетоны из жизни королей и королев бензоколонок. И уж тем более не стремлюсь я бросить огульную тень на десятки тысяч представителей этой полезной и важной профессии. Я хочу подчеркнуть бесспорное: дополнительные хлопоты, причиненные введением талонов, очевидны, а вот сдерживающе-контролирующие его качества на практике подтверждения не нашли. Более того, отдельные изысканные умы обнаружили в талонах такие уникальные свойства, выжали из них такие обильные результаты, что, как выразился один присутствовавший в зале судебного заседания, «сколько лет ни дай — все мало».

В равной мере не проявились бойцовские дарования талонов в борьбе против автотранспортных приписок. То есть кое-кто из очковтирателей изредка на этом попадался. Но то были такие глупые очковтиратели, что они все равно бы попались — не на этом, так на другом.

Но зато другие, умом побогаче, числом пообильнее, сразу сообразили, что «выбрать» бензин в точном соответствии с масштабом приписки — дело не ахти какой сложности. Тут высшая математика ни к чему — арифметики вполне достаточно. Очковтирателей, конечно, ловили за руку и прокуратура, и народный контроль, и даже неорганизованная общественность. Да только вершилась справедливость не благодаря талонам, а вопреки им.

И уж вовсе свежее стало наблюдаться явление. К местам скопления «Волг» и «Жигулей», к гаражам и стоянкам в точно назначенное время, обычно потемну, кралась цистерна. И тихим шелестом шло от мотора к мотору:

— Канистры выноси. Донор приехал.

«Донор» (а без кавычек употреблять это слово было бы неблагородно) талонами не брал принципиально. Сотни наличными текли в его карман, тонны натурою текли из цистерны, и лишь одно удивляло: что же это такое, ежели одна личность может раз в неделю красть по целой цистерне?

Погодите, сейчас мы развеем недоумение.

За более чем десятилетие, отделяющее нас от внедрения талонов, с нефтью произошли удивительные превращения. Из жидкости чуть подороже газировки она превратилась в продукт неизменно возрастающей цены. Этот общемировой процесс повлиял на все — от изобретения новых велосипедов до возрождения парусного флота. Города и страны ставят экономию нефти в вершину всех политик.

Удивительно, но факт: ветром тех же событий наш талон гнало совсем в другую сторону. Хотя на испещренной водяными знаками его груди по-прежнему красовалось слово «бережливость».

Да, именно ради бережливости было признано целесообразным: сколько выбрал на конец года, столько (не больше!) отпустим тебе на год следующий. Иными словами, завтрашнее изобилие обеспечивается сегодняшней расточительностью.

Ради нее же, бережливости, решили: неиспользованные талоны на деньги обратно не меняем. Что упало, то пропало. Ну, чтобы каждый точно подсчитывал свои потребности, не перебирал лишку. Но реальная жизнь полна шероховатостей. В том числе и таких прискорбных, как перебои с поставкой горючего, предусмотреть которые руководителю автохозяйства невозможно. Короче, на деле оказалось так: на сколько обществу сэкономил — столько сам и заплати!

Руководители посознательнее предпочитали платить, но не транжирить. За это им срезали фонды и не возвращали деньги: за год набегало по РСФСР 10 миллионов таких нефтерублей. Хозяйственники, не страдавшие избыточной щепетильностью, выбирали до капли, заливали про запас любую емкость — от бочки до корыта. Само собой, в глубинах бензина разливанного вольготно плескались «доноры» — их алчная активность, как нетрудно вычислить, работала на грядущие избытки горючего, на возможность щегольнуть впоследствии «липовой» экономией, обретая вполне реальные премии и почести.

А бережливость истинная, за истинность и наказанная, шла на поклон к хваткой расточительности: у той бензина всегда было вволю. И снова расплачивались за свою экономию — но уже не талонами, а запчастями, стройматериалами, техникой, словом, всем, что ценится на рынке снабженческой самодеятельности.

И снова решили подправить грехи талона — но опять талоном же. Стали выдавать его не на год, а лишь на квартал. За квартал, мол, излишков горючего создать не успеют, а вот деньги за талоны, избыточно заказанные, погорят.

Тут подтвердилось. Уже не 10, а 180 миллионов рублей (данные одного типичного года по РСФСР) остались невозвращенными. Но зато и толчея у заправочных пунктов в конце кварталов достигла рекордных высот. Теперь не на 5–7 процентов, как прежде, а на 15–20 процентов больше выбирают в последний месяц.

Конечно, трудно выполнять план, когда по полдня маешься в очереди вместе с грузовиком. Но талон требует жертв.

Не будем лукавить: недочеты этой формы видны очень многим. Мысли о ее решительном совершенствовании имеются повсеместно — и в шоферских низах, и в снабженческих верхах.

Так каким же видится талон в идеале? Потолкавшись в конце года и там, и тут, я выкристаллизовал вот какие направления его усовершенствования.

Талоны должны прямо и эффективно способствовать экономии горючего: меньше их истратил — больше заработал.

Талоны должны быть многократного действия. Нынче их используют всего один раз, отчего лишь по РСФСР выпускают ежегодно 3,5 миллиарда штук на гознаковской бумаге.

Они должны обладать неограниченным сроком действия: пусть хозяйственник не боится мгновения, когда они превратятся в макулатуру.

Они должны способствовать эффективному использованию оборудования заправочных станций: подъезжай к любой колонке и заправляйся.

Они должны исключить махинации с «казенными» и «частными» талонами, потому что бензин — всегда бензин.

Они должны быть легко обратимыми, чтобы шофер-умелец, мастерски настроивший двигатель своей машины и тем сэкономивший пару талонов, мог в тот же день, по дороге домой, сынишке купить мячик или жене букет цветов.

Они должны быть красивы, чтобы даже своим видом вызывать уважение.

Разумеется, совместить в одной бумажке такие необыкновенные достоинства очень сложно. Это было бы истинным изобретением, достойным гения.

— В этом изобретении нет ни малейшей необходимости! — твердо сказали мне специалисты в Главнефтеснабе РСФСР.

— Как?! Вы отрицаете пользу такого талона?

— Наоборот, мы считаем, что его необходимо ввести в действие как можно быстрее. Таково же мнение многих ученых-экономистов, всесторонне проанализировавших нынешнее положение. Но такой талон уже есть! Он изобретен очень давно. Задолго до изобретения автомобиля и даже колеса. И называется он деньги.

— Специальные деньги для бензина? — удивился я.

— Да нет же! Просто деньги! Рубль — универсальный талон симпатичной внешности. Его можно выдавать водителям любого вида государственного транспорта авансом, скажем, на пять дней. Но, конечно, в соответствии с техническими нормами. Сэкономил — твое, пережег — доплати. Сомневаюсь, что найдется чудак, который заплатит из своего кармана на колонке, чтобы перепродавать бензин за ту же цену «налево».

«Какая простая и плодотворная идея, — подумал я. — Почему же она мне раньше в голову не пришла?» Но тут же понял, почему. И высказал сомнение вслух:

— А если деньги — того?..

— Чего — того?

— Ну, окажутся в кармане у нехороших антиподов?

Главный урок, который преподнес нам талон, состоит в том, что «того» можно все. Но не везде, а там, где царит бесконтрольность. И если рубль обладает перед талоном только тем преимуществом, что способствует экономии, а не растранжириванию горючего, — этого вполне достаточно. Кстати, и перестройка пройдет просто: получай аванс, заливай бак и — поехали.

А может, и впрямь — поехали?..

Дым сгоревшей звезды

Накладные на сваи. Требования на стекловату. Рапортички на опалубку. В трех экземплярах. В пяти экземплярах. Виза пэтэо обязательна! Без подписи прораба к исполнению не принимать! Пятый экземпляр в бухгалтерию.

Знающие люди утверждают, будто пропорция этажей и бумажек такова: если бы не обоями, а всеми теми документами, что заполнялись и визировались по поводу данного объекта, оклеить стены новостройки, то хватило бы как раз на треть. В трехэтажном доме — на один этаж, в девятиэтажном — на три.

Конечно, делается все это только ради порядка. Точнее, ради борьбы с беспорядком. Есть такое мнение, что, чем больше бумажек, тем выше ответственность и соответственно крепче заслон на пути отдельных еще не изжитых недостатков, а также низменных инстинктов.

Мысль подкупающая. В самом деле, представьте, что на строительство жилого дома завезли партию голубых унитазов. И еще представьте, что в данном городе в силу каких-то не до конца выясненных причин население ощущает тягу к фаянсовым изделиям именно небесного цвета. А торговля за этой тягой пока не поспевает. Предложение временно отстает от спроса. Образуется та щекотливая ситуация, которую характеризует одно слово: дефицит.

Что может ощутить в таких условиях личность с дурными инстинктами? Она может почувствовать склонность к мелким хищениям. И даже не мелким, а сколько унесет. Потому что нет такой стройки, вокруг которой не было бы забора, но зато нет такого забора, в котором нельзя было бы проделать дыру, за которой ожидающе плещет море неутоленного спроса.

Ну, а если за груду унитазов, лежащую посреди стройплощадки, кто-то персонально расписался в семи накладных? О, тут ситуация резко меняется! Вступает в действие новый мощный фактор — угрызение совести. Ведь, утащив подотчетное имущество, отсталая личность обрекает на муки недостачи своего же товарища. Представляете, как это непросто для страдающего похмельной изжогой: преступить через нравственность ради бутылки?

Но отдельные носители пороков, особенно которые из пьющих, — преступают. И из непьющих, увы, тоже. Положение, которое создается в результате, на первый взгляд, безвыходно. Но лишь на первый. К пачке накладных добавляются три экземпляра актов на нормативный бой. Если нормативный бой случился до того и сам по себе — на сверхнормативный бой. За сверхнормативный бой положено взыскание. Значит, добавляется копия приказа с формулировкой «указать на» или «предупредить о».

Тут следует напомнить, что худа без добра не бывает. В том смысле, что бумажный барьер оказался на поверку неплохой бумажной завесой. Тьма накладных и рапортичек отпугивает проверяющих уже самим своим обилием, поскольку выяснение любого пустяка напоминает солидное архивное изыскание. Но даже не это главное. В идеале вся документация представляет собою стройное здание, где последующий документ опирается на предыдущий, как второй этаж опирается на первый, а первый — на фундамент. И если где-то на предыдущих этапах допущена путаница (а она при множестве бумаг, ограниченности счетно-регистрирующих штатов, переброске строителей с объекта на объект и завозе материалов по вольготному графику абсолютно неизбежна), то образуется документальная куча мала, разыскать в которой единицу голубого фаянса куда сложнее, чем обнаружить след сгоревшего метеорита в туманности Андромеды.

Недавно в одном крупном городе, постояв с полгода, наклонился семиподъездный девятиэтажный дом. Происходило это постепенно. Сначала, тревожно повизжав, остановились лифты. Потом жильцы дошкольного возраста обнаружили, что мячики, которыми они играли, все норовили скатиться в один и тот же угол. Потом жильцы зрелого возраста обнаружили на стенах змеистые трещины. Потом прибыла комиссия.

Дальше для связанности изложения опускаются визиты сотни комиссий, попытки строителей взвалить вину на жильцов» которые то ли слишком азартно праздновали новоселье, то ли хлопали дверьми с угрозой для фундамента, опускаются горячие жалобы и холодные ответы — словом, все то, что само по себе, может быть, и увлекательно, однако к нашей теме прямого отношения не имеет.

Финал: жильцам предоставили новый дом, а прокуратуре предложили привлечь к ответу бракоделов.

Чтобы упредить возможные догадки, отметим сразу: во-первых, следователь не состоял в родстве ни с кем из местных строителей любого ранга;

во-вторых, никакого давления на следствие не оказывали; в-третьих, квалификация следователя находится вне всяких сомнений. Кстати, по предыдущему делу его работа была специально отмечена союзной прокуратурой как образцовая.

Бракованный дом — ну что, казалось бы, проще? Известен трест, известно СМУ. Накладные на опалубку, рапортички на известь. На каждую вбитую сваю фундамента — семь документов, каждый из которых визируют трое.

Но тщательно проработав тома техдокументации и присоединив к ним еще несколько томов с протоколами свидетельских показаний и очных ставок, опытный юрист вынужден был закрыть дело за недоказуемостью вины конкретных лиц. Потому что каждое конкретное лицо в отдельности было вроде бы право, а дом стоимостью в миллион — брак.

Дом списали. Теперь осталось списать и упования на то, что, чем больше бумажек, тем больше порядка. Дым сгоревших метеоритов и даже звезд ничего не освещает — только затуманивает.

Нет нужды изобретать велосипед — по крайней мере в том, как уберечь фаянс от дыры, а дома — от штормового крена. Личная ответственность становится очевидной, когда есть личность. Именно ее выдвигает на первый план метод бригадного подряда. В конце концов бригаде, которая за все в ответе, нет нужды прятаться в куче мале накладных. Она предпочтет пустить их на обои.

Для чего жарят глину

Здесь все должно быть просто и прочно, как кирпич, однако на самом деле скользко и ненадежно, как мокрая глина. Здесь сорят миллионами и маются от безденежья. Здесь быстро рушится то, что построено на десятилетия, и десятилетиями гниет то, что должно быть построено быстро.

Да, все зыбко и противоречиво в мире, подведомственном Всесоюзному производственному объединению «Огнеупорный кирпич». Не на что положиться, не на что опереться, кроме последнего прибежища устойчивости и порядка, имя которому — Приказ.

Приказ с большой буквы «П».

Возьмите древнюю поллитровку и выпустите оттуда Хоттабыча. Старик изорвет свою бороденку в клочья и зарыдает от бессилия. А Приказ сделает свое дело.

Отберите у мерзкой старухи волшебное Огниво. Огниво раскрошится в осколки, но так и не возгорится пламя в туннельной печи № 5 на Восточно-Сибирском огнеупорном заводе. Недоделки здесь такие удивительные, что сказка пасует перед былью. Но Приказ велит пламени считаться пылающим, а пламя вынуждено считаться с Приказом.

Добрая фея, так решительно изменившая квартирно бытовые условия и семейное положение Золушки, не нужна начальнику «Огнеупорного кирпича» Д. Лукашу. Он сам кузнец своего счастья, потому что Приказы подписывает он сам.

Когда на Восточно-Сибирском заводе принимали четыре новые очереди проектной мощностью 350 тысяч изделии в год, десять мощных прессов новой конструкции оказались вдруг маломощными.

То есть, нет, не вдруг, совсем не вдруг! Это слово случайно забежало сюда из сказки. Прессы были скверно сконструированы, небрежно испытаны и благодушно запущены в серию. Они были плохими еще в зародыше, и по существовало в мире такого чуда, которое могло бы сделать их прекрасными. А воспрепятствовать их появлению на свет должны были, в частности, специалисты «Союзогнеупора». Они обязаны были преградить путь ущербной конструкции и отстаивать свою позицию до упора.

Но зачем отстаивать, если проще откладывать? Ведь когда еще построят, когда еще примут! И кто знает, где и кем к тому времени будем мы сами! Наконец, всегда есть под рукою послушная пишмашинка, на которой так быстро отстукивается всемогущий Приказ.

Приказ гласил: новые очереди принять! Конструктивные изъяны считать временными недоделками. Недоделки решительно устранить и безоговорочно выйти на запланированные мощности.

Первую половину Приказа завод выполнил безоговорочно. Пусковые комплексы были приняты в эксплуатацию без опробования оборудования под нагрузкой и без получения продукции. Недодумки записали недоделками.

А вот с выходом на проектную мощность получилась ерунда. Хрустальный башмачок плана упорно не надевался на хромую ногу наспех принятого оборудования. Все перепуталось: продукции делали вдвое меньше от плана, а брака — вдесятеро больше. А все прочее, что не брак, на три четверти не соответствовало требованиям стандарта, хотя благополучно миновало кордоны заводского ОТК.

В мире огнеупоров есть истины, которые обжигают своей мудростью. Одна из них гласит: чем горячее слог Приказа, тем прохладнее оргвыводы. Очередной Приказ, подписанный Д. Лукашом, был длинен, как обжиговая печь, и увесист, как огнеупорный кирпич. Три страницы предписывали немедленно устранить, две — безоговорочно обеспечить, остальные подробно излагали содержание предыдущих шести Приказов, которые были бы обязательно выполнены, если бы они были выполнимы.

Но тут всплыла новая огорчительная непредвиденность. Оказалось, что Трошковское месторождение огнеупорной глины, из-за которого, собственно, и был задуман здесь Восточно-Сибирский завод, никуда не годится. Правда, выяснилось это уже после того, как предприятие пустило в Иркутской области свои железобетонные корни. Так что перенести завод, скажем, на Урал, к ближайшему подходящему изобилию глины, не было никакой возможности.

Положение казалось настолько отчаянным, что спасти его мог только один Приказ: Восточную Сибирь считать впредь Западным Уралом. Однако до таких бурных географических ломок дело не дошло. Минчермет поспешил на выручку своему «Огнеупорному кирпичу» с дополнительными миллионами рублей, и вот сотни тысяч тонн глины, значительная часть используемой здесь в производстве, начинают регулярные путешествия в железнодорожных вагонах через пол-Сибири. И еще через пол-Европы добираются сюда огнеупоры с Украины, поскольку выйти на проектную мощность заводу так и не удалось.

Теперь, когда светлое будущее Восточно-Сибирского завода было надежно обеспечено, появилась возможность обратить надлежащее внимание на Семилукский огнеупорный завод, который вконец измучен сотнями неплановых остановок и десятками аварий. Самое примечательное было то, что остановки и аварии пагубно сказались на самых трудоемких и, увы, самых дефицитных изделиях, но пощадили те огнеупоры, в которых потребители не испытывали особой нужды.

В Приказе т. Лукаша было указано, что так поступать нехорошо. Директору завода разъяснили, что планово-предупредительный ремонт полезнее, чем неплановые остановки, и что брак в полмиллиона рублей за год — это все-таки многовато.

Приказ, направленный своим острием против недоработок в Семилуках, понравился его создателям рассудительностью и задушевностью. Поскольку творческие силы аппарата ВПО уже давно были подорваны сочинением огромного количества директивных указаний, производство их решили поставить на поток. «Семилуки» повычеркивали, вписывали «Боровичи», и получилось очень содержательное наставление Боровичскому огнеупорному комбинату.

Боровичские огнеупорщики с жаром взялись за немедленное устранение и безоговорочное обеспечение, но сразу же наткнулись на глухую стену. Эта стена состояла из тех огнеупоров, которые были здесь выпущены с огромным перевыполнением плана и, разумеется, за счет других крайне нужных изделий.

50 тысяч тонн дефицитной продукции недодал за год комбинат своим потребителям, уплатив за нарушение договоров 70 тысяч рублей штрафа. Но зато территория предприятия завалена 40 тысячами тонн сверхплановых огнеупоров, имеющих весьма ограниченный спрос.

Оригинальность экономической стратегии заключалась еще и в том, что даже плановый выпуск ряда видов продукции не был обеспечен сбытом. Скажем, Семилукский завод обязан был произвести 35 тысяч тонн воздухонагревательного кирпича. А отгрузить по нарядам — всего 6,7 тысячи тонн. При этом продавать что-либо без фондов категорически запрещено, так как вся продукция строго фондируемая.

Да будь директора предприятии не инженерами материалистами, а чернокнижниками алхимиками, все равно не миновать бы им безысходности и отчаяния. Но там, где буксует алхимия, резво катится, так сказать, алпланирование. Достаточно сказать, что план производства огнеупоров подвергался корректировке по пять, по семь, по десять раз — ну, словом, вволю. План мяли, как глину, глину жарили, как шкварки, металлургия годами маялась от дрянных огнеупоров, и над всем этим возвышался суровый и бесполезный Приказ.

И настолько тщательно оказалось упаковано руководство «Огнеупорного кирпича» в многослойную канцелярскую броню, что при любой проверке на все у Д. Лукаша имелась спасительная бумажка.

Впрочем, нет, за одним исключением. Два года тому назад, учитывая отчаянное положение Восточно-Сибирского завода. Министерство черной металлургии СССР издало специальный Приказ, возложив на Д. Лукаша контроль за выполнением намеченных мероприятий. Так вот, ни одного командировочного удостоверения, которое засвидетельствовало бы личное присутствие начальника объединения в Иркутской области, за весь прошлый год не зафиксировано. А союзное министерство, которое обязано было проконтролировать то, как Лукаш контролирует исполнение его мероприятии, благодушно млело от мужественного стиля отточенных до упора Приказов начальника объединения.

Теперь, когда за изысканно бюрократический стиль Д. Лукашу воздано должное, остается надеяться, что промышленность огнеупоров перестанет висеть кирпичом на ногах черной металлургии. Пусть даже не сразу, пусть даже год-другой спустя.

Духом по букве

Недавно одно производственное совещание заслушало, обсудило и единодушно приняло памфлет.

Справка: памфлетом называется публицистическое произведение, непосредственный пафос которого — конкретное, гражданское обличение. Памфлет обнаженно тенденциозен и предназначен для прямого воздействия на общественное мнение. Стиль памфлета отличается броской афористичностью.

Данное производственное совещание было из числа тех, которые обычно называют расширенными. И это ставит сейчас перед нами одну весьма щепетильную литературно-юридическую задачу.

Дело в том, что художественные произведения создаются, как правило, одиночками. Ну, бывает и парами, хотя и реже: братья Гонкуры, братья Вайнеры. Соавторство трех литерато-ров напоминает автобус в часы «пик», а разговоры о том, что Дюма отец был не кем иным, как управляющим мастерской, в которой на него вкалывали литературные «негры», все еще не нашли документального подтверждения.

Хотя подписали этот памфлет всего тринадцать человек, но сделано это исключительно в целях экономии бумаги. А создателями вдохновенного произведения можно по праву считать всех двести участников совещания, ибо каждый внес свою лепту, никто не отсиживался в литературном обозе. Общность чувств нашла свое отражение в единстве стиля, который отличался, как ему и положено, броской афористичностью, ораторской интонацией и т. д.

«Задумывались ли вы над тем, каким образом вашим казуистам в облике претензионистов удается выигрывать дела на такие баснословные суммы и ни рубля не проигрывать своим контрагентам? Неужели никогда не жгла ваше гражданское сознание естественная для каждого патриота мысль о том, почему средства воздействия на соблюдение договорных обязательств превращаются в статью дохода? Дохода неправедного и тем более вредоносного, что это болезненно отражается на хозяйственной деятельности генподрядных организаций и, наконец, на экономике государства? Трудно поверить, что никогда не пронзит вашу совесть раскаяние относительно малообъемных работ, которые…»

Ну, и так далее. Вдумчивый читатель вряд ли нуждается в дополнительных цитатах. Вывод ясен: мы имеем дело с памфлетом. И хотя называется он «Открытое письмо управляющему трестом «Центртехмонтаж», но ведь и сам Марк Твен назвал аналогичное по жанру произведение «Письмо сатаны».

Теперь, когда мы окончательно разобрались в литературоведческих тонкостях (юридический аспект оставим на закуску), читателей, вероятно, заинтересует иной аспект, а именно: зачем вообще двум хозяйственным организациям, состоящим в договорных отношениях, понадобился жанр художественной публицистики для выяснения взаимных претензий? Или, говоря попроще, чего хочет расширенное совещание Орловского управления строительства от треста «Центртехмонтаж»?

Суть в том, что «Центртехмонтаж» принимает от Орловского управления строительства своеобразный строительный полуфабрикат, который после оснащения его необходимым оборудованием становится Мценским заводом алюминиевого литья или доильно-молочным комплексом колхоза «Путь Ленина», Русско-Бродским известковым заводом или водонапорной башней свинокомплекса в совхозе «Л омовений».

Как вы догадываетесь, взаимоотношения сторон четко очерчены соответствующими договорами. Ими определяется так называемая степень строительной готовности объектов. Если эта степень отвечает договору по качеству и срокам, то «Центртехмонтаж» обязан приступить к работе и сдать объект генподрядчику в должные сроки и при надлежащем качестве.

Ну, а что произойдет, если договор нарушается уже при первой передаче из рук в руки? Оговорено и это. «Центртехмонтаж» вправе предъявить исковые требования и потребовать материальной компенсации. Что он и делает, причем весьма успешно. Как свидетельствует уже известное вам «Открытое письмо», за последние два года трест перевыполняет план доходов на 140 процентов, причем у его работников в два раза возросла выплата вознаграждений. «Так за что же вы свой пирог едите?!» — в полном соответствии с законами жанра восклицают орловцы. И отвечают: «Снизив объем монтажных работ за последний год на треть, а производительность труда на 17 процентов, вы перешли на паразитический образ существования. Вы проедаете наши штрафы!»

«Какая удивительная страстность изложения!» — восклицает литературовед. «Что-то здесь не так…» — задумается экономист.

Разделим восхищение литературоведа, но задумаемся вместе с экономистом: а что позорного в том, что трест добивается пунктуального исполнения договоров, ощущая при этом полную поддержку арбитража? И что удивительного в штрафах, которые нерадивый уплачивает добросовестному? Не желаете лишаться миллионов рублей; которые идут на штрафы, — работайте, как положено.

Ах, как рады были бы мы завершить данный фельетон на таком четком обличении. К сожалению, это невозможно. Иначе сам фельетон можно было бы уличить в неполной, так сказать, строительной готовности.

Факты же таковы, что и «Центртехмонтаж» не ахти как дорожит духом закона. Накопив в своем досье сумму огорчительных для партнера фактов, представители «Центртехмонтажа» предлагают удобную сделку: вы нам — облегченный план монтажных работ, мы вам — облегченную принципиальность при приемке объектов.

Забудем о литературе, сосредоточимся на законности. Не знаю, как будет решен вопрос с коллективным авторством памфлета. Двести соавторов — оно и впрямь многовато, а прецедентов со времен Гомера не известно. Правда, мы знакомы с «Письмом запорожцев…», но ведь это не беллетристика, а изобразительное искусство.

А вот то, что искусству взаимных уступок за счет качества надо решительно положить конец — в этом убеждает нас не только образность памфлетов, но и сухая проза строительных актов, испещренных упоминаниями о недоделках.

Трубка раздора

Нынче коммунальных кухонь все меньше становится, отчего настоящее искусство скандала умирает. Даже отпетые склочники разуверились в некогда модных средствах и мусора в соседский борщ уже не сыплют. А если захочется поконфликтовать, то больше на пишмашинки налегают. Мол, требую принять меры и т. д. Научились вежливости у солидных учреждений.

Но зато солидные учреждения, разуверившиеся во всемогуществе пишмашинок, срочно перенимают отчаянные приемы кухонных баталий. Вот, скажем, руководители алма-атинских телефонных сетей в одночасье вырубили все телефоны в тресте «Алмаатапромспецстрой». Представляете? Управляющий, главный инженер, главный экономист, главный бухгалтер — и все без телефонов, не говоря уже о простых инженерах и бухгалтерах.

А в тресте семь подразделений. А в тресте немало объектов, десятки механизмов, сотни рабочих. Раньше — снял трубку, и все знаешь, а теперь на выяснение любой малости уходит три часа автобусно-троллейбусных путешествий. Хаос не хаос, но беспорядок приличный.

Ну, конечно, возмущение кипит. Трест выделяет полномочного представителя, тот добирается до ближайшего телефона-автомата, звонит в министерство связи, а оттуда говорят:

— Сами своим экскаватором наши провода порвали, а теперь на других валите!

И кладут трубку.

Представитель треста опускает в автомат еще две копейки и говорит:

— Нет, не сами! У нас поблизости и объектов-то нет.

— Поблизости нет, — отвечают из министерства, — а в отдалении зачем провода рвете?

И опять кладут трубку.

Представитель хочет сказать, что некоторое нарушение коммуникаций связи при земляных работах, возможно, имело место, но это ведь не значит, что нужно отключать все телефоны треста. Он хочет объяснить, что подобное самоуправство рождает дезорганизацию и влетает тресту в копеечку. Хочет — но не может. Потому что запас копеечек у него кончился.

Тогда трест направляет в министерство гневное письмо. Трест клеймит самоуправство связистов, подсчитывает убытки и выражает надежду на принятие неотложных мер.

Только напрасная эта надежда. Письмо лежит без движения. На него не обращают внимания. Почему? А потому, что в тресте в свою очередь не жалуют вниманием многочисленные требования связистов, которые настаивают на срочном восстановлении кабеля, разорванного на Шестой линии экскаваторами строителей.

Получается вроде бы ничья. Начальник городских телефонных сетей, оскорбленный бездеятельностью управляющего трестом, велит не включать «им» телефоны. А управляющий, возмущенный самоуправством начальника, позволяет своим подчиненным не спешить с восстановлением «ихнего» кабеля. Силы начальника и управляющего примерно равны, победителей нет, и случись вся эта петрушка за партией в шашки, можно было бы заявить, что победила дружба.

Но в том-то и дело, что дружбой тут не пахнет. Здесь витают ароматы кухонной склоки. Учреждения целеустремленно стараются насолить друг другу, насколько хватает штатов и производственных мощностей.

Ломать — не строить, а потому мощностей хватает обеим сторонам. И результаты налицо.

Несколько недель молчат телефоны в крупном жилом микрорайоне. Нельзя позвонить близким и друзьям, нельзя больному вызвать «скорую». Люди нервничают, пишут жалобы, но им и в голову не приходит, что лишь уязвлённая амбиция строителей мешает оперативному устранению повреждений на линии.

Несколько недель безмолвствуют телефоны в тресте. Прорабу, бросающему неотложные дела на стройке, чтобы на перекладных добраться до треста, тоже невдомек, что его рабочее время стало разменной монетой в игре учрежденческих самолюбий.

Из беспросветного туннеля склоки есть лишь один выход — жаловаться. И, разумеется, начальству. Но какому? Своему — бесполезно, потому что оно и так «за нас». Чужому и того бессмысленнее, потому что оно все равно «за них». В результате склока лишь расправляет крылья и взмывает на более высокий уровень.

— Это ваши виноваты! — говорят в республиканском министерстве связи.

— Нет, ваши! — парируют в министерстве строительства предприятий тяжелой индустрии Казахстана.

— Сделайте, что положено, тогда поговорим.

— Нет, сначала позвоните нам по телефону, а потом сделаем.

— Ладно, позвоним. Но потом опять выключим.

— А мы вам на письмо не ответим.

— А мы вам!

У нас есть четкие и хорошие правила, регламентирующие и порядок, и сроки рассмотрения жалоб и предложений граждан. И каждый служащий знает, что, не ответь он в срок на письмо о дырявой крыше, и ответ придется держать сполна.

Но есть другие предложения и другие жалобы. Впрочем, называются они иначе — отношениями. Их пишут одни учреждения в другие учреждения. И хотя речь в них идет сплошь и рядом не об одной крыше — о сотнях крыш, не про один телефон, а про телефоны целого района, — такие жалобы нередко наталкиваются на самое черствое отношение. И приходится снаряжать гонцов для «проталкивания отношений». Или, как горько шутят командированные, «приделать ножки к бумажке».

А если приделать ножки не удалось? И в следующий раз осечка? А потом вновь и вновь?

Вот тогда и появляется стремление отомстить обидчику своею собственной рукой. Задержать срочную поставку, промедлить с отгрузкой или превратить мирную телефонную трубку в трубку раздора. А поскольку никаких законных путей для бюрократического отмщения не существует, в ход идут испытанные временем кухонные маневры.

Как усмирять квартирных скандалистов — это прекрасно знают милиция и суд. Но есть ли подобные средства у Госарбитража? В силах ли он призвать к порядку высокие разругавшиеся стороны? Я решил позвонить арбитру республики.

— Номер не отвечает, — сообщила телефонистка, поселив в мою душу тревогу: а вдруг и сам арбитр не угодил чем-то начальнику сетей? Или разгневал чем-нибудь управляющего трестом, который наслал на арбитраж неудержимые экскаваторы?..

Вряд ли, конечно. Хотя и не исключено.

Дело влачат знатоки

Незабываемый трудовой подарок подготовило нашему потребителю ВПО (Всесоюзное производственное объединение) «Союзхимфото». Освоив новые средства и увеличив производственные мощности, оно выпустило за год черно-белой фотографической бумаги гораздо больше, чем нужно.

Поскольку еще за год до описываемых событий фотобумага прочно занимала свое почетное место в ряде дефицита и шла нарасхват, а потом в какой-то неуловимый миг превратилась в избыточный товар, который торговля не берет даже в нагрузку, мы обратились за разъяснениями к одному сведущему, но вполне объективному лицу. Объективному в том смысле, что оно не принадлежит ни к производственникам, ни к аппарату Министерства торговли, а посему может без риска для себя сохранять полную беспристрастность.

Мы спросили:

— Скажите, пожалуйста, кому нужно выпускать фотобумаги намного больше, чем нужно?

— Вы неверно ставите вопрос, — ответило Объективное Лицо. — Что значит «нужно»? Это какая-то расплывчатая категория. У «Союзхимфото» есть план и есть повышенные обязательства. План объединение перевыполняет, а обязательства — не вполне. Таким образом, имеет место определенное недоперевыполнение.

— Это печально, — сказали мы.

— Ничего печального. Выполнив обязательства, объединение просто напросто затоварится, а это ляжет тяжким бременем на его финансы. Следует также учесть, что фотобумага крайне неудобна для хранения. Со временем у нее падает светочувствительность, поэтому покупатели берут только свежий товар. Создавать многолетний запас фотобумаги — это примерно то же, что сваливать нежные персики в силосную яму, чтобы спустя год другой варить из них компот.

— Но, надеемся, директора заводов это учитывают?

— Разумеется. Все они, равно как и руководители «Союзхимфото», — настоящие знатоки своего дела.

— В таком случае нам нечего волноваться! Такие люди больше ни одного листка лишней бумаги не выпустят!

— А куда ж они денутся? Выпустят, как миленькие. За срыв плана с поста слететь недолго.

— М-да… Тут хочешь не хочешь, а перевыполнишь…

— Как сказать, — вздохнуло Объективное Лицо. — Ныне на складах трех предприятий — в Красноярске, Ленинграде и Переславле-Залесском — скопилось несколько миллионов квадратных метров лишней фотобумаги. Год спустя она неизбежно превратится в персиковый силос. И попадет в утиль. Это ж сколько дефицитного серебра! Сколько, наконец, напрасной энергии! За такую бесхозяйственность и кресел лишиться недолго!

— Позвольте, это что же получается? Если не выполнишь план — плохо…

— Не совсем так. Точнее: не очень хорошо.

— Пускай. А если выполнишь?..

— Тоже не сахар.

— Да что же это за план такой?..

— Обыкновенный. Составленный на основе заявок Минторга СССР.

— Вот теперь все ясно! Составив нереальные заявки, малокомпетентные работники торговли…

Объективное лицо нахмурилось и сурово прервало:

— Ничего вам не ясно! В Министерстве торговли работают истинные знатоки своего дела! И начальник главка, и главный специалист, хоть в полночь их разбуди, четко очертят любые проблемы спроса и реализации. Они дали заявку на семьдесят миллионов квадратных метров бумаги и готовы ее полностью распродать.

— Но тогда почему?..

— А потому, что бумага сама по себе никому не нужна. Покупатель берет ее только вместе с проявителем и закрепителем. Если нет первого, он не берет второго и третьего. Если нет третьего, он не берет первого и второго. И так далее.

— Так чего же не хватает?

— Проявителей. Впрочем, это не имеет значения, потому что еще больше не хватает закрепителей. Мало выделяют сырья.

— Ах, какая межведомственная неувязка! Вот где позарез нужен единый хозяин!

— Единый хозяин не нужен, — отчеканило Объективное Лицо, — потому что он уже есть.

— Кто?

— «Союзхимфото».

— Но разве «Союзхимфото» не имеет права отрегулировать производство бумаги в соответствии с имеющимися ресурсами закрепителя?

— Конечно, имеет. Но этого ему никто не позволит.

— Наверное, это неправильно?

— Наоборот, абсолютно правильно! Хотите снизить выпуск фотобумаги? Пожалуйста! Но произведите взамен иные товары для населения на ту же сумму. Чтобы потребитель не страдал, а выигрывал. Конечно, надо изучить рынок. Например, не полностью удовлетворяется спрос на детские колготки и еще кое на что.

— А почему «Союзхимфото» не хочет выпускать колготки или еще кое-что?

— «Союзхимфото» хочет. Но не может. Ведь у него строго специализированное оборудование. В крайнем случае оно может сделать уже имеющиеся колготки светочувствительными. Но Минторг такое не заказывает.

— И мудро поступает! Мне вообще очень по душе мудрость Минторга. Да с той же бумагой — зачем ему ее брать?

— Как это зачем? Заявки-то составляла торговля!..

— Простите, это неясно. Обязана торговля брать заявленную ею бумагу или не обязана?

— Обязана. Но не берет.

— Значит, нарушает?..

— Да ничего она не нарушает! Приезжают работники торговли, скажем, на Переславский завод. Предприятие новое, растущее, бумагу выпускает такую, что буквально не к чему придраться. Знатоки! Но в торговле ведь тоже знатоки! Они выискивают изъяны в том, как склеены конверты или в оформлении их. Например, в слове «бумага» плохо пропечатана буква «у» — ВОТ вся партия и бракуется. Тогда переславцы украшают конверты. В общем, дело идет с переменным успехом.

— Да какой же тут успех?.. Впрочем, спасибо за разъяснения. Интересно, откуда вы так хорошо знаете проблему?

— Да ведь я тоже знаток, — удовлетворенно улыбнулось Объективное Лицо. — Приезжал в составе комиссии для рекомендации срочных мер. Дело-то не терпит отлагательства!

— И нашли выход?

— Безусловно. Обязали переславцев тщательнее пропечатывать букву «у».

Бормотуха

Граждане, алкашество в опасности! Над любимицей подворотен нависла серьезная угроза. Тремя союзными ведомствами — Министерством плодоовощного хозяйства, Министерством пищевой промышленности, а также Центросоюзом — издано и спущено на низы строжайшее распоряжение: впредь не слишком увлекаться производством сброженно-спиртовых соков из косточковых и семечковых.

Как Арантис ду Насименто Эдсон известен миру под кратким именем Пеле, так и сброженно-спиртовые соки знамениты тем, что являются исходным сырьем для бормотухи.

Не ищите это слово в энциклопедиях — бесполезно. Ни всеведущие Брокгауз с Ефроном, ни роскошный, с золотым обрезом, Гранат, ни самый последний, по заслугам захваленный Краткий энциклопедический словарь не содержат упоминаний об этом удивительном напитке, который незабываем тем, что после него ничего не помнишь.

Впрочем, для лиц, чья память не повреждена этой пронзительной жидкостью, вышеизложенное распоряжение может показаться излишним. Дело в том, что бормотуха никогда не пользовалась официальным благоволением ведомственных верхов. Под какой бы романтической этикеткой ни появлялась она на белый свет («Яблочное», «Осенний сад», «Яблоневый цвет»), на нее, как на волка, был дозволен круглогодичный морально-этический отстрел. Да куда там волкам! Если бы на них ополчились так же непримиримо, как на плодово-ягодное, то этих несчастных животных давно бы уже занесли в Красную книгу.

Так стоит ли вновь запрещать запрещенное? Оправданно ли низвергать уже поверженное?

Увы, оправданно. Вопреки настойчивым циркулярным преследованиям верхов Красная книга никогда не грозила плодово-ягодному, поскольку на низах оно всегда проходило красной строкой.

Тут следует сразу уведомить читателя, что приведенный выше список доходчивых вин далеко не полон. В нем есть еще «Алычевое», «Абрикосовое», «Брусничное», «Голубичное», «Клюквенное», «Сливовое», которые в свою очередь имеют такие варианты, как крепкое и полукрепкое. Бронебойность этих напитков в принципе одинакова, но для связности изложения оставим в стороне стебли и кустарники. Растечемся мыслью исключительно по яблочному древу, поскольку ни одно семечковое и ни одно косточковое не внесло такого весомого вклада в создание бормотухи, как яблоко.

Говорят, что яблоко от яблони недалеко падает, но только, умоляю вас, не произносите этой поговорки при заготовителях или пищевиках. Вас засмеют. Потому что одна и та же яблоня способна давать как плоды, вовлекающие пищевую индустрию в беспросветную пучину убытков, так и урожай, возносящий пищевиков к вершинам финансового благоденствия. Все зависит от того, куда закатится яблочко.

Если отборные плоды тщательно очистить от кожуры и семечек, от мельчайших намеков на подгнивание и червоточинку, если обработать их при строжайшей технологической дисциплине, а затем расфасовать продукцию в мелкие красивые баночки и наклеить привлекательные лаковые этикетки, если показать, словом, класс работы, то мы получим дефицитное детское питание и баснословный убыток.

Если яблоки будут не столько отборны, а с кожурой и косточками не будет проведена беспощадная борьба, если технология ущербна, банки условны, а этикетки отшлепаны на оберточной бумаге, то мы получим яблочное повидло и убыток, от которого трудно, но можно удержаться на ногах.

Если по всем позициям мы спустимся еще классом ниже и только банки возрастут в размерах до трехлитрового баллона, то получим натуральный яблочный сок и мелкий доход. Примерно такого объема, как слеза ребенка, истосковавшегося по высококачественному яблочному пюре «Неженка».

Сядьте, читатель! Возьмитесь прочно за ручки кресла! Сейчас вы вмиг захмелеете от нестерпимой радости.

Если яблоки — дрянь, работники склонны к нетрезвости, оборудование не претерпело мало-мальски серьезных усовершенствований со времен первых мичуринцев, а продукция не теряет своих дивных свойств даже от пребывания в бензиновой канистре, то мы получим плодово-ягодное вино и звонкую прибыль.

Возможно, это погружение в пучины технологического процесса заставит особо ревностных поклонников бормотухи раздраженно икнуть. Но не в том состояла наша цель. Главное было объяснить, почему плодово-ягодное называют плодово-выгодным.

Допускаю, что даже отборные эпитеты не смогли до конца сморить болельщиков «Осеннего сада». В таком случае позвольте налить им до краев граненый стакан свежих, еще не перебродивших цифр.

Белевский консервный завод является достойным представителем плодоперерабатывающей промышленности Тульской области. За восемь месяцев нынешнего года предприятие сварило 1179 тысяч банок повидла при плане 1400 тысяч, надавило 83 тысячи банок натурального яблочного сока при плане 200 тысяч и, так сказать, набродило 124 тонны спиртовых соков при плане… Ах, пардон, я, кажется, сгоряча плеснул через край!.. Никакого плана восьми месяцев для сброженно-спиртовых соков не существует, так как производство их должно было начаться с девятого месяца, с сентября.

Вы уже, конечно, догадались, почему с сентября, а не с начала плодосбора? Совершенно верно, все тот же круглогодичный отстрел бормотухи. Сверху. Но внизу имеют свой прицел. На Белевском, например, заводе повидло убыточно, его рентабельность минус 84 процента. Натуральный сок дает один процент прибыли. Ну, а три варианта плодово-ягодного обеспечивают 73 процента прибыли. Если бы белевские консервщики свято соблюдали руководящие наставления, то вместо 10 тысяч рублей дохода, предписанного планом, они имели бы 130 тысяч убытка. Но белевцы сделали вид, что они тугодумы, что им не дано своевременно усвоить и осознать благородные помыслы начальства. Они гнали сброженно-спиртовые соки что было сил, и плодово-выгодное откликнулось 287 тысячами прибыли, перекрыв все убытки и преумножив плановые доходы почти в 16 раз.

Да, будут премии, будут ликующие цифры перевыполнения, однако несколькими месяцами позже, на склоне зимы, любители джема смогут утешаться лишь тем, что очереди у винных магазинов продвигаются быстро. В бескомпромиссной борьбе за яблоко раздора безалкогольная продукция в панике отступает по всему фронту. При нынешнем соотношении оптовых цен и реальных трудовых затрат яблоку некуда упасть, кромкак в бродильные емкости.

— Вы говорите о разных яблоках, — пытался вразумить меня один влиятельный товарищ из Центросоюза. — Для нужд консервной и кондитерской промышленности используются плоды высоких кондиции. А на сброженно-спиртовые соки идут падалица, червивка и прочий нестандарт, который и девать больше некуда. Так не пропадать же добру! К тому же из яблок можно делать не только бормотуху.

Насчет возможностей — это трезвая правда. Даже школьникам, которым не дозволено продавать даже плодово-ягодное, известны легкий сидр и романтический кальвадос. Но известны из литературы, а не из яви, так как оба напитка создаются по довольно сложной технологии. А прелесть бормотухи и том-то и заключена, что капиталоемкость необходимого оборудования приближается к цене крупного корыта, трудозатраты напоминают о вахтерах с правом сна, а весь процесс брожения осуществляют бактерии, работающие без выходных, без премиальных и в автоматическом режиме.

Короче, легким сидром от наших яблок пока не пахнет. Так, может быть, обилие бормотухи настояно на трезвости суждений о падалицах и прочем добре, которое грех скармливать свиньям?

Увы, и эта благостная мысль не годится даже на закуску. Более двухсот заводов потребительской кооперации гонят плодово-ягодное, используя для этого ежегодно 330 тысяч тонн яблок. Четыре пятых этого количества закупается у населения.

Что за легкомысленное, если судить по такой статистике, у нас население! И что за странные деревья содержит оно в своих садах! И какая гигантская селекционная работа нужна была для того, чтобы вывести сорта, на которых растет исключительно падалица!

Но нет таких сортов, а мудрое население прекрасно знает вкусы и аппетиты заготовителей. В те быстротечные недели, когда ветви ломятся под тяжестью плодов, а заготовители маются от нехватки тары, от населения принимают все яблоки навалом и оплачивают исключительно как нестандарт. А по документам все получается замечательно. Это червивые плоды трудно сделать безупречными. А превратить румяное яблочко в нестандарт — пара пустяков. Пара верст по бездорожью.

Если бы я был уверен, что вы не устали от цифр, я бы подлил вам еще пару статистических бокалов. Можно урожая прошлого года, а можно и выдержанных, марочных, многолетней давности. Можно в разрезе районов, можно в объеме областей. Есть некоторые различия в этикетках, но крепость по всюду одна: плодово-ягодное выхватывает из-под носа ценное сырье у куда более дефицитных и, главное, неизмеримо более полезных продуктов. Подминая весь прочий ассортимент, оно пролазит в производственные программы под самыми разными предлогами. Для консервов, мол, не хватает банок — не условных, стеклянных. Для компотов и повидла, говорят, недостает сахара. И это при том, что наши компоты и джемы — самые сладкие на планете. Настолько сладкие, что из одной условной банки можно было бы сделать пять вкусных.

Но давайте не опьянять себя благими пожеланиями! Сегодня плодово-ягодное делают предприятия «Плодопрома», Центросоюза, Минпищепрома, множество колхозных заводов и микроцехов. Изменить это соотношение одними инструкциями невозможно. Для начала хорошо бы нацедить хоть малое: проникнуться сознанием того, что «Яблоневый цвет» и «Осенний сад» окрашивают реальную картину в слишком розовые тона и что финансовое благополучие плодоперерабатывающей отрасли не только покрывает серьезные изъяны, но и тормозит их устранение.

Надо содрать с плодово-ягодного этикетку бюджетного процветания. Надо избавить детское питание и джем, мармелад и компоты, повидло и сухофрукты от финансового покровительства сброженно-спиртовых соков. Иначе суровые распоряжения останутся неслышными, как звон стаканов в подворотне, красивые планы будут брести заплетающимся шагом, а реальные цифры будут по-прежнему выводиться под диктовку бормотухи.

1983 г.

Конверт для зарплаты

Спеленали меня, намылили — все замечательно! Подушечка под головою, подставочка под ногами, вот и лезвие над горлом сверкнуло — сейчас начнут брить. Но тут к моей парикмахерше подошла другая и сказала тихо:

— Месть!

Я похолодел. А в зеркале вижу: глаза у моей парикмахерши тоже растерянные. Бритву в руках вертит, но еще вроде не решается. А подошедшая снова моей на ухо:

— Расплата!..

То есть что я пережил — не описать. Бежать стыдно: все ж таки намыленный. А сидеть страшно: все ж таки бритва у горла. Но сижу, дрожу. А тут моя парикмахерша бритву сложила, сунула в карман и куда-то быстро ушла. Ну, в общем, понятно: шаг рисковый, надо посоветоваться.

Вот, думаю, влип. И главное — за что? И почему таким негуманным способом? И для чего в общественном месте? То есть и я, конечно, небезупречен: по службе имеются недочеты да и личное творчество пора поднять на очередную ступень. Но бритва — это все-таки слишком…

Тем временем пена на щеках засохла, кожу тянет. Сначала щекотало, теперь свербит.

Сколько времени прошло — не знаю, а только появилась вдруг моя мастер, жизнерадостная и веселая. Быстро пену взбила, ловко бритвой прошлась — полный порядок, ни единой царапины. Уже расплатившись и пиджак надев, уже ощутив себя и безопасности, я спросил:

— Ну а месть-то мне за что? И за что расплата?

Мастер рассмеялась:

— Это вы не расслышали. Мне подруга сказала, что кассир уже есть и можно получить зарплату.

— А разве нельзя попозже?

— Попозже и очередь побольше.

— Ну, а еще позже? По окончании рабочего дня?

— Да какой же кассир станет ждать меня после рабочего дня? Закроет ведомость, а мне на следующий день аж в управление за зарплатой ехать, полдня терять. Нет, с этим я не согласна наотрез!

И мастер так решительно взмахнула бритвой, что я поспешил уйти. Уйти-то я ушел, но вопрос остался: когда и как следует получать зарплату?

Вначале я даже устыдился того, что столь пустяковый вопрос пришел мне в голову. Мне бы хотелось задуматься над проблемами повесомее. Что-нибудь вроде увеличения производства железа или, на худой конец, железобетона. А зарплата — какие тут могут быть откровения? Каждый из нас получает ее дважды в месяц, и вопросы, если они возникают, почти всегда начинаются со слова «сколько» и почти никогда — «как». А один знакомый искренне посоветовал мне переключиться на что-нибудь ширпотребное, потому что из всех очередей самая приятная — за деньгами.

Исключительно для самоуспокоения, чтобы потом с легким сердцем переключиться на ширпотреб, побеседовал я в союзном Министерстве финансов, и знающий работник (т. Устинюк С. М.) объяснил мне, что очереди за зарплатой на многих предприятиях наблюдаются, причем наблюдаются именно в рабочее время, однако министерство за данную ситуацию ответственности не несет.

Ответственный сотрудник Госбанка СССР толково и доступно рассказал мне про кассовый план, почасовой график выдачи денег и эмиссионное сальдо, за что я ему искренне признателен, хотя понял далеко не все. Рассказал он и про очереди у касс в рабочее время, но тут же предупредил, что Госбанк выдает зарплату отдельным заводам, а не отдельным рабочим. Впрочем, добавил сотрудник, он слышал, что зарплату, кажется, положено выдавать во внерабочее время, однако этот щекотливый пункт надобно уточнить.

— У кого уточнить? — ухватился я за ниточку надежды.

Ниточка тут же лопнула, потому что ответ был:

— Не знаю.

Ветеран управления Гострудсберкасс РСФСР сказал, что очереди за получкой — проблема насущная, что на иных предприятиях они выбивают по часу-полтора рабочего времени и что есть удачный эксперимент: белорусский опыт выдачи зарплаты через сберкассы. В небольших городах и поселках этот опыт просто чудесен, сторонников у него масса, хотя есть и проблемы. В частности, полный переход на эту систему потребовал бы увеличить штат счетных работников на 150 тысяч человек только по Российской Федерации — при том, что ныне их всего 110 тысяч, включая сторожей.

Ветеран не преминул добавить, что за очереди на предприятиях сберкассы, разумеется, не отвечают…

Короче, спикировать на проблему с высоты центральных учреждений не удалось. Для исследований оставался путь свидетельских показаний, читательских писем и личных впечатлений — может быть, и не слишком надежный, но, увы, единственный. Картина вырисовывалась интригующая.

Зарплата! Все мы — люди работающие, а потому вряд ли нужно объяснять друг другу, что она есть в нашей жизни. Если не впадать в откровенное ханжество, то следует честно признать: хотя дни выдачи зарплаты неизменно приходятся на будни, все равно они чем-то сродни праздникам.

День зарплаты уже с утра пронизан лучами радостного предвкушения. И суетой. Эта суета нарастает вроде исподволь, незаметно, лишь в послеобеденные часы достигая пика. У наглухо задраенных окошек касс загодя формируются очереди. Пока это еще не получатели, а представители. Цехи и участки, управления и отделы делегируют добровольцев, чтобы занять очередь для «своих».

Но вот тайфуном проносится будоражащая весть: «Привезли!» Никто никому не объясняет, что привезли, откуда и куда. Но всем и так ясно: из банка привезли деньги. Очередь мгновенно разбухает, как питон, проглотивший корову. Темный душный коридор (а именно такие коридоры почему-то ведут на мерцающий огонек кассы) превращается в поле высочайшего эмоционального напряжения. Шум, толчея, конфликты…

Горе командированному, который прибыл по своим делам в учреждение, переживающее эту радостно-злосчастную пору. Он не выяснит ничего. Он не подпишет ни одной бумажки, не утвердит ни одной сметы. Он будет метаться и сердиться, махать руками и сетовать, но лишь до той поры, пока не узнает: день получки! А узнав, поймет и простит.

Но что — учреждение! Там человек сорок, сто, ну, от силы, двести. Два-три часа энергичной кассовой деятельности, и все при деньгах. А вот на заводах, в совхозах, на стройках…

Впрочем, зря мы объединили эти разные предприятия в одну строку. В заводском цехе, даже крупном, на стояние за деньгами уходит не более двух-трех часов. В совхозе, даже скромном, трактористы нередко приезжают за получкой прямо с поля и на тракторе: другого транспорта под рукой нет, а не поспешишь — жену огорчишь. Что же касается строек, то совсем недавно на одном из строительных объектов, сооружаемых во Владимире, я не сумел найти никого, кроме сторожа.

— В обед давали зарплату, — объяснил он с искренней убежденностью, что иначе и быть не может.

О, как хотелось мне раскрыть глаза сторожу на истинное положение вещей! Ведь к моменту поездки во Владимир я уже знал, что зарплату положено выдавать исключительно во внерабочее время. Но я сдержался от просветительства. В конце концов сторож имеет право не знать того, чего не ведают даже руководители передовых предприятий.

— Разве это где-то записано? — осторожно переспросил директор владимирского производственно-конструкторского объединения «Техника».

Мы пришли на «Технику» с начальником Владимирского городского управления Госбанка. По пути я узнал, что «Техника» — передовое предприятие, его директор — вдумчивый руководитель, а начфин объединения — образец и предмет зависти многих других директоров. А все это вместе означало, что если уж и тут будут очереди в цехах, значит, избежать их невозможно.

Очереди были. Небольшие, эдак на полчаса. Несмотря на то что хозяева (кому же хочется ударить лицом в грязь?) приняли срочные меры.

— Быстрее просто невозможно, — объяснила начфин. — Пока рабочий найдет себя в ведомости, пересчитает деньги, распишется… Очереди будут, пока будут ведомости. А ведомость будет всегда!

— И везде? — не без подвоха спросил я.

— И везде! — убежденно ответила начальник финансов.

И тогда я рассказал обо всем, что узнал от начальника расчетного отдела ЗИЛа С. И. Гнатюка. О расчетных ордерах, которые заменили ведомости. О кассирах-раздатчиках, работающих на сдельной оплате и неполный день (вот благо для пенсионеров!). Об ЭВМ.

Я сознавал, что фельетонист не может быть полноценным распространителем передового опыта в столь деликатной сфере, как финансы. Ну, в крайнем случае — переносчиком. А потому ощущал некоторую неловкость от того, что мне, позорно путающему эмиссионное сальдо с весом брутто, внимают специалисты.

— Да… — вздохнула начфин. — За последние двадцать лет не помню ни одного семинара, ни одного инструктивного письма, как правильно организовать выдачу зарплаты. Если и говорят о зарплате, то исключительно о тринадцатой.

С тринадцатой на «Технике» полный порядок: торжественность, рукопожатия, конверты. Но чем провинились остальные двенадцать зарплат? Почему им не достается даже конвертов?

— Конечно, зарплата в конверте — решение всех проблем, — соглашались финансисты. — Но как вы мыслите это практически?

Лично я ничего не «мыслил». В смысле — не изобретал. Я говорил о рядовой практике множества стран. И о нашей собственной — о тринадцатой…

Финансисты сомневались:

— А не слишком ли хлопотное это удовольствие? Необходимо широкое внедрение вычислительной техники, расширение штата счетных работников, резкое совершенствование порядка начисления разных видов оплаты, безукоризненная работа банков. Для того чтобы рабочий мог после смены без суеты и очередей получить зарплату в конверте, надо создать унифицированную и автоматизированную систему, потому что деньги любят счет, а счет стоит денег. Так что надо еще подсчитать, что мы получим…

Что ж, хоть и с опозданием, но подсчитаем. Если принять получасовую очередь в цехе за рекорд организованности, а полдня на стройке — за рекорд расхлябанности, если учесть, что зарплата выдается дважды в месяц, а месяц состоит из 22–24 рабочих дней, если воплотить в цифры всю далеко не безвредную суету, которая присуща дню получки, то мы вправе сказать без страха преувеличения: выдача зарплаты по ведомости стоит одного процента производительности труда.

Один процент в масштабе страны! Сколько электростанций, заводов и домостроительных комбинатов заново сооружается только для того, чтобы покрыть тот один процент, который незаметно, но неизменно тает в день получки.

Он мог бы не таять. За ту же зарплату. Но если она — в конверте.

Косметика внутреннего сгорания

Рабочий день в автохозяйствах треста начинается с того, что никто не работает. Стоят в очереди. Обмениваются новостями. Осаживают ловкачей, норовящих прошмыгнуть вне очереди. Играют в домино. Хвалят хоккейный ЦСКА. Критикуют футбольный ЦСКА, Дремлют. Покуривают. Пишут заявления «по собственному». Возмущаются, хотя и знают, что без толку.

И лишь час спустя, отстояв свое к окошку, получают путевые листы и талоны на автомобильное топливо.

Вот вы, уважаемый читатель, ничего больше не знаете. Ничего о профилактике, запчастях, капитальном ремонте, внутри-сменных простоях и аварийности. Повторяю: ничего, кроме того, что каждый водитель ежедневно теряет в среднем час на бестолковщину при выдаче путевых документов.

Спрашивается: могут ли такие автохозяйства успешно выполнять и перевыполнять план перевозок грузов?

Добросовестный восьмиклассник, привыкший к тому, что из любого бассейна вытекает не больше, чем в него втекло, ответит категорически: «Нет!» Проницательный экономист предпочтет получить дополнительные сведения о плане. Но, выяснив, что план автохозяйствам спускается суровый, напряженный, присоединится к мнению добросовестного восьмиклассника. И лишь постоянный читатель фельетонов воскликнет просветленно;

— Эка невидаль! Приписки! Уж сколько раз информировалась общественность, как одним лихим росчерком пера…

Тут надо самокритично признать, что излюбленный сатириками лихой росчерк пера не вполне точно отражает реальную действительность. То есть как художественный образ он, допускаю, пригож, однако при буквальном восприятии создает искаженную картину тех истинных трудностей, которые приходится преодолевать нашим очковтирателям.

А трудности есть. Потому что приписки к государственной отчетности — это, вопреки представлениям отдельных наивных правдолюбов, дело тонкое, хитрое и, самое главное, комплексное. Одним лихим росчерком можно схлопотать разве что денежный начет. Или, того хуже, отстранение от кресла. Следовательно, задача очковтирателя состоит в том, чтобы связать все размочаленные концы в один узел бантиком. Со стороны бантик выглядит привлекательно. Развязать его бывает нелегко.

Нелегко, по можно. Если, конечно, не поглаживать благодушные проценты по округлым головкам, а пристально всматриваться в суть дела. Вот тогда-то и бросится в глаза безделье. Безделье застойное, странное, ничем, на первый взгляд, не объяснимое. Например, во многих автохозяйствах Министерства энергетики и электрификации едва ли не треть вполне исправных машин остается в гаражах весь рабочий день. Может быть, не хватает водителей? Нет, наличествуют и шоферы. В общем, есть кому работать, есть на чем работать, нет лишь главного — самой работы.

Такое странное положение в системе министерства сложилось не вдруг. Крупные стройки энергетики, как известно, обласканы всеобщим вниманием. На волне внимания сюда прибывает множество всякой строго фондируемой техники, в том числе и новенькие грузовики.

В этих условиях автохозяйства министерства ведут себя, как алчная тетка из очереди за льняными простынями. Они берут не столько грузовиков, сколько нужно, а столько, сколько дают. Так зарождается порочная, но прочная цепочка: излишки — простои — приписки. О масштабах их можно судить по управлению строительства «Атомэнергострой», где к объему фактически перевезенных грузов приписывают ровно столько, сколько надо, чтобы удержаться в пределах правдоподобности.

Конечно, если бы начальник автотранспортного производственного объединения Супругов взял да и приписал все эти тонно-километры одним лихим росчерком пера, то его бы из вышестоящего главка обязательно поправили. «Что же это вы, Супругов, — сказали бы ему в главке, — ведете себя наивно, как школьник? У вас же концы с концами не сходятся».

Но Супругов не школьник. А потому из концов квалифицированно связал бантик. Под грузы, которые не были перевезены, он списал 9 тонн горючего, которое не сгорело, и 2 тысячи рублей заработной платы, которая не была заработана. Ну, там, амортизация, плановый пробег, накладные расходы — это само собой. В целом же получился крепкий узелок. Пришлось поработать, пока распутали.

А дернули за ниточку — и покатился клубочек. Выяснилось, что выработка грузовиков сокращается неуклонно из года в год. Что из 700 автомобилей, которые есть в производственном объединении, на линию ежедневно выходило чуть больше половины. А те, что выходили, тоже не столько ходили, сколько стояли, ожидая погрузки-выгрузки по пять часов.

Но план перевозок в целом выполнялся…

Тысячи могучих грузовиков в министерстве бесхозны. Одни главки утверждают план перевозок, но не отвечают за массовые приписки, другие «спускают» лимиты по труду, но безразличны к простоям, третьи занаряживают запчасти, однако хватает этих запчастей на все машины или только на треть — это их мало беспокоит.

И вновь сольем критику с самокритикой. Наряду с «лихим росчерком пера», за что я перед читателями уже извинялся, бытует еще одно крылатое всепогодное выражение: «нужен единый хозяин». О едином хозяине чаще всего вспоминают с умилением именно в случаях, подобных описанным: когда грузовики замирают у ворот несговорчивых клиентов, когда одно ведомство никак не может найти общий язык с другим, когда обиженный не находит управы на обидчика.

Ах, с каким облегчением я предложил бы передать бестолковые автохозяйства и упрямые стройки в надежные руки единого, энергичного хозяина. Да вот беда: единый уже есть. И такой энергичный, что энергичнее не придумаешь, — Минэнерго СССР.

А коль скоро энергичный и единый имеется, то возникает тяга просто к хозяину. Чтобы двигатели внутреннего, сгорания использовались по прямому назначению, а не для статистической косметики. Чтобы рабочий день начинался с работы.

Могят, но не хочут

Тут есть такое мнение, что для полноты счастья надо срочно поднимать квалификацию. Что славно бы, мол, организовать какой-нибудь семинар или даже коллоквиум. Чтобы люди поучились хорошему и современному, а все дурное и отжившее сдали бы в архив. Потому что иные люди хочут, но не могут. Или хотят, но не могят. В общем, имеют резервы.

И надо прямо сказать, что такое мнение стоит того, чтобы его разделять. Я сам не раз читал, как благотворно отражается оно на состоянии дел в черной металлургии или большой химии. А также и в других отраслях с меньшим объемом капиталовложений.

Но, к сожалению, не везде. Бывает, учат их, учат, а толку чуть. Или даже вовсе нет толку. Или даже прямой убыток.

Спрашивается: кто виноват? Лекторы? Организаторы? Слушатели? Непонятно…

Вот, скажем, недавно в одном довольно солидном городе саратовского областного подчинения одного гражданина новой баней задавило. Не до конца, к счастью, задавило, но вполне прилично. Вплоть до инвалидности.

История, сами понимаете, кошмарная. Стоит себе человек в бане, весь сверху донизу намыленный. И вдруг шум, грохот, обвал, стены рушатся, потолок содрогается, пол проваливается куда-то в преисподнюю. Одни граждане, которые в школе учились плохо или давно, начинают нервничать, искренне полагая, будто началось землетрясение. Другие граждане, которые учились старательно и отлично помнят, что Саратовская область находится вдали от зон геотектонических катаклизмов, хоть и намыленные, а соображают, что землетрясение тут ни при чем. И они, конечно, правы, но ведь вы знаете: образование не сулит покоя. Если не землетрясение, думают они, то что тогда сотрясает стены? В общем, все неразгаданное тревожит, и образованные нервничают ничуть не меньше необразованных.

Между тем грохот стихает, крики гаснут, и в наступившей тишине сквозь ручейковое журчанье воды, льющейся из неисправного крана, слышны дашь жалостливые стоны провалившегося сквозь пол человека.

Беда не только сплачивает людей — она организует их. Вмиг происходит стихийное распределение обязанностей. Одни лезут в преисподнюю за потерпевшим, другие, натянув одежду на влажные тела, в сапогах на босу ногу мчатся к телефону-автомату за «скорой», третьи, грозные и непримиримые, направляются скандалить с администрацией.

— Дорогие товарищи помывщики, — скорбно улыбается администрация, — зачем этот гнев? Для чего непримиримость? Или вы не местные здесь, а все сплошь командированные? Как могли вы забыть, что эта несчастная баня — новая?

И скандал вянет, так и не распустившись. Потому что администрация кругом права.

В давние времена, когда город этот назывался еще Покровском, а вместо нынешней могучей индустрии обитали в нем мелкие кустарные предприятия, была здесь введена в эксплуатацию дивная баня. То есть это уже в наши времена ее стали полагать венцом зодчества. А прежде достойною удивления никак не полагали: баня и баня.

Да и период-то был, если помните, подозрительный по части просвещения. УКСов еще не успели изобрести, стройбанки и госархинспекции были делом светлого будущего. Короче, если называть вещи своими именами, то артельные мужики изладили баню сугубо эмпирически, хотя по темноте своей и не догадывались о негативном эффекте эмпирики на продуктивную функцию коллектива. Тем не менее объект получился вполне достойный.

Но ничто не вечно под луной. Время изъело трубы, перекосило, искрошило полки. И с каждым годом все четче становилась неотложность капитального ремонта.

Я не знаю, что в таких случаях предприняли бы мужики-эмширики. Впрочем, сейчас это несущественно. Вместо мужиков имелся теперь специальный ремстройтрест коммунхоза, имелись научно обоснованные СНиПы, типовые проекты, калькуляции и нормативы.

Вся эта научная обоснованность вылилась в нижеследующую тираду, с которой начальник местного ремстройуправления обратился к начальнику местного же горкоммунхоза.

— Послушайте, — сказал начальник начальнику. — Ну, на кой ляд сдалась вам эта старая баня? Заработка там на копейку, а возни на миллион. Давайте лучше выстроим на этом же месте новую баню, светлую, прогрессивную, типовую. В ней и мыться приятнее, и отчитываться ею проще.

Предложение прозвучало столь заманчиво, что начальник согласился с начальником.

Ах, почему оно так выходит, что чем красивее сказка, тем легче она сказывается да труднее делается!

Начать с того, что сломать старую баню так и не удалось. Стены! Что за ужасные стены делали мужики в дотиповой период! На эти стены напускали самые мощные бульдозеры, их колотили самыми тяжелыми предметами, которые имелись в распоряжении управления. Но стены стояли несокрушимо, вызывая у отчаявшихся бульдозеристов какую-то странную смесь негодования и уважения.

На это ушел год. Но выковырять древний фундамент до конца так и не удалось. Выяснилось, что потребные для этого механизмы человечеством пока не изобретены. Поэтому еще год утверждали иное место для бани. Еще год согласовывали заново техдокументацию. Исторические мужики, смею думать, обмозговали бы все эти дела за полчаса.

В равной мере полагаю, что уложились бы эти самые мужики и в нормативные сроки, то есть в год. Тем более что прежнюю, несокрушимую баню они создали еще быстрее — за лето. Ремстройуправлению же понадобилось чуть больше — семь лет.

Но и семь лет спустя объект приняли только потому, что сам начальник горкомхоза мыться в этой бане не собирался. Иначе он, председатель комиссии, непременно заметил бы окна со щелями в ладонь, бездействующую парилку, а главное, тот особо пикантный дефект, который строители называют блюдцем: бетон уложен в пол помывочной залы с легким наклоном к центру, отчего посреди всегда плещется, никуда не стекая, мыльная лужа. Преодолеть ее человеку нормальной степени брезгливости невозможно никак иначе, как только в резиновых сапогах. Но в сапогах-то в баню категорически не пускают…

Впрочем, уж то славно, что все эти затруднения продолжались крайне недолго: неделю. На седьмой день под намыленными людьми провалился пол, и новостройку закрыли на капремонт.

По поводу обвала в коммунально-руководящих кругах Саратовской области возникло определенное беспокойство, которое, впрочем, закончилось ничем. Городская прокуратура отреагировала на банное членовредительство открытием дела, которое, впрочем, тоже закапчивается ничем. А главный город скоп коммунальник оптимистично завернет всех, что капитальный ремонт вскоре будет успешно завершен. Надо только организовать семинар или даже коллоквиум для строителен. А то банное дело имеет свои тонкости, а квалифицированных рабочих мало.

Организовать-то можно, отчего не организовать? По, вспоминая о мужиках, чье творение не одолели даже бульдозеры, я терзаюсь сомнением: чего все-таки не хватает их преемникам? Могут они или не хочут? Хотят или не могят?

Кошка, которая мышка

У Юрия Ячейкина, украинского писателя-сатирика, есть такой забавный рассказец: в темпом переулке алчные грабители пытаются, угрожая ножами, ограбить директора завода металлоизделий. Грабители — публика невежественная. Директор же — дока по части всяческой обработки металлов. Узнав продукцию своего завода в руках у негодяев, директор не только не пугается, но и всласть куражится над бездарными злоумышленниками. Уж кто-кто, а он лучше прочих знает, что его ножами не только зрелого мужчину — юного чижика и то оцарапать невозможно.

Этот прием, довольно часто используемый в юмористической литературе, называется перевертышем. Прием плодотворный, сослуживший добрую службу не одному поколению сатириков. Но поскольку не у всех авторов хватает фантазии, чтобы причудливо выстроить реальные события, то действие чаще всего происходит во сне. Разумеется, в кошмарном сне. Скажем, бракоделу с обувной фабрики снится, будто суд приговаривает его к пожизненному ношению сапог своего производства. Или вспрыгивает вдруг на подушку черная кошка и человеческим голосом объявляет, что отныне виновник перепростоя железнодорожных вагонов будет платить штрафы не из государственного, а исключительно из собственного кармана.

Ну, и так далее.

Если же говорить о реальной жизни (а именно в ней коренятся основы даже самых изощренных литературных приемов), то мнение о своей рубашке, которая настолько близка к телу, что дороже ее ничего на свете нет, — такое мнение весьма распространено. Хорошо выполненный заказ нахваливают: сделал, как для себя. Небрежную работу поругивают: для себя, небось, постарался бы…

Но вот недавно в одном областном городе был создан жилищно-строительный кооператив «Горизонт», членами которого стали строители жилья: каменщики, отделочники, сантехники, бригадиры, прорабы, архитекторы и даже начальники СМУ.

Любопытный поворот темы, не правда ли? Это вам не придуманный, пусть даже изобретательно, сюжет с уголовными балбесами и директором-бракоделом. Тут живые, конкретные люди, которые знают, почем фунт сухой штукатурки, не только по роду профессиональных занятий, но и потому, что за каждый такой фунт они, кооператоры, платят из своего кармана.

Что рисует ваше воображение, почтенный читатель? Ну, понятно, не висячие сады Семирамиды — типовая застройка есть типовая застройка, и тут вас не проведешь. Но уж стены, во всяком случае, ровные, не так ли? И крыша не протекает? И благоустройство вокруг дома — люкс? И окна закрываются без помощи кувалды? И двери не вываливаются из проемов? И звуконепроницаемость такая, что даже самый вежливый кооператор не восклицает «будьте здоровы!» в ответ на чих из соседнего подъезда? Ведь все эти милые блага — не роскошь, а прямая обязанность строителей. Тем более что строили они не «как для себя», а именно для себя.

О, сколь проницателен был Марк Твен, утверждавший, что вымысел должен быть правдоподобен, но для правды это вовсе не обязательно…

Так вот, всеми отмеченными хворями болен 60-квартирный дом ЖСК «Горизонт» в Пензе. И это лишь толика недоделок. Впечатление такое, будто черная кошка из кошмарного сна человечьим голосом и непререкаемым тоном приказала строителям создать для себя точно такое же упречное жилище, каким они из месяца в месяц потчуют земляков-новоселов.

И если ваше воображение, намертво вцепившись в расхожую мудрость о своей рубашке, все еще нашептывает, будто зафиксированные недоделки были устранены полностью и в назначенный срок, — гоните его прочь. Это воображение столь же невежественно, как наивные негодяи с обоюдотупыми ножами. Оно заведет вас не туда, куда надо.

…Какая кошка из какого сна могла бы вызвать к жизни столь печальную зарю «Горизонта»?

Итак, последний день старого года — он же первый день нового дома. Строители, среди которых есть и жители кооператива, сдают объект. Приемочная комиссия, в составе которой тоже имеются члены кооператива, объект принимает. Строители ловко проводят комиссию, обещая все устранить за квартал. Комиссия ловко проводит строителей, урезая квартал до месяца. При этом и те, и другие ловко проводят самих себя, потому что им же здесь жить.

Интригующие кошки-мышки… Но только кто кошки?.. И где мышки?

А в том-то и суть этой неправдоподобной правды, что кошки — они же и мышки. Особенно очевидным станет это единство противоположностей несколько месяцев спустя, когда растает миф об устранении недоделок, когда протечет крыша и примерзнут стены. Когда жители начнут писать жалобы. Сами на себя. Сами себе. И себе же будут отвечать, талдыча, будто свои же справедливые претензии — несправедливы.

Сейчас много говорят о проблемах качества. Качества работы. Качества продукции. Эта экономическая категория вызывает всеобщий интерес. Высказываются прекрасные мысли, тонкие наблюдения, ценные рекомендации.

Но порою приходится слышать, будто четкий комплекс экономических факторов, гарантирующих качество, можно запросто заменить эдакой массированной психологической атакой. Ну, чтобы пекли, шили, плавили и строгали, как для себя. И хотя я с глубоким уважением отношусь к психологии, но вспоминается мне почему-то дважды строительный кооператив «Горизонт». И всплывают все те же вопросы: кто здесь кошка? И где мышка?

Копыто судьбы

Необычайное приключение, случившееся в системе треста «Юзтранспром» ровно 192 года спустя после полета кузнеца Вакулы верхом на черте, описанного классиком отечественной литературы И. В. Гоголем.

Афанасий Павлович, инженер отдела снабжения, задержался за своим служебным столом, дописывая текст последней в этом году директивы об усилении борьбы за сбор металлолома, а потому малость опоздал занять очередь в буфет. Он торопливо шагал по пустынному в час обеденного перерыва коридору родимого треста «Юзтранспром», с тревогой размышляя, не слишком ли велика там очередь и достанутся ли ему свежие ватрушки, сдобный запах которых несся по коридору, когда вдруг увидел козла. Козел стоял спиной к инженеру, опершись передними копытами о подоконник и высматривая что-то в окне.

Козел в учреждении — это, конечно, был явный непорядок, который следовало немедленно устранить.

— Брысь! — воскликнул снабженец и даже вознамерился наподдать бесцеремонному млекопитающему. Но тут козел обернулся, вилкой раздвоенного копыта вынул из пасти дымящуюся сигарету «Орбита» и строго сказал:

— Будешь хулиганить — позову милицию!

Инженер онемел. Будь дело где-нибудь в киностудии или в цирке, он, современный человек, восхищенно погладил бы это удивительное дрессированное животное по спине или даже по морде. Случись дело темной полуночью, в укромном уголке деревенского кладбища, и у него, специалиста с вузовским дипломом, шевельнулась бы пугающая мысль о нечистой силе.

Но дело происходило средь бела дня, в крупнейшем современном культурно-промышленном центре — Киеве, на улице Ветрова, дом 3, в одном из ведущих трестов Министерства транспортного строительства, и потому Афанасий Павлович не восхитился и не испугался, а лишь вполголоса спросил:

— Вы, гражданин, собственно, к кому? — И тут же увидел, что это и впрямь не козел, а гражданин, только маленького роста, с бороденкою, в серой шубе, с узким длинным лицом, с выдающимися зубами, чрезвычайно похожий на уже упомянутое животное.

— К вам, — как-то блеюще ответил гражданин в шубе. — Хотелось бы совместно с на то уполномоченным служащим провентилировать вопрос относительно порядка сдачи лома черных металлов для вторичного использования в народном хозяйстве.

«Во излагает!» — восхищенно подумал инженер, а вслух сухо сказал:

— Зайдите завтра. Разве не видите — у нас перерыв. А после перерыва у меня доклад управляющему.

— Никак о ломе будете докладывать? — прищурил глаз козлоподобный гражданин. — Так ведь он вас выгонит.

— Как?

— Да очень просто! Как же это вы, возмутится управляющий, так антинаучно планируете? Разве не знаете, скажет он, что вся сила планирования в учете конкретных, реальных обстоятельств?

— Вообще-то мы учитываем…

— Как же, учитываете?! — вскричал гражданин саркастически и взмахнул копытообразной ладонью, в которой внезапно оказалась директива о сборе лома, только что составленная Афанасием Павловичем и (он мог бы поклясться!) уложенная им в синюю папку с тиснеными буквами «К докладу». — А вот возьмем отсюда строчку наугад… Да вот, к примеру: Закупнянский известковый завод… Планируете тридцать тонн на год… Потом, в порядке уточнения, еще двести тонн… Да кто ж так уточняет?

— Гражданин, немедленно возвратите похищенную документацию! — прикрикнул инженер. — Не ваше дело, что именно мы вменяем подведомственным предприятиям.

— Хе-хе-хе, вменяете… — проблеял странный пришелец. — А ведь дело-то как раз и не ваше.

— То есть как не наше? Я несу непосредственную ответственность за этот завод!

— Именно ответственности вы и не несете.

— А что же я тогда несу?

— Меня! — услышал снабженец визгливый крик и тут же ощутил, что наглый посетитель вспрыгнул ему на спину, а в ноздри ударило запахом горелых спичек. — Поехали, мужчина, поехали! — воскликнул козел, сжимая копытами бока Афанасия Павловича. Тут неведомая сила подхватила обоих и вынесла в форточку.

Создалась, согласитесь, преглупейшая ситуация. Взрослый человек, кадровый служащий, атеист, стремительно несся прочь от родного учреждения без шапки и пальто, и черт (а кто же еще, а?) зловеще шептал ему на ухо:

А вот сейчас узнаешь, почем фунт волюнтаризма!

— Куда мы летим? — тревожился снабженец.

— На Закупнянский, как обещано, известковый завод, Чемеровецкий район, Хмельницкая область, — сообщил черт. — А по пути прихватим молодой месяц, поскольку рейс осуществляется вне расписания.

— Но мне ровно в три докладывать управляющему!

— Ладно, месяц сниму после работы, — снизошел черт. Дисциплина есть дисциплина. Приехали.

Вместе с чертом, который, соскочив с шеи, снова принял ложное обличье, инженер подошел к проходной завода, крепко надеясь в душе на помощь вахтера с одностволкой.

Но вахтер, загородив дорогу, строго насупил брови:

— Посторонним вход воспрещен!

Напрасно Афанасий Павлович совал ему под нос министерское удостоверение. Зря требовал вызвать директора завода — вахтер был непреклонен.

— У меня есть одни начальник — наш голова, — упрямо твердил он.

— Какой голова?

— Голова нашего передового колхоза «Украина».

«Дожили… — горько думал инженер. — Соседнего председателя предпочитают полномочному представителю своего главка. Ну я им еще покажу! Мне бы только до треста добраться, а там уж я им устрою беседу на ковре!»

— Хоть позвонить-то директору можно? — кипя от гнева, спросил Афанасий Павлович.

— Хай дзвоныть, — вмешался черт и, плут этакий, подмигнул вахтеру.

Но и разговор с директором не внес ясности, скорее, наоборот. Оказалось, что директор подчиняться тресту не желает, директивы его жжет в печке-«грубке» и вообще ни на какой ковер не поедет, поскольку немедленно отправляется проверять зимовку на поросячьей ферме.

— Поросята, голова, ферма!.. Черт знает что это такое! — в сердцах воскликнул инженер.

— Черт-то знает. Да и вам по долгу службы тоже знать не мешало бы, — заметил козлоподобный спутник и щелкнул копытами. Вмиг пропали серые стены проходной, и Афанасий Павлович оказался в мягком кресле перед канцелярским столом.

— Наталья Петровна Максимова, — галантно представил черт сидевшую за столом женщину. — Опытный работник Вторчермета. А это — товарищ из треста «Юзтранспром»…

— Как! — воскликнула женщина. — Значит, это вы лишили меня и моих товарищей заслуженной премии? Это вы планируете сдачу лома бог знает для кого?

— Прошу выбирать выражения, — поморщился черт.

— Вот именно, — поддержал Афанасий Павлович. — Мы лучше знаем, что планировать своему предприятию.

— Своему?! Так ведь это не ваш завод!

— А чей?

— Колхоза «Украина». Еще в начале года Закупнянский завод был продан колхозу, а ваше министерство, с легкой руки треста, продолжает слать распоряжения, будто бы ничего не произошло. Понимаете? Вы руководите заводом, которого у вас нет, а предначертанный ему план сдачи лома, пройдя через канцелярии треста, главка, министерства и Вторчермета, стал для нас законом.

— Этого не может быть!.. Я немедленно… То есть сразу после Нового года доложу управляющему.

— Нет, лучше уж немедленно! — сказал черт, жестом фокусника выхватил председательский колокольчик из нагрудного кармашка инженерского пиджака, подвесил его себе на шею и заскакал. Раздался пронзительный звон.

…Раздался пронзительный звон, Афанасий Павлович оторопело схватил телефонную трубку, услышал негромкое «Зайдите ко мне!» и тут же писклявые гудки.

Было пять минут четвертого. Схватив со стола папку «К докладу», снабженец понесся по коридору и вдруг замер у окна. Форточка была широко распахнута, подоконник грязноват, а на полу валялся как-то странно, будто копытом раздавленный, окурок сигареты «Орбита». Но никакого козла рядом не наблюдалось, и Афанасий Павлович, успокоившись, проследовал в кабинет.

— Видите ли, Дмитрий Федорович, — робко начал инженер свой доклад управляющему. — Я бы пока воздержался отправлять приказы Закупнянскому заводу. Наталья Петровна утверждает, будто…

— Это какая Наталья Петровна?

— Максимова. Уполномоченная Вторчермета по Чемеровецкому району.

— А вы разве ее знаете?

— Я не очень. Черт ее знает. — И тут же, испугавшись, что будет неверно понят, снабженец добавил: — Лично.

— Попрошу выбирать выражения, — поморщился управляющий. — Так что сказала уполномоченная Максимова?

— Что Закупнянский завод… — инженер снизил голос до едва различимого шепота. — Уже не наш.

— Хм… А ведь правильно! Мы же продали его колхозу «Украина». Еще в феврале.

— Как же! Ведь наши планы, разнарядки… — начал было снабженец и умолк. В невероятном происшествии он увидел перст, а точнее — копыто судьбы, которое указало, как тихо, втайне от всех, навести в документации порядок, чтобы ни черт, ни дьявол, ни ревизоры министерства не смогли догадаться, как долго считался здесь руководимым чужой завод.

Высокая блондинка в мужском ботинке

А случилось так, что объявилась в тресте «Калмыкстрой» девушка красоты совершенно немыслимой. Глаза — ну что за глаза! Голубые и бездонные, как небо! Алые губки, белоснежные зубки, стройные… Ну, и так далее. В общем, не девушка, а мечта!

И решили где-то на соответствующем уровне девушку эту куда-то послать — то ли на форум привлекательности, то ли для обмена положительным опытом. Сообщить эту приятную весть вызвался молодой инженер.

— А в каком управлении работает девушка? — спросил он.

— Точно не известно. Но ты прояви рвение и разыщи.

Поскольку инженер был не только молод, но и холост, в нехватке рвения его упрекнуть было нельзя. Он карабкался по лесам новостроек, балансировал на переходных мостках, взбирался в кабины кранов… Но со всех точек его ищущему взору открывались исключительно угловатые мужские фигуры — в заляпанных известью спецовках и серых, как-то по-особому изжеванных башмаках.

— Этого не может быть! — бормотал инженер. — Здесь не видно ни одной женщины! А по нашим сводкам — почти сорок процентов! Где, на каком таинственном объекте спрятали они всю прекрасную половину своего списочного состава?

В поисках разгадки этой мучительной тайны посланец решил обратиться к штукатуру в какой-то странной обуви: на левой ноге чернел огромный башмак, на правой — тоже черный, но уже не башмак, а галоша.

— Эй, парень!

Парень и ухом не повел.

— Ты что, кореш, оглох? — раздраженно вскричал инженер и увестисто хлопнул штукатура по заскорузлому от засохшего бетона плечу. — Бабы-то у вас хоть какие-нибудь есть?

Кореш обернулся и… О, ужас! Глаза — ну что за глаза! Какие румяные щечки, какие алые губки!..

— Во-первых, не бабы, а женщины, — презрительно отчеканили алые губки. — А во-вторых, у нас за хамство и проучить могут. Вон!

— Но я…

— Вон отсюда, нахал!

Все было кончено… Терзая себя за роковую оплошность, инженер мысленно поклялся выяснить, кто конкретно повинен в его сердечной драме, а заодно и разобраться, почему во время рабочего дня даже самые привлекательные женщины треста «Калмыкстрой» со спины чем-то напоминают ямщиков, пообтрепавшихся в дальней дороге, а очаровательные блондинки ходят в мужском ботинке.

И открылись опечаленному инженеру вещи совершенно поразительные. Ну, прежде всего рухнуло его предположение, будто женской спецодежды нет в связи с, как принято говорить, временными трудностями. Какие уж тут трудности, если склады Нижне-Волжского управления материально-технического снабжения переполнены спецовками для работниц всех профессий. Выбирайте на вкус!

Но выбирают-то не работницы, а снабженцы. А вкус у иных снабженцев такой, что, дай им волю, они бы и с балерин содрали их традиционные плиссированные юбки, выдав взамен необъятные штаны цвета поднятой целины.

Впрочем, цвет снабженцев ничуть не волнует, а вот величина!.. Если бы какой-нибудь чуждый лазутчик ознакомился с заявками, которые из года в год составляет трест «Калмыкстрой», то он, проходимец, начал бы заикаться от ужаса. Судите сами: минимальный размер — пятьдесят шестой! Излюбленный рост — четвертый! Представляете, на какую массу богатырей рассчитаны эти спецовки?

Между тем составители заявок отнюдь не брали недругов на испуг. У них расчет иной: любая штатная единица должна без остатка разместиться в первой попавшейся спецовке. Ведь лежат они, эти спецовки, и в худых чуланчиках, и навалом, как дрова. И выдаются не по размерам, а по очереди: первому — верхний костюм, последнему — нижний. Правда, в иной куртке могут вольготно разместиться и две с половиной штатные единицы, но это, считают, не беда: постираем разок-другой — усядут.

Насчет усадки — это, в принципе, верно. Текстильная фабрика «Красный Октябрь», например, шлет швейникам саржу с усадкой в 9,8 процента — это в три раза хуже и без того снисходительной нормы. Из такой саржи не спецовки бы кроить — из нее хорошо бы многосерийные фильмы делать! Один-два прогона, и вялая кинокартина самопроизвольно сокращается до размеров бойкой короткометражки.

Но в том-то и дело, что спецодежде в тресте усадка не грозит. Не стирают ее здесь — ни раз в неделю, как положено, ни даже раз в год.

Вот почему к концу своего срока обыкновенная куртка становится изделием, о котором много веков назад грезили перед турнирами драчуны-рыцари. За год спецовка покрывается таким слоем окаменевшей извести, раствора и цемента, что даже могучее копье Айвенго бессильно хрустнуло бы, наткнувшись на эту неодолимую преграду.

Только что зря копья ломать! Когда одежда маляров и штукатуров покрывается мощной панцирной коростой, ее не передают на баланс древним рыцарям — ее просто списывают. А взамен бестрепетно выписывают новую — столь же гигантских размеров и непременно мужскую.

Тщательно проанализировав открывшиеся сведения, печальный инженер пришел к опровержимому выводу, что любви все возрасты покорны — но, увы, не все должности. В частности, снабженцы «Калмыкстроя» настолько погрязли в своем женоненавистничестве, что даже самые душещипательные ар-гументы отметали непробиваемой, как прошлогодняя спецовка, фразой:

— У нас не ГУМ, бесплатно по фигуре выдаем только декольте.

Пришлось обращаться выше. «Поскольку нет никаких возможностей заставить снабженцев обеспечивать женщин соответствующей их полу спецодеждой, вношу предложение нашивать на спины цветные полоски: розовые — женщинам, голубые — мужчинам, — писал инженер в Союзглавспоцодежду. — Это позволит избежать личных трагедии, особенно в плане любви. О вашем решении прошу проинформировать широкую общественность».

Уж кому-кому, а Главспецодежде есть о чем проинформировать общественность. И даже упрекнуть ее. В частности, в том, что все мы проморгали одни жизнерадостные похороны.

Да, уважаемые, прозевали мы с вами отрадное событие: где-то на пороге девятой пятилетки скончался ватник. Старая, заслуженная телогрейка отошла в мир иной, уступив место сотням моделей строго специализированной рабочей одежды. Ежегодно работникам всех отраслей и всех широт выдается костюмов почти на полтора миллиарда рублей, причем совершенно бесплатно. Работает мощная индустрия, которая только для женщин и только из «хэбэ» производит 26 видов различных одеяний.

Но спрячем ликующие литавры — они пригодятся нам для других жанров. Этим фельетоном полезнее ударить в тревожный колокол, потому что редкий хозяин так обращается с копейкой, как спецы по спецовкам — с полутора миллиардами. Конечно, есть аккуратный ВАЗ, есть Челябинский металлургический, есть десятки шахт, где в спецовке видят вещь, а не ветошь.

Только и то правда, что письмо инженера печального образа не раскрыло Главспецодежде глаза — оно лишь добавило маленький штришок в уже существующую картину. Глубокая и географически широкозахватная проверка использования спецодежды, проведенная этим главком Госснаба СССР, вызвала к жизни такие, например, рекомендации: «Выяснять размер и рост работника до (а не после! — В. Н.) выдачи спецодежды». Или: «Обязать службы снабжения подавать рекламации на бракованную спецодежду». (А они предпочитают надеть брак на человека, так удобнее!) Или: «Обеспечить выдачу одежды в соответствии с полом». (Но ведь это возня какая, не проще ли составлять заявки с потолка!)

Сомневаюсь, найдет ли отклик предложение нашивать на куртки розово-голубые отличительные знаки. Может быть, ввести в словари женские наименования профессий — штукатурщица, маляровка, слесариха?.. Звучит не ахти, но, может, это заставит иных снабженцев уразуметь, что женщине мало, чтобы о ее привлекательности знали. Надо — чтобы видели. И не только в кино, которое она смотрит раз в неделю, но и на работе, где на все смотрят восемь часов в день.

Радикулит замедленного действия

Местничество у нас, к сожалению, есть. А вот этих… Ну, как же их?.. Ну, которые это самое местничество производят… Или вытворяют… Или допускают… В общем, проявляют… Так вот их-то как раз у нас и нет!

В самом деле, кто местничество насаждает, окучивает, культивирует? Кто, скажем прямо, персонально за него отвечает? Местники? Местовальщики? Здешняры? Тутошисты? Все не то, не то и не то! Даже близкого по смыслу слова никак не припомню.

Но зачем опираться на зыбкую память, когда под рукою надежный ожеговский словарь? Страница 339-я, «местничество». «Соблюдение только своих узкоместных интересов в ущерб общему делу». Это метко. Ну, а кто же все-таки занимается этим «соблюдением в ущерб»? Нет ли его тут поблизости, по соседству с местничеством? Смотрим строкою выше: «местком». Глядим строкою ниже: «местность».

Местность тут явно ни причем — но, может, ключом к проблеме послужит местком? Скажем, местком санатория «Горячий ключ».

В санаторий этот, расположенный в Краснодарском крае и пользующийся заслуженной славой, прибывают отовсюду. Прибывают, регистрируются, получают полотенца и назначения на процедуры, ужинают, завтракают, восторгаются окрестной живописностью, идут на процедуры, ужинают, завтракают, идут на процедуры…

И вдруг видят записку: «Сегодня и завтра массажисты работать не будут, все выехали на табак».

— Как — на табак?

— Товарищи, тут какое-то недоразумение. Я специально приехал из Анжеро-Судженска и я некурящий. Поэтому мне очень, очень нужен массажист.

— Здрасьте, он некурящий! А я, может, даже и непьющий. И вообще! Мне в Липецке так прямо и сказали: систематическое терапевтическое воздействие! Понял?

— А может, нам на эти дни путевки продлят?

— Как же, жди…

Тут среди больных образуется нечто вроде маленького корабельного бунта. Они врываются в кабинет главврача, обступая тройным кольцом могучего мужчину в белом халате. Вид ворвавшихся грозен, хотя речь их свидетельствует лишь о тщательном изучении библиотечки активиста санпросвета.

— Это вы разрабатывали здесь такую тактику систематической терапии?

— Ей-богу, не я! С места не сойти!

— Но вы хоть признаете массаж как сложный процесс, обусловленный взаимодействием рефлекторного и гуморального факторов?..

— Оно, конечно, вам виднее, — поспешно соглашается человек в белом. — На то вы и образованные, чтобы разбиваться. Только мои вам совет: подождите-ка лучше главврача, он все разъяснит.

— Позвольте, а разве не вы здесь главный?

— Главный-то я, конечно, главный, да только не врач, а повар. А главврач наш нынче на табачке — да и где б ему еще об сию пору быть?

А еще через три дня, когда главврач, загорелый и раздраженный, вернется с табачных плантаций в свои кабинет, бунтарское настроение у больных спадет до низких отметин. А если у кого-нибудь и выплеснутся остатки протеста, главврач отрежет:

— Табак для нас — становой хребет экономики. Ясно?

И зря больные будут доказывать, упирая на цифры, что становые хребты людей тоже имеют прямое отношение к экономике, что врачи в качестве неквалифицированной рабсилы на плантациях дьявольского зелья — это, конечно, занимательное зрелище, по все-таки путевка за полную стоимость, и даже льготная, плюс проезд в оба конца — слишком накладной пропуск на такого рода мероприятие.

— Все это разговорчики, — режет главврач, — а табак — это вещь! В конце концов наш табак — это ваш табак, это наш общий табак!

— А мой радикулит — это разве не ваш радикулит?.. Вот приедете зимою к нам в Караганду, а вам вместо листовой стали — охапку больничных листов.

— Да не нужна мне ваша сталь!

— А мне не нужен ваш табак!

Дальнейший спор о сравнительной ценности табака и листовой стали здесь, вероятно, приводить не стоит ввиду его полной бесперспективности. В самом деле, какими весами определите вы, на сколько тюков кондиционного табака тянут двести недолеченных ишиасов? Нету таких весов, да и незачем все это сравнивать. А тем более — противопоставлять.

Но, думается, именно стремление во что бы то ни стало противопоставить наш табак вашему металлу, наши посевы вашему люмбаго, наши плошки вашим поварешкам — вот что неизменно служит психологическим навозом для произрастания семян местничества.

Еще раз обратите внимание: не о том здесь речь, что вообще-то важнее и нужнее — плошки или поварешки. Вопрос такой этим… ну, которых нету… кажется слишком абстрактным. Плошки, поварешки, табак, люмбаго — какая нм разница? Наши завсегда важнее ваших!

И попробуйте доказать обратное. Я, например, просто отказываюсь сравнивать несравнимое. Но абсолютно сравнимое и совершенно одинаковое — хоть это дозволится мне сравнить?

Итак, давайте договоримся, что тонна стандартного зерна в принципе равна тонне стандартного зерна. Нет, даже не так.

Давайте обострим ситуацию и сойдемся на том, что десятки тонн стандартного зерна — это все-таки больше, чем стандартным мешок такого же зерна.

Мог теперь у нас есть исходный рубеж для рассказа о том, как вредно быть предусмотрительным.

Что тут скрывать — на первых порах товарищи из Курганского облисполкома гордились своей предусмотрительностью. Получив заверения, что к началу жатвы Красноярский комбайновый завод поставит области 150 зерноуборочных машин, исполком постарался продумать все. Заранее были подготовлены экипажи комбайнов, причем экипажи заранее взяли повышенные обязательства, а художники заранее изобразили зовущие цифры на свежем кумаче.

В общем, шею намыли со всем тщанием, а тетя не приехала. То есть приехала, но не вся, а как бы частично, на тридцать процентов. И напрасно дежурили на железнодорожных станциях заранее созданные посты, и зря заранее обученные экипажи простаивали у развилок, всматриваясь вдаль, не закурятся ли дороги, и ни к чему было пачкать кумач.

Потому что в те же дни, когда курганские комбайнеры томились без красноярских комбайнов, 150 комбайностроителей ежедневно выезжали на поля своей области, чтобы убирать хлеб. Нет, не убирать даже, а помогать убирать, подсобничать. Даже и называлось это — «помощь сельскому хозяйству»!

Но если в Красноярске с точностью до зернинки могут вам подсчитать, сколько дополнительных мешков удалось вывезти в закрома благодаря «бескорыстной помощи», то в Кургане с не меньшей точностью сообщат, сколько сотен, а может, и тысяч тонн зерна недобрали благодаря ей.

Тут читатель вправе указать нам на некоторое сползание с темы. Ведь и в первых строках уведомлялось, что местничество у нас еще есть. А вот есть ли те, которых нету?

Позвоните, к примеру, в Апшерон, и вы получите гневную отповедь. Потому что никогда — слышите, никогда! — руководители района не призывали снижать уровень лечебной работы, а только повышать, повышать и еще раз повышать. И если медработники санатория «Горячий ключ» сами — слышите, сами! — откликнулись в разрезе сознательности, то они были обязаны сделать это без ущерба для основной работы. За счет внутренних резервов.

А разве красноярские городские руководители не призывали комбайностроителей пунктуально соблюдать планы поставок? Разве не разъясняли значение четко отлаженной кооперации? Разве не журили и, более того, не наказывали за срыв и несоблюдение? И если уж товарищи с комбайнового вызвались помочь труженикам села, то честь им и хвала. Но они просто обязаны были!.. Говоришь им, говоришь, экая бестолковщина!..

Но зато если вы бы спросили у руководителей Ждановского района города Ленинграда, то они бы честно и прямо сказали: да, это мы! Мы обязали сотрудников головного проектного института «Гипродрев» выделить из своих рядов группу из 40 человек для шефского подметания и бескорыстной вывозки мусора со двора гардинно-кружевной фабрики.

Да и как было не обязать, если и фабрика, и институт расположены по соседству, на Петровском проспекте? А поскольку досрочный ввод предприятии, выпускающих товары для парода, есть дело чести и, безусловно, геройства, то ничего этим инженерам не станется, если они несколько дней повыносят мусор с досрочно и ударно вводимого объекта.

И жизнь подтвердила расчеты. Фабрика на неделю раньше вступила в строй. А проектировщики, хоть и жаловались на нехватку кадров, а вот ведь как-то перемоглись. Такова практика!

Но практика, она, знаете, как автомобильный свет. Она бывает ближняя и дальняя. Снимая шляпу перед ближней, я должен немедленно раскрыть один секретец: проектировщики «Гипродрева» подметали фабрику давно, два года назад, в сентябре. И тогда же товарищи из Ждановского района с гордостью признали организацию шефского подметания своей творческой инициативой.

Горе тому, кто осмелится поднять руку на творческую инициативу! Позор посягнувшим на бескорыстный шефский порыв!

Но вот проходит два года, и в центральной печати появляется жалящая заметка. О том, что предприятия Братского лесопромышленного комплекса сорвали поставку пиломатериалов для мебельных фабрик, из-за чего трудящиеся недополучили разных гарнитуров на сотни тысяч рублей. А братские лесопромышленники, признавая вину, просят по-братски разделить ее с институтом «Гипродрев», выдавшим техническую документацию и несвоевременно, и некомплектно.

А делали, кстати, эту документацию давно, точнее — в том самом сентябре. Как раз тогда, когда главный инженер проекта для Братского комплекса подметал двор гардинно-кружевной фабрики. Вместе со своими подчиненными, потому что мусора было много. И вместе с начальником, потому что во главе дипломированных подметальщиков выступал главный инженер института.

…Недолеченный радикулит не исчезнет сам собою, как детские веснушки. Он все равно проявится, но лишь в замедленном варианте. А сквозняк местничества двухлетней выдержки и сегодня надувает досрочные гардины в комнате, где маловато запланированной мебели.

Да, очень приятно и легко бороться с местничеством, когда этих… Ну, которые его производят… Или вытворяют… В общем, внедряют… Так вот, когда их нету даже в словаре Ожегова. И вне словаря — тоже?..

Вынесем улыбку за скобки

Канцелярский детектив

Есть такое мнение, будто жизнь в канцеляриях скучна, уныла. Будто нет в ней захватывающей интриги: не звенят шпаги, не гремят мушкеты и некуда, а главное, незачем скакать на потной лошадиной спине. А если неистощимая выдумщица-жизнь и подкинет чиновнику какой-нибудь залихватский сюжет, то все запутанные линии спрямляются прямо с порога канцелярии.

Читатель! Пожалуйста, не облокачивайтесь беспечно на перила расхожих истин. И если вы вдруг услышите: есть такое мнение, то знайте, что есть мнение и другое…

Солнечным весенним днем во двор одного из домов села Чернышовка вошли четыре человека в милицейской форме. Двое обошли участок, третий заглянул в окно, а четвертый стал у дверей.

— Есть? — спросил четвертый, который стоял у дверей.

— Кажется, есть, — ответил третий от окна.

Который у дверей поправил фуражку и решительно постучал. На стук выглянул пожилой мужчина, отчетливо побледневший при виде столь представительного коллектива в форме.

— Попрошу предъявить документы, — предложил стучавший, поздоровавшись и взяв под козырек. Выяснив из документов, что он имеет дело с хозяином, пенсионером Иваном Саввичем Беловым, тот, что у дверей, вопросительно посмотрел на того, что у окна, поймал его одобрительный кивок и сказал:

— Приглашаем вас, Иван Саввич, быть понятым при производстве обыска у вашего соседа гражданина Лиса Фэ Пэ.

Белов взмолился. Он ссылался на свои преклонные годы, нелюбовь к соседу, неопытность в юриспруденции. Но все было напрасным. Оба официально ответили, что Белов и только Белов должен быть понятым. Во-первых, потому, что это его гражданский долг, а во-вторых, поскольку никого больше поблизости нет, все на работе.

Убежденный обоими этими аргументами, а еще больше тем, что он войдет на усадьбу соседа в качестве представителя власти, пенсионер неохотно согласился. В сопровождении четырех авторитетных блюстителей порядка Иван Саввич прошел на соседское подворье, неловко поздоровался с Лисом, вышедшим навстречу нежданным гостям, — и вдруг что-то очень твердое и большое ослепительно больно ударило его по лицу.

— Ой! — воскликнул пенсионер и тут же с изумлением обнаружил, что навстречу ему летит второй точно такой же предмет и что предмет этот является не чем иным, как кулаком соседа Лиса.

Воспользуемся этой секундной паузой между двумя ударами, чтобы ввести читателей в курс дела. Дело в том, что Иван Лис, сын хозяина усадьбы и тоже, как отец, шофер, повадился на соседнюю станцию раскурочивать перевозимые на открытых платформах «Жигули». Как выяснил впоследствии суд под председательством народного судьи С. Шиндяка, папаша Лис, несмотря на свою прошлую судимость, оказался наивен и слеп в отношении нехороших действий отпрыска. Ну, то есть жил в полном неведении. Тем не менее при первом взгляде на милиционеров каким-то шестым чувством папаша догадался, что в самые ближайшие часы они извлекут из тайников два новых жигулевских сиденья, шесть фар, три воздухоочистителя с карбюраторами, пять распредвалов, два лобовых стекла и множество прочих запасных, так сказать, частей. Более того, старший Лис молниеносно вычислил, что именно Иван Саввич навел на его след железнодорожную милицию и столь же молниеносно учинил расправу. Предлагаем читателям самим поразмыслить насколько наивен и слеп был Лис-отец. Но поразмыслить не сейчас, а на досуге, поскольку второй кулак Лиса уже летит по направлению к цели, и следовательно, времени у нас в обрез.

Как только цель вторично была достигнута, милиционеры бросились к распоясавшемуся подозреваемому и не без труда оттащили его от плачущего понятого.

— Вы не правы! — убежденно сказал Лису офицер Олейников.

— Абсолютно не правы! — подтвердил офицер Заховаи. — Если вы немедленно не осознаете свою ошибку, возможны неприятности.

Лис подумал и признал, что малость погорячился. Его отпустили. А дальше все шло тихо. Усадив в «скорую» совершенно не пригодного теперь для исполнения гражданского долга пенсионера, работники линейного отдела внутренних дел приступили к обыску, который дал уже известные нам результаты.

Ну, а теперь, полагаю, самое время приступить к началу детектива. «То есть как?! — воскликнет читатель, взращенный на захватывающей многосерийности. — А разве обыск, нападение, расхитительство — это еще не детектив?»

Уверяю вас, нет! Какие уж тут тайны, что тут распутывать? Дело было, напомню, ярким солнечным днем, на глазах у четырех авторитетных блюстителей, мотивы обеих сторон были предельно ясны и не поддавались противоречивым толкованиям, поскольку открытое нападение на понятого, ставшего, пусть временно, представителем власти, уж никак не могло пройти по разряду милой соседской свары.

Короче, криминальная часть никаких секретов не содержала. Что же касается нашего детектива, то он целиком и полностью проходил по канцелярской части. И начался три дня спустя, когда Иван Саввич, запасшись справкой о телесных повреждениях и памятуя совет искусивших его милиционеров, отправился в народный суд.

Уже первая встреча с судьей С. Шиндяком произвела на потерпевшего неизгладимое впечатление. Тот оказался убежденным сторонником той мудрости, что худой мир лучше доброй ссоры.

— Подрались с соседом? — участливо спросил он. — Нехорошо, ох, нехорошо! Пенсионер, пожилой, уважаемый человек, а задору, как у юноши.

— Да ведь это не я… — оправдывался Иван Саввич. — Это меня.

— Я, меня, — какая разница? С соседями надо жить в мире и дружбе. В общем, так: дела этого мы так не оставим. Мы передадим его на товарищеский суд в сельсовет. Согласны?

— Нет.

— Экий вы необщительный. Ладно, давайте уговоримся: вы еще подумаете, и я еще подумаю.

Неделю спустя пенсионер, подумав, вновь явился в суд. Снова С. Шиндяк превозносил преимущества товарищеского суда, цитируя инструкции и публицистические произведения. Так повторялось пять раз подряд, а на шестой в кабинете судьи уже сидел сам Ф. П. Лис.

— Друзья! — сказал С. Шиндяк. — Забудьте прошлое. Улыбнитесь друг другу.

Лис весело улыбнулся. У Белова улыбка не получилась.

— Протяните друг другу руки, — скомандовал судья.

Лис охотно протянул. Белов опасливо отпрянул.

— Ну, что, забыли прошлое? — спросил судья.

— Забыл, — ответил Лис.

— Не могу, — ответил Белов.

— Тогда идите и подумайте, — закончил встречу С. Шиндяк.

У выхода из суда Лис, не снимая маскировочной улыбки с лица, пробормотал:

— Будешь кочевряжиться, старый хрыч, я тебе еще не так врежу. Уразумел?

На восьмой раз (а это, напомним, восемь ранних вставаний, шестнадцать поездок в переполненном автобусе, восемь томительных ожиданий в приемной, восемь горьких разочарований) судья сказал:

— Ваше дело я передал в товарищеский суд села Чернышовка. А я, извините, уезжаю в отпуск.

И уехал. А пенсионер поехал в сельский Совет выпрашивать свои документы с тем, чтобы отнести их председателю народного суда. С трудом, но выпросил. Председатель посмотрел и строго сказал:

— Если вам не нравится наше решение направить дело в товарищеский суд, можете его обжаловать в суд областной.

А в областном сказали:

— Раз уж вы настаиваете, так и быть: возвратим дело в суд районный.

Только вы не подумайте, читатель, будто все так быстро — тут сказали, там сказали. Между «тут» и «там» тянулись долгие недели, наполненные хождениями, сидениями, мытарствами и сомнениями. Наполненные угрожающими репликами Лиса папы и красноречивыми взглядами Лиса сына, который хоть и получил два года, по, по молодости лет, условно.

А суд передал дело в райотдел внутренних дел.

А райотдел — в районную прокуратуру.

А районная прокуратура завела на Ф. Лиса уголовное дело. По ничего еще расследовать не успела, папка абсолютно пуста, потому что прошло всего две недели. Разве можно за такой краткий срок изучить такое сложное дело, случившееся средь бела дня и на глазах у четырех офицеров милиции?..

То есть с момента происшествия минуло уже, конечно, не две недели, а полгода. Но штука в том, что каждое ведомство исчисляет свой срок с момента поступления бумажки. И каждое, кстати, имеет свой взгляд на виновника события.

— Недопустимую медлительность проявили работники линейной милиции Олейников, Захован, Пономарь и Синько, — сообщил помощник прокурора Полтавского района. — Как толь-ко мне удастся установить их номера телефонов, дело стремительно продвинется вперед.

Я подумал, что простой набор двух цифр «09» помог бы помощнику резко ускорить расследование. Но воздержался от совета, опасаясь обвинений в некомпетентности.

— Мы не имели права составлять протокол, поскольку нанесение побоев имело место на территории, обслуживаемой райотделом милиции, а не нами, — объяснил возглавлявший обыск Заховай. — Если бы Лис осмелился хоть пальцем тронуть Ивана Саввича где-нибудь на рельсах или даже на перроне, мы бы его немедленно привлекли.

Я подумал, что резкое расширение сети железных дорог явно пошло бы на пользу правопорядку. Но промолчал, не будучи уверен, что старший Лис даст согласие прокладывать стальную магистраль через свое подворье.

— Откровенно говоря, Белов сам во всем виноват, — сказал нарсудья С. Шиндяк. — Между ним и Лисом давно существовали неприязненные отношения — зачем же он пошел в понятые?

— Да ведь не сам пошел, его уговорили гражданским долгом.

— Ну и что? Долг долгом, а я бы на его месте в понятые не пошел.

Откровенно говоря, я бы на месте С. Шиндяка не пошел в народные судьи. Но я промолчал, поскольку, вероятно, не имел права на такую откровенность.

Впрочем, я мог бы сказать о другом. О том, что гражданин, выполняющий свой долг перед обществом, вправе рассчитывать на то, что общество безоговорочно выполнит свой долг перед ним. Что человек, которого безнаказанно избили именно в тот час, когда он бескорыстно разделил бремя местной власти, начинает ощущать естественное разочарование и в своей бескорыстности, и в представителях местной власти. Что должностные лица, ввергнув одного порядочного человека в пучину бюрократических мытарств, не только возвысили тем его обидчика, но и унизили сами себя.

Но оказалось, что и об этом распространяться бессмысленно, поскольку все мои собеседники и сами отлично подкованы, широко информированы, стопроцентно дипломированы. Так что мое умолчание вряд ли снизит увлекательность того расследования, которое предстоит полтавским товарищам при выявлении главных виновников беспримерной волокиты.

Но о чем можно говорить уже сейчас и в полный голос, так это о том, что жизнь в канцеляриях вовсе не так уныла, как мы порою думаем. Тут порою такие лихие сюжеты закручиваются, что и без всяких погонь хочется вскочить на коня и скакать, скакать, скакать…

И тогда шалеют коровы

Отдельные граждане, преисполненные благородного и естественного негодования по поводу еще имеющихся проявлений бюрократизма, выражают нетерпение. Они считают, что слишком уж мы с волокитчиками панькаемся, слишком либеральничаем и отсюда, мол, все беды. А надо не так. Надо решительно, одним махом подрубить все это гнилое дерево бюрократизма под корень. Раз — и привет!

Меня лично такая бескомпромиссность всегда только радовала. В самом деле, зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Тем более что граждане не ограничивались голым негодованием, а предлагали вполне конкретные мероприятия. Запомнилось, например, предложение выдавать каждому должностному лицу специальный талон предупреждений. Ну, нечто вроде того, что получают все водители автотранспорта от ГАИ. За каждое проявление волокиты в талоне служащего делается просечка, которая действует один календарный год. Если в течение года будет три предупреждения, то виновный автоматически отстраняется от должности до нелицеприятного разбора на административной комиссии.

Конечно, это не единственное предложение. Имелось с футбольным уклоном: показывать нарушителю желтые и красные карточки. С соответствующими оргвыводами. Правда, некоторые инициаторы, упирая на более приметные успехи хоккея, рекомендовали сразу удалять нарушителей со служебной площадки — конечно, не на две минуты, а минимум на два месяца. Но суть та же.

И общем, мысль кипит, и уже одно это радует.

Нет нужды скрывать от читателей, что практическое осуществление вышеизложенных рекомендаций сопряжено с некоторыми трудностями. Например, кто будет показывать желтые карточки? Или: благоразумно ли удалять нарушителя на два месяца «с поля», если дело случилось летом, когда и отпуска, и косьба-молотьба в подшефных колхозах, и вообще нехватка кадров? Или: на каких житейских перекрестках расставлять будки инспекторов, чтобы оперативно выявлять нарушения правил служебного продвижения?

Только вы не подумайте, пожалуйста, будто я вознамерился грузом частных вопросов потопить лодку ценной инициативы. Борьба с бюрократизмом требует жертв, это мы все понимаем и готовы, если надо, выделить средства на будку-другую. Меня другой вопрос немножко печалит: как отличить волокиту от неволокиты, пунктуальность от буквоедства, ретивый формализм от строгой формы?

Вот, скажем, обращается москвич А. В. Славкин с письмом на завод, где изготовили его пылесос. Обращается, потому что пылесос вышел из строя. Проходит месяц — ответа нет. Еще две недели — молчание. Наконец…

Впрочем, перенесем это «наконец» на самый конец. И так ведь ясно, что налицо бюрократизм. Или небюрократизм?..

А теперь другой факт, уже из аграрной сферы. Жители деревни Виноградовка Почниковского района Горьковской области жалуются на администрацию совхоза «Азранинский». Суть жалобы проста, хотя и необычна. Директор «Азранинского» распорядился установить многочисленные ульи совхозной пасеки аккурат на краю Виноградовки. Поскольку болезненная кусаемость этих в целом полезных насекомых общеизвестна, нетрудно представить, что изо дня в день испытывали здешние обитатели. Вряд ли можно считать преувеличением печальный отзыв коренного жителя Виноградовки И. И. Балашева: «Не только дети, но и коровы боятся выходить на улицу».

Коровы в деревне не ахти какие трусливые, вполне нормальные коровы. Дети тоже. Возможно, и те, и другие примирились бы с пчелиной напастью, если бы это была железная необходимость. Или даже медовая. Однако необходимости нет, поскольку пасеку можно легко и просто перенести на другое место. У того же медоносного поля, но только с другой, ненаселенной стороны.

Короче, пошла жалоба в районное управление сельского хозяйства. От директора требуется ответ, и этот ответ приходит в установленный срок: «Факты подтвердились, специально выделенная комиссия разрабатывает необходимые мероприятия».

Комиссия работает, пчелы летают, коровы шалеют, жители негодуют, новая жалоба летит в Горьковскую контору пчеловодства. И снова директор с пунктуальным соблюдением сроков сообщает, что жалоба рассмотрена, что она справедлива и что пчелы в планово-организованном порядке перемещаются на новое местожительство.

Надо ли уточнять, что все осталось по-прежнему? Очередная жалоба летит в область, на сей раз в газету, и вновь директор рапортует с опережением установленных сроков, что действенные меры приняты, впредь залетание посторонних насекомых на территорию Виноградовки пресечено, так как пасека ограждена от деревни специально сооруженным забором.

Забор от пчел! От такого надругательства над здравым смыслом негодуют даже коровы. Но скажите, на каком этапе этой истории вы показали бы красную карточку директору совхоза? Ведь формально все правильно. Правда, по существу — издевательство, однако существа ведь никто, кроме немногочисленного населения отдаленной деревеньки, не знает.

Если бы весь свод жизненных правил был столь прост и лаконичен, как хоккейный устав, искоренение бюрократизма можно было бы поручить небольшой судейской бригаде. Но, увы, все не так просто. Безупречная канцелярия может быть рассадником высокомерного безразличия к нуждам людей, в то время как освистанный работник окажется достойным истинных аплодисментов.

И тут пора продолжить дело о пылесосе. Он был выпущен миасским заводом «Электроаппарат» четверть века тому назад и все это время безотказно служил своему владельцу. Да и вышел из строя исключительно по недосмотру самого В. А. Славкина: в районе сменили напряжение электросети, о чем владелец, втыкая вилку в розетку, запамятовал. Ну и, понятно, из пылесоса запахло жареным.

Хождения по мастерским, само собою, окончились безрезультатно, вещь же Славкину за долгие годы полюбилась. Вот почему он обратился с письмом на завод-изготовитель.

Если бы из Миасса в установленный срок прибыл ответ с категорическим «нет», какой, скажите, инспектор отважился бы сделать просечку в талоне директора «Электроаппарата»? Ведь не день, а двадцать пять лет безукоризненно отработал аппарат, да и сгорел из-за грубого нарушения правил эксплуатации самим же владельцем — чего ж тут жалобы писать! Отказать — и всего делов!

Но директор рассудил иначе. Прекрасно зная, что упомянутые пылесосы уже пятнадцать лет предприятием не выпускаются, он тем не менее препроводил письмо Славкина главному конструктору с такой резолюцией: «Постарайтесь помочь потребителю!» Главный конструктор постарался, и месяц спустя один мастеровитый уралец, бывший в Москве служебной оказией, за скромную квитанционную плату и в считанные часы оживил ветеран-пылесос.

Нет, я не выступаю за отмену установленных сроков для ответа. Конечно, порядок необходим в любом деле, а дисциплинирующая роль сроков для разбора жалоб и заявлений бесспорна. Но столь же очевидно, что не всякий клин вышибается таним же клином. Во всяком случае, голый бюрократизм голым бюрократизмом не искоренишь. А тем более бюрократизм изощренный, когда все печати на месте, все сроки соблюдены, все слова в ответе правильные, даже медовые.

Но лишь отхлебнешь глоток этого медку — и взревешь как укушенная корова. И само собою возникнет страстное нетерпение: нечего панькаться с бюрократами. Освистать бы их враз и под корень!

Согласно законам психофизики

Первый компьютер свалился как снег на голову.

Этот компьютер ехал куда-то в вагоне, который в дороге сломался. А имеется какое-то положение, согласно которому груз из вагона, который сломался, можно не перегружать в другой, а просто реализовывать на станции ломания.

Конечно, если бы это был не компьютер, а что-нибудь ценное, вроде гравия или битума, то его очень тихо прибрали бы к рукам. На битум повсюду столько охотников, что порою вагоны ломаются на полпути как-то даже вопреки законам физики.

В общем, железнодорожное начальство, не долго тужа, свезло модную, однако не слишком практичную машину во двор учреждения, которое всего более подходило по профилю: машиносчетную станцию.

Тут уместно заметить, что скромная счетная станция называлась машинной скорее из доверия к светлому будущему, чем в связи с текущей реальностью. То есть имелся там коллектив счетоводов, больших мастеров и мастериц по щелканью на счетах. Было, как водится, начальство с инженерными титулами, а некоторые даже с дипломами.

Появление прогрессивного механизма вызвало соответствующее изменение в штатном расписании. Однако операторов сгоряча набрали чуть больше, чем требовалось одному компьютеру, и тогда начальник машиносчетной станции совершил невозможное. Он добился переименования своего учреждения в филиал, а также достал по знакомству еще один компьютер — чуть помощнее и посовременнее.

Третий компьютер прибыл уже в плановом порядке. Какие-то отдаленные, но умные головы пришли к выводу, что две ЭВМ никак не в силах обеспечить оптимизацию. А вряд ли нужно особо объяснять, что компьютеризация без оптимизации выглядит столь же неприлично, как галоши на босу ногу.

Дело осталось за малым: обеспечить филиал плановым объемом работ. Грубо говоря, найти тех, кто будет платить деньги.

Кто-то из бывших старших счетоводов, успевших переименоваться в младшие научные сотрудники, выдвинул захватывающее дух предложение: объединиться в единое вычислительное целое с каким-нибудь гигантом машиностроения или нефтехимии. У гигантов, мол, горизонты необъятные и дома отдыха комфортабельные.

Прожектерские поползновения были пресечены в зародыше. И не потому, что филиал страдал избыточной скромностью. Просто директор резонно прикинул, что окрестные колхозы и совхозы значительно легче и проще охмурить новомодными штучками, чем видавшие виды столичные гиганты.

Ну, а с аграриями разговор был простой. Перво-наперво их следовало попужать табуляграммами, двоичным исчислением, оптимизацией балансовых структур. Затем деликатно поинтересоваться, какие суммы выделены правлением колхоза (дирекцией совхоза) на упрочение связей производства с наукой. Если сумма достаточно привлекательна, то ее следовало полностью, без остатка, внести в заключаемый договор.

Ну, а дальше — дело техники. Причем даже не вычислительной.

— Сколько у вас ското-мест? — интересуется член научной бригады у председателя.

— Триста сорок.

— Угу. Записано. А сколько надо бы?

— Да желательно тысячи полторы.

— Угу, зафиксировано. А сколько же тогда придется подготовить новых доярок?

— Да, пожалуй, человек двести с гаком.

— А с каким, например, гаком? Компьютер — штука точная, она терпеть не может полузнаек.

— Ну, еще душ двадцать пять.

— Вы имеете в виду душевное состояние или душевые?

Руководящий аграрий недоуменно вытирает внезапно вспотевший лоб:

— Извините, товарищ ученый, но я вас не понимаю.

— Ничего удивительного, язык науки требует специальной подготовки. Впрочем, о духовном развитии у нас речь пойдет в специальном разделе. Да, чтобы не забыть: еще пяток тракторов К-700 хозяйству не помешает?

— Лучше бы восемь, — робея, поправляет председатель.

— Ладно, будет восемь. Наши компьютеры не алчные.

И впрямь, спустя год или даже чуть раньше в хозяйство торжественно привозится пухлый фолиант. Там отражено все: характеристика угодий и пашен, численный, а также возрастнополовой состав населения, достижения минувших лет и планы годов грядущих. Выводы, к которым единодушно пришли ученые вместе с ЭВМ, конкретны и деловиты. Во-первых, хозяйству нужно расшириться до полутора тысяч ското-мест, для чего подготовить дополнительно 225 доярок, а вдобавок закупить дополнительно восемь могучих тракторов К-700.

— Вот наука, так наука! — ликует председатель, с ходу улавливая в выводах что-то до сладкой боли желанное. — Стоит себе где-то там машина, и все ж она знает.

Работа филиала принимается на «ура», деньги выплачива ются сполна. И лишь когда они с легким шорохом упархивают из кассы, в хозяйстве постепенно вздымается волна прозрения.

— Это же что ж это такое? — недоуменно шепчет председатель, вновь и вновь листая пухлые тома. — А где взять материалы для коровников? Откуда появятся доярки? Кто выделит фонды на трактора?

Но ученой бригады уже нет, с ней можно связаться лишь по телефону, а там такая жуткая слышимость!.. Слова путаются, «психологический климат» наползает на «физические кондиции», в результате чего и без того сложные термины приобретают какую-то пугающую загадочность. Но даже она не спасает от горечи из-за без толку истраченных денег.

Остается одно: жаловаться! Жаловаться яростно и неистово, как это делает руководство совхоза «Макеевский»: «В разработке Рязанского областного информационно-вычислительного центра не учтены конкретные условия нашего хозяйства… Рекомендуемая разработка оптимального состава машинно-тракторного парка для нашего хозяйства неприемлема».

— Разработки неприемлемы, — вторит директор совхоза «Спиринский», заплативший почти полторы тысячи рублей.

«Разработка оптимального состава машинно-тракторного парка в колхозе не применяется вследствие того, что наши специалисты в ней не могли разобраться», — простодушно признается руководитель одного из хозяйств Сараевского района.

Но денег уже никто не вернет. Компьютер — машина не алчная, но денег обратно не возвращает. И уж физика ли тут должна сказать свое веское слово или мудрая психология, но любой компьютер подтвердит простой принцип: не уверен в полезности рекомендаций — не подписывай отчет. В переводе с двоичного языка на обычный эта истина звучит примерно так: не уверен — не покупай.

При свете свиста

В одном солидном городе с целью экономии электроэнергии решили осуществить…

Вас интересует, что именно решили осуществить? А это как раз и несущественно. Это вторично. Самое главное — с целью экономии электроэнергии.

Надо ли вам объяснять, какое нынче значение придается этой цели? Надо ли растолковывать, какие огромные преимущества сулит народному хозяйству поголовное соблюдение священной заповеди «Уходя, гасите свет»?

А коль скоро так, то ясно: каждая организация, которая активно включилась в борьбу за экономию энергии, особенно электрической, получает серьезные выигрышные баллы по сравнению с такой же организацией, которая в борьбу не включилась.

Значит, надо включаться, решили в Днепропетровске. Надо думать. И главное — надо придумывать.

И придумали. И сразу же взялись за осуществление. По принципу: раньше начнешь экономить — больше сэкономишь.

Перво-наперво развернули разъяснительную работу. Разжились отличной бумагой для наглядной агитации. Конечно, бумага нынче сама в дефиците, может быть, даже большем, чем электроэнергия. Лампочки-то горят у всех, а вот двухтомник А. С. Пушкина достается далеко не каждому квартиросъемщику, Но бумагу достали. Когда пахнет экономией, на расходы не скупятся.

В плакатах отразили и сведения совершенно верные, и призывы бесспорные. Сообщили, что на бытовые нужды у нас идет 15 процентов общей выработки электроэнергии, а это равно 200 миллиардам киловатт-часов. Весьма уместно напомнили, что самая мощная в мире Красноярская ГРЭС (она, правда, не ГРЭС, а ГЭС, но не будем придираться к шероховатостям в ценной инициативе) вырабатывает в среднем 20 миллиардов киловатт-часов в год. И крайне тактично указали, что в тех нередких случаях, когда семья идет ужинать на кухню, свет в комнатах полезно выключать.

Если бы на этом остановились, то данного фельетона, разумеется, не было бы. Но, увы, не было бы и ценной инициативы, за которую начисляются выигрышные баллы.

Поэтому пошли дальше. Выяснили, сколько в городе квартир. Оказалось — довольно много. Подсчитали, сколько нужно бумаги, чтобы разослать красочные извещения в каждую квартиру. Оказалось — намного больше, чем фондов на нее. Но не испугались трудностей, не оробели.

Короче, достали бумагу и отпечатали извещения. И разослали каждому из квартиросъемщиков.

Из этих извещений квартиросъемщики узнали уже нам с вами известное. Про 15 процентов. Про Красноярскую ГРЭС, то есть ГЭС.

Если бы и тут славные инициаторы притормозили бег своей фантазии, молва о необыкновенном эксперименте вряд ли перевалила за пределы области. Но они пошли дальше. Я бы даже сказал — гораздо дальше.

Потому что во последних строках граждане извещались о том, что им определяется лимит ежемесячного использования электроэнергии. Вообще-то знать разумные пределы, хотя бы для себя лично, — что ж, пожалуйста. Но тут лимит был такой жесткий, что любитель футбола, решивший твердо соблюдать предписание, уже не мог позволить себе посмотреть по телевизору оба тайма, но лишь один.

Что тут началось! Толпы граждан (увы, не только болельщиков), отпросившись предварительно с работы, отправлялись в местный энергосбыт. Они запасались справками о составе семьи, документами о занятиях в заочных вузах, ходатайствами «треугольников» о необходимости увеличения лимита с учетом личности квартиросъемщика в разрезе общественной работы.

Но справок никто не принимал, поскольку в них не было никакой нужды. Девушки в энергосбыте изменяли цифры лимита без малейшего сопротивления. Сколько мы вам записали — 35 киловатт-часов? А сколько вы хотите — 135? Пожалуйста. Квартиросъемщики ликовали, но все же интересовались:

— Позвольте, а что же это за лимит, если его можно запросто вертеть в любую сторону?

А это вовсе не лимит, объясняли приветливые девушки. Это такая инициатива. С целью привить бережливость. Чтобы, уходя, гасили свет. Этот лимит носит воспитательно-предупредительный характер. По идее, он рассчитывался, исходя из достигнутого. Из того, сколько электричества вы сожгли в минувшем году минус семь процентов. Однако рассчитать для каждой квартиры практически невозможно, так как потребуется гигантский аппарат. Но поскольку аппарата нет, а инициатива есть, то цифры ставились наугад.

— А что будет, если мы уложимся в лимит? — интересовались граждане.

— Ничего.

— А если перекроем в сто раз?

— Тоже ничего.

— Так для чего же вся затея?

— Там видно будет.

Но видно уже сейчас. И без дополнительного освещения. Просто многоликая показуха нашла еще одно воплощение. А поскольку показуха всегда расточительна, она не изменила себе и на ниве экономии.

Разумеется, критика показухи ничуть не бросает тень на безукоризненный призыв: «Уходя, гасите свет!»

При чем тут бабушка?

В городе Александрия, на Кировоградщине, живет одна бабуля, чьи знания о структуре соподчинения отраслевых отделов и управлений городского подчинения отличаются недостаточной глубиной и последовательностью. Это еще мягко говоря. А если называть вещи своими именами, то бабуля проявляет глубинное невежество в трактовке функций, присущих на основе распределения обязанностей отделу главного архитектора исполкома горсовета, неправомочно возлагая на него прерогативы более высоких исполнительных инстанций, каковые исключительно и вправе вынести надлежащее решение, затрагивающее общественные интересы.

Вы, граждане, что-нибудь поняли? Я лично нет. Но мне еще ничего, я ведь цитирую. Бабуле хуже. Она страдает.

А цитирую я избранное место из беседы с председателем Александрийского горисполкома. Он рассказал еще немало интересного, только об этом чуть позже.

Началось же все с колодца, построенного на общественные средства у бабули во дворе. История колодца уходит вглубь, как артезианская скважина, только вам все это слушать неинтересно. Поэтому буду краток в изложении давних событий.

Итак, построили колодец во дворе у бабули. Соседи черпают воду, бабуля тоже. Но город растет, дома строятся, соседи множатся. Уже две с половиной улицы пользуются колодцем, в результате чего некогда тихий двор в часы «пик» напоминает рынок местного значения.

Но бодрая поступь жизни выражается не только в росте соседних строений. С годами возросли доходы и у бабушки. И тогда она обратилась в горисполком с просьбой построить за спои деньги колодец на улице, сделав его общественным. А бывший общественный соответственно превратить в свой.

Лично я, дорогие читатели, не берусь категорически утверждать, что просьбу бабушки следовало непременно удовлетворить. В равной мере не стремлюсь я доказывать, что ей следовало резко отказать. К вопросу настырного бюрократизма, который я предлагаю вам рассмотреть, сам по себе колодец имеет косвенное отношение, а именно: как источник сюжета.

Исполком переслал заявление бабушки главному архитектору Александрии, а тот ответил буквально следующее:

«На Ваше заявление о строительстве колодца общего пользования сообщаем, что отдел главного архитектора города согласовывает Вам строительство колодца по ул. Петровского.

Место строительства Вам необходимо согласовать с уличным комитетом данного района. Главный архитектор В. Ф. Тетушкин».

Несколькими днями позже бумага обогатилась еще одной припиской: «Место строительства общественного колодца по ул. Петровского согласовано мной совместно с представителями горкоммунхоза и отдела архитектуры. Пред. кварткома № 33 Брусенцов».

Читатели, которые пограмотнее, скажите прямо: разрешили бабушке построить колодец или нет? Считаете, разрешили? Так вот, вы заблуждаетесь в той же мере, что и бабушка. Впрочем, нет, не все. Председателя исполкома зачислить в заблуждающиеся никак не могу. Не имею права.

Когда заявительница, сконцентрировав в мощный финансовый кулак все свои пенсионные сбережения, обратилась к строителям, когда те вырыли и забетонировали новый колодец, когда две и одна четвертая часть улицы начали им пользоваться, поступила жалоба от оставшейся четвертушки улицы: им, как оказалось, к новому колодцу ходить не с руки. Или, точнее, не с ноги.

Четверть улицы на одну бабушку — численный перевес был явно не на ее стороне. А посему горкоммунхоз повелел: считать колодец во дворе, как и прежде, общественным источником. Что же касается нового колодца, то он тем более принадлежит общественности, так как расположен на улице.

— Как же так? — изумилась бабушка. — Ведь я же платила свои. Кто мне их вернет?

— Никто, — авторитетно разъяснили в коммунхозе. — Вы наказаны материально за самовольное строительство. Разрешения по правилам выдает исполком. А у вас на руках только согласование главного архитектора.

— Да не знаю я никакого вашего архитектора! Я ведь писала заявление в исполком.

— Значит, впредь будете знать!

Не знаю, насколько уместно слово «впредь» в применении к бабуле, которой далеко за семьдесят. Да и не в этом соль нашего рассказа. Главное произошло впоследствии.

Вы, вероятно, обратили внимание на одно обстоятельство: сколь ни старался я живописать подробности биографии какого-то периферийного колодца, одного из многих миллионов колодцев, продырявленных в нашей земле, для широкой общественности эта история не представляет жгучего интереса. Именно эта объективная деталь легла в основу тактики, избранной городскими властями в борьбе с жалобами бабушки.

По первой ее жалобе была создана комиссия, которая скупо осветила ход событий, обвинив старушку в глубоко ошибочном толковании слова «согласование». Вторая жалоба привела к созданию второй комиссии, которая уже не лезла в колодец, а просто объявила выводы первой комиссии безукоризненными. Третья комиссия признала работу первых двух замечательной. Четвертая комиссия даже не явилась на место, но похвалила за принципиальность три предшествовавшие. Пятая комиссия…

А теперь давайте забудем про колодец — это частность, к тому же безрадостная. Но ведь есть и повод для ликования. Опробован и внедрен в эксплуатацию замечательный метод опровержения любой жалобы с помощью серии комиссий. Серии длинной, как сороконожка. Пока появится хвост, все забудут, что было в начале. Возникнет легкость и уверенность. А пожилую и не ахти какую грамотную пенсионерку можно будет запросто обвинить в «глубоко невежественной трактовке функций…» И так далее.

А потом добавить, как это сделал председатель исполкома:

— Слать комиссии вслед за комиссиями — это бюрократизм. А мы с ним боремся! Четверть улицы на нашей стороне!

— Это прекрасно, но бабушка…

— А при чем тут бабушка?

Ленивая молния бюрократа

Тратишь без толку время, деньги, а каблуки в хождениях по конторам истаптываешь до зеркальной глади — и все же не это самое обидное.

Нервничаешь, томишься в сумрачных учрежденческих предбанниках, теряешь аппетит, сон и человеческое достоинство, с отвращением к самому себе закупаешь шоколадные наборы, а потом искательно ловишь насупленный взгляд канцеляриста — но и не это самое противное.

Отпрашиваешься с работы, днями напролет ожидаешь разные комиссии, бесцельность которых раздражающе очевидна, — но и такое можно снести.

Хуже всего вечером, на границе между сегодняшней утомительной бестолковщиной и завтрашней пугающей неизвестностью. Садишься на диван, вытягиваешь гудящие после стояния в очередях ноги и думаешь: в чем ошибка? Ведь была же ока, эта ошибка, если нормальная жизнь вдруг превратилась в унылое существование. Где, когда, зачем и почему ты ее допустил?..

Да, жизнь текла приемлемо. За окном синел снег, лучилась лампа под абажуром, в прозрачном стакане отсвечивал густой чай, по цветному телевизору «Рубин-714» полнокрасочно давали «Миллион за улыбку». Семья — мать и сын-студент — расслабленно вкушала заслуженный отдых.

Была здесь ошибка? Не было ошибки.

Вдруг краски в телевизоре заплясали, линии свернулись жгутом, сын-спортсмен рывком рванулся к розетке, выдернул вилку. Стало тихо, но тут же в отключенном телевизоре что-то затрещало. Затем в квартире вдруг погас свет, и в полной темноте из телевизора отвесно вверх взметнулся невысокий, но ослепительно яркий столб пламени.

— Я гашу пламя, ты звони ноль-один! — распорядился сын. Пожарные прибыли двенадцать минут спустя, втащили шланги, а еще через пять минут о случившемся напоминали лишь обгоревший остов телевизора, запах гари да потоки воды, струившиеся по полу.

Была ли здесь ошибка?

— Вы действовали безошибочно, — похвалили хозяев пожарные.

Чуть позже, когда офицер пожарной роты составлял надлежащий документ о происшествии, он похвалил хозяев еще за одну предусмотрительность: телевизор, оказывается, состоял на абонементном обслуживании в телеателье № 4, а это означало, что в самовозгорании аппарата (давайте, читатель, потихоньку привыкать к этому термину) вины хозяев во всяком случае нет. Если ателье правильно проводило обслуживание, то виноват завод-изготовитель. Если завод создал безупречную конструкцию, то виновато ателье.

— А что мне делать с этим? — спросила владелица, указывая на обгоревший до неузнаваемости телевизор. — Можно выбросить?

— Ни в коем случае! — предупредил офицер. — Он вам еще не раз пригодится.

Пожарный как в воду глядел…

Дорогой читатель! Сейчас мы покидаем с вами события, которые измерялись секундами и минутами. Дальше счет пойдет на недели, декады, месяцы. И еще одно предуведомление: давайте договоримся о терминах. С целью экономии бумаги я буду описывать действия владелицы кратко: съездила в ателье. Или: посетила ремонтно-эксплуатационное бюро. Но вы всякий раз обязаны отчетливо представлять, что за этими словами стоит: ожидание начальства на своей работе и неприятная (она всегда неприятная!) беседа, завершающаяся просьбой отлучиться на несколько часов: поездка двумя-тремя видами транспорта: томление в приемной; объяснения с человеком, который не желает тебя понимать; придирки к документам, к которым в прошлый раз не придирались, хотя за неделю в них ничего не изменилось; ссылки на безумную загруженность и недостаточность штатов, в результате чего комиссия может прийти только в следующем месяце…

И т. д., и т. п.

Владелица телевизора на следующий день съездила в пожарную часть, там ей велели прийти через неделю, так как документы сюда «еще не дошли». Почему нужно ждать неделю бумажку, которую за две минуты можно принести из соседней комнаты, этого, разумеется, никто никому не объяснял. Сказано через неделю, значит, через неделю.

Неделю спустя справку выдали. Она слово в слово повторяла ту, которую на месте происшествия выписал офицер полеарной роты, командовавший тушением самовозгорания.

Владелица поехала в ателье № 4. Там пообещали прислать комиссию. В назначенный день комиссия не явилась. Снова съездила в ателье. Оказалось, что заявление было написано неправильно. Написала правильно. На вопрос: почему сразу не объяснили, как правильно, никто отвечать не пожелал.

Наконец, комиссия прибыла. В единственном лице. Лицо брезгливо осмотрело останки месяц тому назад сгоревшего телевизора. Удивилось:

— А что тут осматривать? Все сожжено дотла.

В справке комиссия записала, что виновато производственное объединение «Рубин». Но самой справки не выдала — за получением велела явиться уже не в ателье, а на головное ремонтное предприятие. Разумеется, в другом конце города. Когда явиться? Через неделю.

Неделю спустя на головном предприятии сказали, что бумаги все составлены верно, теперь их отправят на завод.

— А зачем мне нужно было сюда приезжать? — полюбопытствовала владелица.

— Ну, мало ли что… — последовал ответ.

На телевизионном заводе бумаги оказались через неделю, но разыскать их было не просто. Понадобился с десяток телефонных звонков, лишь тогда назвали день, когда прийти.

Пришла. Оказалось, бумаги в порядке.

— Зачем же вы велели прийти? Разве нельзя было по телефону сказать, что бумаги в порядке?

— Положено. Кроме того, хотели вместе с вами назначить день прихода комиссии.

— Было уже две комиссии. И обе сказали, что телевизор сгорел полностью.

— Это они сказали. А теперь скажем мы. Через неделю.

Снова день ожидания, после обеда пришла комиссия. Поглядела на бывший телевизор, установила, что ничего установить по уцелевшим останкам невозможно. Велела через неделю приехать на завод за ответом.

Через неделю на заводе сказали, что ответ будет дан в письменной форме.

Еще через полмесяца пришло сообщение за подписью директора, что завод ничего платить не будет, надо обращаться в суд.

— Но ведь я могла сразу обратиться в суд, — взмолилась владелица. — А так прошло почти полгода, и все надо сначала.

— Во-первых, без нашего отказа у вас дело в суде не примут. А во-вторых, как бы быстро мы ни работали, все равно раньше чем через год вы своих денег не получите.

— И весь этот год мне нужно хранить дома обгоревший черный ящик?

— Обязательно!

— А быстрее никак нельзя?

— Мы и так действуем, можно сказать, молниеносно.

Ну, а теперь настала пора объяснить читателю, почему мы, вопреки традиции, не называем здесь фамилии потерпевшей. Когда ее письмо оказалось в редакции, когда редакция поинтересовалась прохождением бумаг между канцелярскими столами на заводе, когда удалось без труда выяснить, что канцелярские молнии были тягучими и ленивыми, как застойное болото, тогда вдруг на заводе решили оперативно принять меры и выплатить деньги потерпевшей полностью. Причем решение было принято в течение десяти минут.

Казалось бы, справедливость восторжествовала. Но это, если разобраться поглубже, лишь иллюзия справедливости. Ублажить негодующую общественность одним фактиком, прикрыв им неприкосновенность безобразия, мечта бюрократа. Ведь тут дело не в телевизоре. Подставьте вместо него полотер, часы или мясорубку — положение ничуть не изменится. Равным образом не утешает розовая статистика. Пусть одна нервотрепка приходится на тьму славных телевизоров, которые не горючи, как влажный песок. Все равно это не может служить оправданием тому, что каждый из потерпевших всякий раз принужден добиваться исполнения своих бесспорных претензий, продираясь сквозь дремучие канцелярские дебри.

Как должно было бы поступить дорожащее своей маркой предприятие, по вине которого случилось такое нерядовое происшествие, как пожар? Ну перво-наперво извиниться перед человеком, который затратил семьсот-восемьсот рублей, а в итоге перенес нервное потрясение. Это элементарно. Во-вторых, своими силами и за счет своих средств полностью возместить убытки безвинно потерпевшего. Причем сделать это за несколько считанных дней.

Но телевизионные заводы предпочитают склочничать с доверчивыми потребителями. Они придираются к каждой бумажке, к каждой букве, они передают в суд абсолютно бесспорные дела. Все это происходит под простодушным предлогом экономии государственных средств, однако на деле никакой экономии, конечно, нет и быть не может, так как суд все равно восстанавливает справедливость. А суета, нервотрепка, отпрашивания со службы, десятки часов потерянного времени как рабочего, так и свободного — все это легко бросается в жертву браку. Точнее, обреченному на провал стремлению откреститься от брака.

Не знаю, какова вина министерств-изготовителей в том, что та или иная доля процента потребителей видят цветные передачи в слишком ярком, так сказать, свете. Да и не об этом мой фельетон. Но зато абсолютно твердо известно, что руководители отрасли, точно так же, как и подведомственные им предприятия, ведут ту же тактику оттяжек и проволочек, когда республиканские министерства бытового обслуживания населения предлагают разработать четкий, автоматически действующий порядок возмещения ущерба за последствия брака телевизионных заводов.

Но порядок необходим. Потому что есть прямая зависимость: чем чаще горят бюрократы, тем реже вспыхивают телевизоры.

Нуль под соусом

Неприлично поправлять классиков. И все же уверен, что, случись дело сегодня, А. П. Чехов поменял бы толстого и тонкого местами при их неожиданной встрече на вокзале железной дороги. «Очень приятно-с!.. Хи-хи-с», — суетился бы толстый. «Ну, полно! — поморщился бы тонкий. — Мы с тобой друзья детства — и к чему тут это чинопочитание!»

Да, времена изменились, и тучность вовсе не признак влиятельного положения в обществе — скорее, наоборот. Тонкий правильно ест, тонкий играет в теннис и плавает в бассейне, тонкий парится в сауне. А что толстый? Корпит за канцелярским столом, поздно ужинает и спит перед телевизором.

И, наконец, самое главное: ежели влиятельный человек вдруг потолстел или толстяк вдруг обрел влиятельность, то он, естественно, воспользуется знаменитым Институтом питания, где его живой вес живо приведут в соответствие с весом общественным.

По правде говоря, далеко не всем корпулентным гражданам удалось поправить свои дела с помощью института. На то имеются особые причины, о которых чуть ниже. Но уже само пребывание в стенах этого знаменитого учреждения зажигает над круглощекой головой пациента нимб потрясающих связен.

Если вы полагаете, что достаточно быть в три обхвата, чтобы заинтересовать собою институтскую клинику лечебного питания, то вы жестоко заблуждаетесь. Институт ведь академическое учреждение, тут верховодит наука. А какой от вас науке прок, если вся ваша изобильность происходит исключительно от пристрастия к жареным пирожкам да неумеренности в поздних застольях? Кушайте, как все, — ну, и будете, как все. Тут теория и практика слиты воедино, как напитки в коктейле.

Вот почему здесь создана специальная отборочная комиссия, которая направляет в клиники только тех, чей недуг является предметом целенаправленного изучения по утвержденному Академией медицинских наук плану. И это вполне разумно. 31 доктор наук, 133 кандидата и более сотни пока еще не остепененных специалистов для того и собраны под единой уютной крышей института первой категории, чтобы дерзать на решающих направлениях.

Скажем прямо: комплектация больных в последние годы является решающим участком работы института. Сам директор не спускает с него глаз. Каждый пятый пациент госпитализируется по личному распоряжению директора. И каждый пятый благодарен лично ему, а не комиссии, потому что комиссия в таких случаях деликатно отходит в сторонку.

Но вот какое удивительное совпадение установили проверявшие институт народные контролеры. Преобладали в этой пятой части не инвалиды войны, не ветераны труда, имеющий законное право на льготы. Ряды спецбольных множились за счет работников общественного питания, торговли, быта.

Разумеется, силы человека, даже такого незаурядного, как директор института, небеспредельны. Увлеченный подбором пациентов товаропроводящего направления, он был просто не в состоянии повседневно отвлекаться на науку. В результате все исследования смешались в такую кашу, которую трудно расхлебать даже на здоровый желудок.

Ну, скажем, три года в институте изучались критерии чистоты бутылок, машин и оборудования для розлива пищевых продуктов. Два научных подразделения в полном составе бились над проблемой, которую две толковые домохозяйки решили бы за полчаса. И еще, предположим, две недели понадобилось бы для того, чтобы изложить мнение домохозяек непонятным языком трактатов. Но не три же года!..

В прошлом году институтом были опубликованы «Методические рекомендации по диетотерапии для больных ожирением». Одиннадцать сотрудников, которые шесть лет сочиняли эти рекомендации, свято чтут своих предшественников. Во всяком случае, они сумели добросовестно и с небольшим количеством искажений переписать те самые принципы лечебного питания, которые были обнародованы в институте четверть века тому назад.

Но все это хоть и приметные, а частности. В целом же мощная колонна ученых дружно шагает в ногу, но — на месте. За минувшие шесть лет на 117 исследований израсходовано 18 миллионов рублей, однако в практику, по данным самого института, внедряется не более трети. Да и те внедряются скорее по долгу, чем от восторга, поскольку приоритетные работы здесь единичны, а открытий и патентов вообще нет.

Конечно, горько сознавать, что нет патентов и, следовательно, нечего продавать за границу. Зато приятно докладывать, что и покупать за границей уже нечего. По той простои причине, что пятая часть уже приобретенного импортного оборудования пылится без толку, а еще треть используется меньше десяти процентов рабочего времени. Полярограф стоимостью в 2250 рублен действовал на благо науки всего семь часов за пять лет. Но и эти семь часов — не проблеск рациональности, а скорее почтение к импорту. Отечественный же прибор для электрофореза ценою в четыре тысячи — тот вообще не работал ни одной минуты.

Да что полярограф! Обычные аналитические весы, на которых надобно взвешивать реактивы для точных растворов, врут так, что их забраковали бы даже на рынке. Ученые сокрушаются, зато институтские повара ликуют. Когда их хватают за руку по поводу недовложения продуктов питания, из-за чего лечебные диеты превращаются в филькину грамоту, повара режут с плеча.

— Значит, вам мухлевать с облепиховым маслом можно, а нам со сливочным нельзя? А мы ведь тоже носим белые халаты!

Но это явная натяжка: халаты у здешних поваров, в лучшем случае, серые. А грязь на кухне такая, что показать бы ее пациентам, и лечебное голодание стало бы абсолютно безболезненным.

Впрочем, оно и так не слишком обременительно. Многоместные палаты столь туго набиты конками, что протиснуться между ними могут только хронические дистрофики. Правда, строится новый корпус института. Создана даже специальная группа из восьми человек во главе с заместителем директора. В ее обязанности входит технический надзор за новостройкой. И надо отдать группе должное: она успевает все сооруженное осмотреть многократно. Да и как не успеть, если в минувшем году было освоено капиталовложений меньше, чем выплачено зарплаты группе надзора! А поскольку служебное рвение в институте еще не успело стать продуктом достаточного потребления, то группа надзора была поощрена и премией — более полутора тысяч рублей.

Народные контролеры выявили также приписки, перерасход зарплаты, «полевые» для сугубо городских командировок, солидные испарения спирта из герметически закрытых емкостей — но все это уже гарнир. А посредине главного научного блюда возлежит круглый, как три толстяка, нуль, слегка политый соусом наукообразной отчетности.

Но будем справедливы: не все так неудобоваримо в институте. Как на колпаке здешней раздатчицы, если присмотреться, можно обнаружить светлые пятна, так и сумрачное бытие знаменитого учреждения освещалось зайчиками от двух «люксов».

Эти комфортабельные палаты были оазисом предупредительности и покоя. Ни рядовых пациентов, ни даже членов приёмочной комиссии сюда не пускали — чтобы не расстраивались. Да и вообще «люксы» появились самопроизвольно, как прыщи без критериев чистоты. Распоряжался «люксами» исключительно заведующий клиникой — разумеется, с благословения директора. А избавлялись от ожирения здесь люди приметные: директор крупной автобазы, администратор московского магазина «Подарки», директор сочинского пансионата «Светлана», начальник Крымсовхозвинтреста.

И есть информация, что, точь-в-точь как у А. П. Чехова, попахивало нередко от особо чутких сотрудников хересом и флердоранжем.

А может, и не хересом. Если я не прав, пусть товарищи из народного контроля, обнаружившие хищения спирта, меня поправят.

Вынесем улыбку за скобки

Чуть пониже будут и отрицательные факты, без которых, сами понимаете, фельетон — не фельетон. Однако начать хочется с эпизода вдохновляющего, который лучом положительного опыта осветит назревшую проблему.

А начался вдохновляющий эпизод с грустной нотки. Именно: пребывая в деловой командировке в Магнитогорске, один товарищ весьма поиздержался. Нет, он не завтракал с шампанским, не заказывал в магнитогорских ресторанах свежие устрицы и вообще вел жизнь, далекую от растленной роскоши. Просто товарищ не учел, что жизнь снабженца богата превратностями, которые и сегодня заставляют свято блюсти старую мудрость: дорога на день — харчи на неделю.

Но наш герой этой мудростью пренебрег. И когда денег у него осталось на один скромный обед, он обедать не стал. Он перекусил булочкой, запил газировкой без сиропа, а на сэкономленное отстучал на родное предприятие, в Самарканд, телеграмму, краткость которой лишь подчеркивала безысходность: «Срочно сто».

И уже на следующее утро работница магнитогорского почтамта, ведавшая окошком «до востребования» протянула слегка отощавшему деловому человеку телеграфный перевод на указанную сумму. Сердце командированного радостно екнуло, но, как тут же выяснилось, — преждевременно. Потому что девушка из окошка сказала:

— Позвольте, но ведь вы по паспорту Георгиевич?

— Почему только по паспорту? Я и в жизни Георгиевич. Мой отец был Георгий, что ж тут странного?

— А то, что в переводе имя — фамилия ваши, а вот отчество чужое — Григорьевич. И выдать вам корреспонденцию я не имею права.

Тут командированный взмолился: город чужой, знакомых нет, в гостинице задолжал… Но девушка, упирая на инструкцию, оставалась непреклонной: раз нельзя, значит, нельзя.

— Тогда я пропал… — горестно вздохнул деловой человек.

— Ну зачем же так сразу пропадать? — душевно улыбнулась девушка. — Если не возражаете, мы отправим телеграфный запрос за ваш счет.

— Да у меня и денег-то нет!

— Заплатите позже, когда получите перевод. В общем, зайдите позже.

— Завтра с утра?

— Сегодня через полчаса.

И через полчаса самаркандец В. Г. Топор получил свои деньги. А еще несколько дней спустя, вернувшись домой, сообщил редакции свои радужные впечатления о дивной чуткости магнитогорских связистов.

Мы позвонили одному из руководящих работников Министерства связи и попросили пошире распространить очаровательный опыт магнитогорского почтамта, где, несмотря на инструкцию…

— Как это несмотря? — удивился работник. — Наоборот, смотря в нее. Наши инструкции предусматривают не только пунктуальность в выдаче корреспонденции, но и оказание такого рода услуг, как срочные запросы, уточнения и тому подобное.

— Выходит, особо благодарить девушку не за что?

— Особо — не за что. Она добросовестно выполнила свой служебный долг.

— Ясно. Ну а если бы она просто отказала в выдаче перевода? Если бы она не составила запроса, не проследила за его быстрым исполнением? Наказали бы ее?

Повисло молчание.

Помолчим и мы. Помолчим, подумаем, вспомним…

Инструкций у нас множество, допускаю даже, что значительно больше, чем нужно. Всех их я, разумеется, не читал, да это, наверное, одному человеку и не под силу. И тем не менее я категорически утверждаю, что нет у нас ни одной инструкции, в которой предусматривались бы неуважение к человеку, тупая чиновничья придирчивость, ничего общего не имеющая с порядком и дисциплиной.

Но смотрите, как, прикрываясь инструкцией, можно испортить, пусть ненадолго, людям жизнь и отравить настроение.

…Некая семья, проживающая в кооперативном доме на пятом этаже, просится на первый. Основание веское: лифта в доме нет, а в семье 92-летняя женщина, инвалид второй группы. И когда внизу освобождается за выездом подходящее жилье, собрание кооператива единогласно решает: удовлетворить.

Дело за малым: утвердить решение ЖСК в кооперативном секторе райисполкома. А там тянут, а там не утверждают. Там категорически требуют, чтобы 92-летнюю женщину отвезли на ВКК (врачебно-контрольная комиссия облздравотдела) и получили свежую справку об инвалидности. Так, мол, велит инструкция.

Отбросим первые эмоции, разберемся спокойно. Предусматривает ли инструкция справку об инвалидности? Да. Но ладно, даже будь женщина идеально здорова, все равно ведь не 29 лет ей — 92! И уже одного этого вполне достаточно для решения. Абсолютно достаточно! И не вопреки инструкции, а в соответствии с ней!

…Полгода донецкий учитель Шаталин не получает зарплаты, хотя исправно ведет уроки. В школе этой он работает по совместительству, все его документы оформлены согласно инструкции, но в бухгалтерии требуют трудовую книжку. Зачем? «Мы хотим подержать ее в руках». А в отделе кадров по месту основной работы не считают такое любопытство законным и книжку, в точном соответствии с инструкцией, не выдают. Обе стороны тверды в своих намерениях, и зарплата учителя из желаний закономерности превращается в каприз фортуны.

Нет, не о лишних справках, сколь ни надоели они нам, пишу я этот фельетон. Он о молчании. О том молчании, которое, боюсь, последует на такой вопрос: скажите, дорогой читатель, а вам известен ли хоть один случай, когда бы того или иного канцеляриста наказали за никому не нужную справку, за извращенное толкование инструкций, за никчемные попытки представить свои лень и безрукость эдакими высшими соображениями, которые нам, простым смертным, и постичь не дано?..

Допускаю, что милую магнитогорскую девушку из окошка «до востребования» и не надо объявлять автором почина. В самом деле, телеграфный сигнал летит по проводам примерно со скоростью света, от Магнитогорска до Самарканда это 0,00001 секунды. Еще минута на чтение телеграммы, четверть часа на уточнения. 0,00001 секунды на обратный путь в Магнитогорск. В общем, полчаса не такой уж рекорд. И хотя я лично для такой девушки ни благодарностей, ни премий не пожалел бы, но допускаю: давайте ограничимся констатацией добросовестно выполненного долга.

Но если так, то какие кары следовало бы — и не из мести, а по инструкции! — обрушить на головы связистов Махачкалинского почтамта, которым двух недель не хватило, чтобы доставить за два квартала ценное письмо в местный пединститут? А в письме том были документы молодой колхозницы. А письмо опоздало в институт на три дня. А прием на подготовительные курсы уже закончился, а вот уже на год, на целый год отдаляется исполнение мечты девушки, вступающей в жизнь.

А кто за это ответит? Если судить по реакции Дагуправления связи — никто. Правда, там предлагают в виде компенсации уволить какого-нибудь почтальона, но предупреждают, что тут же возьмут его обратно, потому что почтальонов не хватает.

Как это мило — предложить пассажирам, чтобы они сами сводили счеты со стрелочниками! Как это заманчиво — возложить контроль за соблюдением инструкций на тех, кто из-за несоблюдения их страдает! Как дальновидно — сообщить о наказании, от которого никому не холодно и не жарко! Неясно лишь одно: если во всем виноваты стрелочники, то зачем начальник дороги?

Есть объективные свидетельства тому, что в последние годы класс обслуживании населения повысился, ассортимент всяческих услуг и приятностей расширился, а улыбок в расчете на душу населения стало больше.

Это прекрасно. И все же, для стремления мысли, я прошу временно вывести улыбку за скобки. Скажем прямо: доблесть работающего не в побочных любезностях, а в точном исполнении служебного долга. Грубо говоря, правила надо выполнять. Но не выборочно, не к своей выгоде, и не по своему «ндраву», а целиком и полностью. В конце концов инструкция — не рояль, где одни играют на белых костяшках, другие — на черных, а третьи выдавливают одним пальцем «чижик-пыжик», потому что ничего больше не умеют.

Или просто не хотят.

Топот в тупике

Он шкодил и страдал. Шкодить было приятно и выгодно. Страдать было больно, но не страдать он не мог.

Вот что причиняло ему муки: неблагодарность. Нет, в самом дело, почему люди столь неблагодарны? Ради кого он, Яков Васильевич Морозов, лез в омут очковтирательства? Ради себя? Ну, ладно, пусть даже ради себя. Но ведь и им перепадало. Да, он получал незаконные премии. А разве их премии, которые, кстати говоря, были прямым результатом его приписок, более законны? Да, он купался в лучах почета. А разве они не должны были ликовать, служа в заведении, которое считается непревзойденным?

И еще одно обстоятельство его кручинило: непонимание. Да, он выжил со станции старшего бухгалтера Казакову. И мастера Ткачева. И шофера Голицына. И кладовщицу Ефремову. И секретаря комсомольской организации Худякова. И еще кого-то, всех не упомнишь… Но разве это была его прихоть? Беспричинное своеволие? Разве не действовал он в состоянии, как сказали бы юристы, необходимой обороны? Если бы эти граждане дорожили честью коллектива… Если бы не сообщали они руководству Северо-Кавказской железной дороги о приписках… Или о фиктивных табелях и нарядах… Или о той элегантной комбинации, в результате которой у станции появился нигде не числящийся, но тем не менее отличный легковой автомобиль… Или об избыточных штатах, незаконных премиях и прочих пустяках, лишь отвлекающих руководство от его высоких обязанностей… Да разве он бы их хоть пальцем тронул? Вот жил же главный механик Турбин, уж в какие только махинации с запчастями не пускался. Даже создал неучтенный склад на четыре с половиной тысячи рублей. И все там дефицит, все фондируемое! Так разве он, Морозов, хоть пальцем Турбина тронул? Да живи себе хоть тысячу лет, если все по чину! Ты меня не трожь, а уж я тебя не трону…

И такое еще не изжито у некоторых родимое пятно: зависть. Все завидуют, завидуют… Появилась, например, у станции возможность построить кому-нибудь гараж. Совершенно бесплатно, как бы в подарок. Но всего один! Спрашивается, разве не логично, что этот единственный гараж будет подарен начальнику станции? Ведь и начальник у нас на станции один!

Вот так он, начальник путевой машинной станции Яков Васильевич Морозов, и жил. Страдал и шкодил. Страдал и увольнял непокорных. Страдал и покровительствовал льстивым жуликам. И если были в его трудной жизни светлые полосы, так это были часы общения с руководством из управления Северо-Кавказской железной дороги. Оно отзывалось о Морозове так:

— Но работник он хороший!

В целом оценка радовала. Но немножко царапало это «но». Очень хотелось, чтобы его расхваливали без каких-либо оговорок. Впрочем, и руководство дороги можно понять. Легко ли без всяких «но» постоянно выгораживать нечистого на руку грубияна и очковтирателя? Только и отрады, что расположена станция хоть и на большой железной дороге, но все же в сторонке от солидных административных центров. Разъезд Шарданово, где разместилась контора станции, — это вам не райцентр Прохладный. И уж тем более не республиканский Нальчик. В Шарданове Морозов сам король. Хладнокровно продуманная им система зажима критики имела целью превратить оживленный разъезд в глухой, застойный тупик, из которого во внешний мир не вырывалось бы ни звука: ни разносных криков, ни разнузданного топота…

Но даже самая совершенная система порою дает перебои. Несмотря на старания доверенных лиц, Морозов не уследил за жалобой, проскользнувшей мимо него в Комитет народного контроля Кабардино-Балкарии. Он спокойно прикидывал, кого бы еще изгнать для полного и окончательного успокоения родимого коллектива, а в это время к нему ехали контролеры…

А дальше все было, как надо. Акты, факты, неопровержимые свидетельства злоупотреблений Морозова, опекаемого им Турбина. Решение комитета было единодушным: отстранить от занимаемых постов. Обоих.

Ничуть не ставя под сомнение широту кругозора читателей, хочу все же напомнить, что принятый закон о народном контроле оставлял главным северокавказским железнодорожникам очень узкое пространство для маневрирования. Получив постановление комитета, управление дороги обязано было оперативно воплотить его в четкие и однозначные строки приказа. Только и всего.

Известно ли было управлению дороги содержание закона? Об этом чуть позже. А пока отметим, что обитатели разъезда Шарданово закон знали и чтили. Вот почему, едва весть о решении комитета достигла разъезда, там резко повысился, как принято теперь говорить, тонус коллектива. Лопнул миф о всесилии и неуязвимости Морозова. Растаяло тягостное ощущение, будто каждый из жителей Шарданово в чем-то заведомо провинился перед грозным начальником, а потому и часа не проживет без его снисходительной милости. Наконец, просто возобновилось естественное для каждого гражданина состояние законности и справедливости.

Увы, этому состоянию суждено было вскоре закачаться, как фонарю в хвостовом вагоне состава. Придя на следующий день в свой кабинет, Морозов со словами: «Мой поезд еще не ушел» — начал вести расследование, кто конкретно осмелился оказывать содействие сотрудникам Комитета народного контроля. Он вызывал к себе подозреваемых, требовал объяснений и зловеще сулил уволить за клевету.

Создалась нестандартная ситуация: приказы об увольнении подписывал уже уволенный. Впрочем, формально он считался действующим начальником, но только до того мгновения, когда руководитель Северо-Кавказской железной дороги, со вздохом отвинтив колпачок авторучки, подпишет приказ.

Но шел месяц, другой, пятый, а из управления дороги не доносилось ни сигналов об исполнении решения Комитета народного контроля, ни даже вздохов. Напротив, там царило бодрое настроение. На разъезде даже распространилась весть, что заместитель начальника дороги и непосредственный куратор Морозова формирует свою комиссию. И эта комиссия, в отличие от комитета, скороговоркою упомянув грехи Морозова, непременно придет к привычному выводу:

— Но работник он хороший!

В свете таких новостей председатель Комитета народного контроля Кабардино-Балкарии предупредил начальника дороги о необходимости выполнить решение комитета.

— Уже выполнено! — твердо заверил тот. — Приказ подписан и вручен под расписку. Так что Морозов уже собирает чемоданы.

— Правда?

— Чистая правда.

Но это была не чистая правда. В лучшем для руководства дороги случае — наполовину разведенная. То есть ни приказа, ни тем более расписки еще не существовало, тут начальник северокавказских железнодорожников резко обогнал события. Однако Морозов и впрямь уже собирал чемоданы. Но без грусти, а в наилучшем расположении духа, поскольку отправлялся на курорт. С молчаливого согласия своего куратора и, разумеется, в ранге начальника.

— Это ничего, — пытались успокоить народных контролеров после того, как тайное стало явным. — Пусть человек отдохнет, наберется сил, а уволить его мы всегда успеем. У нас все расписано!

К сожалению, не только поезда отстают от расписания — железнодорожные руководители тоже. Еще месяц, возвратившись из отпуска, привычно шкодил и страдал начальник путевой станции. За это время он успел изрядно досадить недругам и пособить приятелям. Например, Турбину, отстраненному от должности комитетом, он организовал переход на другую работу в порядке перевода. Вероятно, такую же чуткость сулило ему самому управление дороги, потому что еще два напоминания остались без последствий. Если не считать, конечно, вялых оправданий типа:

— Да, конечно, упущения были, но и ремонт путей…

— Да, конечно, приписки солидные, но ведь сколько построено тупиков!..

И если король разъезда под конец все же оказался в тупике, то вовсе не потому, что в управлении по-деловому подошли к выводам народных контролеров Кабардино-Балкарии. Приказ об увольнении Морозова увидел свет после того, как в события решительно вмешался союзный Комитет народного контроля.

И лишь тогда, когда растаяли последние надежды на ведомственные палочки-выручалочки, стало окончательно ясно, что выезд из тупика один: не хочешь страдать — не надо шкодить.

Белоснежная ворона

Одна молодая женщина, по профессии — машинистка, но должности — машинистка отдела, пришла на прием к директору производственного объединения. На вопрос секретаря она ответила, что дело у нее сугубо личное, а директору объяснила, что никакого дела у нее нет. Директор, понятно, рассердился:

— Что ж это вы ходите без дела?

— Потому и хожу, что дела нет, — печально улыбнулась машинистка. — Перепечатать две-три страницы в день — разве это работа?

— А что вам надо?

— Страниц двадцать. Или, еще лучше, тридцать.

— Попросите — дадут.

— Прошу — не дают.

— К завсектором обращались?

— Обращалась.

— И что он?

— Говорит: тебя не трогают — сиди!

— А к замзавотделом?

— Обращалась.

— А он что?

— То же самое: сиди!

— А зав?

— Обращайтесь, говорит, к замзаву.

— А он что? Впрочем, это я уже спрашивал. М-да… А что вы от меня хотите?

— Ничего. Работать хочу. Устала я от безделья, ну, прямо мочи нет!

— Странно, — пробормотал директор. — Все вокруг работают, все заняты общим делом… Вы что-то хотели сказать?

— Нет, ничего. Я ведь пришла по личному делу. Говорю только о себе.

— Как это — о себе? Я вас спрашиваю: работают люди или не работают? Отвечайте прямо!

— Ну, если прямо… И, конечно, без фамилии… В общем, в девять ровно все за столами, а потом — кто куда. Кто по магазинам, кто в ателье… На телефонах висят, дела устраивают, вяжут, вышивают, собрания проводят. А мне вышивать не нравится, вязать не умею, но магазинам бабушка ходит. Скучно.

Тут у директора мелькнула одна догадка, и он спросил:

— Слушайте, а вас там за критику не преследуют?

— Я никого не критиковала, и, следовательно, меня никто не преследует.

Тут у директора мелькнула другая догадка, по он ничего не спросил, лишь произнес примирительно:

— Ладно, вы идите, я разберусь.

Поскольку не исключено, что подобная догадка осенит и кое-кого из читателей, я хочу сразу же рассеять возможное недоразумение. Это тем более просто, что впоследствии, когда дело приобрело непоправимо конфликтный оборот, кто вполголоса, а кто и в полную зычность высказывал мнение, будто машинистку эту еще в детстве то ли тяжкой дверью прищемило, то ли трехфазным электричеством стукнуло, отчего она повредилась и пребывает отчасти не в себе. Так вот, все это, поверьте, чепуха. Лично мне сдается, что даже самый уравновешенный человек с трудом выдерживает пытку многомесячным ничегонеделаньем. Особенно с непривычки.

А у нашей машинистки привычки такой как раз и не было. Она ведь в данное объединение всего с год как пришла. В связи с переменой места жительства. Новую квартиру поблизости дали.

Впрочем, привычка, квартира — все это детали здесь несущественные. И устное внушение, которое директор сделал начальнику отдела, тоже не самое увлекательное событие нашего повествования. И даже срочно принятые меры, а именно: лихорадочное складирование всяких пустопорожних бумажек на столе у машинистки, произведенное с единственной целью хоть чем-нибудь ее занять, — даже это натужное действо я сознательно оставляю в стороне. Ибо самое интересное здесь — так называемая реакция так называемого коллектива.

Сказать, что коллектив был возмущен, — значит ничего не сказать. Коллектив клокотал. Обычно бесшумный и застойный, как подернутое изумрудной ряской болото, он теперь содрогался с вулканической мощью, для характеристики которой слабовата даже знаменитая шкала Рихтера. Если бы пыл и энергия, с которой все требовали обсуждения и осуждения машинистки, был бы обращен на что-нибудь материальное, ну, к примеру, на посыпание обледенелых тротуаров песочком, то во всех хирур-гических отделениях пришлось бы вытащить раскладушки из коридоров, да и штатные койки наверняка пустовали бы.

Но коллектив не хотел посыпать песочком. Он жаждал осыпать проклятьями. И не только в приватной обстановке, но и на собрании.

Собрание, конечно, состоялось, и, конечно, в рабочее время. Даже самые гуманные его участники не употребили термина «белая ворона» — слишком слабо, слишком гнило-либерально. «Интриганка», «клеветница», «сплетница», «карьеристка» — вот далеко не самые ржавые гвозди из тех, которыми была распята репутация машинистки. Одна из участниц обсуждения сказала:

— Очень жаль, что у нее есть квартира. Мы бы, безусловно, вычеркнули ее из очереди!

Другая сказала:

Очень плохо, что она по графику уходит в отпуск в декабре. Если бы она уходила в августе, мы бы перенесли на декабрь.

А третий участник, которого недавно бросила жена, сказал:

— Вот от таких-то мужья и уходят!

И при этом все прекрасно сознавали, что машинистка бесспорно права, что весь отдел состоит из бездельников по той простой причине, что никому и ничему этот отдел не нужен. И, возможно, явись решение о его ликвидации откуда-то свыше, его признали бы верхом структурной мудрости и административной экономии. Но возмутительным и требующим неотвратимого наказания виделось всем покушение на безделье, произведенное с самого низа машинисткой, которой и завсектором, и замзав, и даже сам зав ясно сказали: сиди!

Насколько мне известно, ученые-орнитологи не вкладывают в понятие «белая ворона» никакого негативного содержания. Отрицательные оттенки привносим мы сами, мысленно прилагая к слову «коллектив» эпитет «сплоченный». Конечно, в большинстве случаев так оно и есть. И все же, рассматривая персональное дело «белой вороны», не грех полюбопытствовать, что именно сплачивает данную сумму лиц: дружная работа или дружное безделье. А то запросто вычеркнут из очереди, а не у всех ведь машинисток уже по отдельной квартире.

Ищи ветра

Удивительным воздействием на человеческие души обладает кино. Эйзенштейн, Раневская, Ильинский — имена-то какие! Или, например, «Белый Бим Черное ухо». Ну, собака, животное ведь, а как играет! Не хочешь, а плачешь…

Словом, кино есть кино, и не стоит удивляться тому всплеску страстей, который на исходе минувшего лета окатил один скромный населенный пункт в Целинном районе Ростовской области. Сюда, в глубинку, в село Новая Жизнь, прибыла шумная и экстравагантная бригада из Свердловска, с тамошней киностудии, чтобы снять фильм.

— Ничего удивительного! — со степенной сдержанностью, хотя и ликуя в душе, говорили старики. — Таких мест, как у нас, окромя нигде не сыскать.

— Этому факту следует придать разъяснительно-воспитательную нагрузку, — рассуждало среднее поколение. — А то отдельные представители молодежи все в город норовят, к кино, мол, поближе. А главное кино, выходит, здесь, где решается судьба урожая.

Но если отвлечься от второстепенного и взять распространенного в этой местности быка за рога, то можно сказать кратко: киношников здесь полюбили. Их полюбили сразу, в один миг, еще до личного знакомства, потому что они олицетворяли здесь великое искусство, от которого даже у пожилой телятницы порою по-девичьи кружится голова.

А когда руководители киногруппы объявили, что для съемок им очень нужны разные старинные вещи: лавки, комоды, сундуки, самовары, рушники, шины и прочее, то население откликнулось с искренним энтузиазмом. Сами понимаете, кому не лестно увидеть потом на экране крупным планом свой самовар. Или пригласить гостя посидеть на той самой лавке, на которой сиживал, ну, Штирлиц не Штирлиц, а тоже известная кинозвезда. К тому же человек искусства, который собирал по домам реквизит, был любезен, деловит, охотно выдавал расписки с обязательством своевременного возвращения и даже сулил какие-то деньги за пользование вещами.

— Уж какие там деньги! — отмахивались сельчане. — Сундук, он ведь от фотографирования не рассохнется… Может, молочком свеженьким не побрезгуете?

Молочком гость не брезговал, сундук аккуратно выносили, столь же аккуратно грузили в кузов машины и увозили. Что с ним происходило потом, владелец мог лишь догадываться, ибо дальше простиралась загадочная сфера искусства.

А спустя два месяца, в начале сентября, по селу смерчем распространился слух, которому не хотелось верить. Говорили люди, что киногруппа срочно снимается с места, упаковывает свое премудрое имущество и что завтра ни одного деятеля искусства в селе уже не будет. А как же вещи? А за вещами, мол, надо бежать, пока не поздно, потому что тот любезный молодой человек, который выдавал расписки, куда-то срочно откомандирован. Что же касается его преемника, то он ничего не знает, в вещах и расписках путается, весь реквизит свалил в общую кучу и вообще очень сердит.

Слух подтвердился. Вокруг кучи беспорядочно сваленного имущества толпились граждане, ошарашенные тем, сколь неожиданной стороной обернулось к нам любимое искусство. Тут же носился нервный визгливый мужчина, который кричал на собравшихся, как прима-режиссер на бестолковых статистов.

Единственное, что можно было уловить из его речи, так это то, что машины нет и не будет.

И понесли доверчивые владельцы на себе все свои старинные лавки и сундуки, столы и комоды. Впрочем, нет, не все. Кое какого имущества в куче не оказалось. Например, бесследно сгинул самовар Анны Калмыковой.

Самовар этот с узорными прорезями и накладными медалями был, возможно, не самой драгоценной и все же самой дорогой вещью в доме Калмыковой. Согласно семейным преданиям, его привез прадед-казак, участник русско-турецкой войны, и вот уже почти сто лет приветливое бормотанье самовара неизменно сопровождало каждое торжество.

И вот самовара нет. Но есть расписка, есть адрес Свердловской киностудии, у которой в свою очередь есть директор. А это значит, что брезжила еще надежда. Калмыкова пишет директору горькое письмо: очень, мол, жаль самовара, но не так его, как веры в великое искусство кино.

Песчинка, упавшая на зеркальную гладь, сильнее взволновало бы озеро, чем письмо Калмыковой директора киностудии. Он равнодушно переадресовал жалобу директору снимавшегося фильма, а тот упокоил ее в дальнем ящике стола. И лишь звонок из редакции не позволил этому письму проскользнуть в окаменевшие студийные архивы.

— Нет, о жалобе мы не забыли, — попытался оправдаться директор картины. — Мы готовим ответ.

— Полтора месяца? А пятнадцати минут разве не достаточно, чтобы черкануть несколько строк о том, когда и как вы намерены вернуть самовар?

— А мы его вернуть не можем. Дело в том, что помреж, ответственный за реквизит, оказался пьющим. Пришлось уволить в разгар съемок.

— Значит, вы, директор, взяли на ответственную работу безответственно пьющее лицо, а расхлебывать это должны люди, виновные лишь в том, что поверили великому искусству?

Ах, при чем тут искусство!

Возможно, с позиции завсегдатаев кинофестивалей в Мар-дель-Плато доверчивость сельских обитателей выглядит забавно. Но прибережем иронию для самих себя. Скажите, а разве мы с вами не составляем впечатление о работе железной дороги по чистоте того одного вагона, в котором едем? О нравах в гостиницах — не по приветливости ли одного администратора, нас встречающего? О стиле работы райисполкома — не по деловитости ли одного служащего, решающего наш вопрос?

Так не будем же удивляться разочарованию жителей малого села от такой встречи с большим искусством. Куда уместнее выразить недоумение по поводу безответственности руководителей киностудии. Ведь это их именем обещали сохранность всех взятых взаймы вещей — а теперь ищи ветра в поле…

Кстати, картина, которая вышла на экраны, так и называется — «Ищи ветра!». Ничего себе совпаденьице…

Под знаком водолея

У нас гороскопами не увлекаются. Нет потребности. Туманные намеки звездочетов меркнут перед строгой научностью перспективного планирования.

В самом деле, ну что мог посулить гороскоп гражданке Бушанской, жительнице Бобруйска, на май 1966 года? «Третья декада благоприятна для осуществления продуманных решений…» Или: «Остерегайтесь блондинов с разноцветными глазами…» Или: «Не спешите с выводами по вопросам, имеющим для вас жизненно важное значение…» Так ведь это все чепуха и банальность! Для продуманных решений хороша любая декада, спешка, по свидетельству народной мудрости, хороша только при ловле блох, а что касается блондинов с разноцветными глазами, то в Бобруйске был, говорят, один, да и тот перебрался давным-давно в Усть-Каменогорск.

И насколько же выгодно отличается от шарлатанской расплывчивости гороскопов четкость предвидения Бобруйского горисполкома. За ним гражданка Бушанская как за каменной стеной. Потому что исполком не гадает, а решает. И в решениях его никакой двусмысленности. Их можно истолковывать так, только так и никак иначе!

Кстати, о стене. Правая стена дома, принадлежавшего Бушанской на правах личной собственности, уже давно нуждалась в ремонте. Равно как и кровля. И отремонтировать все это владелица намеревалась аккурат в третьей декаде мая. И не по гороскопу, а согласно научным метеорологическим прогнозам, сулившим Бобруйску погоду, благоприятную для кровельно-кирпичных работ.

Метеорологи не подвели, однако планы на ремонт пришлось отставить. Потому что в первой декаде мая исполком сообщил Бушанской ее будущее. Предсказание носило форму официального извещения о том, что дом ее подлежит сносу, так как ровно через месяц на данном участке закипит сооружение фабрики по ремонту мебели и квартир.

Столь четкому прогнозу позавидовало бы любое созвездие — от Центавра до Скорпиона. Но товарищи, принимавшие решения, и тут не остановились, справедливо полагая, что лучшее — враг хорошего. Будущее Бушанской и ее соседей было расписано с точностью бывшего железнодорожного расписания: и день, когда явится оценочная комиссия, и порядок, которому она будет следовать, и адреса квартир, которые будут предоставлены владельцам сносимых строений. Владельцы же, в свою очередь, предупреждались, что «в дома, подлежащие сносу в связи с изъятием участков для государственных и общественных надобностей, прописка запрещена. Запрещено также продавать, обменивать, дарить дом (или часть дома) кому бы то ни было без согласия нового пользователя земельным участком».

В извещении, правда, ничего не было сказано относитель-но запрета капитально ремонтировать дома, подлежащие немедленному сносу. Но мудрые бобруйцы и без гороскопов знали, сколь это неразумно.

Оценочная комиссия явилась на место с астрономической точностью. Домовые книги были изъяты у владельцев с решительностью, приписываемой Марсу. И вообще первые две декады мая 1966 года были насыщены стремительнейшими событиями. Все вокруг так спешили, что казалось, будто секунда промедления выбьет из строительства фабрики по ремонту мебели и квартир какую-то важнейшую и невосполнимую деталь.

Но уже третья декада, столь благоприятная, казалось бы, для продуманных решений, дала сбой. Стремительность уступила место тишине и застою.

И длился этот застой не месяц, не квартал, не год.

Он длился целых пятнадцать лет!

Пятнадцать лет под окнами жителей, терпеливо ожидавших переезда, не вскипало индустриальное строительство, не ревели самосвалы. Никто не спешил также с предоставлением жилья и с ассигнациями для компенсации. Тут даже пожилой и вовсе не легковерной Бушанской стало ясно, что на исполкомовском не-босклоне какое-то светило заколдобилось.

К концу десятилетия она, не выдержав неизвестности, обратилась в исполком.

— Послушайте, — сказала она, — я одна, а дом большой. Разрешите продать.

— Не разрешаем.

— Тогда разрешите продать полдома и купить где-нибудь часть.

— Нельзя.

— Ну, хоть квартирантов пустить можно?

— Да как же можно, если в решении ясно написано: ничего подобного нельзя совершать без согласия нового пользователя домом!

— А кто он, этот новый пользователь?

— Фабрика по ремонту.

— Но адрес, адрес ее какой?

— Адреса у фабрики еще нет, потому что она не построена.

Куда только не обращалась пожилая женщина — ее неизменно отсылали к «новому пользователю». Поверьте: Бушанская была упорна и настойчива. Она отыскала бы этого пользователя буквально под землей. Но нельзя найти то, чего нет. Начало строительства переносилось из года в год, и в этих туманных условиях разбазаривать драгоценный фонд зарплаты для конторы несуществующей фабрики сочли излишним.

И правильно сочли! И фабрику решили строить — тоже правильно! И участок выбрали верный, и решение приняли безукоризненное. И хотя жаль пожилую женщину с соседями, которые мытарились в разрушающихся домах пятнадцать лет, да ведь ничьей злой воли тут нет! Так уж сложилось — ничего не попишешь. Не отменять же безукоризненное решение из за слез одной старушки…

А может, все-таки попишешь?..

15 конце минувшего года, не выдержав хождений по замкнутому кругу, Бушанская приехала в Москву, в «Известия». Ее горестная исповедь обрела чеканные формы жалобы и — уже из редакции — была направлена в Могилевский облисполком.

Надеялись ли мы здесь, в редакции, на успех предприятия? Скорее, уповали. Больно много звезд сошлось против нашей читательницы. Ведь «нового пользователя» еще не было, а без его согласия шагу не ступишь.

И тут — о чудо! Узел, намертво затянувшийся за полтора десятка лет, был разрублен единым взмахом пера. После вмешательства Могилевского облисполкома Бобруйский горисполком разрешил Бушанской продать дом. Или полдома. Или пустить квартирантов. Короче — разрешил все, что по закону дозволено делать владелице индивидуального домостроения. А как же фабрика?

О ней уже нет речи.

…Нет, не все хорошо, что хорошо кончается, Даже удачно завершившаяся волокита остается волокитой. И самое главное — нельзя делать из инструкций, положений и циркулярных писем тележное дышло, которое покорно поворачивается туда, куда его сильнее тянут. Иначе у граждан создается грустное впечатление, будто порядок — дело второстепенное. А главное — жаловаться адресом повыше.

Но законности все адреса в равной степени покорны. Во всяком случае, должны быть. Для механизаторов совхоза «Берновичский» Стародубский районный комитет профсоюза — авторитет. И когда между шоферами и администрацией совхоза возник конфликт по поводу распределения теплой спецодежды, шоферы обратились за разъяснением в райком профсоюза. И были уверены, что по адресу.

Ответ председателя райкома был четок и категоричен: «На ваше письмо по обеспечению спецодеждой механизаторов Стародубский райком профсоюза разъясняет, что в соответствии с инструкцией о порядке выдачи спецодежды, утвержденной президиумом ВЦСПС от 22 апреля 1960 года № 10 и Государственным комитетом Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы от 11 июня 1960 г. № 786, предусмотрена выдача спецодежды шоферам всех марок автомобилей второго пояса, к которой относится наша Брянская область».

Запомните, относится!

Ответ взогрел дискуссию, поскольку конфликт, стоит заметить, был непростой. Комбинезоны, оказывается, приобрели на всех шоферов совхоза, но семерых, которые помоложе, из списков потом вычеркнули. А одежонку, им предназначавшуюся, отдали семерым полуответственным труженикам конторского дела.

Ну, что говорили шофера по адресу управленцев — этого я-здесь описать не смогу. То есть слова эти, конечно, знаю, но незримо, а на слух, потому что ни в одной доступной мне печатной продукции ни разу их не встречал. А вот что говорили шоферам — пожалуйста:

— Жалуйтесь не жалуйтесь, а как мы решили, так и будет!

— Нет, не будет! — возражали шоферы. — Инструкция нас не обидит.

— А мы еще поглядим, про что эта инструкция.

Поглядели — и впрямь увидели нечто удивительное. Тот же председатель на бумаге с тем же штемпелем две недели спустя сообщил: «Стародубский райком профсоюза работников сельского хозяйства разъясняет, что согласно инструкции ВЦСПС от 22 апреля 1960 г. и Госкомитета по вопросам труда и заработной платы зимняя одежда шоферам и инженерно-техническим работникам второго пояса, куда относится наша Брянская область, не выделяется».

Какая из двух бумаг ошибочная? Неизвестно. Кто наказан за то, что ввел в заблуждение коллектив водителей? Никто. Кому надлежит успокаивать страсти и улаживать конфликт? Неясно.

Слушайте, но ведь так нельзя! Четкость в работе учреждения — это не вещь в себе. От нее прямо зависят судьбы людей. Если человек требует то, на что имеет право, — он принципиален. Если вымогает то, что ему не положено, — он склочник. Представляете, что должен чувствовать тот, кто искренне считал себя порядочным человеком и вдруг, по прихоти или небрежению неизвестного канцеляриста, выглядит в глазах товарищей беспринципным сутягой? И наоборот: каково сейчас пожилой гражданке Бушанской, которая терпеливо ждала исполнения решения, а оказывается, еще десять лет назад могла уладить все свои затруднения простым обращением в Москву?

Гороскопами у нас не увлекаются — и правильно делают. Научность планирования куда более привлекательна. Конечно, и в планировании возможны сбои. Но устранять их надлежит с решительностью Марса, а не с безответственностью и раскачкой Водолея.

Впрочем, в данном случае водолеи прописной буквы не заслуживают. Ибо не созвездие они — просто бюрократы.

Малосольный персик

Что должен испытывать человек, которому подарили туристскую палатку?

— Восторг! — восклицает жизнерадостный романтик.

— Уют, — заметит бывалый странник.

— Это смотря какая палатка, — засомневается придирчивый скептик.

Скептик играет не по правилам. Дареному коню в зубы не смотрят. Впрочем, наш конь — добрый конь. Более того, это отзывчивый конь. Он охотно покажет скептику зубы — чистые и белоснежные. И тогда вопрос зазвучит так:

— Что должен испытывать человек, которому подарили отличную палатку?

Тут уж все ясно. Вопрос несет в себе ответ, как персик косточку. Восхитится романтик, оживится странник, умолкнет скептик. А если добавить, что отличный подарок был преподнесен отличному человеку, то станет ясно: этот персик не для скептика. А уж тем более — не для сатирика. Они случайно забрели в этот благоухающий сад, где начисто выполот чертополох обиды, где цветут тюльпаны законной гордости и глубокого удовлетворения.

Но вот факт: получив в подарок отличную палатку, отличный человек плакал. Не теми светлыми слезами, которые орошают душу, а теми горькими, от которых выпадают волосы.

«За моими плечами фронт и тридцать семь лет безупречной работы, — пишет в «Известия» Илья Иванович Т. — Я немолод и, что скрывать, не очень здоров. И все у нас об этом знали. Так почему же в день выхода на пенсию мне подарили именно палатку? Чтобы подчеркнуть, что я немощен и стар?»

Мне ничуть не сложно опровергнуть избыточный пессимизм предположений Ильи Ивановича. Нехитрое расследование обстоятельств показало, что никто из сослуживцев и в мыслях не держал обидеть его, а уж тем более настроить на мрачную волну. Они знали все — просто знание одолело знание.

Знали ли товарищи, избиравшие палатку для прощального презента, что Илья Иванович нездоров и что не кругосветное путешествие на велосипеде — предел его мечты, а место под солнцем на скамейке городского парка? Ну, разумеется.

Но еще тверже помнили они, что коллективом выделена на прощальное мероприятие четко очерченная сумма. И что перерасходовать ее — себе накладно, а недорасходовать — вроде бы у человека отнять положенное. Тем и привлекла палатка, что укладывалась в данную сумму без нажима. И хотя где-то в глубине души дарители сознавали, что палатка в данном случае не вполне «то», но копеечная безупречность, превыше всего ими почитаемая, одолела и подменила собою суть искреннего дара — чуткую душевность.

Нынче сюрпризно-подарочная индустрия работает с высоким напряжением. Подарками — по разному поводу и в разных обстоятельствах — обмениваются ведомства, предприятия, конторы и отдельные личности.

С ведомствами и конторами дело обстоит попроще: повсеместно сооружены застекленные стеллажи, и чем бесполезнее хранящийся за стеклом предмет, тем покойнее на душе у вахтеров.

Куда сложнее с отдельными личностями. Во-первых, они — отдельные, а не усредненные. Во-вторых, и это самое хлопотное, они — личности.

Недавно в редакцию пришли две работницы строительного управления. За успехи в деле побелки и штукатурки они были одарены зелеными кофточками.

Одна женщина была молода и голубоглаза.

Другая была в годах и в зеленой кофточке.

И обе были возмущены.

Голубоглазая возмущалась, как можно было не заметить, что «ее цвет» — голубой, ну в крайнем случае — белый.

Пожилая возмущалась, как можно было не заметить, что точно такую же кофточку, как подаренная, она носит на работу вот уже года два.

И обе возмущались, что стоимость этих вовсе не нужных им подарков вычли из квартальной премии. И никто, распоряжаясь по сути их деньгами, даже не пытался поинтересоваться, нужны ли им кофточки вообще, а если нужны, то какие.

— А зачем нам интересоваться? — удивился председатель постройкома, к которому мы обратились за разъяснениями. — Скромности нет у людей — вот в чем беда. Да знаете ли вы, что эти кофточки, одобренные, кстати, производственным сектором, стоят вдвое больше средней премии? В общем, если бы мы что не так, бухгалтерия нас бы поправила. А с этими жалобщицами мы еще разберемся в разрезе здоровой объективности.

Ах, дорогой председатель! Не надо резать по объективности в такой деликатной сфере, как подарок женщине. С ростом благосостояния даже штукатуры сильного пола стали переборчивы в галантерее. Куда уместнее созвать заседание, но поговорить о здоровой субъективности. Потому что даже единогласно и коллегиально одобренная кофточка может принести человеку не радость, а огорчение. Потому что субъект, убежденный, что зеленый цвет «не его», вправе придерживаться этой точки зрения даже вопреки всему коллективу.

Празднуются юбилеи, отмечаются круглые даты, стимулируются текущие успехи. Жизнь есть жизнь, и без памятных подарков она, вероятно, станет преснее. Конечно, никто не против разумного отношения к подотчету. Но все же не стоит забывать, что беспорочная отчетность не гарантирует безупречности вкуса. А сама по себе безупречность вкуса председателя постройкома для того, кому предназначен подарок, совсем не обязательна.

Я боюсь прибегать к каким-либо конкретным рекомендациям, ибо шаблон здесь недопустим. Ведь ничья точка зрения тут не важна, кроме того одного, кого вы хотите обрадовать.

И что толку, что романтик восторгается сладостью персика, а скептик считает его горьким? Кому плод — мне? Вот и поинтересуйтесь тактично у меня. И если я дам понять, что персик мне кажется малосольным, — не спорьте. Отдайте персик романтику.

Мне же подарите зеленую палатку.

В случае бросания

Как-то минувшим летом гулял я по Челябинскому аэровокзалу.

Рейс мой был отложен часа на три, времени хватало, и я неспешно осматривал современное здание вокзала, созданное с целью дальнейшего удовлетворения наших возрастающих запросов.

Не знаю, у кого как, а у меня запросы скромные. Во всяком случае, Челябинский аэровокзал их удовлетворял полностью. Например, захотелось мне отведать не очень свежий коржик с тепловатым десертным напитком «Яблочный» — пожалуйста, имеется в буфете не слишком свежий коржик и тепловатый напиток. Возникло желание поглядеть на тех, кто несколько суток провел на совсем почти не продавленном аэровокзальном диванчике, — пошел, поглядел. А что к транзитному диспетчеру стояла слишком змеистая очередь, так это меня ничуть не задело, поскольку я летел прямиком и, соответственно, надобности в транзите у меня вовсе не было.

А когда, соскучившись бродить внутри помещения, ощутил в себе возрастающую потребность постоять на балконе, то и тут все оказалось предусмотренным — за высокими окнами простирался обширный и безлюдный балкон.

Однако вот так сразу выйти на балкон мне не удалось, потому что сидела у двери дама — не дама, тетка — не тетка, а, точнее будет сказать, служащая. В синей форме, но, хочу сразу уточнить, внешним видом ничуть не напоминающая наших прославленных элегантных стюардесс.

Уточнение это, несмотря на свою кажущуюся бестактность, совершенно необходимо, потому что главным, а может, и единственным, что бросалось в глаза, были ноги служащей.

В белых носочках и темных туфлях, ноги эти, вытянутые поперек двери на балкон, образовывали как бы шлагбаум, который ни объехать, ни обойти. Поэтому я спросил вежливо:

— Скажите, пожалуйста, нельзя ли вас попросить протянуть ноги в каком-нибудь ином направлении?

— Это еще зачем?

— Да ведь как-то неловко переступать через… — Я запнулся, не зная, каким тактичным словом назвать то, что препятствовало выходу на балкон. — В общем, разрешите подышать свежим воздухом.

— А на улице с той стороны воздух ничуть не хуже.

— Может быть. Однако мне хочется именно с этой. С видом на красиво приземляющуюся технику.

— Техника и без вас приземлится, — вполне резонно возразила служащая.

— Извините, но я не понимаю, а зачем вам меня не пускать на балкон?

— Вы, гражданин, не скандальте! — строго сказала слу-жащая. Грамотные небось, а объявления для кого написаны?

И, слегка повернувшись, она показала пальцем на неприметную табличку, после чего полностью утратила ко мне всякий интерес.

Табличка при всей своей неприметности оказалась весьма красноречивой. Она гласила: «Выход на балкон строго запрещен. За нарушение — штраф десять рублей».

— Слушайте, но как можно штрафовать за выход на балкон? — недоуменно обратился я к служащей. — Ведь он для того специально и построен, чтобы на него выходили.

— Кому надо, те и выходят.

— А как вы определяете, кому надо? — поинтересовался я. — Вон те трое граждан, которые гуляют по балкону, — как вы установили, что им надо, а мне нет?

— А это не граждане, — сказала служащая в носочках, — это иностранцы. Слышите, говорят не по-нашему?

— Я тоже умею не по-нашему.

— Это не считается, — сказала служащая. — Мало уметь не по-нашему. Надо еще по-нашему не уметь.

Чепуха какая-то! Или, точнее, недоразумение! Я почувствовал, как в моем внутренне гармоничном мире негромко хрустнула какая-то важная деталь. Не стану утверждать, будто прогулка на балконе аэровокзала являлась моей доминирующей потребностью. Вполне допускаю также, что, если бы балкона вообще не существовало, я так и не подозревал бы о своем намерении здесь пройтись.

Но балкон был. И потребность была. И не существовало никаких объективных препятствий к ее удовлетворению, если не считать чисто субъективные ноги в белых носочках.

И тогда я направился к начальнику вокзала, которого не оказалось на месте. К его заместителю, которого тоже не оказалось. К диспетчеру по транзиту — но тут уж не сам диспетчер, а встревоженная долгим стоянием очередь закричала, что я отвлекаю человека глупостями.

Послушайте, но разве это такая уж глупость, если человеку (на сей раз я имею в виду не диспетчера, а себя) не позволяют пользоваться тем, что создано специально для его пользования?

Не знаю, что произошло бы, если бы рейс не задержали еще на два часа. Но его задержали, и я сумел попасть к заместителю начальника вокзала.

Ах, как просто открываются иные мудреные ларчики! Оказывается, служащая, чьи ноги держали балкон на надежном замке, — это вовсе не охрана со специальным предписанием, а уборщица этого же балкона. И ее до глубины души раздражает то, что некоторые пассажиры курят на балконе и бросают окурки на пол.

Признаться, откровения зам. начальника меня в какой-то мере удовлетворили. Появилось хоть шаткое, но все же объяснение.

Но тогда появились другие вопросы. Известно, что отдельные водители нарушают на улице правила движения — так не проще ли запретить движение вообще? Отдельные квартиросъемщики выбрасывают из форточек огрызки яблок — так не надежнее ли заколотить в домах окна? Отдельные певцы поют недостаточно художественно — так не благоразумнее ли перевести всю эстраду на художественный свист?

Чуть позже, уже в самолете, размышляя под мирный гул моторов, я вспомнил, что балконная стражница не столь уж одинока. Вспомнил бильярд в одном клубе — на нем не позволяли играть, чтобы кто-нибудь ненароком не порвал сукно кием. Вспомнил занавески в детском саду — их не вешали, чтобы потом не стирать. И даже фонтаны в одном городе, которые не фонтанировали с целью экономии воды.

Все это существовало, но только не для людей, а для отчета. И лишь в дни приезда комиссий рангом повыше открывалась бильярдная, развешивались занавески, фонтанировали фонтаны.

Так не осветить ли начальству положение дел? Уж оно-то скажет, для чего строят балконы: для прогулок или для взимания штрафа за таковые?

Сигнал попал в точку. «Произведенной проверкой установлено, — сообщил заместитель начальника управления перевозок, — что выход на балкон аэровокзала в Челябинске действительно был закрыт в связи с имевшими место случаями бросания с балкона на перрон горящих сигарет и папирос, а также других предметов, вплоть до бутылок».

Страсти-то какие! Но, вероятно, теперь, призвав на помощь бдительную транспортную милицию, удалось принять эффективные меры?

Удалось. И даже без милиции. «В настоящее время вывеска о наложении штрафа за выход на балкон в аэропорту Челябинска снята», — заверил заместитель начальника.

…Недавно я гулял по аэропорту Челябинска. Вывеска действительно снята. На ее месте висит огромный замок.

Талон на прическу

Душным летним вечером, когда асфальт размяк до консистенции манной каши, а трамвайные рельсы раскалились до розового свечения, к маленькому пруду, прохладной голубой льдинкой мерцавшему среди перегретых многоэтажных громадин, подошли высокий молодой человек в рубашке, прилипшей к лопаткам, и девушка.

— Уф… — удовлетворенно выдохнул молодой человек. — Где-то здесь должна быть будка лодочника. А вот и она! Подожди…

Будка с вывеской «Прокат плавинвентаря» занимала над прудом господствующее стратегическое положение, что позволяло лодочнику без отрыва от табурета фиксировать через рас-дверь местонахождение каждого выданного плавинвентаря в каждый данный момент.

— Мне часа на два, — сказал молодой человек, подойдя к раскрытой двери, но лодочник круговым движением руки безмолвно дал знать, что обращаться к нему следует через окошко с другой стороны будки.

Странная штука эти окошки! Сколько я перевидал их на споем веку, но ни разу не встречал, чтобы они хоть кому-то пришлись впору. Какой-то дьявольский расчет прорубает их непременно на такой высоте, что одним приходится изгибаться в три погибели, будто пьешь из крана на кухне, а другим — приподниматься на цыпочки, будто намерен губами сорвать вишенку с дерева.

Изогнувшись обозначенным манером, молодой человек повторил свою просьбу и услышал одно слово:

— Талон!

— Какой еще талон?

— Прямо и налево, касса номер три.

Все было лаконично, но предельно ясно, и только духотою и некоторой взопрелостью молодого человека можно объяснить, что он, вернувшись к двери, сказал шепотом:

— А может, договоримся без талона? Не обижу..?

Но, круговым движением вернув просителя к окошку, лодочник объяснил:

— Порядок для всех один. Мне обэхээса не надо.

И захлопнул окошко.

Не соблазнив лодочника, молодой человек прошел два квартала и в другом окошке, прорезанном еще ниже первого, узнал, что талонов нет, кончились, причем не сегодня, а месяц назад. Тут же выяснилось, что это не имеет решительно никакого значения, потому что кассирша приняла 60 копеек и выдала бумажку, на которой от руки так и написала: «60 коп.» Ни штампа, ни даже подписи на бумажке не имелось, из чего молодой человек почему-то заключил, что надпись сделана специальными чернилами, исключающими возможность подделки. Однако, присмотревшись, убедился, что кассирша работала обыкновенной шариковой ручкой, каковые продаются в любом киоске без предъявления паспорта..

Но зато лодочнику удостоверение потребовалось. А у молодого человека его при себе не оказалось, что, учитывая облегченность летней одежды, вполне разумно.

— Но зачем, зачем вам мой паспорт? — истекая нервным потом, кричал в окошко молодой человек. — В таком пруду и кошка не утонет.

— Кому надо, и в луже смогёт, — философски откликнулся лодочник, — а только меня такое не касается. Тони, кому охота. Я за плавинвентарь материально в ответе, а без паспорта вас ищи-свищи.

— Но это просто смешно! На себе я вашу лодку утащу, что ли? Или грузовое такси подгоню? Объясните, как умыкнуть лодку на ваших глазах?

— Вот видишь, еще паспорта не сдал, а уже примеряешься.

Короче, лодочник был непреклонен, скромное развлекательное мероприятие сорвалось, и молодой человек отреагировал точно так, как все мы, а именно: «Я этого так не оставлю!».

Да, все мы в похожих ситуациях даем подобного рода клятвы, но все о них на следующий день забываем: пыл остывает, новые дела, хлопоты, да и жаль времени на такие пустяки. Но молодой человек оказался волевой личностью и наутро отправился в головную организацию — комбинат бытобслуживания.

Его выслушали внимательно: доверие к людям, элементарная целесообразность, нельзя портить отдых и т. п. А потом сказали так: вы правы, но не горячитесь, ведь все эти меры нз против вас. Разумеется, мы знаем, что лодки вы не унесете.

— Тогда в чем дело?

А в том, продолжала объяснение головная организация, что украсть лодку может сам лодочник. Да, да. А свалит на вас. Или вообще неизвестно на кого, которого и в природе не существует. Как прикажете в таких условиях осуществлять контроль за сохранностью материального имущества? А с паспортом под залог все получается само собой.

— Да как же само собой, если я так и не смог воспользоваться лодкой? И для чего они вообще нужны — для удобного контроля или для удобного отдыха? Наконец, талон, за которым нужно идти два квартала…

Тут уж на молодого человека и вовсе замахали руками. Талон, объяснили ему с горячностью, это высшая форма действенного контроля и справедливого регулирования очереди. Во-первых, не общаясь с деньгами непосредственно, лодочник и посягнуть на них не может. Во-вторых, клиент с талоном не зависит от милости лодочника и всегда может сломить его сопротивление.

«Без всяких талонов и не ломая ничьего сопротивления покупаем мы в магазинах хлеб и кефир, костюмы и телевизоры, — делится своими сомнениями с редакцией несостоявшийся лодочный клиент. — Почему же существует такое одинокое исключение, как будка над прудом?»

Увы, дорогой читатель, будка над прудом — не такое уж исключение. Талон крепнет и набирает силу. Талоны на бензин, которые продаются далеко от бензоколонки, талоны ка обед, который, подмигнув официантке, можно с легким убытком обменять на живые деньги, талоны на прическу (придумали и такие в одном селе, где путь к парикмахеру пролегает через совхозную кассу). Все это создает изрядные неудобства, однако, как свидетельствует печальная практика, отнюдь не мешает злоупотреблениям. Ну разве что требует от злоумышленников чуть большей сноровки.

Согласитесь, это непомерная плата за неудобства, испытываемые многими покупателями, клиентами, заказчиками. В конце концов нервные клетки не восстанавливаются и прикупить их нельзя. Даже на талоны.

Давали арбузы

В городе Кургане недавно давали арбузы.

Вместо слова «давали» я вначале написал «продавали» и потом долго не мог понять, отчего эта фраза звучит в моих ушах с какой-то раздражающей ненатуральностью. Наконец понял: продают хлеб, продают телевизоры, продают холодильники, костюмы и пальто и еще множество товаров, которые повсеместно имеются в достатке. А вот если выстроилась очередь и граждане в ней слегка нервничают по поводу того, хватит им или не хватит, — вот тогда хоть и за деньги, а все равно «дают». Такая, понимаете, игра слов.

Итак, в городе Кургане давали арбузы.

Арбузов было навалом, но граждане в очереди все равно нервничали. Те, которые поближе к прилавку, переживали, хватит ли им квалификации и жизненного опыта, чтобы без промаха выбрать лучший. Которые сзади тоже были беспокойны, хотя и по иной причине. Им казалось, что впереди их стоят сплошь специалисты, в совершенстве овладевшие искусством отбора арбузов — как по цвету хвостика, так и по тональности внутреннего треска. То есть они опасались, что, пока дойдет очередь, ничего путного не останется.

А последним стал гражданин 3., который тревожился, успеет ли он купить арбуз до конца своего обеденного перерыва.

Скажу прямо, что у 3. не было никаких оснований для тревоги. Или, точнее, при желании он мог немедленно из последнего превратиться в первого. Дело в том, что 3. был инвалидом Отечественной войны второй группы, а это давало ему бесспорные права на приобретение арбуза вне всякой очереди.

Однако 3., как и большинство наших фронтовиков, не только не злоупотреблял, но даже стеснялся употреблять эту свою заслуженную привилегию. «Ладно уж, постою, — думал он, переминаясь с ноги на ногу. — А то получится как-то неудобно: все стоят, а я, выходит, прусь». И продолжал терпеливо ждать. Тем более, что арбузы продавались с уличного лотка и стеклянной таблички, предупреждающей граждан о том, что инвалиды войны обслуживаются вне очереди, там не было.

К этим табличкам, которые в последние годы появились во многих магазинах и ателье, прачечных и прокатных пунктах, у меня, признаюсь, было двойственное отношение. С одной стороны, сам принцип не только не вызывал сомнений, но казался даже слишком очевидным, чтобы публично его подчеркивать. Ну, зачем здесь эта назойливая назидательность, если нет и не может быть ничего естественнее, чем уступить дорогу инвалиду-фронтовику?

И еще смущала меня излишняя монументальность таких объявлений. Исполненные где мраморным рельефом, а где и бронзой по нержавейке, вывески эти дышали такой долговечностью, что невольно возникал вопрос: а думают ли наши торговобытовые деятели вообще кончать с очередями, хотя бы за теми же арбузами? То есть рассматривают ли они избыточные скопления покупателей в отдельных местах как временные неполадки, как нечто такое, что со временем будет непременно изжито, или, напротив, считают их явлением достаточно устойчивым, чтобы не жалеть самые долговечные материалы?..

…Гирь в лотке не хватало, отчего процесс взвешивания протекал с леденящей душу неторопливостью.

Тем временем обеденный перерыв у 3. подошел к концу, но очередь его продвинулась едва ли наполовину. А поскольку, отстояв час, уходить с пустыми руками было как-то обидно, 3. решился. Он подошел к продавщице и, отчасти, впрочем, робея, предъявил удостоверение инвалида войны.

А продавщица сказала:

— Вы мне свои корочки не пихайте! Встаньте и стойте, как все!

3. подумал, что она просто не разглядела, о чем удостоверение, и сказал вполголоса, чтобы не привлекать внимания.

— Вы меня не поняли. Я инвалид войны.

Но, раздраженно ударив гирей по звонкой чаше весов, продавщица закричала:

— А тут что, не люди стоят?

«Самое правильное было бы просто уйти, — признавался мне впоследствии 3. — Плюнуть на все, повернуться и уйти. II если бы речь шла только об арбузах, я бы так, наверное, и поступил. Но про арбузы я уже и не помнил, потому что какая-то женщина упомянула мою шляпу».

— Шляпу надел и думает, что ему все можно.

Но 3. не надел шляпу — он носил ее, не снимая. Под Сталинградом его ранило осколком в голову, и теперь вот эта шляпа закрывала страшный шрам.

А снимать перед глупой теткой шляпу ветерану казалось и постыдным, и унизительным.

Но была еще очередь. И стояли в ней люди. Не за хлебом стояли насущным, не за молоком для младенцев — за лакомством. За лакомством, в котором, между нами говоря, и питания-то ноль-ноль процентов, а остальное вода. И было того лакомства навалом, хватало на всех.

А очередь осуждающе молчала. Но молчанием своим осуждала не ретивую продавщицу и не глупую тетку. Потому что, когда какой-то сердобольный мужчина сказал: «Ладно уж, становись за мной», — на него зашикали, замахали, заобижались. А кто-то проницательно подметил:

— Ишь, за собой становит! А ты поставь впереди!

И сердобольный умолк. На то, чтобы поставить впереди, сердобольности его уже не хватило.

Короче, арбуза 3. так и не купил. Но случай этот столь его задел, что он ходил жаловаться к директору магазина и даже выше — в городской плодоовощторг. И там ему, конечно, сказали, что арбуз мы вам, мол, достанем, а что до продавщицы, то с ней проведут надлежащую разъяснительную работу. И вывесок о том, что инвалидам войны можно вне очереди, наделаем покрасивее да побольше.

Меры, наверное, достаточные, но я вообще не хочу говорить про овощторг. Я про вывески, вернее, против вывесок. И не потому, что жаль на них денег. А потому, что не с вывески, а из глубин наших сердец должно идти святое правило: для инвалидов войны уже сегодня, сию секунду не должно существовать никаких очередей. В конце концов, они свое сполна отстояли еще тогда, когда выстояли.

История болезни

В надлежащем месте этого фельетона будут приведены отдельные отрицательные факты. Однако начать его хотелось бы с чего-нибудь жизнеутверждающего.

Ну, скажем, так: у одного одессита, назовем его К., внезапно расшалился аппендицит. Разумеется, К. стало худо. Так худо, что хуже и не бывает. Или бывает, но редко.

По всем объективным показателям К. можно было бы смело впадать в забытье. Так на его месте, полагаю, и поступил бы любой москвич, киевлянин или архангелогородец. Но дело было в Одессе. Поэтому К., сохраняя присутствие духа, сказал жене:

— Милая, ты знаешь, где лежит моя «заначка»?

— Откуда же мне знать?

— Нехорошо, дорогая! Некрасиво обманывать мужа, который одной ногой помахивает над бездной вечности. За годы нашей жизни ты отлично изучила, куда я прячу от тебя заветную десятку. А?

— Да, ты прав. Извини меня.

— Я прощаю тебя… А теперь возьми эту десятку и разменяй в табачном киоске рублями. И поторопись, потому что мне пора на операционный стол.

— Ты хочешь подъехать к столу на такси?

— Нет, я уже вызвал «скорую».

— А-а, понимаю. Ты намерен сразу же оплатить свою операцию?

— Дорогая, ты рассуждаешь так нелогично, будто ты уже овдовела. Ну, прикинь, разве с одной «заначки» оплатишь работу хирурга, его ассистентов, анестезиолога?.. Здравоохранение у нас совершенно бесплатно, и хоть сам профессор меня режь, все равно нам это не будет стоить ни копейки.

— Но тогда объясни…

— Охотно. Но сначала разменяй десятку…

К сожалению, объяснить свое странное желание больной не успел. Жена вернулась, когда его уже выносили широкоплечие санитары.

— Теперь ты можешь быть спокойна, — заверил К. жену, пряча рубли в карман.

И действительно, дальше все шло как по маслу. Правда, когда карета «скорой» въехала во двор Одесской городской клинической больницы № 1, санитары почему-то забыли вынести больного. Приоткрыв дверцу машины, К. узнал от случайного прохожего, что они ушли навсегда — то ли на профсобрание, то ли домой. Но К. ничуть не смутился. Завидев какого-то мужчину в белом халате, он из последних сил выкрикнул: «Ку-ку!» Мужчина обернулся, произошел красноречивый обмен взглядами. И уже несколько минут спустя два рубля переместились в карман мужчины и его напарника, а сам К.; на операционный стол.

В моральном смысле на столе было и вовсе хорошо. Во-первых, потому, что врачи без всякого «ку-ку» сразу же взялись за дело. А во-вторых, предусмотрительный К. пересилил боль и спросил у анестезиолога:

— Простите за назойливость, но вы, надеюсь, мастер своего дела?

— Не волнуйтесь, больной, все будет хорошо. Вы проснетесь много часов спустя, когда все ваши беды останутся позади.

— М-м… Мне бы не хотелось, чтобы все осталось позади. Кое-что хотелось бы проконтролировать лично… В общем, вы не смогли бы сделать так, чтобы сразу после операции я проснулся… ну, минутки на две?.. Умоляю!

И действительно, пары минут послеоперационного просветления К. хватило, чтобы полушепотом пробормотать: «Ку-ку!» В считанные мгновения появилась коляска на резиновом ходу, зашуршали рубли, и больной почил в палате.

С тех пор К. быстро пошел на поправку. И прежде всего потому, что не забывал покрикивать «ку-ку». Скажем, назначит врач укол на двенадцать ноль-ноль, а колоть некому. Или шприц сломался. Тогда с койки К. доносится призывное «ку-ку», и сразу появляется медсестра, исправляется шприц, шуршит рубль, болезнь отступает…

Правда, был-таки один неприятный период — это когда «заначка» кончилась. Тут-то К. и пришлось помаяться. Приходилось подолгу ждать всего: укола, термометра, стакана воды, а также того продолговатого фаянсового предмета, ждать который лежачему больному бывает особенно невыносимо. Но потом жена сбегала на угол к табачному киоску, и в доставке стаканов, термометров и суден наладилась прежняя оперативность.

А две недели спустя выздоровевший К. пил чай дома, и на этом мы с сожалением прощаемся с жизнеутверждающим эпизодом из истории болезни. Нет, не одессита К., а городской клинической больницы № 1, историю которой в Одессе не без оснований называют историей затянувшейся болезни.

Странным контрастом смотрится это учреждение на фоне прочих нормальных больниц и госпиталей! Да и внутри его странно совмещается несовместимое.

Например, в больнице острый дефицит копеечных термометров — а во дворе валяются баллистокардиограф, пламенные фотометры, рентгенаппарат и прочая премудрая техника едва ли не на сотню тысяч рублей.

Казалось бы, титанические усилия прилагаются для того, чтобы отремонтировать наконец санитарный блок. Оно ведь и в самом деле нехорошо, что поступающим больным лишь вытирают влажной тряпкой ноги, а прочих отпускают на субботу — воскресенье домой — не столько на побывку, сколько на помывку. Неприлично, негигиенично… А вот кабинет главврача с персональной комнатой отдыха и полным комплектом санитарно-гигиенических приспособлений был отремонтирован в кратчайшие сроки и на высоком уровне качества.

Казалось бы, главврачу, который при общей нехватке автотранспорта вовсю использует для служебных, а также семейных надобностей специализированную машину «скорой», оборудованную радио- и телефонной связью, должно этого хватать. Но нет, и возникает в штате таинственный слесарь Михайло Чимих. Как слесаря его знает разве что бухгалтерия, но зато всем известно, что Чимих обслуживает главврача на своей личной «Волге».

Впрочем, и главврача можно понять, ведь он так занят! Сколько сил и энергии отняла у него хотя бы ликвидация третьего хирургического отделения! Оно было упразднено не навсегда и даже не на месяц, а лишь на одну неделю. Специально для того, чтобы уволить заведующего, кандидата медицинских наук, хирурга высшей квалификации и ветерана войны Я. В. Ермуло-вича, осмелившегося покритиковать главврача. Суд, конечно, восстановил незаконно уволенного хирурга и вынес по действиям больничной администрации определение — но для кого в Одессе в диковинку административный раж главврача! Разве для тех наивных больных, которые прибывают сюда в глубоком неведении относительно магических свойств рублевого «ку-ку». Так они, эти наивные граждане, так и лежат часами напролет — или в ожидании срочной операции, или уже после операции, прямо на столе. Потому что не так уж мало здесь санитаров, которые и пальцем не пошевелят без прямого материального стимулирования со стороны больных.

Вот почему наш знакомый К. не терял сознания. Даже в больном теле одессита должен постоянно присутствовать здоровый дух!

Жесткие рамки фельетона не позволяют автору ни живописать все отдельные отрицательные факты, ни даже перечислить названия многочисленных комиссий, дружно отмечавших слабую постановку лечебной работы, грязь и беспорядок в палатах, мелкое и среднее мздоимство среднего и младшего персонала, а также грубость и беспардонное администрирование со стороны персонально главврача. Комиссии приходили и уходили, искренне уповая на то, что очередной выговор или постановка на вид вылечит наконец-то руководителя больной больницы.

Фельетонисту негоже лезть с конкретными рекомендациями в деликатное дело эскулапов. И все же трудно удержаться и не вспомнить древнюю мудрость врачевателей: бесполезно лечить симптомы — надо лечить болезнь.

Чайник с мороза

Может, и было такое время, когда умные люди вначале долго и упорно работали, не щадя себя, придумывали что-нибудь выдающееся, а потом терпеливо ожидали признания. Может быть. Спорить не стану. Но доступный наблюдениям автора опыт свидетельствует, что в наше время терпеливо ожидают признания только чудаки.

Умные же люди с практической жилкой поступают наоборот. Они сначала что-нибудь быстренько придумывают, а потом долго и упорно, не щадя себя, работают над тем, чтобы это их «что-нибудь» признали выдающимся. Естественно, с соответствующей материальной компенсацией, поскольку слава без денег утешает лишь бессребреника-холостяка.

Процесс признания полезно начинать с поиска нужного человека, что, впрочем, не слишком сложно, поскольку такие люди всегда на виду. Куда сложнее найти к нужному человеку ход. Тут может сгодиться официальное письмо, но лучше неофициальный звонок.

Звонить может папа, свекор, школьный товарищ, попутчик по купейному вагону, вышестоящее лицо. Понятно, не ваше, а нужного человека. При этом крайне важно, чтобы папа (свекор, попутчик) не брал быка за рога, а как бы спохватывался под конец непринужденной беседы:

— Да, чуть не забыл! Тут к тебе заглянет один славный парень. Гигант! Голова! С периферии, но умница! Он такое изобрел (написал, сочинил, изыскал, придумал, наворочал — глагол выбирается на усмотрение звонящего), что прямо-таки!.. Но молчу, молчу, ты здесь у нас специалист, тебе и карты в руки. В общем, прими и приласкай!..

Это и называется — найти ход. Иной гражданин самонадеянно пытается идти напролом, не тратясь на поиски хода, — такого остряки называют «чайником». Или чуть пожестче — «дурачком с мороза». «Чайник» долгие недели мыкается по приемным, ругается с секретаршами, упирая, в зависимости от профиля, на экономическую эффективность или богатую лексику своего произведения. Но не помогает ни эффективность, ни лексика — «чайнику» приходится учиться на своих ошибках, хотя куда приятнее и полезнее учиться на ошибках других.

Умный деловой человек не сидит в приемных, зажав между коленями заветную папку и потея от стеснительности. Он уверенно проходит в заветный кабинет, небрежно роняя секретарше: «У себя?» Причем ясно видно, что ответ его не интересует, он все знает и сам.

И еще он знает, что нужный человек — это прежде всего до предела занятый человек. И отпугивать его сложностью предстоящей задачи то же самое, что поливать огуречную рассаду керосином: и горючее истратишь, и плодов не жди. Напротив, важно подчеркнуть, что речь идет о ничего не значащем пустяке. Так, мелкая формальность. Собственно, все и так очевидно, но «вы даже не представляете, какие у нас буквоеды». А отзыв (рецензия, предисловие) — вот он. Бумага вощеная, опечатки подтерты, и перед каждым «ибо» стоит, как и положено, по запятой. Хоть немедля бери и подписывай, тем более, что академик такой-то уже подписал.

И нужный человек забывает о том, что он нужный. Он помнит лишь о том, что — занятый. И что огорчать папу (свекра, попутчика, вышестоящее лицо) — неинтеллигентно. И что академик какой-то тоже не мальчик, не дитя. И что в конце концов это ведь просто пустяк, формальность, заслон от занудливых буквоедов.

В результате таких или сходных обстоятельств появляется спустя какое-то время вот какое объяснение. Его дал проректор одного солидного столичного института профессор А. М. Захарочкин в Комитет народного контроля СССР.

«Сам я не являюсь специалистом в области, к которой относится данное изобретение, и о технической сущности вопроса судить не могу. Заключение по соответствию этому изобретению устройств, перечисленных в письме, было поручено проректором по научной работе проф. Третьяковым группе специалистов института. Вместо необходимого заключения эти специалисты составили письмо, которое я подписал как сопроводительное. Я целиком положился на визу проф. Хворобовича А. Е. на этом письме и не разобрался, что мне вместо сопроводительного письма и развернутого заключения подготовили ничего не значащую записку, которая, к сожалению, была затем как экспертное заключение направлена в другую организацию».

Ну вот, а теперь давайте посмотрим, как же все-таки был использован этот очаровательный пустячок, подписанный крупным специалистом, который не является специалистом в той области, где он давал авторитетное заключение.

В Смоленском проектно-конструкторском бюро технологического оборудования для промышленности источников тока уже давно существовала несколько нервозная, конфликтная обстановка, которая свидетельствовала о нормальной творческой атмосфере. Да-да, именно нормальной! Мы почему-то привыкли считать конфликты на работе производственным вариантом кухонной ссоры. С той лишь разницей, что обидные записки здесь пишут не корявым почерком, а испещряют труднопостижимыми формулами. Но конфликт конфликту рознь, и тишь да гладь в учреждении куда чаще свидетельствуют о загнанных внутрь болезнях, чем нелицеприятные столкновения мнении.

Три руководящих сотрудника Смоленского бюро изобрели… Впрочем, надо ли здесь приводить мудреную формулу этого изобретения? Скажем проще: изобрели нечто такое, о чем, к счастью для них, профессор Захарочкин «судить не может». Но зато (и это оказалось для авторов весьма печальным обстоятельством) в сущности изобретения совершенно профессионально разобрались инженеры из группы народного контроля бюро. И вынесли свое заключение, хотя об этом их никто не просил. Даже не так: просили не выносить. Более того, требовали.

Впрочем, не о том был спор, скверно или отменно было новшество. На то имеется Комитет по делам изобретений и открытий. Бюро создало новый прибор с определенным экономическим эффектом. Так вот, если в этом приборе применено или, как говорят специалисты, присутствует данное изобретение, то авторам законно отломится кусок эффекта — это примерно пять тысяч лишних рублей. А нет — так нет.

Но это только так говорится: лишних пять тысяч. Мы-то знаем, что и десятка редко бывает залежалым товаром. Вот почему авторов особенно раздражала позиция председателя группы народного контроля Егорова.

— Это черт знает что! — сердились авторы. — Присутствует изобретение, отсутствует — ему-то какая разница? Из его кармана деньги пойдут, что ли?

— В том-то и дело, что и из его! Он ведь разработчик прибора, а это значит, что уж минимум пару сотен…

— Позвольте, но ведь что получается?! Выходит, мало того, что он борется против нас… Он ведь сражается за то, чтобы самому не получить денег! Прямо маньяк какой-то! Кстати, вы не проверяли, как у него с образованием?

— Проверяли. Плохо. Законченное высшее плюс постоянное повышение квалификации.

— Да, это обидно. А может, что-нибудь со стороны морального облика? Или, на худой конец, систематические опоздания на работу?..

— Уж вы такое скажете — систематические. Пусть хоть раз опоздал и на том бы спасибо! Даже курить, говорят, бросил — ужасный человек!

Правда, спустя какое-то время застукали все же Егорова — то ли он на минутку опоздал, то ли вновь закурил. В общем, лишили его квартальной премии. Это, конечно, хорошо, но скажите, что делать с изобретением? Ведь не присутствует оно в приборе! А грубо говоря — отсутствует. И Егоров доказывает это так убедительно и неопровержимо, что хоть на одну зарплату живи.

А надо сказать, что к этому времени канула в прошлое нормальная конфликтная атмосфера. Началась нормальная травля. Вот тут-то и пригодился «пустячок» профессора.

— Слушайте, вы! — не без презрения, но все же на «вы» обратились к Егорову. — А вы кто такой вообще? Вот профессор Захарочкин, проректор, между прочим, подтверждает, что изобретение присутствует.

— Профессуру я, конечно, уважаю, — говорит Егоров. Еще ему не хватало, натянув взаимоотношения с авторами, далеко не последними людьми в бюро, вдобавок навлечь на себя гнев столичной науки. — Профессор — он профессор и есть. Но вот перед нами схема… Вот нулевой вход триггера первого канала, вот выход…

— Побольше скромности, товарищ Егоров, — вот для вас единственный достойный выход.

— Но, может быть, товарищ Захарочкин?..

— Предположим. А професор Хворобович? А, в конце концов, проректор Ленинградского института Тапиров? Что ж, они, по-вашему, в триггерах не разбираются, да?

И авторы, гордо потрясая бумажками, украшенными вескими титулами, выписали себе командировки в Министерство электротехнической промышленности, где им в свою очередь выписали солидное вознаграждение: почти пять лишних тысяч рублей.

Но мы ведь с вами уже договорились, что лишних тысяч рублей не бывает. Даже при огромных масштабах министерства эти деньги очень бы пригодились. Скажем, для того, чтобы простимулировать тех, кто этого воистину достоин, но не умеет найти «ход» к нужному человеку. Или просто считает подобного рода деятельность не вполне порядочной.

Однако в равной мере должны считать ее непорядочной и сами нужные люди. Продвигая своими опрометчивыми подписями изобретения, поэмы и монографии поближе к той сфере, где приветливо мерцает огонек кассы, они не просто способствуют растранжириванию государственных денег — это тоже беда, да не вся. Главное, что прибор, в котором ничего нового нет, они выставляют за вопль новейшей техники; что рукопись, по которой звонят колокола утильсырья, выходит, судя по тиражу, в лидеры изящной словесности; что киносценарий, увильнув от своей законной судьбы быть пособием для начинающих халтурщиков, травмирует облик нашего современника такой мощной зевотой, что реплики кинозвезд глохнут в ее сипе.

А в это время где-то в приемной сидит, потея от стеснительности и зажав заветную папку между колен, умница — «чайник». Он ждет — нет, пока еще не признания, просто вызова на беседу. Наверное, его утешит известие о том, что пробивные граждане из Смоленского бюро получили по заслугам. Иными словами, незаслуженно полученные деньги им придется вернуть. И что либеральные профессора дружно покаялись в опрометчивости, заверив Комитет народного контроля СССР, что «больше не будут».

Но мир протекции, к сожалению, не ограничивается тремя профессорскими кабинетами. А поскольку ряды соискателей множатся у времени на бегу, чрезвычайно важно, чтобы выдающиеся произведения выносили наверх людей, а не пробивные люди возносили свои тягомотные произведения.

Вас умоляет прокурор

Тут такая история происходит, что одни граждане исправно вносят деньги за свои кооперативные квартиры, в результате чего подвергаются всяческим гонениям и даже шельмованиям. А другие граждане, составляющие, кстати сказать, меньшинство, денег не платят, зато пишут жалобы. И вот их-то, которые не платят, местные власти защищают, опекают и даже берут под свое заботливое крыло.

Конечно, те из читателей, которым суровая практика кооперативной жизни ведома лишь понаслышке, немедленно потребуют заклеймить злостных неплательщиков и врезать по опекунским крыльям. Зато другие, лично понюхавшие горький дым сражений на общих собраниях кооперативов, от скоропалительных выводов воздержатся. Они потребуют дополнительных разъяснений, уточняющих деталей, потому что поразительное коварство интриг, которые процветают в иных кооперативах, сделало бы честь самому Талейрану, о кончине которого современники говорили: «Талейран умер. Интересно, зачем это ему понадобилось?».

Но если отставить в сторону исторические параллели, то надо признать, что дело это вовсе не шуточное, потому что ряды кооперативов стремительно множатся. В дополнение к традиционным ЖСК, ДСК (домостроительным) и ДСК (дачно-строительным) явились ГСК (гаражные), ПСК (причальные), а также всячески поощряемые садово-огородные товарищества. Все они основаны на примерно одинаковых принципиальных установках, которые отражены в типовых уставах. В отличие от Земли, которая до разъяснений великого Коперника покоилась на трех китах, кооперативная твердь зиждется всего лишь на одном кашалоте.

Этот кашалот — общее собрание пайщиков. Его слово — закон. Кого хочет, того и примет в свое утепленное чрево. Кого не желает — изрыгнет.

Нормально? Даже отлично!

Ну, а возможно ли, чтобы рыба-кит поплыла не за справедливостью, а за выгодой? И бывает ли такое вообще? Возможно. Бывает. Именно так, кстати, и произошло в одном ялтинском ЖСК, с рассказа о котором мы начали этот фельетон.

Разделение на злостных плательщиков и кротких неплательщиков было заложено уже в архитектурном проекте. 90-квартирный дом этого кооператива состоял на треть из одно-, на треть из двух- и на оставшуюся треть из трехкомнатных квартир.

Это обстоятельство в любом обычном доме было бы нормальной деталью внутренней планировки. В ЖСК-28 оно стало гарпуном, пронзившим и поразившим тело кооперативного братства.

Есть два метода оплаты жилища. В одном варианте едини и и отсчета служит квадратный метр жилой площади, в другом — метр полезной. Для жилищных кооперативов признано более справедливым равнение на полезную площадь, поскольку в противном случае получается так, что обладатели трехкомнатных квартир частично оплачивают кухни и подсобки всех прочих. Кстати, соответствующая рекомендация Госстроя СССР заложена и в типовой устав.

Но вы ведь помните, за кем в нашем ЖСК большинство? Дружно взявшись за руки, одно- и двухкомнатные пайщики проголосовали против рекомендаций, то есть за оплату площади жилой.

Нет, мы не в силах живописать ярость внутрикооперативных баталий. Ломались копья, звенели мечи, высекая искры размером с шаровую молнию. Большинство утверждало, что трехкомнатные и так материально состоятельны, от них не убудет. Меньшинство отчаянно оборонялось: комнаты, мол, утверждаются горисполкомом не от доходов, а по членам семьи, и если кто-нибудь из однокомнатных полагает, будто свекровь-пенсионерка — это такое уж достояние, то пусть пропишет ее к себе.

Читателям предоставляется возможность самим оценить вескость тех или иных аргументов, хотя это, впрочем, не имеет ни малейшего значения, поскольку устав обязателен и для общего собрания.

Но собрание проигнорировало устав.

Разумеется, от обиженных посыпались жалобы. Они были настолько неопровержимы, настолько кристально обоснованы, что в горисполкоме ни на миг не возникло сомнений. Из исполкома последовало строгое указание правлению ЖСК: немедленно отменить принятое решение и утвердить стоимость квартир «на основе расчетов филиала института «КрымНИИпроект».

Впрочем, нет, не указание. Пожелание. Ну, нечто вроде дружеского совета. Потому что общее собрание располагает такими возможностями для коллективных сочинений в вышестоящие адреса, которые индивидуальным жалобщикам и не снились.

А собрание дружеский совет отвергло. Большинством.

Тогда в действие вступил Крымский облисполком. Властно, — что, впрочем, ничуть не удивительно для такого ранга власти, — исполком врубился в гущу сечи, предприняв действие, о котором «наверх» было доложено так: «за игнорирование решения горисполкома бывший председатель ЖСК гр. Хвостенко А. В. решением исполкома горсовета от занимаемой должности отстранен».

Но бывший ли? И отстранен ли? Не будем спешить, потому что большинство отважно проголосовало против решения горисполкома, оставив печать в руках Хвостенко.

А годы летят. Уже шестой год стоит кооперативный дом, треть жильцов которого не платит ни копейки из взятых у государства ссуд. И наказывать их за это было бы грешно, потому что незаконную оплату они вправе игнорировать, а законной добиться никак не могут. И городской Совет не может. И областной тоже. Прямо хоть к прокурору беги.

Кстати, а почему бы и не к прокурору? Конечно, общее собрание — закон, но есть ведь еще и Закон с большой буквы.

Прокурор города Ялты, ознакомившись с документами, возмутился. Потом, обозрев пределы своих полномочий, взгрустнул: отменить неправильное решение можно, а как осуществить правильное? Потом сел и написал председателю ЖСК умоляющее письмо: «Прошу Вас взимать квартплату с членов ЖСК по расчету, разработанному «КрымНИИпроектом», где определена стоимость каждой квартиры, и впредь не нарушать решения Ялтинского горисполкома».

Я не знаю, удастся ли объединенными силами всех местных властей сломить сопротивление заупрямившегося кашалота. Сколь ни хочется верить в окончательное торжество «Крым-НИИпроекта», пророчествовать боязно. Если уж грозный прокурор вынужден прибегнуть к ласковым уговорам, то фельетонисту тем более пристало верткой шуткой уйти от категоричности, выразив надежду, что прославленный климат Ялты в конце концов оздоровит отношения соседей.

Однако напрашивается вопрос более общего свойства. ГСК, ПСК, ЖСК и оба ДСК не существуют сами по себе. Они живут клеточками в общем организме района или города. Они питаются его теплосетями, освещаются его электричеством, утоляют жажду из его водопровода. Между тем исполкомы могут реально влиять на кооперативы только в момент их рождения. Дальше кооперативы отправляются в сугубо самостоятельное плавание, которое, увы, не всегда и не для всех пайщиков проходит бесконфликтно. Между тем процедура решения конфликтов подвержена случайностям и весьма громоздка.

Простой пример: для обмена квартиры члену кооператива необходимо решение общего собрания. Общее собрание без кворума считается недействительным. Но попробуйте в отпускную пору, с мая по октябрь, собрать этот кворум! Да нет, не пробуйте, все равно ничего не получится. И вот честный, безупречный, чистый, как слеза младенца, обмен, который самый требовательный исполком одобрил бы за две минуты, растягивается на год.

Так ведь это чистый! А сколько в жизни сложностей…

Скрижали местных исполкомов сохранили для потомства множество обращений как умоляющих, так и настойчивых, с просьбой рассудить, примирить, короче говоря, взять на себя большую ответственность за состояние дел в кооперативах. Увы, этим просьбам далеко не всегда внимали. Эту сдержанность местных властей по-человечески можно понять. Дрязги в ДСК — это не букет ялтинских роз. Беспомощно развести руками порою легче, чем засучить рукава. Если исполкому или его солидным представителям понадобится внедрить того или иного гражданина в полюбившийся тому кооператив, рычаги, как правило, находятся. Ну, а ежели ничем не примечательный в смысле связей пайщик мечется в поисках справедливости — всегда есть возможность сослаться на кооперативную самоуправляемость.

Ах, если бы квартирные конфликты, в которые никто не вмешивается, увядали сами собою, как комнатные цветы без полива! Но поскольку конфликты все равно возникают и их все равно приходится решать, то лучше иметь в арсенале не только дружеские уговоры. И пусть от этого труднее работается в кабинетах — зато легче будет житься в квартирах.

А если кто-нибудь узрит в этих предложениях покушение на кворум, то я отвечу словами одного просоленного кооперативными волнами пайщика: один кит — хорошо, а два — лучше.

Протокол из подсобки

Одно время среди работников торговли возник здоровый интерес к заповеди «Покупатель всегда прав». Ее рисовали крупными красивыми буквами, ею увешивали стены, ей прочили большое будущее в разрезе чуткости.

Конечно, от такой чуткости публика слегка шалела. Особенно на первых порах. Ведь рядовой покупатель не избалован галантерейным обхождением. Он не фон-барон. Он взращен на обоюдоостром призыве: «Покупатель и продавец, будьте взаимно вежливы!». А взаимность в таких вещах — тонкая штучка! Особенно когда с одной стороны выступает любитель-одиночка, а с другой — спетый коллектив профессионалов.

Симпатичная заповедь сулила прежде заклеванному клиенту орлиные выси сервиса.

Впрочем, по-настоящему расправить крылья покупающая общественность так и не успела. Потому что недолгое время спустя плакатики как-то незаметно переместились в уголки потемнее, а потом и вовсе исчезли. И никто этого не заметил, так как товарооборот все рос и рос. А недавно один солидный работник торговли объяснил:

— Несвоевременное оказалось это правило. Неактуальное! Недорос еще наш покупатель, чтобы быть всегда правым! К тому же сам по себе термин «всегда» лишь вводит в заблуждение. Короче, жили мы без этого неудачного правила и дальше проживем! Нам это не нужно!

Лично я привык верить специалистам, а потому расстался с заветной заповедью пусть и с легким сожалением, но без отчаяния. В самом деле, зачем нам нужно то, что нам совсем не нужно?

Но вот не так давно произошел случай, слегка поколебавший мою веру в торговых профессионалов. Конкретно: как-то в праздники аккуратно одетый, подтянутый, средних лет мужчина, назовем его К., вместе с законной супругою вошел на закате дня в зал магазина самообслуживания № 7 торгового центра «Юбилейный», что в самом центре города Одинцово.

— Сумочку положьте, — вполне приемлемо по интонации указала контролер у входа.

…Да, два обстоятельства, чтобы потом к ним уже не возвращаться. Первое: как ввиду состояния здоровья, так и из убеждений К. является безусловно и ничего спиртного не употребляющим человеком. Не будь данного факта, автор ввиду разыгравшихся впоследствии событий вряд ли отважился бы создавать этот фельетон. Второе: в течение ряда лет К. возглавлял общественно-торговую комиссию, отчего правила торговли знает не понаслышке, а из первоисточника. По продолжим…

— Сумочку положьте!

— Извините, но здесь документы.

— А мне все равно, — отвечает контролер, пока без раздражения.

— Но ведь это не хозяйственная сумка!

— Мы лучше знаем, которая хозяйственная, а которая нет.

И тут супруга (ах, почему мы так редко внимаем благоразумию наших жен!) советует мужу:

— Да ладно, не связывайся! Я с сумкой постою здесь, а ты возьми пачку печенья.

Но боевой опыт многолетнего председателя комиссии помешал К. трезво оценить ситуацию. Он сказал непреклонно:

— Нельзя подчиняться несправедливому давлению. Это беспринципно и чревато. Дайте мне жалобную книгу!

— Книга у директора, — ответила контролер и добавила: — Идите, идите, там вам покажут жалобную книгу!

Не более минуты занял переход из зала к директорскому кабинету, но едва К. закрыл за собой дверь, как за его спиной появились еще три сотрудницы. Поскольку жена К. осталась в зале, то соотношение дискутирующих сторон с начала и до конца оставалось неизменным: 1:4.

— Документы! — потребовали четверо.

— По правилам для получения жалобной книги не нужно предъявлять документы, — ответил один.

— А мы не собираемся давать вам книгу. Мы собираемся составить протокол о вашем хулиганском поведении! Вы оскорбили продавщицу!

— Но чем?

— Милиция разберется!

Только тут К. осознал, что скрупулезное знание торговых правил завело его слишком далеко. Он попытался выйти из кабинета, но директор Федоренко пресекла этот маневр, приказав зав. секцией Акимовой:

— Стань у дверей и не выпускай!

Мышеловка захлопнулась. Четверо со злорадным наслаждением сочиняли протокол. Директор позвонила в милицию. Зам. директора Обзорова приблизилась к К. вплотную, вынюхивая желанный аромат спиртного, и, не вынюхав, разочарованно отдалилась. Директор потребовал документы «для опознания личности». Зам. директора предложила изъять их силой.

…К счастью, в этот миг жена К. проявила инициативу и проникла в кабинет. Слегка изменившееся соотношение сил позволило К. покинуть кабинет.

С той секунды, когда он решил воспользоваться своим бесспорным правом на жалобную книгу, прошло сорок минут, исполненных унижений и нервотрепки. А книгу ему так и не дали!

Оставалось одно: жаловаться. Однако начальник торга И. Вепринцев, к которому, естественно, стеклись все жалобы, решительно стал на сторону своих подчиненных. Опираясь на четыре единодушные, скоординированные в деталях и гневе объяснения своих подчиненных, он доложил своему начальству, что К. «вел себя нетактично, допускал слова, оскорбляющие достоинство работников торговли… От составления акта отказался. Выходя, грубо оттолкнул зав. секцией Акимову…» В общем, судить такого гада — и то мало!

Много позже, когда вмешаются редакции, инспекции, а также торговые вожди тремя головами выше, все вдруг и сказочным образом переменится. И. Вепринцев добудет какие-то документы с печатями, из коих будет неопровержимо явствовать, что его подпись выудили обманом. Уволят за хамство (даже, как вдруг выяснится, «неоднократное») зам. директора Обзорову, объявят «строгача» директору Федоренко, а зав. секцией Акимова с «третьей попытки» признается все же, что К. ее и пальцем не тронул, а синяк получен ею на сугубо бытовом поприще… Но это будет потом. А вначале глава торга Вепринцев рубил:

— С хамством покупателей мы вели и будем вести борьбу! Говорят нельзя — значит, нельзя!

— Во-первых, можно. Ну, а если бы и нельзя, книгу-то зачем прятать?

— А что ж, пусть пишет что хочет? — с сарказмом спросил торговый глава.

— Вот именно.

— Может, и карандашик ему подать?

— Обязательно!

— Это где же такая чепуха написана? — совсем разгневался Вепринцев.

— Как ни странно, это написано на первой странице каждой жалобной книги. Можете проверить.

— Но ведь так нельзя работать! Получается, что покупатель всегда прав! Не дорос еще наш покупатель до…

Ну, и т. д. Это мы уже знаем.

Но знаем ли мы, что наши покупатели, то есть мы сами, ничем не заслужили упреков? Да, нам не нравятся обвесы и обсчеты, грубость и хамство, очереди и грязь — но кому, скажите, это нравится? Что за дурацкая легенда, будто наш покупатель зол, драчлив и грабаст, словом, «не дорос», а где-то за морями, за долами существует какой-то лучезарный покупатель, который пускает пузыри умиления, когда ему среди толчеи и криков хвостатой очереди сыплют в авоську гнилой грейпфрут?..

Нет, наш покупатель бесспорно дорос до самого лучшего обслуживания. Во всяком случае такую несравненную материальную ценность, как жалобная книга, ему можно вручать бестрепетно.

Но тут есть и другая сторона. Формализм в организации соревнования в торговле едва ли не ярче всего проявляется в том скрупулезном рвении, с которым торговые верхи подсчитывают количество записей в жалобной книге. Именно количество — на суть времени не хватает. Ноль жалоб — ура! Три записи — так себе… Семь замечаний — караул! В результате торговые праведники, охотно подающие покупателю стул и карандаш, лишаются премии и почета, а меркантильные грешники, у которых книга всегда «в торговом отделе», лидируют горделиво и прибыльно.

Два-три таких наглядных урока — и попробуй потом кого-нибудь убедить, что покупатель всегда прав! А он прав! Даже тогда, когда неправ! Потому что и в идеале речь не идет о том, чтобы вознаграждать розами каждого, кто попросит жалобную книгу. Речь о том, чтобы ложно понимаемое равенство не снижало уровня обслуживания. Потому что у обслуживающего и обслуживаемого правота разная. Выпивший посетитель ресторана и выпивший официант — это, согласитесь, не одно и то же. А вот кому из них больше веры? Посетителю? Ох, сомневаюсь!.. Потому что официант с приятелями — это пусть плохонький, но коллектив. А посетитель с приятелями — пусть уважаемые, но собутыльники.

Конечно, у нас немало отличных приветливых заведений, где с полным основанием может висеть лозунг: «Покупатель всегда прав!».

Но есть, увы, и такие торговые точки, где жалобную книгу впору прятать и от своих.

Впрочем, извещений типа «Покупатель во всем виноват!» видеть пока не доводилось. И на том спасибо…

От топота копыт

У нас в стране сейчас около пяти с половиной миллионов лошадей. Можно уверенно сказать, что ровно половине лошадей живется или хорошо, или очень хорошо. Ровно половина — животные резвые, тонконогие и упитанные. Они носятся по дорожкам отечественных и зарубежных ипподромов, они получают медали и комплименты, а в свободное от работы время с горделивым презрением поглядывают на проносящиеся мимо автомашины. И нет в этой гордыне ничего зазорного, если вспомнить, что кровный рысак средних достоинств стоит куда дороже отборного автомобиля.

Но есть еще другая лошадиная половина, чья скромная жизнь протекает вдали от медального звона и шороха шелковых лепт. Дружелюбные, неприхотливые мерины Орлики и кобылки Зорьки пашут огороды, подвозят корма на фермы, а в самую вязкую распутицу, когда даже вездеходы сползают в обочины, безотказно доставляют захворавшего человека в больницу.

Нелегко влачить телегу в месиве распутицы, но это, поверьте, далеко не самое тяжелое в жизни Орликов и Зорек. Самое горькое то, что они бесправны. Они, теплокровные, млекопитающие, живые, бесправнее телеги, которую они влекут, бесправнее хомута, который висит у них на шее, бесправнее кнута, которым их настегивают.

Потому что человек, укравший кнут или хомут, несет перед законом ответственность за хищение имущества. Человек, покусившийся на телегу или сани, может быть привлечен к суду за угон транспортного средства.

А лошадь?

А лошадь, поинтересуйтесь у любого сведущего юриста, можно угонять, ничуть не опасаясь карающей десницы закона. Она не имущество, хоть стоимость рядового мерина колеблется от пятисот до тысячи рублей. Она и не транспортное средство, хотя на ней можно ускакать за тридевять земель. Человека, угнавшего лошадь, считают не злоумышленником, а шалуном с тягой к романтике. Этот одуревший от безнаказанности шалун, вскочив на спину мирно пасущейся в ночном лошади, может до полусмерти загнать молодое, полное сил животное; может, накатавшись вволю, привязать бессловесное существо к дереву, где оно и околеет от голода и жажды; может, впрочем, отпустить его «с миром», и тогда падающая от усталости Зорька хорошо если сутки спустя добредет до родимого стойла.

Нужны ли примеры? Сельскому читателю, уверен, нет. У него и без нашего фельетона в памяти немало подобного. Ну, а если кто-нибудь из горожан сомневается, то вот капли примеров из бочки точной информации.

В деревне Василево Ярославского района за полтора года исчезло с пастбищ 18 лошадей. Большинство не найдены.

В Кучинском госплемрассаднике (Балашихинский район) угнали двух лошадей. Нашли их спустя три недели. Одна околела, в другой жизнь едва теплилась, обе были привязаны веревкой к стволу дерева.

Что делает колхозно-совхозное руководство, оказавшись перед лицом пропажи инвентарного имущества мощностью в одну лошадиную силу? Разумеется, бежит в милицию. Но, оказывается, бежало руководство зря.

— Конь то пропал вместе с телегой? — интересуются в райотделе.

— Телега на месте, исчезло животное.

— Под седлом или без?

— Без.

— В таком случае ищите сами. Мы разыскиваем преступников, а не шалунов.

И это не отговорка, это чистая правда: искать угонщика ночь напролет только для того, чтобы вежливо попросить его сползти с лошадиной спины, — занятие явно не для отважных детективов.

Правда, если бы удалось установить да еще свидетельскими показаниями доказать, что именно данное лицо, озверев до состояния морды, причинило лошади, а вместе с нею и кооперативной собственности серьезный ущерб, — тогда, конечно, вчинить иск можно. Но именно за ущерб — не за угон. Ведь пунктуальная юриспруденция требует, чтобы человеку, который гарцует на украденной лошади, доказали документально, что именно он эту лошадь украл. Нужны характерные следы, вмятины, отпечатки пальцев. Однако конструктивные особенности коня таковы, что следы злых рук на нем сохраняются, а отпечатки пальцев — нет. К тому же лошадь — это такой вид транспорта, который практически невозможно оснастить надежным противоугонным устройством.

Трактор мы порою называем стальным конем. Образ хоть и не первой свежести, но что-то в нем есть. Однако назвать лошадь живым трактором никак невозможно. Между тем в некоторых наших механизированных, электрифицированных, теле- и радиофицированных селах стали смотреть на коня исключительно как на одну тридцать четвертую часть трактора ДТ-34. В уже упомянутом Кучинском госплемрассаднике одна лошадь четыре года простояла в закрытой темной конюшне. Ее кормили прелой соломой далеко не ежедневно, чистили далеко не ежемесячно, а потом удивлялись: «И чего она на ногах не держится! Вон комбайн у нас год простоял под небом, а залили солярку — и поехал! Техника!..»

Конечно, по сравнению с современным комбайном лошадь конструктивно отстала. Номенклатура ее запчастей ограничена только подковами, да и тех в продаже не сыщешь. А коэффициент сменности у коня и вовсе низок: день работает — ночь отдыхает. Или наоборот. Почти как у людей. Впрочем, в Володарском районе Донецкой области чабаны-то как раз меняются, а вот с лошадей, которых нынче там стало маловато, седло не снимают неделями. Лошадиные силы превращаются в лошадиное бессилие, и мало кого это волнует, поскольку конь, некогда ходивший в первых помощниках крестьянина, ныне едва упоминается при составлении отчетов.

Сегодня, когда повсюду уделяется большое внимание разумному использованию приусадебных участков, та самая половина неименитых лошадей нашей борозды не испортит. Как пишет М. Воронин, ветврач из Тульской области, «желательно бы наблюдать человеческое отношение к конскому поголовью».

Но что не только желательно, но и совершенно необходимо, так это ликвидировать пробел в законе, который оставляет на произвол «шалунов» и Орликов, и Зорек. «От топота копыт пыль по полю летит», — гласит популярная скороговорка. Если бы только пыль!..

Цепная привязанность

Жалующийся мужчина

Вечер. Троллейбус. Он. Она. У него в руках газетка, у нее — авоська. Он сидит, она стоит. Едут.

Банальная сценка, даже писать скучно. Не то чтобы все правильно, отнюдь, но поскольку безобразие это не из дефицитных, все мы как-то уж к нему притерпелись.

Так бы, наверное, и доехали до конца, да авоська оказалась тяжела: кефир, морковка, макароны длинные, еще что-то в бумажном кульке и еще что-то. Руку тянет, и это, видать, побудило ее произнести:

— Вот как оно стало сейчас: мужчины сидят, а женщины стоят.

Сказала это она не ему конкретно, а вообще, в пространство. Не столько для облегчения руки, сколько для облегчения души. Но с оттенком язвительности. А он оказался гражданином интеллигентным, сдержанным, не какое-нибудь так мурло, чтобы завопить: «Не нравится — езжай на такси!», «Ходят тут всякие!» или что-то в этом роде. Он спокойно продолжал читать газетку и лишь спустя несколько минут со вздохом произнес:

— Да нынче не разберешь, где мужчина, а где женщина.

И тоже сказал это не ей конкретно, а вообще, в пространство. И тоже не без оттенка язвительности.

Вот эта-то язвительность и сбила меня с толку. Я даже растерялся, выискивая, кому бы это могло быть адресовано. Подумал, что он это только что в газете вычитал, в фельетоне. Знаете, сейчас и впрямь наблюдается некоторое смешение внешностей: парни в перманенте, а девушки в брюках, и эта неразбериха, это отсутствие четких и броских признаков вызывают у некоторых раздражение, поскольку ежесекундно требуют утроенной внимательности, особенно когда смотришь со спины. Но, во-первых, женщина с авоськой была не в дезориентирующих брюках, а в исконной дамской плиссированной юбке, а во-вторых, ее длинные волосы были заплетены в косы — до этого, кажется, даже самые пижонистые парни еще не дошли. Совершенно растерянный, я даже в газету его заглянул, но и там ничего относящегося к нашей теме не обнаружил.

— В каком, извиняюсь, смысле — не разберешь? — склонившись над его ухом, тихо спросил я.

— А в таком, — громко ответил он, — все работаем, все устаем, и еще неизвестно, кто из нас устал больше. Может, она весь день за канцелярским столом сидела? А у меня, чтоб вы знали, — люмбаго!

— На работе? — опять не сориентировался я.

— В пояснице! Давление сто пятьдесят на сто десять, сухого вина пить нельзя, кошка на крыше пробежит — просыпаюсь и всю ночь ни в одном глазу, телевизор смотрю — голова кружится, от шампуня «Руслан» волос на голове ломкий, перед сменой погоды, сколько будет шестью шесть, спроси — не отвечу. Почему же я должен стоять, а она — сидеть? Вон она какую корзину прет и хоть бы хны! А меня уже давно бы к Склифосовскому увезли и выходили ли бы — сомневаюсь.

Троллейбус слушал как завороженный. Троллейбус затаив дыхание внимал стенаниям мужчины, по виду которого никак нельзя было судить ни о том, что ему нельзя сухого вина, ни даже о том, что у него волос на голове ломкий. Молчала и женщина, напрягаясь над своей авоськой и не покушаясь более на сидячее место: кажется, ей было стыдно. И кажется, не за себя.

— Встать-то каждый дурак может, — продолжал мужчина, которому, кажется, совершенно не было стыдно. — Было бы здоровье! А как встать, когда эндокринная система пошла враз-вал? Как встать, если пульс, и тот куда-то пропадает? Вчера, например, утром кофе, представьте себе, пил…

Тут поспела моя остановка, и захлопнувшаяся автоматическая дверь отсекла конец жалобной фразы.

Как же он пил вчера кофе? Наверное, без всякого удовольствия. Как настырная тетка из чеховского «Юбилея». Но чеховская тетка боролась за двадцать пять рублей, она расписывала свои немощи, имея в виду ясную и четко очерченную цель. Впрочем, даже не это главное, а то, что жаловалась ведь — тетка!

Нет, я не пойду на поводу у скулящего пассажира, я не стану утверждать, что «сейчас не разберешь, где мужчина, а где женщина». Ибо знаю гордых и стойких мужчин, которые даже в дни недуга, даже лечащему врачу говорят: «А, чепуха, мелочи, завтра буду здоров как бык!»

Но, увы, я знаю и таких представителей сильного, так сказать, пола, которые изливаются первому встречному с такой скрупулезной искренностью, которая неуместна даже на приеме у терапевта.

Выражение «мужественный мужчина» кажется на первый взгляд столь же бессмысленным и неприемлемым, как хрестоматийное «масляное масло». Ну да, мужественный, а каким же ему, мужчине, быть? Женственным, что ли?

Но прислушайтесь: не так уж редко доносятся к нам те жалобные стенания, когда только по басовитому тембру можно догадаться, кто есть его источник. Иные мужчины жалуются не только на здоровье — на сослуживцев, на хандру, на сына-троечника, на близких родственников жены, на тополиный пух я непослушного скотч-терьера. И невольно слезы подступают к горлу и сжимают сердце спазмы сочувствия, и хочется нежно погладить склоненную головку, пока вдруг не встрепенешься: какого черта!

Конечно, мужчина не виноват в том, что родился именно мужчиной. Но отсутствие вины еще не означает отсутствия обязанностей. И не думай, что, раз ты носишь брюки, — дело в шляпе. И брюки, и шляпа могут дезориентировать.

Работает сыном

В кругах, близких к ресторану «Машук», считалось, что Гена опережает город Марсель примерно на полторы недели. Гена встал на каблуки высотою в пять сантиметров где-то в конце марта 78-го, а самые отважные марсельцы рискнули воспользоваться этими мало приспособленными для хождения предметами только к середине апреля. Гена уже освоил вельвет крупного рубчика, а Марсель все никак не мог расстаться с потерявшими прелесть ударной новизны джинсами. Когда же Гена появился в приталенном длинном пальто из мягкой и нежной, как губы теленка, кожи, вся Генина компания завистливо вздохнула:

— Да, Марсель не волокёт!..

Гена был состоятельным сыном состоятельного родителя. Это было его должностью, званием, ученой степенью, социальным положением и пропуском на изысканные культурные мероприятия, где выступающие соревнуются в знаменитости, а присутствующие — в дефицитности обнов.

Знаменитость Гены покоилась на том, что он неизменно выигрывал конкурсы дефицитности.

Отец Гены, Николай Христофорович, прошел большой путь от какой-то невнятной малозначительной должности до шеф-повара крупного санатория. Его шашлычное мастерство снискало ему воистину невероятную популярность. Во всяком случае дальние родственники, а также лица, родственную степень которых можно было передать только с помощью математических формул, покидая навсегда сей мир, дружно завещали Николаю Христофоровичу дома, автомобили, сберегательные книжки и фамильные драгоценности.

Зная скромность прижизненных доходов этих граждан, вы никогда бы не предположили за ними подобной щедрости. Но поскольку факты дарения становились очевидными лишь тогда, когда любые вопросы к дарителям полностью теряли материалистическую основу, следователям ОБХСС оставалось утешать свое законное любопытство той мудростью, что воля покойного священна.

Казалось бы, Гена должен бы трепетно относиться к памяти тех, кому он был обязан всем. Между тем даже имена их, не говоря об отчествах, давались ему с большим трудом. Хотя, впрочем, не с таким, как закон Ломоносова — Лавуазье.

В школе Гена прошел все возможные стадии, ни в чем, однако, не изменяя самому себе. В начальных классах он был шалуном, в средних — трудным подростком, в старших — балбесом, Только в последней четверти последнего школьного года он как-то пересилил себя, являясь на уроки через день, и получил в итоге вполне удовлетворительный аттестационный балл — чудо, без которого поступление Гены в вуз было бы просто невероятным.

Вскоре невероятное стало очевидным, и Гена занял свое место на студенческой скамье. То есть, разумеется, это место было чужое, но Гена с такой уверенностью подъехал к нему на «Жигулях», подаренных папе троюродной свекровью его золовки, что всем преподавателям стало ясно: этого молодого человека надо запомнить сразу, потому что такая возможность будет предоставляться нечасто.

Сколь ни трудно было гренадерам Суворова перетаскивать пушки через заснеженные Альпы — все это семечки по сравнению с теми титаническими усилиями, которые требовались от папы, чтобы кантовать Гену сквозь перевалы институтских семестров. Однако дипломная работа его была написана с блеском, который восхитил всех. Пожалуй, он восхитил бы и самого Гену, если бы он был способен пересказать свою работу своими словами. Или хотя бы прочитать.

Но на чтение у Гены просто не было времени. К моменту окончания института он был уже вполне сформировавшимся потребителем, который умел на ощупь отличить «штатные» джинсы от позорных самостроков и наослеп — виски «Белая лошадь» от виски «Королева Мери». В его глазах застыла холодная наглость того, кому не нужно носить с собою ключи, потому что все двери распахиваются сами.

Но все же было, случалось и такое, что двери захлопывались — правда, не перед ним, а за ним. Когда накапливается слишком много паров виски, это редко проходит бесследно. По крайней мере для окружающих. Имели место выбитые зубы, изодранные костюмы, оскорбленные личности. Судя по количеству возбужденных дел, Гена вообще был легко возбудимой натурой. И все же до суда дело не доходило. Неутомимый папа с поразительной убедительностью доходил до умов и сердец пострадавших. Вставлялись новые зубы, рваные костюмы заменялись неношеными, причем повышенной дефицитности, а оскорбленные, как оказывалось, не так уж дорожили своими личностями. В итоге милиции осыпали заявлениями такого елейного слога, будто пострадавшим твердо обещано изумрудное колье, полученное по наследству от только что упокоившегося деверя внучатой кузины.

И Закон, лишившийся гражданского сотрудничества тех, кого он призван защищать, вынужден был отступать от того, кого призван наказывать. И престижная «Волга», сменившая несолидные «Жигули», уносила от заслуженной кары возомнившее о всесилии ничтожество.

Уносила. Но, разумеется, не навсегда.

Поминать веревочку, которая, сколь ни вьется, а концу быть, в нашем случае не вполне корректно. Да, мы подошли к самому печальному моменту Гениной жизни: поздней ночью, сидя за рулем мчавшейся «Волги», он слегка отвлекся от управления автомашиной и въехал в скромно стоявшие у обочины «Жигули». Конечно, две машины — ущерб не ахти какой, парочка очередных троюродных бабушек запросто ликвидировала бы финансовую брешь. Но тут, как на грех, оказался ужасно несговорчивый автоинспектор, который, несмотря на щедрые посулы, а затем и угрозы, доставил Гену на экспертизу. В результате догадка инспектора, что Генино отвлечение от управления объясняется тем состоянием, которое в народе называют «лыка не вяжет», обрело неотразимо документальное подтверждение.

Короче, за нетрезвость придется держать ответ, но все остальное: покладистость школьных учителей, сговорчивость институтских наставников, самоунижение оскорбленных — все это, увы, недоказуемо. И хотя вину сына, спьяну разбившего две машины, определит суд, вину отца, натрезво разбившего судьбу единственного сына, не удастся определить никому. Кроме него самого.

Знаете, при всем искреннем непочтении к способу существования популярного шашлычника, он по-человечески заслуживает сочувствия: то, во что обратился родной сынуля, вряд ли тешило родительское сердце. И вполне можно предположить, что, помахивая опахалом над аппетитно пахнущим мангалом, он нет-нет, а задавал себе больной вопрос: как же это произошло? Вроде, такое было славное дитя — а гляди, что выросло!..

Конечно, тут сыграли свою зловещую роль странные щедроты странных дарителей: грибы высокомерной лени нуждаются в защитной кроне избыточных и неправедных доходов.

Но я думаю еще и о другом: а если бы доходы были пусть и солидными, но праведными? Если бы путь папы к ублажающему дефициту был протоптан не «слева», а прямиком? И если бы сам Гена был не буйно пьющим тунеядцем, а нормальным тихим бездарем, питающим затаенное отвращение к работе по той простой причине, что он в ней ничего не смыслит? Куда, на какие высоты вынес бы его тогда могучий пропеллер родительской нежности? Сумел ли бы Гена обскакать тех, кто хорошо учился, хорошо овладел специальностью, хорошо работал?..

Впрочем, я зря употребил это успокаивающее слово «хорошо». Надо бы вместо него — «трудно». Потому что труд радостный, труд счастливый, труд задорный — это, конечно, замечательно. Но главное свойство в труде все же то, что он — трудный. И особенно трудно — работать хорошо.

Никогда по-настоящему не работавший, Гена презирал работу. И еще больше — работавших. Они вскакивали по будильнику, они часто спешили и редко высыпались. Он никуда не спешил и всегда высыпался. Даже тогда, когда ложился спать не с первыми петухами, а с первыми шашлыками. И не унижение, а гордость он ощущал оттого, что работавшие смотрели на него, бездельника в автомобиле, сверху вниз: из окон переполненных в часы «пик» трамваев и автобусов.

Может быть, это еще хуже, чем разбитые «Волги»?..

Мы — общество работающих. Мы — первые, кто прямо и честно, не обращая внимания на лицемерные всхлипывания со стороны, объявили труд обязанностью каждого. Нет, это не насильственное постылое исполнение предписанного. В списке Госкомтруда десятки тысяч профессий на все мыслимые склонности, таланты, привязанности, вкусы.

Но в этом списке нет такой строки, как отпрыск состоятельного родителя. Нет и быть не должно. Даже если эта должность кому-нибудь по вкусу.

Как пить дать

Нет необходимости изобретать ядовитые оскорбления пьянству — вполне достаточно их цитировать. «Пьянство есть упражнение в безумстве» — это Пифагор, древний грек. «Пьяный человек — не человек, ибо он потерял то, что отличает человека от скотины, — разум», — так высказался два века тому назад тогдашний прогрессивный американец Т. Пэн. «Пить-то пью, да что в том хорошего!» — сокрушался буквально вчера один трамвайный пассажир, современник.

Пьянство столь всесторонне заклеймено и пригвождено, что пишущему о нем трудно претендовать на оригинальность.» Да шут с нею, с оригинальностью! Куда печальнее, что писания эти адресовать вроде бы некому. Скажем, если данный конкретный гражданин еще не закладывает, а лишь изредка прикладывается в интеллигентной обстановке и умеренных дозах, то собственная печень видится ему не в грозно-багровых тонах, а исключительно в розовых красках. Не то чтобы он вовсе не верил в достоверность излагаемых алкогольных ужасов, нет. Просто вероятность белой горячки в применении к своей персоне кажется ему чуть меньшей, чем выигрыш «Волги» по лотерее, и чуть большей, чем хлебнуть утреннего рассолу с пресловутого «летающего блюдца».

Ну, а если данный гражданин уже барахтается на дне граненого стакана, то жечь глаголом его дряблое сердце и вовсе бессмысленно. Он ведь букв не разбирает, у него ведь руки дрожат. Из него не то что читатель, из него даже перспективный пациент не всегда получается.

Ситуация, а? Колотить в набатный колокол накануне раз в год осушаемой рюмки — да ведь это, ей-богу, паникерство. Или даже ханжество, А ханжам, как они ни изгаляются, все равно не верят, над ними в лучшем случае смеются.

Получается недолив.

Но как только мы начинаем вести счет безобидным рамкам, то сразу возникает вопрос: а какой из них, пятой или пятисотой, предъявить счет за исковерканные души, за все те истинные, а не картинно изображенные кошмары, на которые столь неистощимо щедра жизнь пьяниц, питух, пропойц? И не звучит ли сплошь и рядом колокольный гром по поводу сколько-то там тысячной рюмки лишь печальным, но, увы, практически бесполезным поминальным звоном?

Да-с, получается перелив. Тоже некрасиво.

А хочется — капля в каплю.

Тут-то и наваливаются обычно на торговые точки, да только нервы у этих точек закаленные, а умы изощренные. Водка — жидкость летучая, на репутации питейных заведений пятен не оставляет. И что бы ни произносил руководитель точки на разных морально-этических конференциях, в уме он твердо держит, что кашу плана маслом водки не испортишь.

Дело остается за малым: облечь голую бутылку в невинный сарафанчик мероприятия.

И это так просто! Имеется, например, в городе Златоусте кафе «Богатырь». Кормят там прилично, переднички у официанток не замызганы, в гарнире шурупы не попадаются. И поскольку предприятие по всем позициям получается передовое, то гласно и за здоровую инициативу, за эдакую ходьбу навстречу потребителю воспринимается и такое алкогольное вымогательство.

Ежепятнично, ежесубботне и ежевоскресно проводятся в «Богатыре» так называемые вечера отдыха. Вы, вознамерившийся отдохнуть под стакан чаю, ну-ка, посторонитесь! Отойди от дверей, кому говорят! И вы, поклонник пива, и вы, ценитель легкого сухого вина, — все это богатырское великолепие не про вас!

То есть нигде, ни в одном устном или письменном объявлении, когда-либо изданном администрацией «Богатыря», не изложено требование, чтобы каждый клиент в обязательном порядке напился до полной потери вертикальности. Все делается элегантнее: чтобы заказать столик на четверых, необходимо внести аванс 25 рублей. Ну, а дальше — что хотите, то берите. Хотите — булочку, хотите — мармелад.

Звучит, может, и красиво, да ведь и мы с вами не дети. И мы твердо знаем, что нет и не может быть богатырей, которые в состоянии слопать мармеладу на четвертной…

Вот и приходится людям…

Кстати, а что приходится? Напиваться, да? А не уведет ли нас такая прямолинейность суждений прямехонько к ложному выводу о роковой неизбежности пьянства?

Я ничуть не оправдываю зазывальную инициативу администраторов «Богатыря». Не оправдываю, даже несмотря на то, что их затея вторична, первично же слепое отношение к рублевой выручке, которое объективно выталкивает косноязычную бутылку в главные персонажи общепитовской драмы. Не оправ дываю, хотя знаю, что откупорить пол-литру и впрямь гораздо легче, чем начистить полцентнера картошки…

Но слушайте, ведь положение-то вовсе не безвыходно! Пусть от пятницы до воскресенья из «Богатыря» трудно выйти трезвым, но ведь можно же вполне трезво туда не входить. Потому что, оправдывая авансы в кафе, можно совершенно незаметно для себя загубить тот великий аванс, каким есть жизнь.

Лично я без малейшего скепсиса отношусь к разным мероприятиям, назначение которых — исключить пьянство. Исключить везде, где только можно: в кафе, продмагах, в поездах и подворотнях. Разумеется, следует всемерно повышать ответственность должностных лиц, причастных к соответствующему обслуживанию населения. Но природа еще не создала и, боюсь, никогда не создаст такого завмага, который помешает потерять разум тому, кто своим разумом не ахти как дорожит. Ответственностью официанта не перекрыть безответственности пьющего к своей собственной судьбе.

Нет необходимости изобретать проклятия водке — их придумано и без нас столько, что вполне хватит по цитате на пьющего. Но как рассол с похмелья создает лишь иллюзию выздоровления, так закручивание ресторанных гаек производит сугубо внешнее впечатление торжества трезвого разума. Потому что в туманном и болтливом алкогольном мире есть одна лишь четкая, неопровержимая истина: чтобы не болеть с похмелья, нужно накануне не пить.

И зависит это только от человека, который хочет остаться человеком. Это правда. Это уж как пить дать.

1982 г.

Что-то случилось

Внезапно откуда-то сверху, из-под небес, слетела и ударила по темени, как дубиной, мерзкая, но длинная фраза.

В этой увесистой фразе-дубине единственным приличным словом было местоимение «твою», однако я покривил бы душою, если бы утверждал, что меня потрясла многоэтажность, или, как бы тут поизящнее выразиться, лексическая свежесть воспроизведенной конструкции. Нет. Дубиной, ударившей по душе, были не слова, а голос. Женский голос.

И добро был бы это скрипучий клекот старой опустившейся карги — ладно бы. Тоже, конечно, не ансамбль скрипачей Большого театра, но хоть как-то объяснимо. Однако этот голос был свеж и чист. Пусть не «я тебя люблю!», но «милый, ты забыл надеть кашне» — вот что, по крайней мере, соответствовало его мелодии.

А тут — брань. Да какая!

— Одну минутку! — извинился передо мною прораб (дело было на стройке, куда я приехал по своим журналистским делам). — Там, видать, что-то случилось. Я сейчас!

Он и впрямь вернулся через минуту и облегченно вздохнул:

— Ложная тревога. Ничего не случилось.

— Так-таки ничего?

— Абсолютно. Вера ошиблась. Ей показалось, будто монтажники плохо закрепили панель. — Уловив мой вопрошающий взгляд, прораб уточнил: — Вера — это наша крановщица.

— Наверное, она глубоко несчастный человек? — высказал я робкое предположение. — Что-нибудь по семейной линии? Муж сбежал?

— Это еще зачем? — прораб посмотрел на меня с нескрываемой неприязнью. — У Веры отличный муж, мой однокашник по техникуму. Недавно двухкомнатную квартиру получили. Да ей, если хотите знать, многие позавидуют.

— Тогда почему же она так выражается?

— Как? — недоуменно пожал плечами прораб. И тут же, вспомнив слетевшую с высоты фразу, засмеялся: — А, вы про это?.. Это она может! Ничего не скажешь, бойка на язык. Но вы не подумайте чего дурного, это она просто так. Для красного словца. Да что там? Вот я ее сейчас позову, вы сами увидите. Она вам понравится.

Вера мне понравилась. Именно поэтому я пишу данный фельетон. Фельетон не о грубости — фельетон о сквернословии. О брани просто так.

Невероятно, но факт: гнуснейшая брань, изобретенная специально для того, чтобы сделать оскорбление предельно невыносимым, как-то незаметно окрасилась в шаловливую невинность, превратившись как бы во вводные слова и междометия. Мне — да, полагаю, и каждому взрослому читателю — доводилось слышать странные диалоги. Совершенно не желая унизить друг друга, собеседники вместо «э-э…», «как бы это сказать» и «видите ли» ввертывали такие предложеньица, которые, если вдуматься в них всерьез, должны были бы заставить кровь жарко броситься к лицу, а кулаки гневно сжаться.

Но не бросается к лицу кровь, не сжимаются кулаки. Мы внимаем оскорблениям, не оскорбляясь. Мы разучились вдумываться, хотя, честное слово, умеем думать, умеем придумывать.

Каждый из нас знает людей, и не вымышленных киногероев, а людей вполне реальных. Даже в чрезвычайных обстоятельствах они умели сохранять не только полное самообладание, но и чистую, никакой мерзостью не запачканную речь.

Полагаю, никто не станет оспаривать, что не брань, а именно такое поведение — показатель истинного мужества. Та самая «мужская ругань», которой мы порою готовы дать скидку в чрезвычайных обстоятельствах, чаще свидетельствует о трусливой разболтанности, чем о лихой удали.

Может, оно и не место толковать здесь о чрезвычайных обстоятельствах? Слишком уж они различны, чтобы втискивать их в норму. Но скажите, разве это не чрезвычайное обстоятельство, если нормальный человек в нормальной обстановке не желает выразить обычную мысль обычными словами? Разве и впрямь ничего не случилось, если благополучная молодая женщина три вполне приличных слова: «Ребята, закрепите панель!» переводит на тридцать три неприличных? И разве не в наших общих интересах как минимум резко ограничить и как максимум начисто ликвидировать колдобистое поле брани?

…Кстати, о женщинах.

— Я не актриса, а крановщица, — с эдаким вызовом объяснила Вера.

— Ну и что? — спросил я, благоразумно не заостряя внимания на бытовой лексике иных актрис.

— А то, что на мужской работе и выражаться можно по-мужски!

Вообще-то, призвав на помощь профсоюзных инспекторов по труду, я мог бы доказать, что управление сегодняшним краном требует не столько мужских бицепсов, сколько женской аккуратности. Но смог бы или не смог — разве в этом дело?

Дело в том, что никаким краном не выдернуть из жизни счастливую обязанность женщин нравиться мужчинам. А всем тем, кто возразит, что, мол, и Вера все же нравится, я отвечу с полной убежденностью: выбросив из своей речи фразы-дубины, она нравилась бы гораздо больше.

Потому что даже самые очаровательные уста не очищают грязного мусора брани. Все происходит как раз наоборот.

Пусть экскаватор думает

Вот вы, уважаемый читатель, умны, проницательны и современны, а потому я хочу адресовать вам простой, но не риторический вопрос: что лучше — механизация или отсутствие таковой?

Не отвечайте с ходу. Подумайте. Учтите напряженный баланс трудовых ресурсов. Отдайте должное социально-экономическому аспекту, связанному с ликвидацией тяжелых и малопрестижных работ. Вспомните о благах научно-технической революции. Прикиньте, в какое просвещенное время мы живем. Не упустите из виду, что человечество развивалось от лопаты к экскаватору, а не наоборот.

А пока вы будете думать, вспоминать и прикидывать, я расскажу вам вот какой рядовой эпизод, происшедший недавно в одном солидном индустриальном центре.

Там канаву рыли. Ну, знаете, такую рядовую щель в почве. Глубина — метр, ширина — полтора шага, а длина во весь двор, только на пару метров короче. Для новой ветки водопровода.

Ну, значит, пришел, как водится, экскаватор, вырыл эту канаву и ушел. Стали в ней играть ребятишки, бездомная кошка благополучно вывела котят, местные обитатели вначале куда-то жаловались, а потом привыкли, легко перешагивая через канаву даже в кромешной тьме. И, лишь провожая гостей поздним вечером, предупреждали нездешних: «Здесь осторожно, канава!»

Миновало несколько месяцев. Какие-то свои, нам, увы, не ведомые сроки, видать, подперли канавокопателей. И вот в один прекрасный полдень у полуобсыпавшейся траншеи, на конце ее, который слева от ворот, появились и сразу же затеяли дискуссию трое мужчин. Из восклицаний, жестикуляции и обрывков фраз местные жители заключили, что выкопанная канава с левого конца на метр короче, чем надо. И не ошиблись.

Через несколько дней во двор, страшно лязгая гусеницами и выплескивая сизые клубы смрада, вполз могучий экскаватор. Он долго рычал, дергал ковшом, примериваясь к цели, и затем одним махом продлил щель. Тут подоспело время обеда, потом, маневрируя, экскаватор раздавил куст цветущей сирени, потом состоялось жаркое объяснение с теми гражданами, кому была мила эта сирень… Короче, уполз агрегат только на следующее утро.

Жалко, конечно, куста, но это еще цветочки. Несколько дней спустя у канавы, на сей раз у правого ее конца, появились те же трое мужчин. Уже известным вам способом жильцы догадались, что и справа траншея оказалась короче требуемого. И вновь появился могучий экскаватор, вновь двор наполнился дымом и грохотом. В общем, все события справа были зеркальной копией приключений слева. С той лишь разницей, что на сей раз пострадала не сирень, а абрикос.

Если вы полагаете, что абрикос — это и есть ягодки, то вы малость позабыли, что речь у нас о другом. О механизации.

Читатель Н. Лазарев, приславший нам письмо с изложением описанного происшествия, горько сожалел о погубленных деревьях, выращенных им несколько лет тому назад на месте свалки. Однако дело не в лепестковых и косточковых. Одессит Н. Лазарев оказался не только садоводом-энтузиастом, но и квалифицированным производственником. А потому без труда подсчитал, что два дополнительных визита экскаватора к канаве обошлись, самое малое, в шестьдесят рублей. Это не считая той упущенной выгоды, которая возникла оттого, что могучая машина так и не работала в другом месте.

Что же касается удлинения канавы, то будь трое мужчин менее языкастыми и более рукастыми, они могли бы вместо дискуссий прокопать два недостающих метра вручную. По наблюдениям Н. Лазарева, они этим только сэкономили бы свое время и даже вряд ли успели бы вспотеть.

Ну, успели бы или нет — это уже из области физзарядки. А вот то, что замена экскаватора лопатой позволила бы сберечь 56 рублей, — это уже из области экономики.

Когда ведомственные ревизоры взроют документационные пласты в ремонтно-строительном управлении Приморского района, которому принадлежит выше раскритикованный экскаватор, они наверняка обнаружат в отчетах всяческую экономию, включая и сбереженное топливо. Допускаю, что, катясь с горок и орудуя ковшом, экскаваторщик умело поддерживал в двигателе оптимальный режим, чем внес в нашу общую копилку полкило солярки. Вполне вероятно также, что эти полнило и другие пол-кило будут названы походом на бережливость. Потому что нигде не будет указано, что не производственной необходимостью, а бездумной расточительностью были сами экскаваторные походы к старой канаве.

Слова эти — «бездумная расточительностью я написал, скорее всего, по инерции. Так мы все обычно говорим. Но если вдуматься; это масляное масло. По-научному — тавтология. Расточительность бывает только бездумной, и никакой другой. Соответственно, главный резерв экономии не в том, чтобы быстрее катить круглое или тащить плоское, а в том, чтобы лучше думать.

А коль скоро так, то я должен извиниться перед вами, умный, проницательный и современный читатель. Извиниться и снять вопрос о том, что лучше: механизация пли отсутствие таковой? Потому что сам вопрос поставлен некорректно. Потому что никакие победы цивилизации не снимают с человека главной человечьей обязанности — думать. Вновь и вновь. В каждом конкретном случае. Самому.

Конечно, думать трудно. Не зря же великий Эдисон, который недурно разбирался в топкостях механизации, горько заметил, что большинство люден предпочитают втрое больше сделать, чем вдвое больше подумать. Но ведь с тех, эдисоновских, лет минуло так много времени! Высокомерие тогдашних лодырей отражалось в известной поговорке: «Пусть лошадь думает, у нее голова большая». Обидно, если в психологии иных наших современников научно-техническая революция отразится только тем, что место лошади займет экскаватор.

Бабушка роет землю

В полдень на солнцепеке, на краю большого городского двора, со всех четырех сторон окруженного длинными, как большегрузные поезда, жилыми домами, стояла бабушка и копала землю.

Земля была утоптана до цементной прочности. В сельском хозяйстве такие почвы справедливо считаются бросовыми. Даже богатырь К-700, флагман нашего тракторного парка, надрывает свои механические внутренности уже спустя час работы на участках подобной неприступности, после чего единогласно списывается в утиль.

Но бабушка была упорнее трактора. Она работала уже второй час. Лишь изредка промокая вспотевшее чело уголками платочка, трогательно завязанного под подбородком, она терпеливо звенела лопатой о неподатливую землю, и перед ее силой воли отступало то, что наверняка устояло бы перед просто силой.

Мимо проходило окрестное население, юноши и девушки, мужчины и женщины, и на глазах их свершалось маленькое чудо: возвращение четырех квадратных метров бесплодного пространства в активный севооборот. Тут же, у бабушкиных ног, стояла эмалированная миска с водою, в которой плавала цветочная рассада — надежнейшее из доказательств того, что бабушку отличали не только упорство и сила воли, но и тяга к прекрасному.

Можно спорить относительно того, что именно являла собою эта картина — маленький ли пафос большого созидания, или большой пафос созидания маленького. Не это важно. А важно то, что окрестное население демонстрировало апатию.

Впрочем, мир не без добрых людей. Один интеллигентный мужчина, настройщик цветных телевизоров и активный общественник, наблюдавший все происходящее из окна своей квартиры, где вкушал заслуженный отдых за предыдущие сверхурочные, не выдержал давления совести, надел тренировочный костюм и спустился вниз.

— Извините, — сказал он бабушке. — Можно, я вам помогу?

— А покопай, сынок, — ответила бабушка, не кобенясь. — А то ишь какие мясы нагулял!..

Настройщик был и впрямь тучноват, что отчасти объяснимо сидячим характером его работы. Тем не менее замечание его покоробило. Но он успокоил тебя тем, что старые люди нередко предпочитают правду вежливости.

Первые пять минут работы доставили добровольцу искреннее наслаждение. Вторая пятиминутка показалась ему слегка затянувшейся. Третья заставила его оглянуться по сторонам и прийти к выводу, что никакой нужды в подъеме данной крохотной целины не существует, поскольку весь двор и без того покрыт газонами — плодами предыдущих субботников.

— А ты копай, голубь, копай! — сказала бабушка, тонко уловив сомнения интеллигентного настройщика. — Солнышко, вишь, к устатку клонится, а нам с тобою до пяти надобно управиться непременно.

— Это почему еще до пяти? — с неожиданным для себя раздражением переспросил он. — Насколько я помню, в газетах рекомендуется сажать цветы или рано утром, или поздно вечером.

— Читать потом будем, — отрезала бабушка. — Кеша, зятек мой, в пять приезжает. Глянь, а тут цветочки. То-то радости будет…

И бабушка захихикала, но как-то так странно, что у настройщика, несмотря на жаркий день, по спине забегали мурашки.

— Вы так любите своего зятя?

— Да уж дальше некуда! Ему б только преставиться, а уж я на свечечку расстараюсь.

И тут луч приближающейся разгадки достиг настройщика. Активный общественник, он все же знал жильцов своего двора.

— Позвольте, — сказал он, отставляя лопату. — Да ведь вы, по-моему, не из нашего подъезда.

— Не-а, — просто ответила бабушка. — Я вон там живу.

И она махнула рукою в дальний конец двора.

— Тогда почему вы здесь копаете?

Бабушка объяснила все кратко и исчерпывающе. Она — человек добрый и беззащитный. Ее дочь — дура. (Тут настройщик высоко вскинул брови, поскольку знал ее дочь — женщину тихую, немногословную и весьма симпатичную.) Зять — зверь с двумя дипломами. Зверь имеет «Жигули». Проезжая на стоянку, он непременно подавит цветочки, так как другого подъезда к стоянке нет. Вот, собственно, и все!

— Позвольте, значит, вы сажаете цветы специально для того, чтобы зять их подавил?

— Ну!

— То есть… Нет, это невероятно! Вы, пожилой человек, специально копаете… Неужели вам не стыдно?

Бабушка поправила платочек, скромно вздохнула и сказа-за ласково:

— И чего ты ко мне привязался, вражина?!

…О, конечно, чего не бывает в огромном городском дворе! И нечего дивиться, что на пять тысяч человек разных возрастов, привычек, темпераментов и умонастроений отыскивается одна своенравная старуха с дьявольскими цветочками. Удивительно иное — реакция полномочных лиц на такого рода сигналы, где правда заменена правдоподобием, а корысть причесана под бескорыстное радение за общественное благо.

Случилось так счастливо, что добрый настройщик оказался в составе общественной комиссии, рассматривавшей анонимку на старухиного зятя. Анонимка была подписана «жильцы дома», и в райисполкоме ей было придано надлежащее значение. Товарищ, ни единого разу не видевший данного двора, но искренне обожавший зеленые насаждения, сказал, напутствуя комиссию:

— Таким эгоистам, давящим клумбы, надо показать, чтобы впредь неповадно! Если, конечно, факты налицо..

А факты были налицо: поникли ландыши, увяли лютики. Участковый без труда установил, что след на раздавленном лепестке совпадает с рисунком протектора. И сколько ни бился честный настройщик, как ни доказывал, что он лично принимал участие во взрыхлении этого никому не нужного клочка вытоптанной земли, — ему не верили.

Короче, присудили зятю десятку штрафа вкупе с общественным порицанием. А бабушка в скромном платочке, встречаясь с настройщиком, хихикала так торжествующе, что даже зябким вечером его бросало в жар.

В общем-то десятка для человека с двумя дипломами — не ахти какое состояние. Самое обидное тут то, что личные счеты сводятся с помощью общественности. А случаи торжествующего лицемерия, сколь бы единичны они ни были, взрыхляют почву для наветов и сплетен, клеветы и анонимок.

Оскомина за забором

Личное письмо директору совхоза «Масловский» Г. П. Васильеву:

Глубокочтимый Георгий Павлович! Как мне сообщили в редакции газеты «Светлый путь», в начале июля за Вашей подписью было получено письмо с просьбой опубликовать одно объявление, чрезвычайно меня возбудившее. Искренне опасаясь, что в результате моего вольного пересказа будет что-нибудь безвозвратно утрачено из той энергии, решительности и бескомпромиссности, которыми проникнут Ваш оригинал, позволю себе привести цитату из газеты без малейших искажений.

Итак:

«В совхозе «Масловский» завезены сторожевые собаки для охраны фруктово-ягодного сада и на территории сада установлены специальные капканы. Лица, проникшие в сад без разрешения, могут оказаться в неприятном положении. Дирекция совхоза предупреждает, что в данном случае она не будет нести ответственности.

Дирекция совхоза».

Чуть позже, когда я поделюсь с Вами деталями своей биографии, объясняющими мой глубоко личный интерес к приведенному объявлению, мы вернемся к вопросу об ответственности. Пока же хотелось бы уточнить, какая именно категория лиц может, выражаясь Вашим слогом, оказаться в неприятном положении. А для этого следует, пусть бегло, затронуть вопрос о фруктово-ягодной периодизации.

Итак, насколько я разбираюсь в древесно-кустарниковой растительности, вряд ли есть резон расквартировывать собак в весеннем саду. На ветках только цветики, ягодки будут значительно позже и, соответственно, будущие материальные ценности никак нельзя разворовать, их можно разве что разнюхать. От безделья среди собачьего контингента пробуждаются иждивенческие наклонности, зарождаются безмотивные склоки, словом, все точно так же, как в любом местечке, где работы нет, а снабжение вволю.

В равной мере бесполезны сторожевые псы в то благословенное время, когда яблоки окончательно созрели, обретя товарные кондиции. Кипит массовый сбор урожая, а какой нормальный злоумышленник отважится трясти ветки на глазах у широкой убирающей общественности? Это раз, Во-вторых, собаки, даже самые принципиальные, не умеют читать удостоверения, в результате чего могут совершить непоправимую оплошность, приняв полномочного представителя за лицо, проникшее в сад без специального разрешения. Представитель, конечно, начнет возмущаться произволом и протестовать против такого самоуправства, а вы даже не представляете, до чего сторожевые псы не любят, когда им перечат.

Итак, весна и позднее лето отпадают. Остается лишь тот промежуточный отрезок, который у кукурузы называется периодом молочно-восковой спелости, а вот как у яблок — извините, забыл. Но зато я отчетливо помню вкус таких плодов. Они столь пронзительно кислы, что человеку, съевшему килограмм, можно не объявлять строгого выговора с занесением в личное дело — он и без того сурово наказан. А если заставить съесть целое ведро, то даже кроткий человек впадает в такой стресс, что от него врассыпную бегут самые отважные Рексы и Джульбарсы.

Конечно, Вы, Георгий Павлович, вправе заметить, что без кислицы не бывает наливного яблока. А поскольку имеется особая категория лиц, постоянно покушающихся и даже кушающих незрелые плоды, то и этой категории следует беспощадно давать по рукам.

Браво!

Правда, судя по установке капканов, вы намереваетесь давать не по рукам, а по ногам. Но все равно — браво! В конце концов лицо с переломанной рукой может скрыться от заслуженной кары, зато типов с переломанными ногами Вы будете собирать поутру, как падалицы.

Ну, вот, а теперь самое время задаться вопросом: что же это за типы, на которых настроены Ваши капканы? Что это за молодцы, добровольно поедающие кислятину, от которой у всякого нормального человека начинают шевелиться уши?

Конечно же, это мальчишки. И лишь в виде редкого исключения — девчонки.

Простите, Георгий Павлович, за нескромность! Вам не доводилось, как бы это помягче, нелегально лакомиться яблоками из чужого сада? За мною, признаться, есть такой грех. Только не восклицайте, пожалуйста, будто я защищаю юных расхитителей собственности из чувства профессиональной солидарности: мол, рыбак рыбака и прочее… Напротив, я глубоко осознал, в какую этическую бездну едва не затащил меня нескромный интерес к чужим деревьям И вот Вам доказательство того, что я твердо пошел по пути исправления: за последние 33 года я не украл ни одного яблока.

И вот теперь меня грызет сомнение: а вдруг, попади я в Ваш капкан, исправление состоялось бы еще стремительнее и надежнее? А может, прихрамывая, я быстрее прошел бы по пути истинному, и стаж яблочной беспорочности был бы равен не тридцати трем, а тридцати пяти годам.

Да только все это уже в прошлом. А сейчас, Георгий Павлович, меня интересует настоящее. Скажу прямо. Ваше объявление открыло серьезные пробелы в моем кругозоре и даже внедрило в меня нечто вроде комплекса неполноценности.

Дело в том, Георгий Павлович, что я охотник. И, кроме знакомого всем капкана для мелких домашних грызунов, именуемого в просторечии мышеловкой, мне ведомы соболиные плашки, песцовые пасти, куньи кулемки, «нулевки» для отлова ондатры и могучие лязгающие механизмы, предназначенные для захвата и удержания медведя.

Но мальчишки!.. Тут я впал в отчаяние. Насколько мне известно, наша промышленность капканов для них не выпускает — ни серийно, ни поштучно. Осталось предположить, что совхозные слесари по Вашему заказу разработали принципиально новую, еще неведомую охотникам систему. И внедрили ее в производство…

Скажите, Георгий Павлович, а комбайны они тоже успели отремонтировать? Или производственных мощностей не хватило?..

Собственно, если Вы пообещаете приватно подослать мне чертежик капкана на мальчишек, то любопытство мое будет удовлетворено, и я готов благожелательно наблюдать за Вашими экспериментами издалека. Ну, а отношения со многими гражданами района, приславшими в редакцию возмущенные письма, Вы уж улаживайте сами. Граждане всецело поддерживают необходимые мероприятия по охране материальных ценностей от хищений. Ничуть не умиляясь садовыми проказами несовершеннолетних, они напоминают об опыте многих хозяйств и предприятий, где не отпугивают ребят от садов, огородов и бахчей, а привлекают их туда, воспитывая чувство хозяина. Чувство это, как утверждают Ваши земляки, куда надежнее капкана.

Кстати, читатели не возражают и против традиционных методов охраны сада. Однако они настаивают на том, что «только кулак стяжатель, сверхскряга и человеконенавистник может додуматься до такого новшества». Они требуют, чтобы этический уровень этого объявления повлек за собою и надлежащую ответственность автора.

Кстати, об ответственности. Ничуть не желая бросить тень на Ваших милых псов, хочу спросить: случись с каким-нибудь мальчишкой беда, Вы сами пойдете в суд? Или поручите отбрехаться своим собачкам?

С голубого ручейка

Так живешь себе, и вроде ничего. Но, бывает, по лесу ли всласть побродишь или просто газет на ночь начитаешься — и будто током тебя шарахнет: да что ж это я? Да-да, именно я!

Честный человек, добропорядочный производственник — да разве лично я не ответствен, что не вывелся у нас еще «левак», перекупщик, спекулянт? И не я ли вместе с прочими добропорядочными производственниками и культработниками создаю спрос, на который он откликается своим мерзким предложением?

И решаешь: хватит! Баста! Да пусть он подавится своими трижды заграничными джинсами — никогда и ни при каких обстоятельствах не обращусь я впредь ни к спекулянту, ни к леваку! Большое начинается с малого — с голубого, как поется, ручейка начинается река. И если сегодня я» завтра вы, послезавтра он, а в четверг все мы станем тверды, как сталь, то до субботы левак еще возможно протянет, но до понедельника не доживет. Зажатый экономически, он падет от бескормицы или перекует на трудовое орало свое антиобщественное доставало.

Нет ничего удивительного, что одним зимним вечером эти мысли крепко овладели гражданином Ю. П. Иваниловым.

«Ну чем в конце концов отличаются туфли, скажем, ворошиловградского обувного объединения от дефицитных? — философски рассуждал Иванилов. — Ну, морщин побольше. Ну, элегантности поменьше. Ну, левая малость подлиннее правой. И все равно мода — это мираж, химера. В тщетной и пустой погоне за привидением моды мы утрачиваем рубли и моральные критерии. Черт с ними, с рублями, но критериев жаль».

Светило электричество, грели батареи, мерцал телевизор, с кухни тянуло питательным обедом, и от всего от этого намерение Иванилова не обращаться к подпольному сервису становилось все непоколебимее.

А к вечеру в доме его случилась беда — треснул и раскололся унитаз.

На обратном пути из жэка (поход, как вы догадываетесь, оказался совершенно безрезультатным, ведь жэки не обязаны устанавливать к квартирах новую сантехнику ни бесплатно, ни за деньги) судьба решила всерьез испытать стойкость Иванилова.

В подъезде его ждал дурно выбритый человек, типичный антипод.

— Ну, чего? — спросил антипод, загораживая собою дорогу.

— Ничего, — сухо ответил Иванилов.

— Как же ничего? — изумился небритый. — Ведь унитаз-то у тебя тю-тю? Или не у тебя?

Лгать Иванилову было противно.

— У меня.

— Согласно прейскуранту плюс бутылка за срочность. Нести?

— Что?

— Унитаз.

— Да ведь он у вас, поди, ворованный, — сказал Иванилов, потупившись. — Вот если бы вы сами его сделали…

Ему так хотелось, чтобы небритый сказал, что сам. Уж пять часов, как унитаз был сломан. Так хотелось, так хотелось, просто невмоготу.

— Чудак человек, — сказал антипод рассудительно. — Да разве ж я сам кондиционный фаянс излажу? Унитаз — продукция крупной индустрии, к нему, окромя мелкого хищения, других путей нету.

— Вы скверный человек! — воскликнул Иванилов непримиримо. — И расчет ваш на слабых духом. Год протерплю, но к вам не обращусь.

— Дело хозяйское, — сказал антипод. — А только в нашем деле больше суток человеку терпеть невозможно. Дарвинизм не позволяет.

Следующий день непреклонный рыцарь критериев потратил на бесцельный обход магазинов сантехники, а спустя несколько дней взялся за перо. Он сообщил республиканскому министерству торговли о своем успешном противостоянии антиобщественному элементу, а также о безуспешных поисках унитаза.

Для реагирования на жалобы учреждениям, как известно, отпускается месяц. Министерству хватило всего трех недель, чтобы выдать исходящее:

«Областному управлению торговли.

Направляю письмо т. Иванилова Ю. П. по вопросу приобретения унитаза для рассмотрения и ответа тов. Иванилову Ю. П.

Зам. начальника управления торговли хозкультбыттоварами И. Яновский».

Изнемогавший заявитель тут же разъяснил министерству, что не ответ ему нужен, а унитаз. Духовные силы Иванилова были на исходе.

— Уважаю, — говорил ему при встречах небритый антипод. — Прежде праведники вериги нашивали, власяницей себя изнуряли. Тоже мне испытание!.. Хотел бы я на них посмотреть, как бы они целый месяц без этого дела обходились. Ноги эти индийские, уж на что, говорят, выносливый народ, три дня еще терпят, а потом — привет! Или немедленно за куст, или в петлю… Хочешь, я тебе унитаз в полцены отдам? Потому что уважаю! Унитаз — он что? Тьфу! У Михалыча из КЭЧа их целых три. А вот такого клиента ни у кого, окромя меня, нету. Горжусь! Из министерства-то что пишут?

Но из министерства больше не писали ничего. Но зато откликнулся зам. начальника областного управления торговли. «На ваше письмо, пересланное в наш адрес, сообщаю, что торг-организациям области на текущий год унитазы «Компакт» не выделены, оказать помощь в приобретении не представляется возможным».

— Вы поймите, — разъясняли Иванилову при устной беседе в управлении торговли, — откуда взяться у нас этим приборам, если ни единого в область не поступало?

— Откуда же они у Михалыча из КЭЧа? И что за такая у вас система снабжения, при которой три этажа прекрасно выбритых людей не могут достать того, что есть у трех небритых антиподов?

Извините, товарищ, но за систему снабжении, которая у нас есть, мы не отвечаем. Мы отвечаем за унитазы, которых у нас нет.

И тут что-то оборвалось в душе страстотерпца. Он покинул кабинет, нашел небритого, и через двадцать минут дело, которому было посвящено полгода, было сделано.

— Как договорились, — сказал левак в час расплаты. — По прейскуранту плюс бутылка.

— А бутылка-то за что? Неужто за срочность?

— Уж какая тут срочность? — печально откликнулся антипод. — За разочарование. Агрегатов у меня еще парочка имеется, а вот где я возьму веру в непоколебимость клиента?..

Хочу пить

Ну, хоть убейте — не понимаю! То есть, конечно, когда вникну в детали, вооружусь подробностями, изучу калькуляции, насыщусь прейскурантами, ознакомлюсь с перспективами дальнейшего развития — тогда малость полегчает. Тогда у меня появляется нечто вроде сочувствия и даже сострадания. Но пройдет день-другой, проедусь туда-сюда в раскаленном автобусе — и снова то же навязчивое ощущение: нет, не понимаю!

Я не понимаю, почему в каждом населенном пункте, на каждой улице, в каждой гостинице, в каждом пансионате, на каждой станции, на каждом пляже, словом, всюду у истерзанного жарою гражданина нет возможности выпить стакан холодной воды.

Почему не хватает холодного пива — это ясно, этот вопрос я даже и не ставлю. Чтобы получить охлажденное пиво, надо иметь просто пиво, а это сопряжено с трудным балансом солода, равно как и хмеля, плантации которого пока недостаточны в силу необходимости решать иные, более существенные задачи.

Почему недостает холодных «боржоми», «славяновской», «московской», «березовской» и прочих минеральных вод — тоже задачка для третьеклассника. Для транспортировки огромного количества бутылок необходимы сами бутылки, а сбор их у населения (у него-то этих бутылок навалом!) сопряжен с вывозом автотранспортом, с погрузочно-разгрузочными работами на железной дороге, которые пока еще недостаточно механизированы, да и сами вагоны, как известно, штука весьма дефицитная.

Столь же просто, отдаю себе в этом полный отчет, отвести претензии по поводу нехватки «саян», «байкала», «дюшеса» и лимонада. В «саяны» и «байкал» кладут какую-то редкую травку, сбор которой в достаточных масштабах будет налажен одновременно с решением проблемы сбора дикорастущих в целом, а в целом проблема из-за недостаточности людских ресурсов пока не решена. Правда, в лимонад никакой травки не кладут, но там другой дефицит — лимонные корочки. То есть получить корочки — пара пустяков, если у вас есть в достатке лимоны, а этого достатка как раз и нет.

Не то чтобы я не доверял жизненному опыту и проницательности читателей, но просто для того, чтобы расставить все точки над всеми «i», затрону еще и вопрос квасного негативизма. Квас, как вы знаете, делается из других корочек — из хлебных. В прежние времена их добывали, съедая мякиш, но сегодня индустрия успешно решила технологические трудности производства безмякишного хлеба. Остаются дрожжи, создаваемые с помощью бактерий. Не могу сказать наверное, но кто-то мне говорил, что бактерии эти пока лениво размножаются, чем создают узкое место.

Так оно или не так — не в этом суть. Суть в том, что многие граждане, проявляя понимание, готовы утешиться простой водой. Простой, но очень холодной.

Для получения очень холодной воды нужна вода — это понятно. Я слышал, что в жаркую пору ощущаются трудности с поливом огородов, но поскольку люди, в отличие от лошадей, пьют не ведрами, а стаканами, наши славные водопроводчики с этой задачей пока справляются.

Далее. Низкая температура придается жидкости с помощью холодильников. Тут тоже вроде порядок. Во всяком случае, я лично не дидел ни одного магазина электробытовых товаров, где бы холодильники не толпились плотной гурьбой. Что касается последнего компонента — электроэнергии, то при всей важности экономии ее мы можем с удовольствием констатировать, что для накопления необходимых энергоресурсов вовсе не обязательно строить новую Саяно-Шушенскую ГЭС — вполне достаточно, уходя, гасить свет.

Все ли я перечислил? Кажется, все. Вода есть, холод есть — чего же не хватает, чтобы не в избранных местах, а повсюду, буквально на каждом шагу, можно было утолить жажду из приятно запотевшего стакана?

Самым простым было бы обвинить руководителей местной торговли в лени и заскорузлости мышления. То есть на практике хватает и того, и другого, а все же причины летнего обезвоживания прилавков бьют, как родники, из глубин. Из глубин ценообразования.

Сколько стоит стакан простой газировки? Копейку. Сколько может стоить стакан ледяной негазированной воды? Тоже копейку. По той простой причине, что мельче денег просто нет. Прикиньте стоимость холодильника, оплаты продавца, торговых издержек, налога с оборота, и вы непременно придете к выводу, что данная точка может быть рентабельной лишь в том случае, если в очередь к прилавку будут выстраиваться не люди, а лошади.

Наши прейскуранты не ведают разницы между теплым пойлом и бодрящей ледяной влагой — но это еще полбеды. Беда " том, что из года в год повторяющаяся до мельчайших подробностей картина неутоляемой жажды, похоже, никого и ничему не учит. Спадает жара, понижается температура общественного недовольства, и нерешенная проблема как бы прячется в бюрократический холодильник, откуда она в целости и невредимости является миру очередным летом. И мы, изнывающие в очередях к редким и желанным, как подарок судьбы, бочкам, клянем ни в чем не повинную жару, забывая о кругом виноватых работниках торговых министерств, потребкооперации, отделов и управлений по ценообразованию.

— Чего вы хотите? — гневно спросил меня один из работников Министерства торговли Украины. — Вы хотите, чтобы стакан воды стоил дороже, чем сдобная булка, да? Ответьте мне прямо: зачем вам ото нужно?

Отвечаю: я хочу пить.

Медовая липа

Говорят, клубы по интересам очень помогают от разводов. Например, он — альпинист, она — альпинист, а в целом получается взаимно связанная ячейка общества. Хорошо также жить общими производственными интересами. И еще есть такое мнение, что очень способствует укреплению семейных уз передовой опыт. То есть надо почаще приглашать для выступлений перед молодоженами ветеранов этого дела, у которых за плечами тридцать, сорок или даже больше счастливых супружеских лет.

Но пока теоретики спорят, практика потихоньку уходит в отрыв. Интересное, например, начинание внедряется специальной службой семейных услуг, которая существует при фирме «Маяк». Там специально для молодоженов, переживающих счастливый медовый месяц, организуются свадебные путешествия по живописным и памятным уголкам нашей Родины. Служба за умеренную плату оказывает ценные посреднические услуги, то есть связывается с бюро экскурсий, которое обеспечивает транспорт, гостиницы и тому подобное. А молодые, привлеченные к новшеству соответствующей рекламой, прямо с бала попадают на корабль или на поезд.

И никаких тебе хлопот.

Вот каким чудесным образом молодые молодожены (простите, читатель, за тавтологию, но в данном случае это обстоятельство важно подчеркнуть) Галя и Валя К. оказались перед окошком администратора гостиницы, расположенной по знаменитому маршруту «Золотое кольцо».

Администратор, суровая, неулыбчивая женщина, бдительно исследовала свежие штампы загса, выписала квитанции, молодые вознеслись на лифте, но спустя несколько минут бегом устремились вниз.

— Произошла ошибка, — запыхавшись, сообщила Галя. — Вы нас поселили в разных номерах.

— У нас не ошибаются! — отрезала администратор.

— Ну как же? — удивилась Галя. — Ведь в моем номере еще три женщины.

— А в моем — четверо мужчин, — добавил Валя.

— А вы чего хотели?

— Мы хотели бы в отдельном.

Администратор медленно подняла строгий взор и в упор спросила:

— Это еще зачем?

Галя покраснела. Нависла тягучая пауза. Наконец, Валя отважился напомнить:

— Но ведь у нас общие вещи. Неловко всякий раз беспокоить соседей.

— Ничего, постучите и войдете. Тем более, что они, в основном, тоже молодожены.

Администратор слегка приукрасила положение. В номере Вали, если не считать простуженного мужчину, который беспрестанно чихал, и симпатичного командированного, уполномоченного Заготскота, проживало всего два свадебных путешественника: некий нервный юноша, обещавший «этого так не оставить», и говорливый старичок с румяными щеками — тоже, представьте, молодожен.

Старичок, как выяснилось, безбедно прожил с супругой полвека в соседнем селе. Вырастил детей, внуков, дожил до правнуков. Но когда в селе началась паспортизация и надо было законно оформить давний фактический брак, он решил, что заново жениться проще. Тем более что молодоженам независимо от возраста положено при первом браке получать дотацию на обручальные кольца, и дальновидный старичок под это дело уже успел набрать долгов в местном магазинчике.

Однако секретарь сельсовета засомневался, можно ли считать первым браком вторичный брак с первой женой. Ломая его сопротивление, старичок и записался в медовое путешествие.

— Брось маяться, — доброжелательно сказал Вале престарелый молодожен, доставая бутылку. — Поверь моему опыту, жена — не волк, в лес не убежит.

Дальнейшие события этого оригинального медового месяца скрыты от нас туманом недостоверности. Известно только, что говорливый дед оказался серьезным соперником Гали, втянув Валю в активный обмен сомнительным семейным опытом. А еще спустя две недели к начальнику службы обрядовых услуг пришла рыдающая Галя и потребовала объяснений.

— А что тут объяснять? — удивилась начальник службы. — У нас такая служба: мы только добываем посреднические талоны, а дальше пусть отвечает бюро по экскурсиям.

Еще она объяснила, что со свадебными путешествиями повсюду наблюдаются трудности. И не только в Ярославле, где судьба неосмотрительно свела Валю с румяным старичком, но и в Паланге, Ташкенте, на турбазе «Алексин бор» в Тульской области… Во всех этих местах участники специальных свадебных путешествий не имеют решительно никаких преимуществ в сравнении с обычными туристами. И хотя пикантность такой ситуации очевидна, молодоженов пытаются утешить тем, что услуга эта новая, она сама еще переживает, так сказать, медовый месяц. Но со временем все должно наладиться, поскольку организация всегда лучше самотека.

С позиций ведомственной логики звучит красиво. Жаль только, что сама Галя убедиться в этом уже не сможет. Если, конечно, у нее с Валей, несмотря на оказанные услуги, все наладится и не возникнет необходимости в новом свадебном путешествии.

Чья ничья?

Тут недавно старушка одна, одуванчик божий, была вызвана куда следует на предмет обвинений в пьянстве, дебоше и произнесении вслух неприличных словосочетаний.

Там на нее посмотрели, успокоили и отпустили с миром. А потом удивлялись, как это кому-то могло взбрести в голову обвинять такое безропотное существо в столь бурных противозаконных деяниях. Тем более что старушка по причине преклонных лет носила очки со стеклами огромной толщины и эти очки в результате земного притяжения спадали с ее тощенькой переносицы даже при легком всхлипывании. А уж при дебоше одуванчик не разглядел бы даже рюмки в собственной руке.

Только тут дело, конечно, не в очках. Тут дело в фамилии. У нее фамилия такая: Петренко. А когда фамилия оканчивается на «ко», то человеку постороннему разобрать, кто это, мужчина или женщина, без дополнительных данных никак невозможно.

Отсюда и дебош.

Но дебоша-то как раз и не было. Скандал был, это точно. Только старушка принимала в нем самое пассивное участие. В том смысле, что она всхлипывала. Правда, тихо, даже беззвучно.

А началось все с того, что бабушка отправилась в гости к сыну. Сын этот жил в городе, где проходящий поезд останавливался ненадолго. Минут на десять, если шел точно по расписанию. И еще меньше, если опаздывал.

А этот поезд как раз опаздывал. Поэтому он прибыл на станцию не поздним вечером, а ранней ночью.

Ну, как эта старушка нервничала, опасаясь пропустить свою станцию, этого я и писать не берусь. Всю ночь она, конечно, не сомкнула глаз, пристально вглядываясь в темноту за окном и шепча про себя название станции.

Шептать-то шептала, а все же проехала.

И ехала бы так себе и дальше, вплоть до конечной станции, если бы на ее место не продали билет другому пассажиру, замечательному, как впоследствии выяснилось, мужчине.

Мужчина быстро разобрался, в чем дело, и говорит:

— Это самое настоящее безобразие, и я этого так не оставлю. Почему проводница вас не предупредила?

Тут бабушка очень испугалась. Она сказала, что проводница здесь ужасно строгая и как бы не вышло еще хуже. Потому что теперь, когда бабушка стала «зайцем», ее можно запросто выбросить на любом полустанке. А так она доедет до какого-нибудь солидного города, откуда хоть позвонить можно.

Но замечательный мужчина сказал:

— Вы, мамаша, не волнуйтесь, я вас в обиду не дам. А с проводницей разберемся особо. Потому что это классический случай пренебрежения своими прямыми служебными обязанностями.

Потом он вышел в коридор. Потом было несколько минут тишины. А потом с ходу, без раскачки, начался грандиозный скандал. В сплетении голосов доминировало резкое сопрано проводницы, сопровождаемое несколькими грозными баритонами и одним визгливым тенором, который необыкновенно изобретательно находил все новые интонации для одного и того же вопроса: «А мы, думать, писать не умеем?..» Старушка сидела ни жива ни мертва.

Замечательный мужчина появился в купе только спустя полчаса, причем вид у него был такой, будто он только что приобрел три дубленки в общей очереди. Конечно, никаких дубленок у него не было, и даже жалобную книгу, как тут же выяснилось, ему дать отказались.

— Чем хуже, тем лучше! — сказал мужчина оптимистично. — Когда бригадир поездной бригады выпивает вместе с проводницами — тут, как говорится, дальше ехать некуда! И вы можете мне поверить, что все эти люди больше никуда не поедут!.. Как ваша фамилия? — спросил он бабушку.

— Это еще зачем?

— Вы — потерпевшая. Мы должны бить безобразие точными фактами.

Если бы мужчина не был столь замечательным, если бы его вера в непременное торжество справедливости не была столь искренней, бабушка, по правде сказать, постаралась бы уклониться от почетного гражданского долга. Бескомпромиссность была ей чужда.

Но огорчать хорошего человека тоже не хотелось, и потому старушка скрепя сердце изложила свои анкетные данные.

— Завтра утром жалоба поступит в управление! — заверил принципиальный пассажир.

Поступила эта жалоба или нет — этого старушка никогда не узнала. Но зато три недели спустя ее пригласили куда следует по уже известному нам поводу. И показали заявление, подписанное группой возмущенных пассажиров, среди которых были токарь расточник, передовая телятница, пенсионер — трижды ветеран, а также активист ВДОАМ — все с фамилиями, адресами и собственноручными подписями. А может быть, и не собственноручными, — но кто будет устанавливать все это, разъезжая по разным городам?

И вот что самое поразительное: возмущались эти случайные попутчики не проводниками, а «гр. Петренко». Нет, еще поразительнее: их свидетельство прибыло в управление дороги на день раньше, чем жалоба.

Не будем отдавать пальму первенства железнодорожному ведомству. Скажем прямо: метод охаивания критики с помощью опорочивания критика достаточно универсален. Уже не только хитромудрые завмаги или начальники бань — отдельные продавцы или банщики формируют свои команды «возмущенных свидетелей». Умело пользуясь дефицитом, вкусно прикармливая или густо намыливая пять-шесть избранных особ, сколотить такие команды не так уж сложно.

Ну, а когда на одной тропе сходятся две жалобы, та они обычно играют вничью. Только в чью пользу эта ничья?

У вас там кто-нибудь есть?

Николая Никитича знаете? Нет? А что же вы тогда пьете? Или, точнее, чем запиваете? Неужели простои водопроводной?

Между тем, зная Николая Никитича, вы могли бы иметь каждый месяц бутылок десять этого замечательного прохладительного напитка, от которого радостно трепещут вкусовые пупырышки языка и сладостно постанывает душа. Особенно в жаркий день, но в зимний — тоже. Напиток делается из этой душистой травки… Ну, как же ее?.. Такая немножко мятная и немножко кисловатая. Словом, блеск!

Но вы не стесняйтесь. Вы обратитесь к Николаю Никитичу, он даст. Может, для начала не десять бутылок, а парочку, но выделит. Я, конечно, не знаю вашей профессии, но думаю, что и вы на что-нибудь сгодитесь. Николай Никитич вообще твердо придерживается такого принципа, что нет такого товара, из которого нельзя сделать дефицит, и нет такого человека, — который бы не был чем-нибудь полезен. Не так давно он на моих глазах распорядился выдать одну бутылку профессору латинской лексики. Хотя чем может быть полезен какой-то профессор всемогущему заведующему магазином безалкогольных напитков — ума не приложу.

Впрочем, может быть, я чего-то не знаю? Может, этот профессор только прикидывается бесполезным, а на самом деле у него зять администратором в салоне для новобрачных? Там, бывает, такие классные пододеяльники выбрасывают, что хоть каждую неделю женись туда и обратно.

А вот для Николая Никитича это вовсе не обязательно. Он может иметь сколько угодно пододеяльников, не покушаясь на устои семьи. Он им — водички с травкой. Они ему — постельную принадлежность в цветочках.

Конечно, такое прекрасное положение в обществе не свалилось на Николая Никитича, как манна небесная. Он человек, который сделал себя. Внешне неброский, а точнее, даже туповатый, с уровнем образования, который честные люди отмечают в анкетах прочерком, он тем не менее сразу смекнул: всем, что появится у него в избытке, он будет обязан тому, чего на прилавках его магазина будет не хватать.

Ах, как смеялся он над своим предшественником!

Энергичный, но недальновидный, тот вертелся с раннего утра до позднего вечера, налаживал какие-то прямые связи, устраивал какие-то выставки-продажи, организовывал какие-то дискуссии-дегустации. Полки магазина пестрели от разноцветных наклеек, мелькали всевозможные номера «Ессентуков» и «Куяльников», а толку, толку-то что? С поставщиками рассорился, покупателей разбаловал, а когда дошло до дела, так даже для родной жены путевки в путный санаторий не достал. Обиделся, ушел…

Конечно, жалко попрыгунчика, но если вдуматься: а за что ему путевка? Кому нужен завмаг, у которого и так все на прилавке? Какая от него людям польза? Кому конкретно он помог достать то, что без него достать было невозможно?

Николай Никитич прямые связи изогнул, выставки-продажи прикрыл, дискуссии-дегустации свернул. Наклеек на прилавках резко поубавилось. Но эстетика в целом не пострадала. Николай Никитич оперативно изготовил прекрасные таблички. В самом верху каждой такой таблички было красным начертано слово «сегодня», посредине имелось окошко, куда вставлялась этикетка соответствующей бутылки, а внизу тяжелым благородным золотом светилось главное слово «нет».

И, ах, как все переменилось!

Во-первых, стало легче и спокойнее работать. Если прежде, орошаемая прелестным пикантным напитком с этой самой травкой, кипела у прилавков бойкая жизнь с ее треволнениями и неизбежными конфликтами, то теперь, спрыснутая застойным продуктом типа «яблоко», она приобрела состояние берложного оцепенения.

Во-вторых, исчезла даже призрачная опасность хищения. Только группа сумасшедших могла покуситься на ржавые ящики с Яблоком», но как раз эта категория лиц на групповые действия не способна.

В-третьих, вдруг оказалось, что один ящик «Боржоми», спрятанный под прилавком, быстрее и эффективнее способствует налаживанию дружеских контактов, чем два вагона, выставленные на прилавок.

В-четвертых, множество организаций и отдельных лиц, особенно в предвыходные и предпраздничные дни, обнаружили у себя искреннее желание чем-нибудь помочь магазину безалкогольных напитков или, на худой случай, его главе.

И если предшественник-торопыга, жаждая контактов, приглашал знакомых к себе, то Николай Никитич реагировал на многочисленные приглашения осторожной фразой:

— А кто еще будет?

И лишь уточнив этот существенный вопрос, отвечал не «спасибо», а так:

— Ну, ладно…

Да, умный человек оказался Николай Никитич. Толковый, проницательный, дальновидный. Хотя, если всмотреться внимательнее, — ну совершеннейший болван. И торговать водою не умеет.

Впрочем, при чем тут вода? И разве дело именно в воде? Да вы возьмите любой товар, ну, буквально самый нехитрый. Веник, например. Или школьную тетрадь. Или те же нитки. Теперь переведите их умозрительно из недостойной почтения бытовой мелочи в разряд душераздирающего дефицита. Переведите и скажите: ну что выгоднее? И что прибыльнее? Разумеется, не всем, а тому, кто лучше других умеет не торговать, не доставлять, не работать.

А уж не работать Николай Никитич умеет лучше всех. И лучше всех знает, что его достаток покоится на дефиците.

Он продукт дефицита, и он же — дефицита источник. И хотя разрыв этого порочного круга вполне реален, но когда еще наладится безупречное снабжение ароматной травкой… А так все-таки есть Николай Никитич… Десять не десять, а парочку бутылок устроит к дню рождения… Не запивать же водопроводной?

Впрочем, можно достать и такую, которую и запивать-то не положено. Только через кого — не знаю. А у вас там кто-нибудь есть?..

1982 г.

Дубленка из антимиров

Недавно у одной дамы меховое пальто в химчистке исчезло. Роскошное такое, мехом внутрь. То ли из Бельгии, то ли с БАМа. Оказалось, представьте, нестойким к химической среде. Ну и, конечно, распалось на составные атомы. На анконы и катионы. На плюс и минус. На вещество и антивещество.

И вот когда этой даме объявили, что пальто ее ушло в антимиры, так она даже не охнула. Только слегка побледнела. Правда, она, если говорить по совести, сердечницей не была. Она скорее сангвиник. А сангвиник женского пола — это, как правило, такая энергичная женщина, которую даже очень энергичные женщины считают очень энергичной.

— Бумагу дайте! — твердым голосом сказала дама. — И еще листок. И еще. И еще.

Не подымая головы, она написала пять заявлении. В первом просила принять немедленные меры для розыска пальто типа «дублон». Во втором — отказывалась от денежной компенсации в размере семидесяти пяти процентов стоимости и просила интенсифицировать (да, да, именно так!) поиски. В третьем — отказывалась от компенсации в размере ста процентов и обращала внимание на то, что на первое заявление ей не ответили в срок. В четвертом дама резко и категорически отвергала выводы авторитетной и беспристрастной вневедомственной комиссии, которая с формулами в руках доказала, что мех расчленился на атомы не из-за халатности работников чистки, а исключительно в результате действия известного химического закона имени Ломоносова — Лавуазье и что уцелеть в таких экстремальных условиях пальто не могло даже в виде научного парадокса. В пятом заявлении, адресованном в вышестоящую организацию, дама просила объявить благодарность и наградить премией коллектив чистки, который, несмотря на неблагоприятные химические условия, сумел реатомизировать пальто и возвратить его владелице.

Все эти заявления энергичная сангвиник датировала с разрывом в полмесяца, подала их заведующему и сказала:

— Здесь для вас намечена четкая программа действий. За работу, товарищи.

И тут, рассказывают, случилось нечто совсем уж необычное. Одним показалось, будто вокруг аккуратной прически дамы засветился каким-то призрачным голубым свечением сказочный венец. Но другие утверждали, что венец — явное преувеличение. Просто среди бела дня и без всякого повода в трехрожковой люстре зажглась уже давно перегоревшая лампочка. Именно в этот миг заведующий, как бы стряхнув с себя оцепенение, вдруг хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Позвольте, но ведь ваше пальто без латки на локте?

— Разумеется, без латки.

— И воротник на сгибе вовсе не протерт?

— Ничуть.

— Так что же вы сразу не сказали! — радостно, хотя и с легкой укоризной, воскликнул заведующий. — Ведь это совсем чужая дубленка атомизировалась. А ваша вычистилась, причем очень качественно.

Тут же вынесли из подсобки желанное пальто, которое и впрямь очистилось прекрасно. Дама собственноручно разорвала все заявления, кроме последнего, и вдобавок написала благодарность в книгу жалоб.

— Удивительная женщина! — восхищенно пробормотал заведующий ей вслед. — Ах, если бы все были такими!

Да, многих житейских треволнений избегает клиент, который знает, где, когда, кого и в какой форме просить.

Вот подлинный факт: у одного гражданина сломался телевизор, И даже не сломался, а так, пустяк, предохранитель перегорел, Но гражданин о том, что пустяк, не подозревал. У него в техническом образовании имелись пробелы. Он был историком средних веков, а электричества боялся.

Короче, позвонил он в телеателье. А оттуда так вежливо обо всем расспросили и говорят: ждите, мол, мастера, придем тогда-то.

Историк глянул на календарик — и поскучнел: это ж почти целый месяц ждать.

В общем, позвонил снова. Тот же вежливый голос опять принялся расспрашивать. Но едва историк, стыдясь себя, промямлил: «Мы, конечно, понимаем, не обидим…» — трубку опять повесили.

В третий раз позвонил в ателье, и вновь бесстрастно любезный голос… Тут-то и догадался историк, что разговаривает с магнитофоном, который к посулам, разумеется, глух.

А месяц спустя в один и тот же день явились три мастера. Но не разом: с утра, в полдень и ближе к вечеру. И каждому, что удивительно, нашлась работа. Но если первый выписал счет на шесть рублей с чем-то, то третий — на десять ровно.

Тут уж историк, хоть и не специалист по нашим временам, догадался и возмутился. Не рискуя более общаться с вежливым магнитофоном, он отправился на устные переговоры.

Живой мастер оказался не столь любезен, как магнитофон. Он очень рассердился и даже посулил клиенту уголовную ответственность за клевету. Но спустя несколько минут, сообразив, что все три квитанции выписаны на один телевизор, слегка смутился и признал: да, промашка.

— Напишите заявление.

— Какое?

— Обыкновенное. На имя начальника. Прошу, мол, вернуть деньги и так далее.

— Значит, вы меня обсчитали, и я же еще вас прошу?

— Без заявления денег не даем!

— Да не даете же вы, а возвращаете!

— Послушайте! — вновь рассердился мастер. — Вам что нужно — деньги или принцип?

«Сервис у нас налаживается, не отрицаю. Но почему всякий раз, когда у клиента возникают абсолютно бесспорные претензии, он должен писать просительное заявление? Если уж кто и должен просить, так работники службы быта, допустившие брак в работе или ошибку при расчете. Вот почему такого заявления я никогда не напишу: принцип для меня дороже денег».

Вот какими соображениями поделился с редакцией несгибаемый историк. И он, конечно, прав: принцип дороже денег. Чего, впрочем, не скажешь о дубленке. Бывают, знаете, такие меховые изделия, которых ни за какие деньги не достанешь.

Лицом к стене

Один совхозный механизатор, тракторист, собрался в баню. Пришел, а его не пускают.

— Вы, — спрашивают, — кто?

— Как, — говорит, — кто? Я, конечно, мужчина.

А сам думает: «Мать честная! Да неужто я все перепутал и в женский день с мочалкою приперся?» Потому что баня на этом отделении совхоза была скромных размеров: один день мужчин обслуживала, а другой — женщин. Через раз то есть.

Только смотрит — кругом одни мужчины и тоже с мочалками.

— Вы, — говорит, — не смотрите, что я в брюках. Сейчас мужчины тоже в брюках ходят.

— Нам до ваших брюк никакого дела нет. И вообще вы нас в настоящий момент интересуете исключительно в разрезе трудовой биографии последних дней. Скажите, есть ли у вас при себе документы, что не жалели здоровья при подъеме зяби?

— Нет, — говорит механизатор. — Но вы не волнуйтесь, я здоров. Спасибо на добром слове, но парилка мне не противопоказана.

— Это мы еще посмотрим, что вам показано. И вообще, вы нас сейчас интересуете исключительно в разрезе трудовой биографии последних дней. Кстати, сколько га мягкой пахоты имеете на своем лицевом счету? Только отвечайте быстро, а то очередь.

Тут механизатор и вовсе растерялся:

— Да что же это такое, в конце концов? Или баня у нас вдруг усохла? Сколько лет сюда ходим — на всех хватало места, а тут вдруг такой дефицит прорезался.

— Не вдруг, гражданин, совсем не вдруг, а строго по плану сердечной теплоты и особой заботы. Разве вы не знаете, что дирекция совхоза вручает отличившимся пахарям грамоты и ценные подарки?

— Как же не знать!..

— Вот видите! А райисполком в качестве поощрения выделяет мотоциклы с колясками, даже «Жигули» со Знаком качества.

— И правильно делает! Мужики-то вкалывают дай боже!..

— Так почему же наша баня должна оставаться в стороне от актуальности? А вот если и мы объявим неделю поощрительного помыва, то никто не посмеет бросить нам упрек в отрыве от злобы дня. Понятно?

— Понятно… То есть, извиняюсь, ничего не понятно. Я, например, сад опрыскиваю — чем не актуально?

— Для сада оно, может, и актуально. А для бани — нет. И вообще, чем людей всякой болтовней отвлекать, прочитали бы объявление.

— Какое еще объявление?

— А вон на стене висит. На выходе.

Объявление на выходе гласило: «Учитывая доблестный труд и погодно-климатические условия, объявляется Неделя поощрительного помыва для передовиков-механизаторов». Причем, как выяснилось дополнительно, на поощрительный помыв имели право не все передовые механизаторы, а только те, кто был занят на подготовке почвы и севе. Отсеявшись, они обязаны были подкрепить свои претензии на помыв специальной справкой, на которой завбаней накладывал резолюцию: «Не возражаю». Или наоборот: «Отказать!».

Наверное, это симптоматично, что даже скромная баня хуторского масштаба жаждет кипучей актуальности. И никто, разумеется, не стал бы возражать, если бы в парилке было проявлено к маякам осеннего сева особо теплое отношение. Какой-нибудь сюрпризный березовый веник или махровое полотенце с дарственной аппликацией — пожалуйста, вручайте. Оно хоть и пустячок, а приятно.

Но сюрпризный веник — это дополнительные хлопоты. А главы некоторых бытовых учреждений предпочитают демонстрировать свой отклик на злобу дня, обременяя дополнительными заботами кого угодно, но только не самих себя.

Ведь это так просто. Берется обыкновенная рядовая услуга из числа тех, которые положено безоговорочно оказывать буквально всем без малейшего исключения. То есть не только заслуженным ветеранам пахоты, не только механизаторам узкого профиля, но даже, смешно сказать, беглым алиментщикам. (Согласитесь, что при всей нашей общей неприязни к этой малопочтенной категории лиц, даже к ним негуманно применять такое мощное средство воздействия, как отлучение от бани.)

Ну, а дальше и того проще. Дальше вешается объявление с покушением на актуальность. И вот уже нормальная услуга, оказываемая за нормальную цену, становится проявлением особой теплоты, а прогулка с мочалкой — уже не обычная гигиеническая процедура, а нечто из разряда «идя навстречу пожеланиям…».

Между тем единственный, кому завбаней воистину «пошел навстречу», — это самому себе. Во-первых, он самоуправно сложил с себя часть своих прямых обязанностей. Во-вторых, он как бы приподнялся на следующую ведомственную ступеньку, присвоив себе право делить всю публику на чистых и нечистых, на тех, кто достоин купить билетик, и тех, кому это нехитрое право надо еще заслужить.

Но и не это самое главное. Суть в том, что лихое объявление как бы упорядочивает беспорядок: раз висит рукописный листок, жалобную книгу не выдают.

И вот, скажем, приходит в сельский магазин уважаемый человек, здешняя учительница, и видит на полке эмалированную кастрюлю крупного размера. А продавщица отвечает:

— Эта кастрюля не для вас.

— То есть как? — изумляется учительница.

— А так, что вы имеете право на кастрюлю емкостью до восьми литров. Что крупнее — это уже автолавка.

— Странно… Тогда дайте пачку стирального порошка.

— Нет!

— Да вот же они!

— Я говорю: для вас нет! Порошок — это тоже автолавка.

— Ничего не понимаю! Насколько мне известно, автолавкой называется автомобиль, специально оборудованный для розничной торговли в местах скопления покупателей. Это как бы прилавок на колесиках. А где ваши колеса?

— На колесах завмаг уехала в райцентр на совещание. Но тружеников-то обслуживать надо?

— Конечно, надо. Как депутат сельсовета я сама настаивала, чтобы на фермах и полевых станах люди без затрат времени и хлопот могли приобрести все необходимое.

— Вот видите! Сами настаивали, а сами скандалите! Говорить все мы мастера, а когда наша автолавка…

— Да где же она, автолавка? Где? Покажите мне ее! — в сердцах воскликнула учительница.

— Во-первых, не кричите в учреждении, а то напишем по месту работы и вас вызовут на педсовет, — пригрозила продавщица. — А во-вторых, чем занятых людей отвлекать, прочитали бы лучше объявление.

И разворачивает неумолимая продавщица учительницу лицом к стене и демонстрирует объявление, где и впрямь черным по белому говорится: идя, мол, навстречу совершенствованию обслуживания непосредственно занятых тружеников, нижеследующие товары (далее идет список не жуткого дефицита типа туалетной бумаги, а нормальных товаров, каковых в принципе хватает на складах райпотребсоюза) считаются продаваемыми через автолавку.

И уходит добрая учительница, недоумевая. И прикидывает, к кому бы из бывших учеников, а ныне «непосредственных тружеников», обратиться с просьбой купить для нее пачку порошка. И даже ищет про себя какие-то резоны для такого удивительного объявления.

Только не ведает того учительница, что не заботой о доярках продиктовано объявление, но исключительно ленью. Ведь грузить в автолавки кастрюли и порошок — это хлопоты! Куда проще вывесить наскоро исцарапанный листок и уткнуть всю «прочую» публику лицом к стене. А тем, кто потребует жалобную книгу, — отказать!

И не просто отказать, а еще упрекнуть в непонимании актуальности.

Уймись, Глафира!

Недавно один председатель колхоза, выступая на районном совещании, обрисовал отдельные временные трудности с зимовкой скота и призвал дать по рукам. Обрисовка была ажурная, легким стремительным штрихом, как этюдные наброски Сарьяна, где детали почти неуловимы, однако настроение прочитывается отчетливо.

Так вот, настроение председателя было премерзким, тут не могло быть двух мнений. Однако детали: как хранились корма, кто отвечал за их сохранность и почему бездействует кормоцех — все это оставалось почти неуловимым.

Что же касается рук, которым надлежало дать по запястьям, то тут председатель не скупился на подробности, как ранние передвижники. Руки принадлежали пенсионеру Павлу Ивановичу Миненко.

— Что обязан делать каждый честный труженик в такие решающие моменты сельскохозяйственного производства, как сенокос? — вопрошал председатель и сам же отвечал: — Работать! Он обязан работать в своем родном хозяйстве, чтобы внести личный вклад…

Ну, и так далее. Павел Иванович Миненко, лодырь, вымогатель, ловец длинного рубля, эгоист, секущий под корень экономику родного села, был пригвожден и распят, а руководитель районной художественной самодеятельности со вздохом вписал его фамилию в свой блокнот, чтобы воздать тунеядцу должное ехидной частушкой.

Потом выступал другой председатель, из соседнего села. Он тоже говорил о зимовке скота, но без особых эмоций, а просто, деловито, терминами, так что на ум приходили не блики экспрессионистов, не победные краски студии имени Грекова, а такая, знаете, рядовая кинохроника: вот сытые коровы меланхолично потребляют сенаж, вот пульсирует теплое молоко в прозрачной трубе молокопровода, вот движется кормораздаточная тележка, а вот скирды соломы и копны сена, которых, разумеется, хватит до поздней весны и даже раннего лета.

— Среди тех, кто внес свой достойный вклад в создание запаса кормов, следует назвать товарища Миненко Павла Ивановича, который, не считаясь с усталостью и временем…

Ну, и так далее. Образ благородного труженика, искренне болеющего за производство, неутомимого энтузиаста и непревзойденного косаря дикорастущих трав, получился столь зримо выпуклым, что руководитель районной самодеятельности, ощущая похвальное стремление воспеть передовика, вписал его фамилию в блокнот.

Вписал и похолодел. Павел Иванович Миненко — это ж надо, какое совпадение! Конечно, на селе однофамильцы не редкость, но чтобы такое всестороннее подобие! Да и чисто творческая задача казалась неразрешимой. Какими художественными средствами, какими вокально-декламационными приемами можно провести разграничительную черту между такими неразличимыми антиподами?

Личная беседа с обоими председателями в перерыве совещания немногим прояснила картину.

Председатель, чьи коровы переживали великий пост, выразился так:

— Пожилой, среднего роста, взгляд всегда исподлобья, типичный куркуль. А больше об этом Миненко и сказать нечего.

Председатель, у которого и нетели сыты, и копны целы, отозвался иначе:

— Пожилой, среднего роста, лицо открытое, улыбнется как рублем подарит. Уж как я его упрашивал: перебирайся, говорю, Павел Иванович, к нам, мы тебе и дом поможем поставить…

— Это как же так? Выходит, он не ваш?

— В том-то и дело. Я, говорит, где родился, там и помирать буду.

— А где он родился?

— Так у него! — И тут, к полному изумлению предводителя частушек, благополучный председатель кивнул в сторону своего незадачливого коллеги.

Кто бы вы ни были, уважаемый читатель, вам наверняка знакомы муки творчества и жажда открытий. А потому вы с сочувствием отнесетесь к действиям районного худрука, который следующим же утром отправился в гости к Миненко, чтобы самолично убедиться в существовании центрально-черноземного Гамлета, пусть и в преклонных годах, но снедаемого страстями.

Но в натопленном, уютном доме Миненко страстями и не пахло — только снедью: парным молоком, жареной картошкой.

На вопрос, почему в своем колхозе его не жалуют, а в соседнем чтут, Павел Иванович ответил прибауткой: «Кто уволок, тот и милок». И больше распространяться не стал. Так бы и уехал худрук без разгадки, если бы в действие не вступила жена Миненко — женщина такой потрясающей словоохотливости и скорострельности, что примерно через две минуты стало ясно: историю сложных взаимоотношений одного рядового крестьянина с двумя сельскими руководителями ни в едкую частушку, ни к хвалебный хорал уместить невозможно.

В эти считанные минуты женщина успела уложить и многолетнюю работу Павла Ивановича в родном колхозе, и приход нового председателя, и уход мужа на пенсию «втихую», то есть без теплых слов; и мелкий обман при расчете за сенокос, и высокомерное отношение к советам снизу, и отказ в лошади вспахать весною огород; и то, как соседний председатель без слов дал лошадь; и как, узнав про недомогание Павла Ивановича, прислал свою машину отвезти в больницу; и про жену соседнего председателя, которая «не гребает» поучиться печь домашний хлеб; и про то, наконец, что сено, заработанное Павлом Ивановичем в соседнем колхозе на косьбе, не волоком сюда прибыло, а с уважением, на грузовике. Вошли в этот сверхстремительный монолог также размышления, которые худрук для себя определил так: доброе отношение к людям как фактор повышения производительности труда.

Конечно, женщина выражалась и пространнее, и другими словами, но тут Павел Иванович ее властно остановил:

— Уймись, Глафира! Я ж не цуцик, чтоб за ласку служить. Я человек.

«Нет, — подумал худрук, — частушки здесь явно не получатся. Но хорошо бы написать лирическую песню про обычную человеческую доброту. А для актуальности исполнить ее аккурат перед сенокосом. То-то будет у коров зимовка!..»

Анекдот из папки

Некоторые руководители предприятий, в том числе и крупных, обладают одним существенным изъяном, а именно: не знают свежих анекдотов.

Конечно, тому есть свои объяснения. Рабочая неделя директора состоит, как вы, вероятно, догадываетесь, не из пяти дней, а минимум из шести с половиной. Рабочий день директора состоит не из восьми часов, а минимум из шестнадцати. Что же касается юмора, то после шуток, постоянно преподносимых материально-техническим снабжением, директор впадает и то душевное состояние, когда искренне, хочется, чтобы волк поскорее сожрал неуловимого зайца и занялся наконец настоящим делом.

В повседневной жизни на предприятии этот изъян директора незаметен. Но рано или поздно приходит время, бьет роковой час, и директор созывает совещание руководителей служб.

— Регламент три минуты! — постучав карандашом по графину; строго объявляет директор. — Высказываться по убывающей старшинства. Главный инженер!..

Главный инженер натужно морщит лоб.

— Значит, так… — вяло бормочет он. — Значит, был у одной жены муж железнодорожник…

— Старо! — нетерпеливо прерывает директор. — Это ты уже рассказывал, когда я в позапрошлом году ездил в Союз-главчермет по поводу реконструкции.

— А про бухгалтера, который купался в нарукавниках, и тут вошла соседка?..

— Идиотский анекдот! Мне из-за него лимиты на жилстроительство чуть не урезали. Садись!.. Что у вас, отдел снабжения?

Снабженцы, как правило, выручают. Бойкий народ. Юмор у них всегда про запас. В отличие, к сожалению, от холоднокатаного листа. Но в данном случае юмор-то и ценен.

Зафиксировав в специальной папке несколько анекдотов, директор отпускает участников совещания, которые расходятся с ощущением легкой зависти к своему руководителю, к его будущим высоким контактам, к лучистому смеху и атмосфере обаяния, в которой будет протекать его командировка в центр..

А директор собирается к начальству.

Насколько я мог заметить, к числу самых распространенных и живучих заблуждений относятся:

а) сведения, будто от воды полнеют;

б) мнение, будто кошки не умеют плавать;

в) слухи, будто директора предприятий обожают командировки «наверх».

С искаженными представлениями о воде и кошках справиться относительно просто. Специалисты высказались. Цитаты имеются. А вот относительно директоров ситуация посложнее. Специальной литературы о командированном директоре, увы, не существует. Свидетельства художественных произведений живописны, но бессистемны. Ну, а отзывам незаинтересованных лиц верить сложно, потому что вокруг директора незаинтересованных лиц не бывает: если вы не его начальник, то наверняка подчиненный.

Подчиненные! Догадываетесь ли вы о том, что испытывает ваш начальник, томясь в приемной своего начальника?..

Редкий директор хоть раз в год не навещает свое руководство. Но сколь ни влиятелен он у себя на месте, сколь ни многочислен стоящий за ним коллектив, здесь, «наверху», он частенько становится просителем, если приехал со «своим» вопросом.

Впрочем, тут необходимо краткое отступление о том, что такое «свой» вопрос. Своего, то есть относящегося лично к директору, к его быту, семье, отдыху или зарплате, в этом вопросе ничуть не больше, чем калорий в дистиллированной воде. Речь идет о сугубо производственных проблемах, о лимитах и фондах, о модернизации и реконструкции. То есть о тех узлах, в распутывании которых в равной мере должны быть заинтересованы все стороны.

Теоретически оно так и есть. Однако на практике нередко «свой» вопрос выглядит покушением на утвержденный порядок. Ведь о чем ни просил бы директор, это неизбежно сведется к «пере»: пересмотреть, переутвердить, перепланировать, перезакрепить, переверстать. Словом, переделать.

Хорошо еще, если приезжий не прав. Тут его можно укорить, покритиковать, отметить командировку и отправить восвояси. А ну как он кругом прав? Значит, надо возвращаться к пройденному. Делать сделанное. Решать решенное. И куда ни кинь, признавать, пусть даже в самой летучей форме, свои просчеты.

Вот и получается, что вопреки строгим указаниям сверху о чуткости к приезжим вокруг командированного подчас устанавливается мягкая, податливая, но непроницаемая ширма вежливого безразличия. То есть и ее можно преодолеть, но уходят на это не дни — недели.

Насидевшись в приемных, нашагавшись по длинным коридорам, обретя гостиничную несвежесть костюмов и безнадежность во взоре, директор раздосадовано хлопнет себя по лбу: ба! Да как же я забыл! Вытащив из кармана блокнотик с шутками, подкараулив в буфете коробку «вишни в шоколаде», он отправится по низшим ступеням лестницы своего управления. На лице его будет сиять натужно-обаятельная улыбка, из уст выпархивать с трудом заученные шутки. Он начинает неумело играть роль мелкого ловчилы, потому что личные контакты оказываются дороже дорогих контрактов.

Впрочем, «вишни в шоколаде» — далеко не самая горькая пилюля, которую приходится глотать командированному. Перед ним никто не несет обязательств. Не только замзав — любая машинистка вправе отказать в перепечатке листика: заняты, не до вас! Ничего, подождете! Вон графин — попейте…

Разумеется, кокетливый бантик личных контактов можно при желании счесть заплатой на дырявой организации управленческого труда. Но что, если, наградив кого-либо талантом организатора, природа обделила его же белозубостью рубахи-парня? Тогда остается нервно пить воду из графина в приемной. Впрочем, от нее не полнеют…

А если цех, участок и даже предприятие переходит с бега на шаг в ожидании затянувшегося решения? Ничего, предприятие не кошка, как-нибудь выплывет…

Ну, а если деловая командировка оборачивается унизительной нервотрепкой? Если сама мысль о предстоящей поездке вызывает у директора нечто схожее с морской болезнью?

Ничего, приедет. Куда он денется?..

Летучий корытник

Тебя как зовут, Петя, да? Петро, да? Пентюха? Хошь, я тебе, Петька, в пиво плесну, а? У меня с собою, Петруха, принесено, вона она, в пальте нагретая. На рупь плеснуть, ага? Пли на полтинник? Давай, Петь, подставляй кружку, тяпни «ерша» по-нашенски!.. Чего говоришь, не Петя, нет? Ну, нехай не Петя, нехай Вася!.. И не Вася, тоже нет? А как? А шо ты выламываешься, ты шо, начальник цеха? А может, ты завкадр? А кто?.. Тю, рабочий! Ну, так и я такой же ж, и я работяга, дай пять!.. Что значит непохоже? Ты, значит, похоже, а я непохоже? Да я, чтоб ты знал, вот этими трудовыми мозолями создаю самые настоящие шмульпы… Или шпульмы?.. Ну, как их, ты же должен знать! А ты разве не здесь, не за углом, работаешь? Строитель? А почему же не в ватнике, маскировка? Как это, на работе не пьешь, а что же ты на работе делаешь? Только не ври, я сам был строителем, я все это дело наскрозь знаю. Строитель — это перво-наперво цемент, так? Потом, значит, стекло. Ванна, унитаз. Ну, там выключатели, крючочки, крантики — этой мелочи только и хватит, что на опохмелку. А вот обои у нас плохие, вынесешь на базар — и прямо краснеешь за товарищей, которые делали. Люди у нас теперь стали жить зажиточно, даром такие обои не берут. Это не то что шмульпы… Или шпульмы?.. Вот что, говорят, с руками рвут. Только не знаю еще, как эти шпульты через проходную проносить: то ли за пазухой, как больную кошку, то ли в газетку обернуть, будто завтрак несешь недокушанный. Все-таки я тут еще неопытный, впервой из вашего корыта хлебаю… Корыто? Это я так называю, где мне зарплату плотят, понял? Тут вроде бы доброе корыто. А до того на электромеханическом состоял — тоже приличное корыто. А еще до того, на шинном, так, поверишь, чуть тринадцатую зарплату мне сдуру не дали, доверием перевоспитать хотели, во лопухи! А на ДОКе-то, на ДОКе! Смены еще у них не успел проработать, а уже в однодневный профилакторий зовут. В бильярд, мол, пожалуйте, радиола тут же, комната на двоих, сосед, профсоюзный активист, ночью не храпит. В понедельник с утра прямо в цех на автобусе подвозят, только вот на углу не тормозят — надо же! Я активисту, который не храпит, и говорю: браток, говорю, открой на минутку, человек за полбанкой махнет — нет, змей, не открывает! У нас, говорит, эксперимент такой, чтоб всех вас без пересадок, прямиком из рощи в цех! Тут душа пересыхает, а они на живых людях экспериментируют! Только профсоюзные деньги зря тратят!..

Так тебя, Вася, как зовут — Коля, да? Хошь в пивко тебе плесну для крепости, нет?.. Ну, как хошь. Я вот и говорю: отчего у нас такие безобразия? Не знаешь? Так я тебе отвечу: хозяина нет! Я вот сейчас с тобой сижу, пиво хлебаю. А там моя первая смена идет, мастер рысаком по цеху носится, меня ищет. Оно и понятно, шмульпы ему нужны… Или шпульмы?.. Ладно, не влияет!.. А мне, понимаешь, шпульмы, прямо скажем, ни к чему. То есть больше десятка мимо вахтера мне все равно не вынести. На кой же мне ляд там вкалывать, когда здесь пиво кончается? Теперь так: пиво я еще пососу, время терпит, но потом, конечно, и к станку схожу, скажем, после обеда. Ну, и что мне будет? Вот подумай сам: что мне за все это будет! А ничего мне не будет! Мастер, конечно, га-га-га, где твоя производительность труда? К начальнику цеха тоже, наверно, поведут, и тот тоже — га-га-га! Ну и опять же — что? Пущу для них соплю, мол, кореш из Владивостока приехал, тыщу лет не виделись, через Хабаровск человек ехал, через Читу ехал, через Иркутск… И все по-трезвому, по-трезвому… Трезвый через Томск, трезвый через Омск, через Пермь и то трезвый — с ума сойти! Вот и не выдержал человек, и меня вовлек… Я, знаешь, большой мастер на такие истории, хоть в телевизор меня вставляй. И дадут мне для начала выговор — чтоб я, значит, вдумался. А потом еще прогуляю — строгача влепят, чтобы задумался. Потом последнее предупреждение, чтобы одумался… Ну, не баловство, а? А вот у них там, рассказывают, хозяин по утрам на проходной становится и каждого работягу лично в харю нюхает. И ежели от кого унюхает, так сразу девице моргает, а девица белый конверт тащит, в котором расчет — до копейки. И так вежливо, культурненько, мол, сенк ю вери матч, мистер Петров, гуляй себе с похмелья, где хошь, а в ваших услугах я лично больше не нуждаюсь. И ша! И жаловаться некому! Так это ж порядок! Это ж дисциплина! Так если бы меня, к примеру, вот так мордой об проходную, так и я бы, конечно, с пивком бы обождал. Понял?.. А так брошу завтра я все эти шмульпы… или шпульмы? Брошу их к чертям собачьим и по третьему кругу на шинный пойду.

Там завкадром, между прочим, баба, так она на меня смотрит — слезы из глаз льются. Я из-за тебя, говорит, Хрипунов, в домохозяйки уйду, ты, говорит, самый первый в городе летучий голландец, тебя где только не знают, кому ты еще не успел досадить? А я эдак шапку в руках верчу, вроде душой извелся, и отвечаю: да какой из меня, Светлан Федоровна, ныне голландец, совсем я, Светлан Федоровна, теперь стал перевоспитанный. А сам про себя думаю: ты только на печать дыхни, только закорючку на приказе поставь, а уж дальше я и без тебя все знаю, И сколько ты меня ни предупреждай, что, мол, чуть что — и быть мне за порогом, да ведь и я не сей миг от мамки. Что раньше меня отсюда увольняли — то уже не считается, а считается все по новой: первый выговор, чтобы я, значит, вдумался, потом строгач — чтобы задумался, потом последнее предупреждение — чтобы одумался. А потом… Потом я и сам на другое корыто перебегу. Хотя бы и на ДОК: давненько не играл я на бильярде в пхнем профилактории. Вот так оно, Петенька, а ты говоришь — пиво, понял? Ну, нехай не Петя, нехай Вася… И не Вася? А как? Ну, шо выламываешься, ты шо, начальник цеха? А может, ты завкадр? Ну и шо, шо тысяча человек меня ждут? Пусть подождут, время терпит. Да что ты руки распускаешь, шуток не понимаешь, да? Ты меня не хватай, я такой же, как ты, работяга! Нет, вы видали психа, пива уже трудящемуся не дает спокойно попить! Я лучше к тебе пересяду, ага, браток? Тебя как зовут, Петя, да? Хошь я тебе, Петро, из бутылки в пиво плесну?.. Ты шо выламываешься, ты шо, начальник цеха? А может, ты завкадр?..

1980 г.

Пир во время еды

Если пройти мимо кассы, за которой сидит меланхолическая девица в застиранной наколке, мимо пластмассовых столов, на которых стоят блюдца с крупной, как волчья картечь, темносерой солью, мимо лужицы с островками (это еще утром разлили компот из сухофруктов, да все недосуг было подтереть) — тут-то вы и попадете в уютную комнатку с фикусом в углу, с занавесками на окнах, с цветочками на столе. И соль в столовом приборе уже не годится для сурового огнестрельного дела: она нежна, бела, ею не то что волка — ею и воробья не покалечишь.

А я и не подозревал о существовании этой милой комнатки. Приехав на стройку, я, изголодавшись в долгой дороге, тут же отправился в рабочую столовую. Я ел шницель, на девяносто девять процентов состоящий из желтого сала. Впрочем, вряд ли это было настоящее свиное сало. Это был гибкий, упругий и чрезвычайно прочный материал, о создании какового вот уже полвека мечтают шинники и галошники. Без ложной скромности скажу, что у меня сильный, а возможно, даже стальной характер. Поставив перед собою конкретную цель, я иду до самого конца, круша и повергая в прах любые препятствия. Но перед этим шницелем я снимаю шляпу. Пожевав его с полчаса, я прекратил безуспешные попытки, проникнувшись к этому блюду тем особым почтением, которое вызывают у всех нас упорство и гордая непокоренность.

А об уютной комнатке я даже как-то и не подозревал. Я видел дверь, куда посторонним вход воспрещен, слышал доносившееся оттуда негромкое пение и решил про себя, что помещение это чисто служебное, вспомогательное, и что сидят там скорее всего чистильщики и чистильщицы картофеля и моркови, так называемые коренщики и коренщицы — люди труда нелегкого, грязноватого, но тем более почетного и общественно необходимого.

В том же, что труд их здесь чтим, я убеждался, глядя на изредка выходивших в общий зал мужчин, — они были одеты вполне ничего и внешний вид имели удовлетворительный.

На следующий день заодно с управляющим трестом, энергичным и симпатичным человеком, впустили в эту комнатку и меня. Я ел шницель, на девяносто девять процентов состоящий из кулинарной романтики, кухонного вдохновения и божественного вкуса. Такие блюда грешно жевать — да и слово это слишком грубо для обозначения возвышенного процесса поглощения. Такие блюда можно впитывать, как аромат майской сирени.

И тогда я совершил бестактность. Я спросил, не доводился ли данный поросенок прапраправнуком тому мослатому хряку, с которым я имел честь познакомиться накануне. И получил от гостеприимного хозяина исчерпывающий ответ, что и это, мол, не прапраправнук, и то — не прапрапрадедушка. И что, более того, вчерашний сверхпрочный материал и нынешнее кулинарное божество проистекают из одного и того же источника. Грубо говоря, это две ноги одной и той же туши.

«Ах, какие полярные контрасты заложены в разных ногах одного существа!» — невольно восхитился я и тут же совершил еще одну бестактность. Я поинтересовался, зачем вообще в рабочей столовой, где, между нами говоря, не столько едят, сколько питаются, нужна эта уютная комнатка, где, опять же между нами, не столько кушают, сколько вкушают. И получил от гостеприимного хозяина ответ в том смысле, что это очень, очень нужно. Более того — предельно необходимо. Причем не для хозяев, нет. Для меня!

— Как — для меня? Но почему — для меня?

— Ну как же! Ведь вы приехали из Москвы.

— А если бы я приехал из Ленинграда?

Управляющий трестом помолчал. Очевидно, он вспоминал в эти мгновения, какой огромный вклад внес город на Неве в развитие отечественной науки и культуры. Потому что, помолчав, сказал:

— И из Ленинграда тоже.

— А если бы я приехал из Пятихаток?

Вероятно, управляющий не слишком высоко ценил вклад Пятихаток в развитие отечественной науки и культуры, поскольку, помолчав, сказал:

— А при чем тут Пятихатки?

И тут я совершил решающую бестактность, испортившую весь обед. Я спросил:

— А при чем тут Москва?

На следующий день в общем зале я ел гордый и непобедимый шницель, посыпая его волчьей картечью. Мысли, бродившие в моей голове, были до предела просты, стандартны и даже в какой-то мере банальны. Они касались той прямой и бесспорной взаимозависимости между уровнем общественного питания на производстве и уровнем производительности труда на том же производстве, той истины, что в здоровом теле здоровый дух, и той народной мудрости, что как полопаешь, так и потопаешь’ И еще осеняли меня воспоминания — тоже, признаюсь, не слишком оригинальные. Вспоминались десятки отличных столовых на заводах и стройках, где общие залы были уютны, как задние комнатки, которых, кстати, там вообще не имелось. Вспоминались шницеля и бифштексы, столь же вкусные в общем зале, как и в задней комнате, каковой, однако, не существовало. Вспоминались директора крупнейших предприятий, уважаемейшие и почтеннейшие хозяйственники, которые угощали меня обедом в общем зале.

А задней комнатки там просто не было. Как будто никогда на эти индустриальные гиганты не приезжали гости ни из Москвы, ни из Ленинграда, а все исключительно из Пятихаток.

Никогда не рано

Ни врожденный талант, ни благоприобретенные способности для взращивания подхалимов не нужны. Стоит, заняв предварительно любой приметный пост, совершить затем одну ошибку, а именно: искренне, от всей души поверить в свою безошибочность, и угодничество само собою идет в гору, как неполотый бурьян.

Но отличить бурьян от полезного растения можно при помощи простейшего гербария. А вот как уличить в бессовестности хитреца, ловко использующего слабость своего поддающегося лести шефа? Ведь лукавая лесть льется из того же кувшина, что и наивный восторг, — а разве запретишь людям искрение восхищаться?

В общем, поверьте на слово фельетонисту: выискивать подхалима модным ныне опросным методом столь же бесполезно, как искать магнитом березовые щепки. Потому что на вопрос: «А не окружили ли вы себя льстецами и пресмыкателями?» — можно получить лишь один ответ: «Нет!» И это естественно. Если руководитель проницателен и самокритичен, то подхалимам и взяться неоткуда. А коли червь самовлюбленности прогрыз его душу, то и сам он именовать своих ласкателей предпочитает поласковее: чуткий коллега, верный последователь или что-нибудь такое.

В свете вышеизложенного вам, читатель, нетрудно будет понять тот особый интерес, который испытал фельетонист при виде солидного, уже в летах, человека, начавшего свою беседу в редакции с невероятно экзотической просьбы:

— Помогите разоблачить моих подхалимов!

О себе гость отозвался кратко: руководитель совхоза с четырехлетним стажем и предыдущим опытом распорядительной работы. О подхалимах сообщил подробнее. Заместитель по животноводству («мой зам»), оказывается, невежда и лентяй, его давно пора гнать. Главный бухгалтер («мой главбух») — грубиян, а ежели покопаться, то наверняка и на руку нечист. Председатель сельсовета («он у меня недавно председателем», — изящно сказано, не правда ли?) — молодой, да из ранних: очерствел, отгородился от живого дела, за бумажкой человека не видит… Ну, и так далее.

— А с чего вы решили, что они подхалимы?

Гость в возбуждении даже расстегнул пуговку пиджака:

— А чего тут решать? Это сразу видно. Я еще мысли не успею доформулировать, а они хором: правильно! Давно, мол, пора! Чуть кто мне слово поперек скажет, так они на него без команды набрасываются. И так его полосуют, и эдак! То есть приступаешь к заключительному слову, а и сказать уже нечего, все, шельмы, повыхватывали изо рта!

— Простите, как же так «сказать нечего»? Ведь на ваших глазах зажимали рот критику! Вот об этом и сказали бы.

— Интересно у вас получается, — рассмеялся гость. — Выходит, я сам против себя должен выступать? Тем более что товарищи правильно отражали пафос определенных трудовых побед, которые я обрел.

— Какие товарищи?

— Ну, эти самые. Подхалимы.

— Ага. А что такое — обрел?

— Что ж это вы, в газете работаете, а не знаете? — упрекнул собеседник. — Ежели достижения скромные, процентов на сто с хвостиком, тогда говорят: добился. Когда посолиднее, и полтора примерно раза, тогда — достиг. Ну, а про заметные всем победы принято говорить — обрел. Не слыхали?

— Не слыхал. А что именно вы, так сказать, обрели? Какие конкретные победы?

— Сейчас уж всего не упомнишь… Снегозадержание, помнится, досрочно осуществили. Насчет линейки готовности, куда технику выводят, тоже что-то было. В общем, из района не раз удостаивались, однажды даже из области… Только вас, фельетонистов, успехи, наверное, непосредственно не касаются. Я лучше про подхалимов продолжу. Продолжать?

— Сделайте одолжение.

— Должен самокритично признать, что разглядеть их истинное нутро мне удалось не сразу. Все дела, дела… Опять же, ловко они мне голову заморочили добрыми словами. Потом-то я разобрался, что к чему, прозрел. А вначале, поверите, до слез трогали. Нее с пониманием ко мне, с улыбкой. А когда, бывало, и голос на меня поднимут, так и то как-то по-товарищески, не обидно. Главбух мой, помню, на меня даже накричал: почему, мол, премию не берете? Я, говорит, жаловаться буду! Я не посмотрю, что вы директор, у нас каждый труженик обязан выкроить время для получения заслуженной премии. А я в этот период и впрямь вкалывал, как Геркулес… Не слыхали?

— Про то, как вкалывал Геркулес, слыхал… Скажите, а когда и при каких обстоятельствах вы прозрели? Наверное, это будет самое поучительное в вашей истории, которая пока звучит довольно стандартно. Наверное, случилось нечто невероятное?

— Вот именно — невероятное! — с жаром подхватил директор. — То есть вы даже не поверите. Меня… — тут он зачем-то оглянулся по сторонам, хотя в комнате никого больше не было, и добавил шепотом: — Сняли.

Наступила неловкая пауза. Гость искал на моем лице ужас, а я даже недоумения изобразить не смог. Не получалось.

— Тут-то они, голуби, и разоблачились! — воскликнул бывший директор гневно. — Главбух рычит, зам не принимает, а председатель, который прежде от меня ни на шаг, на следующий же день пять соток, лишних, от огорода отрезал. Вот об этом и напишите!

— А зачем вы лишним пользовались?

— Да не в том суть! Главное, что они к новому директору сразу же прилипли. Он еще и достичь-то ничего не успел, а они хором: обрел, обрел!.. Я ведь не о себе, я о деле душою терзаюсь, нового директора хочу уберечь… Эх, мне бы на часок опять в кресло! Уж я бы вымел этих прилипал! Ну, ничего, лучше поздно, чем никогда, как говорят в народе. Не слыхали?..

Я промолчал. Ведь я слыхал и другое в народе: лесть да месть дружны. И убеждается в этой нержавеющей истине всякий, кто забывает: с подхалимами да льстецами бороться никогда не рано. Просто вспоминают об этом слишком поздно.

Цепная привязанность

Тут один товарищ сообщил редакции, что его нравственно оскорбили. Что ему не заплатили сто рублей, на которые он весьма рассчитывал, чем плюнули в душу. Он пишет, что никогда во всей его прошлой жизни не наблюдалось подобного надругательства над светлыми порывами. И теперь, горько информирует он, я вынужден пересмотреть кое-что из того жизнерадостного, во что верил. В дружбу, например. И в принцип материальной заинтересованности. Потому что сто рублен на дороге не валяются.

О себе этот товарищ сообщает, что он любитель природы. Дословно — «пламенный любитель». Он гуляет по лесам, дышит воздухом родных просторов и если замечает, что на родных просторах что-то не так лежит, то берет это что-то себе.

И вот не так давно он заметил на родных просторах полуторамесячную волчицу. И взял ее себе. Он взял ее себе из гуманных соображении, потому что твердо решил сделать из волчицы друга. Или, точнее, подругу. То ли подруг у него не хватало, то ли потянуло на экологический эксперимент.

Создание скованного взаимной привязанностью звена «человек — волк» он начал с того, что посадил будущую подругу на цепь и стал кормить ее мясными субпродуктами. Рожками да ножками. Месяц кормит, другой, но с цепи не спускает. Потому что сколько волка ни корми, а он все равно в лес смотрит. И волчица тоже.

Но это оказалась какая-то странная волчица. В лес она не смотрела, но зато если недалеко от забора шастали посторонние граждане, то бросалась в их сторону, рыча и гремя цепью.

А тут как раз приходит к данному товарищу его товарищ. Или, точнее сказать, шапочный приятель. И спрашивает приятель:

— Это что за кобелина у тебя на цепи прыгает?

— Это никакая не кобелина, а самая настоящая дикая волчица.

— Извиняюсь, — говорит приятель, — а то она в профиль больно на овчарку смахивает.

— Сам ты кое на кого смахиваешь, — обиделся пламенный любитель природы. — Какая же это овчарка, ежели я сам ее в лесу подобрал? Теперь подержу малость на цепи, и вырастет одомашненный друг.

На что приятель, толковый, между прочим, мужик, говорит:

— Во-первых, она уже вон какая вымахала, куда больше. Во-вторых, на цепи еще никогда и никого не одомашнивали. Ты петуха на цепь посади, он тоже волком взвоет. А в-третьих, я тебе лучше цуцика подарю, а эту давай пропьем.

— То есть как?

— Грамотешки тебе не хватает — вот в чем твой недостаток, — говорит толковый мужик. — А иначе ты и сам бы знал, что за волчью шкуру положена премия в размере пятидесяти рублей. Раздели на пять шестьдесят две — и получишь восемь поллитр и закуску в периоде. Только вот тебе совет: ты лучше свою волчицу за ногу привяжи, а то след от ошейника вызовет у приемщиков шкуры всякие подозрения. И бей ее не топором, а картечью.

«Недалекий, однако, человек, — подумал пламенный любитель, выпроваживая приятеля. — Болтать мастер, а не знает того, что за волчьего щенка полсотни дают, а за матерую волчицу вся сотня положена. И ежели подержать ее на субпродуктах еще пару месяцев, то она выйдет куда выгоднее, чем откармливать кабанчика».

Но частично рекомендацией все же воспользовался, то есть с цепи волчицу снял и запер в дровяном сарайчике. А еще спустя какое-то время приступил к главной части операции: сел за стол и сочинил письмо главному охотинспектору Калужской области. Причем из этого письма со всей определенностью явствовало, что грамотешки пламенному любителю очень даже хватает.

Итак, пламенный любитель сообщил инспектору, что он пламенный любитель — это раз. Что волчица была ему нужна для души, как окно в природу, — это два. Но третий тезис звучал особенно подкупающе и даже прогрессивно: выросши, мол, в зрелого зверя, волчица стала пугать своим воем доярок, идущих на утреннюю дойку, в результате чего отмечается снижение продуктивности крупного рогатого скота в обобществленном секторе животноводства. Отсюда вопрос: ежели данную волчицу физически не аннулировать, то кто персонально взвалит на себя грозную ответственность за прореху в общественном секторе животноводства?

Конечно, инспектор не пожелал взваливать на себя ответственность за падение продуктивности в секторе животноводства и разрешил отстрелять злобную волчицу в присутствии представителей охотничьей общественности.

Охота на волчицу, запертую в дровяном сарайчике, никак не была сопряжена с вабой (так называется искусное подвывание, на которое сбегаются дезинформированные хищники), с обкладыванием флажками или распутыванием следов по пороше. Уложив незадачливого друга первым же выстрелом и освежевав его, участники операции отмстили удачную охоту непродолжительным, но энергичным застольем, организованным хозяином шкуры как аванс в счет грядущего вознаграждения.

На следующий день шкура бывшего друга была сдана в заготконтору райпотребсоюза, тот переслал ее экспертам пушно-мехового холодильника, что на подмосковной станции Лобня, а уж оттуда прибыл ответ: волчья шкура получена в срок, но только никакая это не волчья, а собачья.

«Вот так фокус! — саркастически замечает пламенный любитель. — Переделать волка в собаку — такого не умеет даже Кио».

Кио, заметим, умеет «переделывать» в собаку даже слона, но не в этом дело. Дело в алчности, в хватательно-кусательных инстинктах. И не волчьих, а человечьих. Дело в цепной привязанности иных граждан к любым методам пополнения своего кошелька за счет государственного бюджета — пусть даже путем откармливания щенка до состояния премиальной матерости.

Ежели морально поднатужиться, изгнав из воображения живописную охоту в дровяном сарайчике, то еще как-то можно понять разочарование пламенного любителя, издержавшегося на угощении по поводу пристреленной собаки. Но и будь это волк — неужели мог бы рассчитывать на наше сочувствие меткий стрелок, кляузничающий по поводу шкуры друга?.. Когда я читаю красноречивые стенания «пламенного любителя природы» по поводу бюрократизма, зажилившего его кровные сто рублей, — такой бюрократизм мне выгрызть не хочется. И волкам, полагаю, тоже.

И в долгах, и в шелках

Бледная бумага

Бумаги не хватает, это общеизвестно, однако, давайте на всякий случай уточним: чистой. Исписанной бумаги у нас предостаточно. Нет издательств, где бы жаловались на нехватку рукописей. Нет и таких, где бы горевали из-за избытка бумаги.

Конечно, принимаются меры. В беллетристике веют новые ветры. Стремятся писать коротко. Короче. Еще короче. Уже не напишут как прежде: «Жизнерадостное чувствоуслаждение». Бросят отрывисто: с Кайф». Книжные поля сузились до тоньшины конского волоса. Изобретен и внедрен новый шрифт немыслимой плотности, и на листке, где вчера с трудом умещалась эпиграмма, сегодня запросто располагается венок сонетов. Редакторы справочной литературы научились изъясняться бестелесными терминами. Обычная фраза: «Наполеон проиграл битву при Ватерлоо» в энциклопедическом словаре выглядит стремительным шифром: «Н. п-л бтв. В-оо». Краткость уже не просто сестра таланта. Она повивальная бабка темплана.

В общем, все правильно. Бумагу надо экономить. Тем более что ее все равно не хватает. Даже на учебники.

Причины известны. Мы самый читающий народ в мире. Это касается бумаги исписанной. Наша бумажная промышленность пока далека от бума. Это касается бумаги чистой. Но есть еще одно обстоятельство, какое-то непроясненное, не вполне отчетливое, имеющее отношение к бумаге не то чтобы совсем чистой, однако и не до конца исписанной.

Если мы попробуем умозрительно разделить всю нашу миллионнотонную бумажную продукцию (здесь и далее речь пойдет только о сортах, предназначенных для печати) на три горы, то в первой, самой большой, окажутся рулоны для журналов и газет. Тут все ясно. Гора пониже — для книг. Тоже красиво. Ну, а третья гора? Куда пойдут эти 150 тысяч тонн белой бумаги? Ведь это больше, чем выделяется на год для всех классиков, как прозаиков, так и поэтов.

Гора номер три предназначена для прозы особого сорта. Она — для бланков.

Накладные и квитанции, протоколы и доверенности, отношения, калькуляции, рапортички… Специалисты утверждают, что мир безпозвоночных разнообразнее и богаче мира млекопитающих. Но даже бабочки и паучки меркнут перед буйной изощренностью мира учрежденческих бланков.

Тут властвует необузданная стихия. Пока флагманы отечественной полиграфии ставят вехи в виде красочных альбомов и многотомных сочинений, создаваемых в режиме жесткой экономии, тысячи мелких типографий монотонно и неутомимо шлепают бланки и сопроводиловки на давальческом сырье.

Ленинградский завод металлоизделий выпускает собачьи карабинчики. Ну, такие защелки для ошейника. Продаются карабинчики в чехольчике из кожзаменителя, куда вкладывается паспорт на отличной бумаге с подробным описанием конструкции защелки, чертежом и такой надоедливо многословной инструкцией пользования, что сразу видно: ее автор — зануда.

По это его личные подробности. Вопрос общественности в другом: где и как раздобыли бумагу для смехотворно бесполезной инструкции? И кто выделяет дефицитные фонды для печатания «пособий по пользованию авторучками автоматическими шариковыми», главное откровение которых звучит так: «Для приведения ручки в рабочее состояние плавно нажмите до отказа на выступ в хвостовой части…»

Но отвечать на такие вопросы некому. Мир литературы такого рода — это мир загадочных тайн, пред которыми бледнеет даже белая бумага.

Вот живете вы, скажем, в Черновцах. И уронили вы в весеннюю лужу, скажем, кепку. И отнесли ее в химчистку. Так какого размера выпишут вам квитанцию? Скромную, размером с носовой платок.

Но если ту же кепку вы уронили в пермскую лужу и отнесли в пермскую химчистку, то квитанция окажется куда просторнее. Величиною с полушалок.

Поначалу эта разница не ахти как впечатляет. Подумаешь, клок бумаги… К тому же полушалок выглядит куда солиднее. Тут множество граф, пунктов, подпунктов, строчек и линеек. Так и кажется, что больше бумаги — больше порядка. Ведь зафиксированы не только подробные сведения о личности заказчика, но и детальные тактико-технические данные кепки. Тщательно подчеркнуто нужное и зачеркнуто ненужное.

Правда, там, в ненужном, оказались пол-листа нетронутой бумаги и сорок строк типографского набора. Это как раз на четыре сонета. Учитывая растущую популярность химчистки, тираж сонетов получился бы приличный, достойный и Петрарки.

Но, может, уверенность за судьбу кепки, которая воцарится в душе заказчика, дороже рифм? Может, величина квитанции лишь подчеркивает, что будущее кепки — в надежных руках?

Ох, обманчива эта уверенность. Даже если фамилия заказчика записана без искажений, а адрес не перепутан, все равно никто и никогда не принесет вам забытую кепку, если вы не явитесь за нею сами. Иными словами, в многословной квитанции нет ни малейшей нужды. Вместо нее сгодился бы простой возвратный талон многократного использования. Или бумажная полоска с номером заказа.

Конечно, никто не требует от бытового обслуживания бесплатной доставки на дом забытых вещей. Речь о другом. О том, что всякий бланк — удивительное изделие. Если в нем отражена воистину нужная графа, бланк экономит массу рабочего времени. Но если эта графа лишняя, надуманная, то столь же много рабочего времени тратится зря.

Я видел «бланк рабочего листка выработки», какими снабжается каждый из парикмахеров. Я и раньше уважал парикмахеров, но теперь я перед ними просто благоговею. В самом деле, их отчетность сродни заводской. Надо уметь разбираться в десятках граф, чтобы, упаси боже, не перепутать правку усов (стоимость — 4 коп.) с правкой бровей (тоже 4 коп.), висков (4 коп.) и шеи (все те же 4 коп.).

Кому и зачем нужна эта регламентация? Неясно. Правда, один знакомый мастер сообщил по секрету, что никто этих граф не заполняет. Или заполняет наобум.

Наобум — но на бумаге! К тому же лицам иных профессий, малость посуровее, чем парикмахерская, приходится поневоле быть педантами.

Вот обычная сценка на оживленном перекрестке. Мужественный мужчина в темной форме, опершись согнутой ногою в сверкающем сапоге на какое-нибудь возвышение и уложив планшет на бедро, быстро исписывает разборчивым почерком белый лист.

Что творит этот достойный человек в тревоге мирской суеты? Тихо, граждане! Здесь проистекает законное возмездие. Только что некий гражданин (дальше я с трепетом цитирую бланк) «нарушил Постановление Совета Министров СССР № 1022 от 30 сентября 1963 года и Постановление Совета Министров РСФСР № 1428 от 20 декабря 1963 года».

Нарушение не прошло бесследно, и теперь грядет наказание, суровое и справедливое. Но для начала составляется протокол.

В протоколе фиксируются: фамилия, имя, отчество. Место постоянной работы. Должность, занимаемая на момент совершения нарушения. Адрес постоянной работы. Размер оклада, включая премии. Количество нетрудоспособных, находящихся на иждивении нарушителя… Потом заполняется еще одна бумажка, в которой цитируются вышеуказанные постановления. Нарушитель расписывается в двух местах. И лишь после всего этого ему объявляют приговор: штраф в размере 1 (одного) рубля.

Всего один рубль за нарушение двух высокоавторитетных постановлений? Не слишком ли гуманно? О, не нервничайте, законники. Все справедливо. Вина оштрафованного лишь в том, что он, управляя личным автомобилем (чуть не забыл: в протоколе отражаются и сведения об автомобиле), не включил заранее «мигалку» бокового поворота.

И вот минимум десять минут рабочего времени инспектора ГАИ потрачены на заполнение протокола с массой никому не нужных подробностей. И все это время перекресток оставался практически без надзора, потому что далеко не каждый милиционер обладает способностями Юлия Цезаря, чтобы одновременно читать, писать, следить за соблюдением правил дорожного движении и свистеть в заливистый свисток.

Хотя кто кто, а Цезарь умел экономить бумагу. Его отчет о победе над понтийским царем Фарнаком отличается высокой информационной насыщенностью: «Пришел, увидел, победил». Нашему современнику для фиксации куда более скромного события приходится исписывать три солидных бланка, хотя человечеством давно уже опробованы простые и экономные методы штрафования: листок с указанием четкой суммы приклеивается к ветровому стеклу, а номер автомобиля записывается на квитанционном корешке. Просто и сердито! А белая бумага автоматически передается в фонд публикации букварей.

Разумеется, никто не требует одним махом перечеркнуть все протоколы, отношения, доверенности и прочие ведомственные бланки. Сколь ни накладны накладные — без них не обойтись. Бумага нуждается в порядке, но и порядок нуждается в бумаге.

Конечно, даже самая продуманная система экономии не снимает с повестки дня острой необходимости расширить выпуск бумаги. Но даже тогда, когда наша бумажная промышленность перейдет из категории Золушек в разряд блистательных принцесс, походу за бережливость не будет дан отбой. Ведь хозяйская экономия — это не предмет судорожной кампании, а нормальное рабочее состояние. Потому что избыток, который не хранят, автоматически обращается в дефицит.

А пока избытка еще нет, хорошо бы делить бумажную гору на кучки в соответствии с истинными потребностями. И гласно, а не келейно. А то даже специалисты Госкомиздата пока отстранены от процесса распределения бумага. Возможно, их совещательный голос избавил бы собачьи защелки от занудливых описаний, а инспекторов ГАИ — от надоевшего им бумаготворчества.

И десятки тысяч белых рулонов, вернувшись к книгам, сделали бы их приобретение не мимолетным кайфом, а жизнерадостным чувствоуслаждением.

У ржавой лоханки

В одном населенном пункте, имеющем богатые культурнотрудовые традиции, обнаружился гражданин с сомнительным прошлым, который занимался тем, чем положено.

Ситуация сложилась, согласитесь, нестандартная. Стандарт — это когда гражданин с безусловным прошлым занимается, чем положено. Или гражданин с пятнистой биографией занимается, чем нехорошо. А тут все перепуталось таким замысловатым образом, что запрещать надо, тут двух мнений быть не может, а вот почему запрещать, на каких основаниях — неясно.

Впрочем, без дополнительных деталей читатель вряд ли согласится нырнуть в эту ситуацию. А детали таковы.

Некий пенсионер, бывший каптенармус, бывший официант, бывший шофер, бывший уничтожитель домашних грызунов, бывший старший инженер по физкультуре, бывший слесарь-водопроводчик (речь, уточняю, об одном и том же человеке), задумал пополнить свой личный бюджет какой-то суммой честно заработанных рублей.

Подчеркиваю: честно.

С этой непредосудительной целью он предпринял следующую инициативу. В доме, предназначенном на слом, но еще не сломанном, он выявил заброшенный подвал и договорился в ЖЭКе относительно аренды. Он очистил подвал от пыли и хлама, застеклил подслеповатое окошко, установил там надлежащее оборудование и затем справил в соответствующих учреждениях законное разрешение на производство работ по номенклатуре автосервиса, а именно: на монтаж колес и вулканизацию камер.

Поскольку у меня нет уверенности в том, что каждый читатель внимательно проработал брошюру «Спутник начинающего автомобилиста», позволю себе уточнить, каково содержание термина: надлежащее оборудование. Разбортовка колес осуществляется при помощи трех килограммов железа, которое по цене чуть выше металлолома. Вулканизация камер на достаточно высоком качественном уровне обеспечивается нагревательным агрегатом, который по стоимости чуть уступает современному утюгу. Добавьте лохань с водою для обнаружения прокола, пятирублевый насос, табуретку для клиента — это все.

Было бы чудовищным преувеличением утверждать, будто слух о вновь открывшейся точке автосервиса вихрем облетел славный населенный пункт. Скорее наоборот. Появление конкурента не внесло даже отдаленного подобия паники в ряды работников автотехобслуживания, а местная пресса не посвятила облагороженному подвалу ни строчки. Сначала пенсионер обслуживал дальних родственников и близких друзей. Потом — друзей родственников и родственников друзей. Этого было вполне достаточно для загрузки производственных мощностей скромного предприятия.

Конечно, если говорить вполне откровенно, то темпы обслуживания в пенсионерском подвале не шли ни в какое сравнение с модерновыми станциями автосервиса. Там — электронная диагностика, импортные центрифуги, продуманная технология. Здесь — допотопная лохань и стариковское кряхтенье. Технология безумно примитивная, с паузами для одышки.

И тем не менее друзья родственников и родственники друзей охотно навещали подвал. Здесь не было того холодного высокомерия, высоты которого доступны лишь работникам автотехобслуживания. Здесь у посетителя не возникало впечатления, будто он со своей дырявой камерой сует палки в колеса налаженному производству. Наконец, здесь автомобилист не находился под вечной и страшной угрозой, что работа над его покрышкой будет внезапно прервана посредине на одном из тех оснований, что скоро обед, скоро собрание или позавчера монтировщик переработал полчаса. Более того, пенсионер ничуть не сердился даже в тех случаях, когда его ради срочной вулканизации отвлекали от любимой передачи «А «ну-ка, девушки!».

Так бы и катилась эта неприметная деятельность, и я даже не могу представить, до чего бы она докатилась. Рассчитывать на расширение сферы влияния и захват рынков в соседних микрорайонах труженик подвала никак не мог, поскольку все резервы его производительности были исчерпаны. Кроме того, пусть годом позже, но и сам подвал был бы сметен вместе с обреченным на снос ветхим домом. Наконец, сам пенсионер, давно перешагнувший рубеж семидесятилетия, предпочитал заглядывать вперед не на года, а реалистичнее — на недели.

Но круг замкнулся раньше. Слух каким-то краем мелькнул над каким-то районным подуправлением, откуда явился строгий товарищ и бескомпромиссно спросил:

— Вы что здесь делаете?

Пенсионеру ответить бы, что, стремясь своим личным вкладом, а также учитывая напряженный баланс трудовых ресурсов, с целью высвобождения высококвалифицированного коллектива автотехобслуживания для решения самых животрепещущих… Но он был стар, формулировать не умел, а потому ответил просто:

— Клею и починяю.

— А на каком основании?

Старику бы заверить, что и его самого гнетет отсталость и несозвучие, что он ждет не дождется, когда наконец будет сметен потоком жизни на свалку истории… Но он гордился тем, что в свои семьдесят с гаком не сидит у детей на шее, а приносит людям пользу, а потому сказал:

— Вот разрешение, можете убедиться.

— А с какой целью вы занимаетесь этим?.. — представитель от захлестнувшего его презрения даже не произнес вслух, чем именно занимается нехороший дедушка.

Вот тут бы самое время ответить, что привлечение всех ресурсов для дальнейшего совершенствования бытового обслуживания населения, а также осознание своего гражданского долга привели его к выводу о невозможности стоять в стороне от… Но он был слишком стар, чтобы врать, а потому ответил просто:

— Хотел подзаработать к пенсии. Лишняя сотня не помешает.

— Понятно, — отрубил товарищ из подуправления. — Значит, с целью наживы!

На следующий день ЖЭК расторг договор. Еще день спустя старик сдал оборудование в металлолом и прирос к телевизору. Неделю позже кто-то разбил в окошке стекло, а через месяц в подвале сами собою рекультивировались мусор и хлам.

И тогда друзья родственников, родственники друзей и просто автолюбители, помнившие добрый уют у допотопной лохани, начали писать. А подуправление — отписываться. С целью объективизации отписок оно провело глубокое исследование биографии пенсионера, обнаружив, что как каптенармус он имел начет за поедание молью сотни галифе, как шофер — увольнение за нетрезвость, как инженер по физкультуре — выговор за неполное служебное соответствие. И хотя между этими событиями пролегли не месяцы — десятилетия, подуправление утверждало:

— Такому человеку подвал доверять нельзя.

Разумеется, подуправление в конце концов поправили. Ему указали на увлечение администрированием и запретительством на почве перестраховки, обязав вернуть старику и металлолом, и подвал.

Но подвал успели снести, металлолом — переплавить. А главное, сам пенсионер настолько увлекся передачами «Вокруг смеха», что ни о каких приработках больше не помышлял. Да и лоханка заржавела и сгнила.

Вопросы были сняты сами собой. Остался лишь один, второстепенный: кто же, в конце концов, оказался у ржавой лоханки?..

И в долгах, и в шелках

Сейчас я вас начну пугать, но вы не бойтесь. Все будет, как в сказке: чем дальше, тем страшнее. Но под конец придут добрые лесорубы и вытащат бабушку вместе с Красной Шапочкой из волчьего чрева — живыми и невредимыми. Волк принесет бабушке свои извинения и даст денег, а Красная Шапочка купит на них «Жигули».

Конечно, я понимаю, что пугаю вас не по правилам. Законы жанра требуют приберечь счастливую развязку под самый конец. Иначе ужас даже временно не охватит ваши души. Зная заранее, что в финале появятся «Жигули» (а я могу сообщить по секрету, что появится сорок один легковой автомобиль!), вы будете следить за интригами злого волка с легким оттенкам симпатии.

Впрочем, волка-то в нашей истории и нет. Зато есть кое-что пострашнее: пропасть. Бездонная долговая пропасть, в которую с мелодичным свистом летят одиннадцать колхозов Сунженского района Чечено-Ингушетии. Ужаса при этом они не испытывают.

Всего в Сунженском районе колхозов насчитывается двенадцать. Значит, лишь одно хозяйство никуда не летит, стоя обеими ногами на земле. Но если совсем уж честно, то и в этом колхозе руководители пребывают порою в тягостном сомнении: а стоит ли цепляться за последние пяди тверди? И не лучше ли вместе со всеми испытать ликование свободного и бесшабашного колета?

А ведь сравнительно недавно о ликовании не могло быть и речи. Пять лет назад плодородный Сунженский район постигло, как тогда казалось, большое горе. Два колхоза оказались убыточными. То есть они истратили на ведение хозяйства на несколько десятков тысяч рублей больше, чем выручили от продажи произведенной продукции.

Должников проработали, они пообещали исправиться, а годом спустя таких колхозов стало пять. И долги исчислялись уже не десятками, а сотнями тысяч. Три года спустя ряды безнадежных должников возросли до восьми. Соответственно суммы кредитов округлились до миллиона. Миновало еще два года, и колхоз имени Красной Армии остался в гордом одиночестве.

Но гордом ли? Вот уже более 20 лет этим хозяйством бессменно руководит Людмила Петровна Ясинецкая. Это дает основания более молодым коллегам считать ее слегка старомодной.

— Передовик!.. — иронически перешептываются они на районных совещаниях. — Флагман!.. Над копейками квохчет!.. А что она строит? Слезы она строит!

Тут необходимо объяснить для непосвященных двухмерность последней реплики. Дело в том, что размах капитального строительства в Сунженском районе ошеломляет. Строят все и всё. По инициативе снизу и сверху. По своему хотению и по чужому велению. Из расчета на скорую окупаемость и без всякого расчета. А деньги на это из Госбанка хочешь — бери, не хочешь — обяжут взять.

Ну, а в колхозе имени Красной Армии размах новостроек, так сказать, не слишком размашистый. Скорее даже скромный. Здесь глубоко уважают хозрасчет, а потому делают упор на реконструкцию. Короче, предпочитают не строить, а перестраивать. К банковскому кредиту прибегают при двух непременных условиях. Первое: если не могут обойтись своими средствами. Второе: если смогут рассчитаться с долгами в срок и сполна.

Ну, а если и обойтись не могут, и для последующего расчета денежек не хватает?

Тогда в колхозе имени Красной Армии поступают очень оригинально: не строят.

Но это лишь первый лучик от председательской слезы. Есть и другой. Когда районные и республиканские руководители уговаривают Людмилу Петровну размахнуться на что-нибудь грандиозно-железобетонное, что-нибудь люминесцентно-алюминиевое, что-нибудь рассчитанное сразу на тысячи рогатых или десятки тысяч безрогих голов, когда обещают небывалую прыткость подрядчиков и неограниченное терпение банковских кредиторов — вот тогда Людмила Петровна, отлично зная, почем ныне фунт «незавершенки», обращается и к такому аргументу для отказа, как горький женский плач.

Конечно, это не первый ее аргумент, а самый последний. И применяется он только в том случае, когда экономические выкладки и трезвые расчеты отвергаются властным взмахом руки.

Но пусть никто из читателей не сетует на слабость женской натуры. Иные районные руководители умеют уговаривать подчиненных так красноречиво, что, окажись на месте председателя даже не чувствительная Ярославна, а ее мужественный супруг, несгибаемый военачальник князь Игорь, и тот запросто ударился бы в плач.

Так оцените же, что так или иначе, а Л. П. Ясинецкой до сих пор удается стоять на своем: по одежке протягивать ножки.

— Нет, нет и нет! — упрямо твердит она в ответ на любые посулы с неясным экономическим эффектом. — Наделать сегодня миллионные долги — не фокус. А вот что будет с колхозом через десять лет? Вы об этом думаете?

Думать об этом не хочется. Но зато как приятно и легко иметь дело с другими председателями после несговорчивой Л. П. Ясинецкой! Молодой и энергичный М. А. Шишов — двадцать девятый по счету председатель одного колхоза. Еще два года тому назад он и не подозревал о том, что будет когда-нибудь верховодить здесь. И сегодня мысли о том, что станет с хозяйством два года спустя, его не слишком донимают. Сегодня его интересует лишь то, что происходит сегодня. А посему всем будущим наградам он предпочитает отсутствие нынешних выговоров.

Это человек глубокой личной невозмутимости! Солнечным ноябрьским днем минувшего года председателю сообщили радостную весть: решением районных инстанций колхозу прощен долг в полтора миллиона рублей. Представляете?! Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Такая вот волевая личность.

Хотя нет, не только этим объясняется такое самообладание. Что значат какие-то полтора миллиона для колхоза, у которого задолженность по краткосрочным ссудам превышает четыре миллиона, а по долгосрочным приближается к семи! С оптимизмом человека, которому простят любые долги, смотрит он на то, что ежегодно задолженность хозяйства возрастает на 300 тысяч рублей, а убытки приближаются к 200 тысячам. За это не ругают. И тем более не бьют.

Бьют за другое, и весьма пребольно. За неисполнение.

Во исполнение решения Совмина Чечено-Ингушетии в колхозе решили построить комплекс для телят на две тысячи голов. С Совмином не спорят. Во исполнение выделили миллионы рублей. Взяли выделенные миллионы. Во исполнение поручили заключить договор со строителями. Заключили. Велели принять недостроенным комплекс. Приняли. Порекомендовали воздержаться с использованием комплекса, пока не решится, чем топить: мазутом, как порешили вначале (и оборудование уже установлено!), или углем (для которого оборудования нет и близко не видно). Воздерживаются. Приказали попросить дополнительную краткосрочную ссуду для оплаты процентов по долгосрочным. Попросили и оплатили.

Сейчас комплекс стоит холодный и пустой. Но никому от этого не холодно и не пусто.

Сообщение о том, что за последние четыре года колхоз наделал долгов, которые вдвое превышают стоимость всего неделимого фонда, не вызвало на последнем общем собрании ни упрека, ни вздоха. Теперь сравните: вопрос о том, почему в натуроплате не оказалось полукилограмма меда, горячо обсуждался два часа.

— Да как же так! — вскинется тут отличник-пятикурсник с экономического факультета. — Да неужто не могут они сосчитать, что полбанки — сущий пустяк в сравнении с тем, что каждый член колхоза, говоря теоретически, задолжал банку по нескольку десятков тысяч рублей!

Вы правы, отличник! Но поберегите счеты. Конечно, теория без фактов мертва, но вечно живо древо жизни! Сколько бы вы ни щелкали костяшками, люди прекрасно знают, где полбанки зарыто. Четыре года тому назад, когда колхоз имел прибыль, в станице насчитывался один легковой автомобиль. Теперь их в личном пользовании — сорок один! В собственности колхозников семьи Ильенковых — отец и три взрослых сына — четыре машины. И если вы привезете сегодня в сельпо еще тридцать девять «Жигулей», то завтра во дворах будет ровно восемьдесят. Ничего удивительного: зарплата возросла в полтора раза.

Кривая личных доходов стремится вверх столь же неудержимо, как и кривая общеколхозных долгов. Внешне между ними ничего общего. Каждая кривая живет сама по себе. Общий есть только корень: деньги на оплату труда тоже берутся у банка в долг.

В долг покупаются трактора и горюче-смазочные материалы, кирпич и проекты комплексов, удобрения и мелиорирование земель. Если вы хватите лишку и достанете разного добра больше, чем нужно, если оно пропадет и сгинет, то ваш долг возрастет. А если ваши долги будут внушительнее, чем у соседей, то вам соответственно больше спишут при ежегодной банковской амнистии.

И соседи, которые не догадались вести себя столь же бесхозяйственно, как вы, будут перешептываться на районных совещаниях:

— Ишь, счастливчик!

Разумеется, самое главное в профессии такого счастливчика — это вовремя смыться. Этим он уберегает от неприятностей и себя и своих преемников. М. А. Шишов может спокойно гулять мимо пустынного телячьего комплекса. И мимо недостроенных мехмастерских (сметная стоимость 673 тысячи рублей, за шесть лет освоено 110 тысяч). И мимо сооружаемой молочнотоварной фермы (по смете миллион 731 тысяча, освоено за пять лет 800 тысяч). И дальше, мимо всех подобных объектов пройдет он, но нигде не опустит стыдливо взор. Потому что главные долги и основные недостройки он получил в наследство.

Но от кого из предшественников? От кого конкретно: от Кириллова или Чесноковой, от Кузнецова или Бугаева? Стремительно сменявшие друг друга председатели создали такую калейдоскопическую пестроту, что вопрос о персональной ответственности можно рассматривать лишь в сугубо предположительном плане.

Безудержная банковская щедрость не просто искажает хозрасчет. Она превращает руководителей производства в капризных балбесов, выросших с ощущением бездонности папиного кармана. Вопрос «почем?» кажется им унизительным. Рачительность в их глазах ничем не отличается от скаредности. Их не проймешь ничем — даже повышением цен.

Как известно, в последние годы из-за разных причин были повышены цены на технику и горючее, на удобрения и строительные материалы. В таких хозяйствах, как колхоз имени Красной Армии, это дало толчок бережливости, хотя и сказалось на кармане. Но зачем бережливость тем, кто за все расплачивается из чужого кармана? И к чему отягощать себя строгим хозяйским расчетом, если врата банковских сокровищниц настежь распахиваются — и при этом вовсе не обязательно произносить: «Сезам, откройся!» и прочую сказочную муру?..

Ох, Сезам, закройся! А то очень грустно, когда близорукие хозяйственники, свалившись в долговую яму, обнаруживают там комфорт и отдохновение. Да и победы со слезою на глазах не слишком радуют. Хватит испытывать доброту Госбанка! Сунженский район убедительно доказал, что умельцев промотать миллион-другой у нас пока хватает. А вот хватит ли нам миллионов?..

Думы из накопителя

У меня на дизайнеров зуб. Нет, в самом деле! Поразвели вокруг такую красотищу, что голова кругом идет. Понарушали гармонию между формой и содержанием.

Конечно, раньше эстетики было меньше. Раньше вы входили в какой-нибудь промтоварный магазин. Или даже не в промтоварный, а, выразимся короче, в точку.

Так что же вы отмечали, попав в точку? Вы отмечали пол, в отчетном квартале еще не метенный. Прилавок щербатый, будто по нему лошадиный табун прогнали. И аромат в помещении тоже немножко кавалерийский.

Ну, и, разумеется, соответствующая мадам орудует у весов. Валенки на мадам, конечно же. От форменного халата только снизу белая полоска да сверху светлеет что-то, воротник не воротник… Остального не видно, потому что остальное — сыромятный тулуп. Он-то и источает кавалерийское амбре.

В общем, все было на одном надлежащем уровне. Загадок никаких. Глядя на тулуп, вы твердо знали, что, молвив словечко поперек, вы от мадам услышите… Вы от нее такое услышите!.. Короче, вы и без того твердо представляли, что именно услышите.

А теперь? Теперь вы входите в царство (полированного стекла и мурлыкающих холодильных прилавков. Сверху льется прогрессивный неоновый свет, внизу поблескивает гигиеническая керамическая плитка. Валенок на продавщицах — боже упаси! И от всего этого душа ваша трепетно обнажена, она распахнута навстречу вежливости и интеллигентности. И вдруг вы слышите… Вы такое слышите!.. Хотя, зачем цитировать, вы и сами знаете… И становится не то чтобы больно, но обидно: что ж это я! Вроде взрослый человек, а послушал мурлыканье холодильников — и растаял…

Впрочем, извините. Наверное, в описании вышеизложенных отдельных недостатков проскользнуло нечто огульное. А это нехорошо. Но ведь и меня понять можно. Я нынче малость раздражен. Я стою в накопителе. Это такой закут для беспривязного содержания пассажиров. По радио объявили: «Пассажиры, улетающие рейсом таким-то, просьба пройти в накопитель». Вот я и прошел. Теперь стою.

А до этого я постоял у стойки. Объявили, и опять же по радио, о начале регистрации. На табло засветились электрические цифры с обозначением моего рейса. Подтащил я к стойке чемодан, спрашиваю, можно ли зарегистрироваться, а девушка говорит:

— Могу и в ресторан если вы так просите только это скучно но вы мне в семь позвоните ждите без вас не улетит я в рестораны только с подругой принципиально мало ли что подумают…

Она произнесла эту тираду ровным голосом и даже не прибегая к тем паузам, которые на письме отражаются запятыми, тире и прочими знаками препинания. И тем не менее я безошибочно повял, что ко мне обращен куцый отрывок: «Ждите, без вас не улетит», а все прочее — увлекательная информация, адресованная стоящей рядом с нею коллеге, вероятно, той самой подруге, без которой она в рестораны не ходит принципиально.

Надо ли объяснять, как определил я, что мне предназначен именно этот отрывок, а не какой-нибудь иной? Тут все дело в глазах. Ах, карие очи, очи дивочьи! В те мгновенья, когда звучало: «Ждите, без вас не улетит», они погасли. Нет, даже не так. Они вспыхнули! Они вспыхнули от едва сдерживаемого раздражения. Я понял, что я мешал.

И пассажир, подошедший вторым, понял, что он мешал.

И третий понял.

И четвертый понял.

А пятый ничего не понял. Он просто встал в очередь.

Вокруг блистали чудеса дизайна, вспыхивали и гасли табло, текла гибкая лента транспортера. Человеческий гений, помноженный на достижения современной цивилизации, предусмотрел все для того, чтобы быстро и необременительно свершался приятный обряд предполетного обслуживания. Но некто взял да и пригласил девушку в ресторан. И дал сбой человеческий гений, и посреди зала заструилась очередь.

Все мы вечно заняты быстротекущими делами, а посему на конкретные неприятности ищем конкретные ответы. Попав в данную очередь, мы возмущаемся данным безобразием, ее породившим. На более общие выводы просто не хватает времени. Но сейчас я стою в накопителе уже полчаса, времени вволю, и ничто не мешает подойти к очереди не с хвоста, а с головы.

Так вот, если не суетиться и не нервничать по поводу того, хватит на вашу долю или не хватит, то необходимо честно признать: очередь — это самая быстрая и самая удобная форма обслуживания. Разумеется, не для тех, кто обслуживает. Надо ли уточнять, что слово «обслуживание» в данном случае уже не термин, а шутка? Очередь — это великолепный, самодвижущийся конвейер, поставляющий следующую деталь к операционному узлу в оптимальном ритме.

Девушка наверняка не изучала тонкостей тейлоризма. Тейлор, этот алчный апостол конвейера, в ресторан ее не приглашал. Исключительно самостоятельно, мощью, так сказать, индивидуального интеллекта, прибрела она к открытию, что в искусственно созданной очереди ей нечего терять, кроме чужого времени. Обретет же она передышку для душещипательного трепа. Именно этот тезис нашептала ей на ушко реальная жизнь.

Но почему та же жизнь не отчеканила, что за очередь накажут?

По роду своей профессии я интересуюсь тем, за что снимают, за что понижают, за что депремируют. Тут и обвес-обсчет, и недовыполнение-недообхват, и усушка-утруска. Но мне неводом ни один, повторяю, ни один случай, когда кара последовала бы за очереди. Просто очереди, без каких-либо объективных причин.

Но поскольку очереди в расплывчато-абстрактном варианте никого не тешат, то чудится: ну, вот-вот! Ну, еще год-другой! Ну, поднатужатся дизайнеры, наведут еще шикарнее марафет, и сами собою, не снеся эстетики, сгинут очереди.

Ну, а накопитель, где я стою уже сорок минут, — разве это не формирование очереди? А вот этот неоновый светильник — разве не поработали над ним дизайнеры?

Прохладные аплодисменты

Для суровых морозов есть испытанное сравнение: птицы мерзли на лету. Жалко птичек. Впрочем, современного человека больше впечатляют цифры: по данным челябинских метеорологов, с 30 декабря по 3 января 1978 года на Южном Урале наступило невиданное похолодание. Самая низкая температура в Челябинске — минут 48. По области — минус 53.

Сотрудники института «Челябинскгражданпроект», встречаясь по утрам на службе, радостно пожимали друг другу закоченевшие руки.

— Морозец, а? Как по заказу!

— Да, с погодкой нам здорово повезло…

Только не подумайте, будто сотрудники злорадствовали по поводу лихозимья. Ни в коем случае! Просто необычная погода резко расширила рамки обычного климата. Для профессионалов это был подарок природы. Потому что никто и ничто, кроме самой природы, не могло организовать их детищу такое решающее мероприятие.

Детище института «Челябинскгражданпроект» — панельная система отопления жилых домов с пофасадным автоматическим регулированием температурного режима.

Суть мероприятия — испытание системы в условиях, которые вдвое суровее нормы.

Физики всегда в обиде на лириков за неточности в отражении технического прогресса. Боюсь, и мне не избежать таких упреков за описание челябинской системы отопления жилых домов. По что поделаешь: фельетон — суденышко, которое опрокидывается и идет к литературному дну из за перегрузки цифрами и терминами. Но зато оно дерзко скользит по бурным волнам метода «от противного».

Что же «противно» в самой распространенной ныне радиаторной системе отопления?

Радиаторы устанавливаются в жилых помещениях вручную, отчего монтаж отопительного оборудования сплошь да рядом затягивает строительство дома.

При челябинской системе (ее еще называют системой Туркина — по имени директора института профессора В. П. Туркина) этого тяжелого труда просто не существует, поскольку нагревательные элементы монтируются («замоноличиваются») в бетон еще при изготовлении стеновых панелей на заводах.

Чугунные радиаторы тяжелы. Повиснув гроздьями на стенах, они дом, конечно, не расшатывают, но и не делают прочнее.

Система Туркина позволяет в два-два с половиной раза сократить расход металла, а сами трубы являются элементом, упрочняющим панель, что особенно важно в сейсмических районах.

Как ни бейся с радиаторами, все равно не удастся добиться равномерного обогрева помещения на верхних и нижних этажах. Кому-то будет жарко, кому-то — холодно, в результате чего одни станут выбрасывать избыток тепла через распахнутые форточки, а другие начнут изливать свое возмущение холодом в горячих жалобах.

Система Туркина гарантирует, что жильцам будет не холодно, не жарко, а просто тепло.

Радиаторы занимают полезную площадь, ухудшают вид комнаты, способствуют возгонке пыли и выделению окиси углерода.

Все эти недостатки исчезают вместе с радиаторами.

Разумеется, я не завершил перечисления всех преимуществ челябинской системы. Но прерываю себя волевым образом, чтобы сосредоточиться на самом главном.

Дует с севера. Наветренная сторона дома леденеет, с подветренной — духота. Ведь режим отопления для всего здания одинаков. Может, попытаться отрегулировать радиаторы? Но это дело столь хлопотное, что им практически не занимаются. Да и как заняться? Не успеют слесари засучить рукава, а направление ветра переменилось. Уже с востока повеяло, и опять одни плачут, другие скачут.

Автоматическое пофасадное регулирование, которое является ключевым элементом системы Туркина, обеспечивает комфортные условия в квартире вне зависимости от изменения скорости и направления ветра, а также от величины солнечной радиации. Уйдут в прошлое столь надоевшие весенне-осенние «перетопы» и январско-февральские «недотопы».

Но вот, пожалуй, самое главное: экономия топлива достигает 15 процентов. Впрочем, это экономия условная, сопоставимая с нормативными расходами при радиаторном отоплении. А если равняться не на абстрактные расчеты, а на жесткую реальность, то экономия, учитывая постоянные перерасходы топлива, еще выше: четверть!

Каждая четвертая тонна угля или мазута, каждый четвертый кубометр газа, которые идут сегодня для отопления жилищ, могут быть сохранены без ущерба для жильца! И не только без ущерба — с выгодой! Даже как-то боязно прикидывать такую экономию в масштабах всей страны. А если к тому же учесть металл и живой труд?..

— Все это прекрасно, — может заметить иной читатель. — Надеемся, что ценная работа будет по достоинству оценена. Но при чем тут фельетон?

А при том, дорогой читатель, что работа эта давным-давно оценена. И самым высоким образом. Всесоюзная научно-техническая конференция по управлению микроклиматом в жилых и общественных зданиях признала челябинскую систему лучшей в стране и рекомендовала ее для самого широкого внедрения.

Но эта рекомендация, как множество предыдущих и последующих, осталась без ответа. Осыпанная всесторонними комплиментами, система Туркина вот уже двадцать лет остается тем же, чем она была с самого начала: занятием группы энтузиастов. Соответственно отношение к ней такое, будто речь идет не о деле общегосударственного значения, а о чем-то, может быть, и любопытном, но третьестепенном. Ну, вроде создания грандиозного бумажного змея.

…Для автоматической регулировки отопления нужен автоматический регулятор. Ну-ка, догадайтесь, каким образом, не имея фондов и нарядов, институт достает приборы?

А очень просто: в ход идет испытанный принцип «ты — мне, я — тебе». Институт обращается к заводам «Челябживмаш», «Теплоприбор» и производственному объединению «Полет» с просьбой изыскать возможности изготовления регуляторов ЭРТП.

Предприятия, разумеется, отказываются.

Тогда институт предлагает, при отсутствии лимитов и сверх плана, изготовить техдокументацию: заводу «Теплоприбор» — проекты детского сада, проходной и административно-бытовых помещений: заводу «Челябживмаш» — проект реконструкции производственного корпуса; объединению «Полет» — проект реконструкции цеха.

Предприятия, разумеется, соглашаются…

На этой милой основе зиждутся практически все взаимоотношения института с внешним миром. По не будем спешить со скептической ухмылкой. Кое-что все же лучше, чем ничего. А с помощью этого «кое-чего» в Челябинске вырос целый микрорайон, отапливаемый по новой системе. Его площадь почти 200 тысяч квадратных метров, население — 17 тысяч человек.

А жалоб на отопление, в том числе в небывало лютую зиму, — ноль! Все смонтированные установки блестяще выдержали испытания небывалыми морозами. Но напрасными оказались надежды челябинцев на то, что ворота массового внедрения широко распахнутся перед лучшей в стране системой. Раздались лишь вежливые, прохладные аплодисменты. В который раз… И не более того…

Консерватор порою представляется нам в образе эдакого пучеглазого существа, которое очумело отмахивается от всего нового и передового с ужасным воплем: «Нет!» Ах, если бы оно и в жизни было так просто!.. Таких наивных антиподов мы бы смяли вмиг. А вот как подступиться к консерватору внешне приветливому, в отутюженной «тройке», вооруженному наипрекраснейшими цитатами, консерватору, который и слова «нет», кажется, не знает, а исключительно «да»?

Но после «да» у него обязательно прозвучит округлое «по». На нем-то и поскользнется дело.

Да, система Туркина перспективна. Но надо подработать теоретическую базу.

Да, теоретическая сторона не вызывает сомнений. Но надо провести широкое практическое испытание.

Да, система испытана. Но надо проверить ее не на отдельных домах, а на базе крупного района.

Да, микрорайон показывает высокую эффективность. Но как поведет себя система в иных климатических зонах?

Да, система безукоризненно действует в Караганде и Усть-Каменогорске, Актюбинске и Чимкенте, Ростове-на-Дону и Махачкале. Но где достать такое количество регуляторов ЭРТП? Кстати, Мииприбор считает освоение челябинского регулятора нецелесообразным и разрабатывает свою модель.

Да, изделие Минприбора ничуть не лучше, зато значительно дороже. К тому же оно, в отличие от челябинского, не прошло испытаний. Но подождем год-другой, министерство проведет испытания, и тогда сравнение станет нагляднее.

А годы летят, и каждая зима отмерена не только месяцами времени, но и миллионами тонн условного топлива, которое было бы безусловно сэкономлено, если бы к системе Туркина подошли по-государственному.

Впрочем, тут пора побеспокоиться о справедливости. Ломанье шапок и поясные поклоны — это, конечно, не лучший способ деловых взаимоотношений. Но когда система Туркина пробьет себе дорогу в массовое строительство, не грех будет поклониться руководителям челябинских областных и городских организаций. Ни на миг не засомневались они в перспективности новшества, никаких усилий ради его осуществления не пожалели. Как удалось им, без фондов и лимитов, «пробить» целый микрорайон и еще множество по-новому отапливаемых домов в разных городах области?

— Не скажу! — засмеялся в ответ председатель Челябинского горисполкома. — Если вы все узнаете, то, пожалуй, напишете фельетон не о консерваторах, а обо мне.

Это, конечно, шутка. Но жаль, что в ней изрядна доля правды: дело, позарез нужное всем, приходится пробивать методами, которые не все одобрят. А особенно те, кто ни одного параграфа не преступил и ни одного пункта не нарушил по той простой причине, что ничего не делал.

Впрочем, может быть, делом считались прохладные аплодисменты, которыми сопровождалась вся многолетняя история лучшей системы отопления? Может, за продуктивную работу сойдут бесчисленные заседательские «галочки», которые создавали видимость широкого внедрения и борьбы за грандиозную экономию топлива?

Но широкого внедрения, равно как и грандиозной экономии, по-прежнему нет. Есть лишь «галочки», которые мерзнут на лету.

Бедные птички…

Белозубый дефицит

В свободное от работы время я часто размышлял о том, почему меня не любят в магазинах. Не то чтобы оскорбляют, унижают, третируют — все это крайности, всплески, эксцессы. Я не о них — о любви. Точнее, об отсутствии любви.

В самом деле, почему? Загадка. Как покупатель я безупречен. Это не хвастовство. Это правда. Улыбаюсь торговому персоналу без заискивания, но и без вызова. Обращаюсь исключительно на «вы». Я искренне признаю успехи в целом растущего товарооборота и всею душою стою за прогрессивные формы торговли, включая самообслуживание. Так неужели же такой покупатель без страха и упрека не достоин любви?

Впрочем, все это хоть и радужные, но второстепенные детали. Главный же козырь мой вот в чем: деньги. Мои деньги! Я, конечно, не слишком здорово разбираюсь в разных там отчислениях от товарооборота и торговых скидках. Но во мне живет стойкое убеждение, что взаимная любовь между мною и магазином нам обоим приятна, однако магазину она все же выгоднее, чем мне.

В самом деле, где я беру деньги? Зарабатываю вне магазина. Ну, то есть на работе. А где берет деньги магазин? Получает от меня. А это значит, что чем больше я куплю в данной торговой точке, тем выше взметнется благосостояние ее тружеников. И наоборот, чем меньше приветливости, ласки и даже любви перепадет мне от служителей прилавка, тем им же, служителям, хуже.

Скажите, почтенный читатель, логически ли я мыслю? Впрочем, можете не отвечать. Я и сам знаю, что ход моих рас-суждений четок, прям и непоколебим. Тогда почему же реальная действительность не желает совпадать с моей логикой?

Все эти вопросы уже давно не давали мне покоя. Однако высказывать их вслух я стеснялся, боясь прослыть оригиналом. И не высказал бы до сих пор, если бы недавно не пришел один любопытный сигнал, касающийся магазина № 73.

То есть ничего сенсационного этот сигнал не содержал. Магазин как магазин. Если в бакалейный отдел — очередь, то из гастрономического не поспешат на помощь. Если мухи досрочно засидят живописные муляжи на витрине, то никто не поспешит с влажной тряпкой. Если кассир сдает деньги, то шуми не шуми, а пока она не пересчитает все до последней копейки, никто вам чека не выбьет, как бы вы ни спешили. Короче, никаких особых нареканий на работу этого заведения в Биробиджанский горпищеторг не поступало.

Да, несколько слов о любви. Таковой не отмечалось. Я имею в виду — к покупателям. Покупателя сюда не завлекали ни улыбкой, ни рекламой, ни даже набором тех товаров, которые имелись на базе. К покупателю здесь относились, как к падчерице от предыдущего брака: и выгонять неловко, и кормить жалко.

Соответственно, и дела в магазине шли хуже некуда. План товарооборота горел по всем позициям. О премиях персоналу не могло быть и речи. Наблюдая со стороны за экономическими корчами точки № 73, покупатели испытывали смешанное чувство тревоги за судьбы товарооборота и удовлетворенности торжествующей справедливостью. В конце концов магазину доставалось поделом. Сквозь мешанину случайностей пробивала себе дорогу торжествующая истина: только покупателем жив магазин. Думаешь о себе — думай о покупателе!

В этой кристально ясной ситуации директор магазина А. Сыромятникова повела себя сугубо нелогично. Вместо того чтобы провести общее собрание с повесткой дня «Каждый посетитель — отец родной!», вместо того чтобы наладить рекламу, протереть засиженные мухами муляжи, организовать выездную торговлю, выбрать фонды и лично встречать каждого вошедшего чарующей улыбкой, она бросила тонущую точку на произвол судьбы и прочно обосновалась в кабинетах горпищеторга. Переходя от одного ответственного лица к другому, она горько сетовала на судьбу, живописала страшные подробности обнищания и развала коллектива и улыбалась так обольстительно, что, будь управляющий торгом и его замы не у себя в кабинетах, а в торговом зале, они ни за что не ушли бы без покупки.

Да только что толку с двух-трех покупателей? Лишняя десятка уже не могла спасти коченеющий товарооборот. В том-то и суть, что забота должна адресоваться всем, а не только избранным.

Признаться, до этого момента я следил за событиями со спокойствием проницательного мудреца, все познавшего и все предвидевшего. Горькая доля точки № 73 (а в том, что будущее ее безнадежно, я ни на миг не сомневался!) должна была внушить всем 72 предыдущим и 22 последующим торговым заведениям города, как опасно плевать в колодец.

Но в этот миг торжества моей безупречной логики вдруг выяснилось, что магазин пьет совсем из другого колодца. Слезы и улыбки растрогали торговое руководство, и тонущему магазину был брошен спасательный круг в виде дополнительных фондов на дефицитное виноградное вино.

Очень кратко, чтобы только не исказить картину, сообщу, что вино это следовало доставить из Хабаровска самовывозом, что транспорт директор добывала с привлечением всех резервов энергии и личного обаяния, что водителям грузовиков за оперативность доставки были обещаны многие льготы…

А дальше состоялся праздник торжествующего оборота. Вино продавалось во всех отделах, во всех дочерних палатках и даже в киоске «Мороженое». И если за два предыдущих дня общая выручка текла чахлым ручейком сотен, то в два последующих бурный поток тысяч перекрыл норму впятеро.

План был спасен. Надобность в лекциях на тему «Покупатель в качестве родного отца и благодетеля» отпала.

Конечно, вся эта история со счастливым концом не отрицает пользы улыбок и любви. Однако вносит важные коррективы, связанные с дефицитом. Если одна улыбка в пищеторге, распределяющем фонды на дефицит, стоит тысячи улыбок, адресованных рядовому покупателю, то зачем, посудите сами, им меня любить? Что они, считать не умеют?..

Мышь в радиоле

На витрине магазина уцененных товаров, что на Центральном рынке, стоит серебристый дамский сапог. Его судьба напоминает сиятельного герцога, который вначале был лишен титула, затем разжалован из генералов в унтер-офицеры, затем переведен в дневальные по конюшне, а впоследствии продан гребцом на галеры.

В самом деле, на заре своего существования пара этих сапог стоила 32 рубля. Три года спустя ее уценили до 25 рублей. Еще пять лет — и сапоги стали стоить восемь рублей. Затем пять, а сегодня — три.

Никогда это серебристое, но несчастное детище сапожной индустрии не облегало изящной женской ножки. И, к счастью, никогда не будет. Как полагают специалисты, если кто-нибудь данным изделием и прельстится, то исключительно ради застежки-«молнии». Все остальное в сапогах обречено.

Впрочем, скорбеть не о чем. Трешка — купюра незначительная. В многомиллиардном море нашего товарооборота серебристые сапоги мерцают скромной каплей.

По, как в капле, в них отражается море.

Море уценки подернуто вечным штилем покоя. Где то над ним проносятся тайфуны моды. Где-то на берегу идут жаркий дискуссии о том, что есть уценка для торговли — благо или бедствие? Откуда-то на темных глубин вдруг всплывают ошеломляющие факты. Ну, скажем, в одном магазине ваяли да и уценили 150 новых фортепьяно, которые были немедленно приобретены лицами, снискавшими особое расположение местного торгового руководства. Эти факты, сколь бы единичными они ни были, крайне нервируют министерства и управления торговли, окрашивая сам процесс уценки в подозрительные тона. На месяц-другой его сторонники немеют, опасаясь обвинений в пособничестве жуликам. Затем дискуссии снова разгораются, но медленно и неярко, как ноябрьский рассвет.

Так что же все-таки есть уценка — благо или несчастье?

На оптовых базах «Росторгодежды» неходовых и залежавшихся товаров немного. Доли процента. «Копейки», как выразился начальник этого учреждения. При более пристальном рассмотрении «копейки» оказываются 12 миллионами рублей, но не будем придираться. С позиции 22-миллиардного годового оборота какой-то десяток миллионов и впрямь с лихвою укладывается в сотые доли. Не впечатляет.

Но если бы вдруг разложить перед нами всю эту залежавшуюся кучу ширпотреба — о, тогда впечатление стало бы неизгладимым! Тем более что добрую половину ее заняли бы некогда популярные плащи из ткани типа «болонья». На сумму в пять с половиной миллионов рублей.

И это не гниль и не брак. Это отличные плащи. Бывший дефицит. Из-за особых свойств «болоньи» они и сегодня выглядят, как новенькие. Да они и есть новенькие, поскольку устарели лишь морально. Но безнадежно.

А ведь еще пять — семь лет тому назад надежда была. Правда, мода на «болонью» отцветала быстро, как лепестки акации. Но толковые руководители торгов и магазинов знали, что небольшая, ну, скажем, 20-процентная, скидка поможет резко оживить распродажу. В соответствии с установленными правилами такое предложение было отправлено в министерские верха.

Общеизвестно, что торговым организациям предоставлено право производить ежегодную уценку залежавшихся товаров в размере половины процента общего товарооборота. Известно, хотя и не столь широко, что в целом по союзному Министерству торговли эта сумма составляет примерно 800 миллионов рублей. Куда более узкий круг лиц знает, что финансовые органы с целью, так сказать, экономии урезают эту сумму каждый год наполовину. И никто не скажет точно, к каким убыткам для государства приводит забвение мудрого народного изречения: скупой платит дважды.

Согласие на уценку «болоньи» прибыло с опозданием в год и в урезанном виде. Надеялись обмануть моду? Рассчитывали на забывчивость массового покупателя, который завтра расхватает то, от чего отвернулся вчера? Уповали на чудо? Неизвестно. Известно, однако, что разрешение явно опоздало. Уценка в двадцать процентов теперь уже не могла спасти тонущие изделия. Ее нужно было увеличивать по крайней мере вдвое, о чем магазины и торги откровенно проинформировали свое руководство.

Скрипучий многоступенчатый механизм дозволения и на сей раз сработал с захватывающей дух медлительностью. Каждый месяц, каждая неделя сужали возможности продажи. Пусть не пять миллионов, но хотя бы три можно было еще выручить. Однако канцелярская черепаха упорно не желала поспевать за быстроногой модой. Бюрократизм давил коммерцию. Чем дальше, тем больше торжествовало странное правило: «Если покупательский спрос не желает слушать наших указаний, то тем хуже для спроса».

Но одежка, как и следовало ожидать, не протягивала ножки согласно полученным указаниям. В итоге все пять с половиною миллионов рублей остались висеть на складах. И удастся ли когда-нибудь получить хотя бы пятьсот тысяч — одному ГУМу ведомо.

Собирая материал для этого фельетона, я видел потрясающие вещи. Я видел на базах «пыльники», оживившие воспоминания детства, и «бобочки», о которых мечтали предшественники первых стиляг. Я видел халаты с ржавыми металлическими пуговицами и пиджаки с могучими ватными плечами — нечто среднее между фраком и телогрейкой. Волны товарооборота вышвырнули их на необитаемые островки складов. И хотя скрупулезные бухгалтеры тщательно переносят их стоимость из одной ведомости в другую на рубежах календарной отчетности, все равно стоимости нет, а есть прах и тлен.

А когда-то это были деньги. Пусть небольшие, но рубли. Вы представляете, сколько сотен раз за прошедшие десятилетия могли бы потрудиться эти рубли в обороте, сколько сотворить малых, но полезных дел?

Впрочем, полуфрак-полутелогрейка — это редкость. Складское ископаемое. Единичный, хотя и выразительный, штрих на общей картине. А складывается эта картина из множества сравнительно недавно произведенных изделий — от сапог до чистошерстяных костюмов, от электроники до пальто. И то, что не удастся продать в первые месяцы, почиет долгим покоем. Столь долгим, что юная складская мышь, поселившись где-нибудь в радиоле, успеет без нервотрепки вырастить здоровое потомство и даже стать прапрабабушкой.

И вот солидно и без суеты поспешая за жизнью, Министерство торговли СССР разработало и разослало на места новое положение касательно уценки залежалых товаров. Никаких особых изменений в сравнении с предыдущим положением, разработанным и внедренным еще двадцать лет тому назад, не произошло. Это означает, что текущая уценка, сезонные распродажи, оперативное реагирование на запросы рынка — короче, все то, о чем давно и страстно мечтают умелые торговцы, так и останется в области грез и теоретических дискуссий. Это означает, что уже известный вам серебристый дамский сапог и впредь будет требовать от работников магазина непомерных усилий при очередной уценке, ибо цифровое артикульное обозначение его (будьте внимательны, читатель!) таково: 245522120559ВМЯ4160-53113.

Если я и ошибся случайно при переписке этого фантастического ряда, мне не будет ничего. Если ошибется девушка-продавщица, то возможны осложнения с участием ОБХСС.

И таких артикулов в рядовом магазине сотни, а то и тысячи, отчего сама подготовка к уценке требует нередко закрытия магазина на несколько дней. Сколько таких дней работают торговые предприятия за закрытыми дверьми, без малейшей пользы для бюджета? Не считано. А посчитали бы — прослезились…

В общем, магазины идут на уценку неохотно. Торги — тем более, поскольку действуют в весьма узких пределах волевым образом урезанных сумм. Закрома полнятся товарами, которые обходятся все дороже, а стоят все дешевле.

— Если подходить к делу серьезно, то выход лишь один — сезонные распродажи, — говорит начальник управления торговли тканями, одеждой и обувью Министерства торговли РСФСР. — Сбросить все остатки, пока мода еще не до конца прошла. Выручить сегодня пусть меньше, чем вчера, но зато больше, чем завтра. Избавиться от издержек хранения. Возвратить омертвленные ценности в оборот. Преимуществ масса, а тормоз один — инерция устаревшего мышления.

— Постоянно урезывая и без того скромные фонды уценки, финансовые органы выдвигают соображения экономии, — говорит начальник отдела цен Минторга СССР. — Но разумно ли пускать поезда по шпалам и тем экономить на рельсах? Пусть даже не на всем пути, а лишь на одном участке. В наши дни сезонная распродажа — неизбежный промежуток в торговом цикле. Он оправдан всей мировой практикой.

Но что мировая практика заскорузлому образу мышления! Проклюнувшийся на свет и взматеревший давным-давно» когда на витринах было больше для обозрения, чем для приобретения, этот образ не желает в упор видеть, какие несравненные произошли перемены. Сегодня товарные запасы в розничной торговле на конец года составляют гигантскую сумму в 50 с лишним миллиардов рублей. Разумеется, большинство из этих товаров вполне добротны и в уценках не нуждаются, но ясно и другое: серебристый трехрублевый сапог уже никогда и никому не удастся переделать в сапоги-скороходы. И тот, кто не желает с этим считаться, будет неизбежно просчитываться.

1981 г.

Выходец из себя

Сегодня утром меня, кажется, обхамили.

Или не сегодня?

Или не утром?..

Или не меня?..

В общем, дело было так: прихожу в овощной и спрашиваю: «Морковь у вас есть?» Продавщица мне отвечает: «Сами не видите, что ли?» Я ей говорю: «В том-то и дело, что не вижу». Она мне говорит: «А тогда чего ж спрашивать?» Я все понял и говорю: «До свидания». А она на меня как гаркнет: «Следующий!»

Или не на меня?.. Ну, конечно же, не на меня! Просто как-то громко у нее это получилось.

И вы не подумайте, будто я разволновался и потребовал жалобную книгу. Во-первых, мне бы ее все равно не дали. А во-вторых, ну, предположим, и дали бы. Так что бы я в нее записал? Что со мною в овощном не попрощались? Так ведь и я не поздоровался. И еще неизвестно, попрощался ли бы, будь здесь в продаже морковка.

Ах, да что там рассусоливать, мелочи это все, и даже писать о них как-то неловко. Вон не так давно в Кемерове, в продовольственном магазине, который расположен в микрорайоне «Дружба», покупательницу счетами по голове огрели, так вот это да. Или, скажем, в Иванове покупателя в магазин и вовсе не впустили, хотя до закрытия оставалось полчаса. «Закрыто, — говорят, — или ослеп?» И еще несколько слов добавили, которых данный покупатель, монтажник по профессии, даже при исполнении служебных обязанностей не слыхивал. Тоже нерядовой эпизод, зарубочка в биографии. А если кассирша в кинотеатре отрежет: «Спать надо меньше!» — тут-то чего нервничать? Тут мы молниеносно расшифровываем ответ в том смысле, что билетов в середине пятнадцатого ряда уже нет, и преспокойно покупаем в третьем. А спроси нас на следующий день — и не вспомним. Или удивимся: «А что тут такого, нормально все». Потому что люди мы привычные, ухо притерпелось, не ловит разницы.

Да, я такой, вы такие и товарищ Тихонов тоже. По мелочам никогда не заводится, жалобных книг без толку не марает, совершенно простой человек, как и мы все.

А может, и не совершенно, как все. Он ведь ветеран, наш товарищ Тихонов. Двенадцать боевых наград у него: орден Ленина, Красного Знамени орден, два Красной Звезды, Отечественной войны первой степени… Я потому все это перечисляю, чтобы вы сразу поняли: на торжествах, посвященных юбилею освобождения Украины от фашистов, Тихонов был среди самых почетных гостей.

О, как их встречали в Донецкой области! Какой почет, ка кое уважение — просто слезы на глазах наворачивались. Встречи, собрания, выезды на места минувших боев, стремительные и бесшумные автомобили, чистые, уютные номеру в гостиницах: из крана с горячей водой идет горячая вода, из крапа с холодной — холодная. «Вам чаек не заварить?» — спрашивает горничная. «Да, пожалуйста». — «Крепкий или послабее?» — «Слишком крепкий не надо, лучше нормальный». Через пять минут приносит чай — не слишком крепкий, не слишком слабый, нормальный. Ну, прямо чудеса сервиса!..

А детишки, красные следопыты в наутюженных галстуках! «Обещало учиться только на четверки и пятерки, чтобы быть достойным нашего дорогого героя дяди Тихонова». И сам гостю галстук повязал, а пальчики тоненькие, исцарапанные, в чернильных пятнах — не успел отмыть, постреленыш! Тут прямо какой-то ком подкатил к горлу Тихонова, и такое щемящее, чувство охватило его, что случись что-то сегодня, сейчас, сию секунду, и хоть и годы уже не те и силы не прежние, но за пацанов этих драгоценных, за пальчики их исцарапанные снопа залег бы он в окопе — и нету на свете такой силы, которая сбила бы его с той уже политой его кровью земли…

Ну, конечно, бывает, бывает… Такая минута — расслабился старый солдат…

А дни летели — один памятнее другого… Да, вот еще забавный эпизод: вспомнил по дороге на очередную встречу Тихонов, что нужна ему зубная щетка. Остановили машину, и в сопровождении представителя горисполкома Тихонов зашел в магазин. Продавщица выложила щетки.

— Простите, а таких маленьких, за девятнадцать копеек, у вас нет? — спросил гость. — Я, знаете, привык маленькими…

— Вы же видите, что у нас есть, — ответила продавщица не то чтобы надменно, но суховато.

Она убрала щетки и уже совсем бы отвернулась, если бы не подскочила заведующая секцией и не произнесла укоризненно:

— Наташа, к тебе обращается герой…

— Причем тут герой? — резко прервал сопровождавший Тихонова представитель горисполкома. — Обыкновенный рядовой покупатель просит поискать нужную ему щетку.

— Вот именно! — эхом откликнулась завсекцией. — Обыкновенный рядовой покупатель просит тебя, Наташа…

— Ну да! — откликнулась Наташа. — Стану я два часа рыться где-то там, когда…

И тогда страшным, звенящим шепотом заведующая прокричала:

— На!.. Та!.. Ша!..

Тут какие-то странные превращения стали происходить с Наташей. Она сердито нырнула под прилавок, вынырнула оттуда с пустыми руками, но лицо ее было уже не злобное, а скорее добродушно-извиняющееся. Потом она сделала шажок в сторону и нырнула еще раз, и еще раз, и еще… Но, выныривая и вновь распрямляясь, она не только не гневалась, а становилась все приветливее и сердечнее. Напоследок же, оказавшись с коробкой в руках, милая, симпатичная, радушно улыбающаяся, спросила:

— Вам красненькую или зелененькую?

— Все равно. Можно красную.

— Пожалуйста. Но, по-моему, зелененькая милее. И чуточку наряднее. И футляр, кстати, можно к ней подобрать точно такой же… Спасибо за покупку, приходите к нам еще!

Вот ведь какая удивительно добрая и славная девушка эта самая Наташа!

А дни летели, летели, и настала пора Тихонову прощаться с милыми хозяевами и уезжать домой, в город Пятигорск. И чтобы хоть как-то отдалить привычную обыденность будней, решил Тихонов продлить для себя блаженное гостевое состояние и заехать на родину, в Сальский район Ростовской области, в поселок известного совхоза «Гигант».

Провожали Тихонова в Донецке с речами, объятиями и цветами. Нижняя полка оказалась воистину нижней, без иных претендентов, чистое белье — по-настоящему чистым. И храня в душе наилучшие воспоминания о горячих кранах, из которых постоянно течет горячая вода, о холодных, откуда неизменно течет холодная, о продавщицах, для которых обыкновенный рядовой покупатель значительнее и весомее даже героя, — со всем этим багажом впечатлений Тихонов вышел из вагона на станции Сальск.

И сразу отправился в кассу за билетом, поскольку уже на следующий день намеревался отправиться домой.

— Скажите, пожалуйста, нельзя ли мне купить на завтра билет до…

— Нельзя! — отрубила кассирша.

— Простите, но вы даже не выслушали куда…

— Я сказала нельзя, значит, нельзя!

— А к кому я мог бы обратиться, чтобы…

Кассирша махнула рукой в сторону соседнего окошка и с грохотом опустила задвижку.

В соседнем окошке восседал молодой мужчина в железнодорожном костюме и занимался тем, что пришпиливал крылатую эмблему к околышу форменной фуражки.

— Я хотел бы купить на завтра…

— Вот и приходите завтра, — ни на миг не отрываясь от своего занятия, бросил молодой человек.

— Но дело в том, что поезд…

— Я же говорю вам: за два часа до отхода поезда! — чуть повысил голос молодой человек.

— Видите ли, мне ехать до станции около двадцати километров — хотелось бы иметь уверенность. Дело в том, что я инвалид Отечественной войны и… — он чуть было не сказал «герой», но, вспомнив, что есть слова, которые действуют куда неотразимее, спохватился: — И, наконец, обыкновенный рядовой пассажир!

Молодой человек привстал, внимательно рассмотрел Тихонова и, надменно чеканя слова, спросил:

— Вы русский язык понимаете или не понимаете?

После чего, так и не выслушав, понимает ли Тихонов русский язык, захлопнул окошко.

И тут Тихонов почувствовал, что с ним происходит нечто странное. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что к нему обращаются на «вы», что его не бьют счетами и не выгоняют из помещения за полчаса до закрытия станции, И все же гнев, яростный и багровый, нахлынул на него, подхватил и понес. («Не человек стал, а буквально выходец из себя», — вспомнила потом кассирша.) Гнев понес его к начальнику станции — того, как вы догадываетесь, не оказалось на месте. Тогда ветеран отправился в Сальский горисполком, в управление дистанции пути, снова к начальнику станции. Одни советовали Тихонову успокоиться, других не оказалось на своих местах, и лишь к вечеру, не чуя под собою усталых ног, он опустился на скамеечку перед вокзалом и задумался: а что, собственно, произошло?

Да, что произошло? И на что он будет жаловаться? Ему ведь русским языком объяснили: надо явиться за два часа до отхода поезда. Вот и надо явиться. А все остальное — мелочи, пыль, шелуха, и нечего о них рассусоливать.

Да он и не стал бы об этом рассусоливать, если бы накануне не было нескольких памятных, нескольких потрясающих, нескольких сказочных дней.

Ведь это впрямь как в сказке: из горячего крана течет горячая вода, из холодного — холодная, чай подают нормальный, а продавщица Наташа нагибается ровно столько раз, сколько нужно, чтобы отыскать для обыкновенного покупателя зелененькую зубную щетку, и вдобавок еще улыбается, симпатяшка.

Полтора цвета радуги

Слушайте, это было или не было? По телевизору или в кино, теперь не помню, вроде бы показывали вот какой рекламный фильмик.

Значит, смотрит человек по телевизору футбол. Кто там с кем играет — не важно. Кажется, даже «Спартак». А человек сидит в тапочках. А может, и в полуботинках — не важно. А футболист, который на экране — то ли Родионов, то ли Шавло, не помню, — мчится к чьим-то воротам с мячом в ногах. Исключительный ажиотаж! И в эту секунду экран телевизора гаснет. Привет! Сломался!

И вот тут-то самое интересное. Оказывается, у гражданина б тапочках огромное преимущество. У него телевизор на абонементе. Это такая прогрессивная форма бытового обслуживания. Вы заключаете с телеателье договор и вносите ежемесячную план, а вам…

Впрочем, надо сначала досказать это самое кино про телевизор. Экран, значит, погас. И тут по городу мчится, не помню откуда, машина. В квартиру вбегают люди в аккуратных комбинезонах. Бац-бац! — и телевизор вновь работает. И что же видит гражданин в тапочках? Он видит, как Родионов (или Шавло?..) мчится к воротам. Удар! Гол! Вот что такое абонемент!

Отличная реклама! Но было это или не было? Не помню. Да оно и не важно. Но зато точно известно, что еще каких-нибудь два-три года тому назад повсюду висели объявления, предлагавшие, приглашавшие, зазывавшие поскорее заключить договор на абонементное обслуживание телевизоров. Как черно-белых, так и цветных.

И как же прельстительно звучали эти призывы! Мелкий ремонт — два дня… Крупный — за две недели… Туда — обратно — своим транспортом… Запчасти вплоть до трубки кинескопа — бесплатно… Вежливость — это само собой…

Меду с баранками за те же деньги, правда, не предлагали, но подошли вплотную. Потому что планы на абонемент, видать, были выданы солидные, а население поначалу слегка кукожилось. Ну, в смысле кочевряжилось. Пользы своей не чуяло. Оно колебалось, стоит ли платить деньги, когда телевизор, можно сказать, совсем еще почти новый, и не лучше ли подождать…

Но чем дольше, тем стремительнее новшество пробивало себе дорогу. Все больше граждан, то ли фильмов про телевизор насмотревшись, то ли благодушных соседей наслушавшись, приходило заключать договора. Особенно в связи с повальным увлечением цветным телевидением.

Да оно и закономерно. Ведь лучшее — враг хорошего. И какой непримиримый враг! Программа широкого производства цветных телевизоров была заранее тщательно продумана. Ошибки внедрения черно-белых телевизоров скрупулезно учтены. На смену конструкторской пестроте пришли унифицированные модели с гениально взаимозаменяемыми запчастями. И так далее…

Скажем, у вас вышел из строя цветной «Рубин», а в ателье есть только трубки для цветного «Электрона». Думаете, беда? Да ничего подобного! В том-то и мудрость замысла, что трубки абсолютно одинаковые. Вы берете такси, грузите телевизор…

— Минутку! — воскликнет наблюдательный читатель. — Нельзя ли уточнить, кто именно грузит телевизор? И кто берет такси?

Да вы же и берете! Трубки трубками, но машин для доставки телевизоров у ателье оказалось даже не в обрез, а в недорез. Договоров ведь поназаключали столько, что если на каждую сгоревшую трубку нанимать такси, то все бытовое обслуживание прогорит и вылетит в трубу.

Так впервые в радуге прогрессивного обслуживания просветилась старая черно-белая нота: хотите — везите, не хотите — ждите…

Да, стоит заметить, что к тому времени, когда обнаружился разрыв между множеством заключенных договоров и убогостью привлеченного автотранспорта, в заманивании новых телевладельцев уже не было никакой нужды. Прогрессивная форма обслуживания считалась уже внедренной, клиенты — облагодетельствованными, а цветочки — диалектически переросшими в ягодки.

Но ягодки были еще впереди.

Количество цветных телевизоров у населения быстро возрастало, и уже не только привоз-увоз — ничто не поспевало за их стремительным размножением. Не хватало мастеров и мест для мастеров. Не хватало деталей и складов для деталей. Предприятия Минбыта медленно, но безропотно погружались в пучину безысходного дефицита.

Договоров уже ни с кем не заключали — разве что по знакомству. Ателье и тресты все азартнее наступали на свое министерство бытового обслуживания, требуя пересмотреть типовые соглашения: мол, сроки ремонта нереальны, за две недели отремонтировать цветной телевизор никак невозможно. Министерство уныло оборонялось: потерпите, мол, ребята, сроки, сами понимаем, ужасно жесткие, но отступать перед людьми как-то неудобно. При этом и наступавшие и оборонявшиеся прекрасно знали, что сроки тут ни при чем: как раньше, так и теперь любой телевизор ремонтируют за один день. Просто раньше он пылился в ожидании ремонта не больше педели, а теперь — не меньше месяца.

Одновременно выяснилось, что министерства, делающие цветные телевизоры, как и в старые добрые черно-белые времена, не прочь выходить из своих затруднений за счет ремонтной службы. Стоит объявиться на производстве какому-нибудь узкому месту, как поток запчастей в «бытовку» резко сокращается: не останавливать же производство!

А ремонт — это разве не производство?..

Цветной телевизор совершеннее черно-белого во многих отношениях. Во-первых, дороже. Во-вторых, гораздо приятнее. В-третьих, раздражение, вызываемое испорченным цветным телевизором, куда сильнее и горше, чем огорчение по поводу его черно-белого собрата. В-четвертых, он явно тяжелее.

Теперь вам несложно представить, как живется клиенту, приволокшему пятипудовый ящик в негостеприимное ателье и услышавшему:

— Э, милый, мы даже по абонементу не успеваем!

— Это еще по какому абонементу?

— Ну, была такая прогрессивная форма обслуживания. Была?.. А может быть, не было?..

Милостивые бракоделы

Сначала было слово: приказ о создании в городе Жлобине ремонтно-строительного управления. Потом снова слово: напутственное слово Гомельского облремстройтреста.

А кроме слов, не было ничего. Ни денег, ни базы, ни помещения для конторы. Даше первое совещание пришлось провести в арендованном подвале.

Тут опять-таки раздалось слово — на сей раз вещее. И вымолвили его уста первого начальника, фамилию которого не удалось восстановить за давностью лет.

— Какой фронт работ открывается перед нами в Жлобине? — спросил ныне забытый начальник. — Никакого! Ну, форточку подправим… Ну, погреб кому-нибудь соорудим. Копейки! А нужен масштаб! Чтоб строить сразу двадцать домов — и все на одной площадке. Чтоб получить сразу полмиллиона — и все наличными!

При слове «полмиллиона» арендованный подвал дружно застонал. Мечта, фантазия, мираж!.. Вытрясти такие бешеные деньги из прижимистых жлобинцев было немыслимым.

— Давайте посмотрим в лицо фактам! — прервал стоны начальник. — Наше управление создано в Жлобине — это факт. Жлобин расположен в верховьях Днепра — это тоже факт. Дпепр впадает в Черное море — это, можно сказать, решающий факт. Ну, что вы скажете теперь?

Подвал растерянно молчал. Лишь одна юная бухгалтерша отважно пискнула:

— А Волга впадает в Каспийское море!

— Волжане к нам не поедут, у них самих благодать. А вот северяне — за милую душу. Чем ближе к полюсу живет население — тем больше денег. Чем больше у населения денег — тем ближе оно к пенсии. А лучшего места для тихой старости, чем увешанный яблоками садик в верховьях Днепра, ни в жисть не сыщешь. Короче, исполком уже дал свое «добро». Теперь сочиним объявление позаманчивее. Ну, примерно так: приглашаются желающие построить дома в районе Черноморского бассейна. Я консультировался с географами — не возражают. Опубликуем это объявление… ну, скажем, в мурманской газете. И месяц спустя пол-области будет атаковать нас со сберкнижками наперевес.

Согласно последней переписи, в Мурманской области живет около миллиона человек, так что тут начальник явно переборщил. Но в главном расчет оказался точным. После публикации зазывного объявления в мурманской областной газете «Полярная правда» несколько десятков северян заключили с Жлобинским РСУ договоры на строительство благоустроенных домов, уплатив по девять тысяч рублей. Срок завершения был определен четко: ровно через два года!

Не многим из смельчаков суждено было пройти тернистый путь от начала и до конца. Среди тех, кто вынес все и ни от чего не уклонился, была семья Михайловых, жителей города Ковдора.

Первый год после заключения договора был напоен хрустальными мечтами о чистом, уютном доме, тишине, белой кипени цветущего яблоневого сада. Даже споры в семье были приятными: Анатолий Сергеевич ратовал «за плодовитую антоновку, а его жене больше нравилась лежкая симиренка».

Впрочем, было еще одно обстоятельство, вызвавшее легкое беспокойство: а вдруг Жлобинское РСУ перевыполнит планы и сдаст дом досрочно? Михайловым оставалось еще два года до пенсии, бросать работу в Ковдоре они не собирались, а согласится ли кто-нибудь из родственников пожить пару лет в новом доме, было неясно.

По первый же приезд в Жлобин полностью успокоил супругов насчет перевыполнения. Оказалось, что начальник, автор блистательной идеи, спустя месяц улизнул куда-то на повышение. Его преемник по фамилии Полянский, назначенный впопыхах, проявил себя недостаточно разворотливым администратором. Он задержал предоставление необходимых документов в горисполком, отчего исполком не успел оформить выделение участков. К счастью, эта оплошность была решительно исправлена нынешним начальником Пращеней, который, кстати, произвел на Михайловых приятное впечатление своей воспитанностью.

— Лично я в задержке не виноват, — сказал Пращеня. — Но это, конечно, не оправдание. Во-первых, приношу вам извинения от имени всего управления. А во-вторых, в следующем году дом будет готов непременно. Вам какие обои больше нравятся, синие или кремовые?

— Все равно, — сказала Михайлова. — Впрочем, пусть будут кремовые.

— У вас хороший вкус, — похвалил начальник. — Если в следующем году вы опять приедете в июле, то обои успеют высохнуть.

К следующему июлю обои не успели высохнуть. Их еще не клеили. Их не на что было клеить. На участке стоял только фундамент. Его внешний вид вызывал восхищение беспредельностью человеческих возможностей: новые кирпичи были уложены так, что выглядели точь-в-точь как памятник средневековья, переживший два слабых пожара и одно сильное землетрясение.

— Это все Пращеня, — кратко объяснил новый начальник Горелик. — Болтун. Уезжайте. В следующем июле приезжайте. С вещами. У меня все.

Горелик понравился Михайловым деловитостью. Сразу было ясно, что этот человек слов на ветер не бросает.

И все же год спустя, вновь в июле, они приехали в Жлобин без вещей. И правильно сделали.

— Надоели нам горе-любители, — объяснил новый начальник управления Булгаков. — Почему-то считается, будто в строители можно назначить кого угодно. Дважды два знаешь — строй! А тут инженер нужен. И не просто диплом, а вот! — и начальник выразительно постучал себя по лбу.

Непримиримость Булгакова к самодеятельному стилю руководства строительством невольно вызывала уважение.

— Вот смотрите! Что это? — вдруг вскинул руку Булгаков в сторону недостроенного дома Михайловых.

— Трещина в стене.

— Ну вот, типичная любительщина! — поморщился начальник. — Трещина… Это, извольте запомнить, разрыв кирпичной кладки на основе деформационных явлений фундаментообразующего периметра. Ясно? А теперь вот вам моя рука!

— Зачем?

— Жмите! А второй раз вы ее пожмете ровно через два года, когда я торжественно вручу вам ключи от дома.

Ровно через два года пожать руку Булгакову не удалось, поскольку его сменил на посту Карибский. Это — во-первых. А во-вторых, представшая взору Михайловых надтреснутая развалюха с крыльцом, сползшим куда-то набок, как кепка у подвыпившего шалопая, вызывала у Михайловых чувства, прямо противоположные сердечной признательности.

Впрочем, новый начальник не настаивал на рукопожатиях. Он вообще, как оказалось, не был охотником до всяческих церемоний.

— Подпишите акт приемки! — решительно потребовал он от Михайловых.

— Но ведь дом не достроен.

— Нет, достроен. Просто он уже успел слегка разрушиться.

— Зачем же нам разрушенный?

— Не нравится — можете получить свои деньги обратно. У нас найдется охотник здесь жить.

Надо заметить, что тут начальник слегка лукавил, употребляя будущее время. Охотник на дом Михайловых уже нашелся. РСУ ничуть не страдало от того, что северяне один за другим отказывались от ущербных сооружений. Дома передавались на баланс горсовета, который охотно выделял их работникам… РСУ. Получалось симпатичное колечко: чем горше грустили заказчики, тем искреннее ликовали подрядчики. И хотя трещины в стенах не прибавляли шику новостройкам, но ведь к зубам дареного коня особо не приглядываются.

— Прощайте, — без грусти сказал Карибский. — Или, точнее, до свидания. Через три-четыре месяца можете приехать в Жлобин и забрать из кассы свои девять тысяч. Учтите, что по адресам заказчиков мы деньги не рассылаем.

— И это все? — удивились Михайловы простоте, с которой завершалась семи летняя эпопея.

— Все.

…Ах, благодатный Черноморский бассейн! Ах, антоновка, белый весенний цвет! Уже два года, как пошел заслуженный пенсионный срок. Но вновь будет Ковдор, и вновь вьюги, и ночь в ползимы… Время упущено, корыто разбито, и даже девять тысяч, которые лежали некогда на книжке, не принесли Михайловым за семь лет ни копейки из законных трех процентов…

Ну хоть эти-то проценты можно стребовать с управления? И семь поездок в Жлобин, так и не ставший родным? И ежемесячные телефонные переговоры? И зря загубленные отпуска? Должен же кто-нибудь все это возместить!

Посоветовавшись с юристами у себя в Ковдоре, Анатолий Сергеевич обратился с иском о возмещении ущерба в Жлобинский народный суд.

Суд под председательством М. Ф. Гулянкова в иске Михайловым отка…

Стоп! Об этом нельзя! Это тайна!

— Скажите, Михаил Фокович, — спросил я у Гулянкова во время командировки в Жлобин. — Правда ли, что вы были весьма строги с Михайловым?

— Да.

— А верно ли, что вы крайне любезно обращались с ответчиком — представителями Гомельского облстройтреста?

— Да.

— Но ведь они — зарвавшиеся бракоделы.

— Они — милостивые бракоделы, — поправил меня т. Гулянков. — Суд отказал Михайловым. Но строители пожалели погорячившихся заказчиков, гуманно согласились на то, чтобы северяне отозвали свой иск. Стороны пошли на мировую, и отказ остался нашей общей тайной.

— А если бы не согласились?

— Тогда вступило бы в силу решение суда об отказе Михайлову в иске. А это автоматически влекло за собою судебные издержки в размере пятисот рублей. Так что эти, как вы их называете, бракоделы, считайте, подарили истцу полтысячи.

— Они семь лет пользовались его деньгами, семь лет ввергали его в расходы, семь лет водили его за нос и под конец еще облагодетельствовали?

— Да. Как человек, я сочувствовал Михайловым. Но как судья, я обязан подчиняться закону. А по закону им со строителей не положено ничего.

Глубокоуважаемые верховные судьи! Умоляю вас: опровергните этот фельетон! Напишите, что автор ни в чем не разобрался, что он все перепутал, что бракоделы и лгуны, которые (подчеркнем это!) сами не отрицают, что они бракоделы и лгуны, достойны финансовых кар, а их жертве положено веское возмещение затрат и огорчений. Пусть мне объявят выговор, пусть даже с занесением, — что это значит в сравнении с теми дивными перспективами, которые откроются перед индивидуальным жилищным строительством!

— Обойдетесь без выговора, — огорчил меня заместитель председателя Верховного суда Белорусской ССР. — Законом в таких случаях предусмотрено только возмещение убытков, но нельзя путать это с упущенной выгодой, о которой много спорят. Когда не сдали в строй цех или гостиницу — все ясно, сорван конкретный план. А какие убытки у частного лица? Ездил в Жлобин вместо ежегодного отпуска? Так это его дело, договором поездки не предусмотрены. Проценты с книжки? А если бы ом держал деньги дома… В общем, тут логический круг: у частного лица от новостройки не может быть доходов, следовательно, не может быть и их возмещения.

— Значит, Михайлову здорово повезло с милостивыми бракоделами?

Зампред развел руками. Он, правда, напомнил, что есть еще санкции за нарушение договорного срока строительства. Но тут же уточнил, что срок подачи иска — не более полугода. А строители в таких случаях немедленно прерывают договор, ссылаясь на производственные обстоятельства, и заказчик остается с копеечной компенсацией, но без долгожданного, хотя и личного жилья.

Впрочем, зачем это я употребил здесь слово «хотя»? Неужто и во мне живет подспудно отношение к личному дому, как к какой-то неизжитой отрыжке прошлого? И неужели я должен убеждать самого себя, что индивидуальные дома являются полноправной и сугубо конституционной частью общего жилого фонда страны? И напоминать себе о высоких правительственных решениях, о многомиллионных долгосрочных кредитах, о всех тех разнообразных стимулах, которыми общество разумно подвигает своих членов к решению: стройте, стройте, стройте!

Конечно, себе-то я напомню, себя уговорю, а вот как уговорить бракодела? Это он снимает пенки с того унизительно неравноправного положения, в котором оказался его клиент. На сбережениях людей и на кредитах государства Жлобинское РСУ возвело отменное здание конторы, содержит обильные штаты, прихлебывает премии. И, пользуясь затянувшимися дискуссиями об упущенной выгоде, оно своей выгоды не упускает.

Что-то мы в индивидуальном строительстве, видать, упускаем, если халтурить выгодно.

На флейте водосточных труб

Мало-помалу сказка становится былью. «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?» — спрашивал поэт. Отвечаю: можем! Можем ноктюрн, можем симфонию, можем «С голубого ручейка начинается река». Можем на флейте водосточных труб, можем на валторне канализационных коммуникаций, можем на гармошке теплоснабжения.

Превращение обычного жилого дома в музыкальную шкатулку достигается просто, причем само собой. Металлический сифон ванны стандартной полусидячей после трех лет эксплуатации дает течь в 22 ведра воды в сутки и одновременно издает чуть сипловатый, но все же довольно чистый звук «си-бемоль» малой октавы. Кран горячей воды с истершейся прокладкой склонен к полифонии: при струе в спичку он выдает звук «до-диез» третьей октавы, а будучи отвернутым на два с половиной оборота, не только обливает все вокруг побочными трелями, но и воспроизводит музыкальную картинку «Ночь в саванне» — и ту именно часть, где осатаневшие от жажды буйволы мчат к водопою.

К сожалению, наши композиторы не пишут произведений специально для бытовой сантехники. Представляете, как эффектно звучало бы: «Концерт для мойки со стояком»? Но не звучит. А в результате жители домов вместо полноценной эстетической продукции вынуждены довольствоваться жуткой какофонией. Впрочем, недавно, в половине девятого вечера, слитное звучание труб, раковин и унитазов в доме № 60 по улице Воровского в Симферополе весьма отчетливо напомнило два такта из «Болеро» композитора Равеля — но это, конечно, чистая случайность. А все прочее время, как пишет симферополец А. Вакуленко, «водопроводные краны в нашем доме издают такие страшные хлопки, взрывы, свистки и подвывания, будто рядом забуксовал десяток грузовиков».

Если увековечить все эти звуки музыкальным письмом, то состояние бытовой сантехники отразится в неприятных нотах. Однако цифры еще неприятнее. Ведь наряду с кранами, протекающими вопиюще, имеется немало санитарно-технических устройств, откуда течет, как говорится, тише воды.

Общеизвестно: мы потребляем 250 литров водопроводной воды в сутки на душу населения. В среднем. Литры повсюду одинаковые, а вот души разные. К примеру, ленинградская душа пьет и льет, сколько ей угодно. Кировоградская запасается водою по ночам, да и то на нижних этажах. А в какой-нибудь Малой Ивановке души участвуют в нашей игре исключительно ради статистики, так как ублажаются из колодцев.

Но в среднем — все хорошо. И даже еще более лучше. Впечатление такое, будто воды у нас — хоть залейся. Потому что 20 процентов ее идет не в борщ, не в ванну и не в бачок, а выливается прямиком из сети водопроводной в сеть канализационную. Иногда струйкой толщиной в спичку, иногда потоком шириною в спичечный коробок. Иногда течь не устраняется целый день, иногда целый месяц. А читатель С. Черенахов сообщает из Хабаровска о водопроводной колонке, из которой хлещет вот уже три года подряд.

Три года в струю!..

И вот этой без толку разбрызганной воды набегает за год по стране столько, что можно было бы сберечь полтора миллиона тонн условного топлива. Конечно, от таких потерь бросает в холод. Впрочем, это связано лишь с холодной водой. От растранжиренной горячей бросает соответственно в жар. И не только фигурально, но и вполне натурально. Семья Зайцевых из города Краснотурьинска Свердловской области уже несколько недель живет под аккомпанемент струи, непрерывно бьющей из горячего крана в ванной. Уж каких только слесарей не приглашали, чего только в награду не сулили — нет, никак не удается сладить с фонтанирующим кипятком.

Сколько по стране таких шальных гейзеров, никому точно не ведомо. Известно лишь, что на бытовые нужды мы тратим в полтора раза больше горячей воды, чем в иных северных странах. И не по массе, тут наша огромная прохладная территория, разумеется, вне конкуренции, а в расчете на ту же усредненную теплофицированную душу. Но все равно для гордыни оснований нет. Слишком много шахт и карьеров работает, чтобы согреть воду, которая утекает — и не между пальцев, не для мытья рук и посуды, а просто так.

Жанровые особенности фельетона не позволяют мне обильно цитировать солидные постановления министерствам и ведомствам, коими предписывалось создать полное изобилие резиночек, втулочек и винтиков, гордо именуемых элементами запорной арматуры. Эти постановления принимались и недавно, и давно. Уж сколько воды с тех пор утекло, а втулочки с винтиками по-прежнему в жутком дефиците.

Исследование причин дефицита — увлекательнейшее занятие. Если, скажем, в столичном магазине «Сантехника», что на Кутузовском проспекте, вы попросите деталь под названием «ниппель полиэтиленовый для гибкого шланга» стоимостью в одну копейку, то в ответ продавец произнесет с явственным оттенком раздражения:

— Вы что, не знаете, какой это дефицит?

А директор магазина добавит:

— У нас вообще заявки удовлетворяются процентов на семьдесят, не больше.

А его заместитель уточнит:

— За весь квартал удалось получить с Тульского завода сантехарматуры всего четыре тысячи ниппелей на квартал. Представляете? По одной копеечной детали на каждые две тысячи жителей города. Не считая приезжих покупателей, которых у нас, кстати, очень много.

А главный специалист Росхозторга А. И. Романова, которая получает свои деньги исключительно за то, чтобы в каждую данную минуту знать состояние дел, скажет:

— Сейчас позвоню в магазин и за одну минуту узнаю состояние дел.

Но увы! Узнать состояние дел в магазине, уверяю вас, никак невозможно. Потому что там сами ничего не знают. И главное — не хотят знать. Не знают того, что туляки никогда не поставляли в здешние магазины полиэтиленовых ниппелей, поскольку сами получают их по кооперации. Не знают даже телефона заводского отдела сбыта, с которым они связаны, как утверждают, прямыми связями.

А зря. Даже краткий звонок в Тулу принес бы директору магазина массу увлекательной информации. Ведь в то самое время, когда покупатели разочарованно отходят от прилавков, а небритые личности за углом шепотом предлагают копеечный конус за полтинник, начальник отдела сбыта Тульского завода утверждает:

— Вообще-то ниппелей мы не делаем, а получаем по кооперации из Думиничей Калужской области. Всего более ста пятидесяти тысяч штук в месяц. По если бы хоть кто-нибудь дал мне знать! Честное слово, обеспечить ведущую «Сантехнику» мы могли бы даже в порядке любезности. Ну, а Думиничский завод отштампует всю магазинную норму за полчаса.

Как просто! Один звонок, полчаса работы литейного автомата, и никакого дефицита больше нет, как не было!

Да его никогда и не было. А были лень, безынициативность и привычное пренебрежение к неутоленной покупательской жажде. И проблемы прокладок, резинок, втулочек и винтиков тихо покачиваются на волнах времени, пока поют флейты водосточных труб, бурлят гейзеры в ванных, а капитаны торговли всей своей практикой подтверждают вечную актуальность поговорки о лежачем камне, под который вода не течет…

Бу-бу-бу…

Еще одно дружное усилие, еще один яростный порыв, и неугомонная паука сотрет последние «белые пятна» естествознания. Разгадают загадку тунгусского метеорита, поймают таинственное длинношеее чудище из озера Лох-Несс. Поймают — и отпустят за ненадобностью.

И тогда одиноким, неприступным, но тем более манящим пиком будет блистать перед нами загадочнейшее явление живой природы, а именно: очередь перед дверьми ресторанов.

В чем причина их возникновения? И почему они есть?

О, тут сколько людей, столько мнений. Но верных, кажется, ни одного. У тех, кто в такой очереди недостоял, наверное, не было времени для размышлений. А у тех, кто перестоял, эмоции подавили рассудительность.

Короче, внутренние пружины явления не исследованы. Зато внешние приметы знакомы всем.

Итак: зима, улица, очередь, ресторан. Вы ежитесь от ветра или сутулитесь под мокрым снегом. По ту сторону стеклянной двери все пусто и неподвижно, лишь тихо покачивается сквознячком таблица: «Свободных мест нет». Даже швейцара не видно — а впрочем, что ему здесь делать? Вечер в разгаре, все резервы приставных стульев исчерпаны, и даже за особую мзду не в силах швейцар оказать вам милость. Так зачем же ему торчать у дверей? Чтобы сквозь стекло объясняться жестами с бестолковой толпой? А, надоело…

Но если по ту сторону стекла — безлюдье и покой, то здесь царит нервозная суета. Сколько еще стоять? Час, два, три?..

А может, все это зря? Ведь чем дольше стоишь, тем обиднее ухолить ни с чем. И лишь одна мысль точит ссутулившегося гражданина: кабы знать, так лучше б и не затевать.

А почему, собственно, лучше? И кому лучше?

С экономической точки зрения такая очередь — бессмыслица. Она не выгодна никому. Ни очереднику, который так и не стал едоком. Ни ресторану, который остался без денег, ему предназначавшихся.

Деятели общепита обычно объясняют многолюдье перед ресторанами малочисленностью самих ресторанов. Проницательное объяснение, не так ли? В самом деле, людям присущи самые странные увлечения, но такого хобби, как добровольное стояние друг дружке в затылок перед гостеприимно распахнутой дверью ресторана, — нет, такого еще не зарегистрировано.

Вывод вроде бы напрашивается сам: надо строить больше ресторанов. Надо усилить поток капиталовложений. Надо подработать географию рационального размещения. Надо повысить контроль за использованием фондов по назначению. Надо!.. Надо!.. Надо!..

Но знаете ли вы, что все это: и поток, и география, и контроль, и все прочие «надо» уже существуют? Да, да! Они воплощены в стройной программе строительства предприятий общепита. Правда, стройность теории изрядно омрачается практикой.

Недавним летом несколько известинцев совершили однодневную исследовательскую поездку по маршруту Москва — Вышний Волочек. Цель исследования была предельно проста: может ли простой путешественник выпить в жаркий день стакан холодной воды?

Оказалось, нет, не может. Ни холодной, ни даже тепловатой. Мы заходили в придорожные рестораны и кафе, мы томились за столиками в ожидании непрытких официантов, уныло разглядывая стандартное благолепие лепных потолков, вальяжную живопись стен, отечные выпуклости чеканок… Потом появлялся официант, ронял равнодушное «нет»… Изредка нас удостаивали объяснением: вода, мол, столь копеечный бизнес, что есть она, нет ее — для выполнения плана это просто безразлично.

Нынешней зимою проехали мы по трассе Ростов-на-Дону — Баку. Цель: можно ли вылить стакан горячего крепкого чая?

Оказалось, нет, нельзя. Чай тоже плану безразличен. Ведь лепнина и чеканка — лишь внешние проявления масштабности общепитовской точки. А там, внутри, где-то даже и за кухней, сидят бухгалтеры и счетоводы, экономисты и калькуляторы, кладовщики и сантехники. С нашего стакана они сыты не будут. Разумеется, если в стакане — чай.

Но вы спросите в кабардино-балкарском, например, потребсоюзе, почему так мало простых и дешевых кафе, закусочных, чайных? И вам ответят: нет средств.

Зато возводится упомянутым потребсоюзом на упомянутой трассе Ростов — Баку роскошный ресторан «Лашин». То, что сооружают его с десяток лет и еще неизвестно сколько будут сооружать, — это давайте умышленно оставим в стороне: цветики и ягодки долгостроя — тема для особого фельетона. Мы же вкусим иного плода. Впрочем, вначале придется отделить калорийные злаки от несъедобных плевел, для чего и займемся простейшим делением.

Проектная стоимость ресторана «Лашин» — 1 миллион 400 тысяч рублей. Размер — 400 посадочных мест. Три пишем, два в уме… Итог — одно кресло обходится в 3500 рублей.

Послушайте, но ведь это приличные деньги! Вместо одного столика из четырех таких кресел можно запросто соорудить легкое типовое кафе мест на 20–25. Кстати, сколько такое стоит по проекту?

— Неизвестно, — ответили в институте Гипроторг. — Мы разрабатываем проекты на две, на четыре тысячи мест. Ну, и самое малое — на пятьдесят.

— Неизвестно, — подтвердили в Центральном институте типового проектирования. — По нашим сведениям, ни одно из проектных учреждений страны предприятиями общепита меньше чем на пятьдесят человек не занимается. Вероятно, на такую документацию нет спроса.

Нет спроса?.. Но спросите у очереди перед рестораном. Спросите не в голове, а в хвосте, у тех, кто надеется не столько на закономерное течение очереди, сколько на чудо. Спросите их: вы согласны провести вечер в уютном кафе на три-четыре столика? Согласны посидеть за бокалом вина под уютное пришептывание телевизора в углу? Согласны ограничиться незамысловатым блюдом и свечой на столе вместо рубленого шницеля под тремя псевдонимами и семипудовой хрустальной люстрой над головой?

А впрочем, можете и не спрашивать. Ответ ясен и так.

Но спросить легче, чем предложить. Гигантомания захлестывает общепит. Уже и Центросоюз рекомендует для сельской местности размашистое типовое кафе на сто мест. Двухэтажное, железобетонное, с помещениями для бухгалтерии и общих собраний обслуживающего персонала. Может, оно и красиво, но на что расчет? Неужто на то, что доярки и механизаторы из окрестных деревень будут по вечерам на лыжах скользить сквозь снежную целину к стакану тепловатого кофе, слегка отдающего вчерашними щами?

Трудно представить себе иной вариант окупаемости этого крупнопанельного сооружения с полуротой официантов и чертовой дюжиной счетоводов.

А между тем не у всех уже выветрились из памяти маленькие уютные трактиры, где директор, бухгалтер, кассир, официант, повар, уборщица и посудомойка объединялись в одном-единственном лице. Это лицо было крепким, хозяйственным, энергичным, работящим и приветливым. По утрам на помощь единственному лицу приходил муж: дровишек наколоть, тяжелое с пости. В часы наплыва посетителей наведывалась старшая дочь; тарелки помыть, пол подмести, в погреб сбегать.

А теперь и погреб ни к чему — повсюду холодильники. Но пусть урчат жарким полднем в подсобке курганского ресторана «Тобол» три порожних объемистых холодильника, пусть прокисают рядом под солнечными лучами ящики с пивом — никто из десятка штатных парней и девиц спины не изогнет. Зачем? Что пьют, то выпьют, чего не выпьют, то спишут.

И летом же, в разгар уборки кукурузы, вареные кочаны продавались хваткими частниками по полтиннику за штуку. А директор плодовощной базы Одесского общепита говорил так:

— Варить кукурузные кочаны невыгодно. Поэтому комбинаты общественного питания молодую кукурузу берут у нас неохотно.

— Как это — неохотно?

— А так, что совсем не берут.

— Возни много, доходы копеечные, — подтверждают сотрудники этих комбинатов. — Ведь кочаны надо чистить, а потом очень долго варить. Вот были бы автоклавы — тогда другое дело. Нужны капиталовложения.

Но не вложения нужны — желание. И не автоклавы, а просто Клава. Одна Клава, один котел, один очаг, один навес и один дощатый, но тщательно выскобленный стол под ним. И одна по-здешнему игривая вывеска «Одесская пшенка». Пшенку можно есть с маслом, солью, сахаром, укропом. А капиталов для такой точки — примерно две ножки от посадочного кресла в недостроенном ресторане «Лашин».

Увы, пока это все мечты. Именно мечты, а не перспектива, потому что предприятия общепита до 50 мест так и называются неперспективные.

— Вообще-то название такое бытует, — сказал начальник управления общественного питания Министерства торговли СССР. — Но оно неправильное. Дело обстоит как раз наоборот. Вот, скажем, есть положение о том, что на развитие сети общепита нужно выделять пять процентов от всей стоимости жилищного строительства. А знаете, как эти отчисления используются?

Это я знал: используются плохо. 35 процентов освоения средств — верхний предел. О нижних пределах предпочитают стыдливо умалчивать.

— А кафе на три столика — много ли ему надо? — продолжал начальник. — Сколько случаев, когда какая-нибудь квартира на первом этаже подолгу пустует. Люди жалуются: низко, мол, темновато. Или подвал. О, какие прекрасные есть подвалы! Для кафе — милое дело! И не только для кафе. Для закусочной, блинной, пельменной… Да знаете их сколько?

Это я тоже знал: пловная, лагманная, вареничная, бутербродная, сосисочная, купатная, чебуречная, молочная, вегетарианская, пирожковая, кондитерская, а также (уж и не знаю как образовать прилагательное) заведение для кормления населения вкусными среднеазиатскими пельменями под названием «манты».

Но вот чего я не знал: почему так робко и неохотно попользуется опыт создания мелких и мельчайших предприятии общественного питания обслуживаемых минимальным штатом универсалов, объединенных по бригадному или даже семейному принципу?

— Неужели вам неясно? — удивился один товарищ, с которым я познакомился в лифте Министерства торговли. — Да ведь… — Тут он наклонился к моему уху и неслышно зашептал: — Бу-бу бу…

— Говорите громче, — попросил я.

— Громче нельзя. — И вновь на ухо: — Бу бу…

— Выражайтесь яснее.

— Да куда уж яснее! — вспылил товарищ. — Нести из ваших точек будут. Тащить будут. Воровать будут. Ясно?

— Изо всех?

— Пусть даже из отдельных…

— А не случается ли так, — спросил я, прижимая к груди папку с некоторыми любопытными изысканиями ОБХСС, — что в отдельных ваших крупнокалиберных точках?..

— Случается! — без смущения подтвердил собеседник. — Но там есть коллектив. Есть директор, который может объявить выговор. Есть метрдотель, которому можно объявить выговор. Есть, наконец, общее собрание, которое может взять на поруки. А у вас кто кого будет брать на поруки? Муж — жену? И кто будет мужу в случае чего писать характеристику? Старшая дочь?..

— Простите, но я так и не понял, что вас больше тревожит: возможность материальных хищений или возможность бюрократических ухищрений?

Но тут лифт притормозил, двери распахнулись, и собеседник, окинув меня каким-то странным сочувственным взглядом, сказал на прощание:

— Пойдите к ресторану, станьте в очередь и подумайте.

И вот я стою и думаю. О том, что не в отдаленном будущем, а уже сегодня нет решительно никаких препятствий, чтобы утолить горячим чаем каждого жаждущего, а местом в уютном кафе — каждого уставшего. О том, что всякое заманчивое начинание сулит не только дополнительные выгоды, но и дополнительные хлопоты. О том, что оказывать поддержку на словах проще, чем на деле. О том, что сомневаться в инициативе легче, чем осуществлять ее. О том, что нет ничего проще, чем отгородиться от трудной работы занудливым «бу-бу-бу».

И еще я думаю о том, что если удастся разгадать загадку тунгусского метеорита и раз и навсегда доказать, что «бу-бу-бу» — это никакая не бдительность, не радение за государственное добро, а обычная спекуляция на страхе перед «чуждыми» инстинктами, то останется самая малость: поймать длиношеее чудище из озера Лох-Несс.

Расскажите про покупки!

Один мой приятель, интеллектуал и эрудит, решил убежать от инфаркта. Но не обычной трусцой, а с мячом в руках. Он вспомнил отраду юности своей — баскетбол — и решил, что, приобретя мяч, кеды и трусы с буквой «Д» на штанине, он автоматически станет самим собою. Только не нынешним собою, а прежним, стройным и восемнадцатилетним.

Убегание от инфаркта началось, как водится, с беготни по магазинам.

Вернулся домой он к вечеру в каком-то подавленном, на мой не слишком просвещенный взгляд, явно предынфарктном состоянии.

— Я обегал девять магазинов! — горько сообщил интеллектуал. — Девять! Я проездил на такси пять рублей!

— Недоработки местной промышленности? — сочувственно поинтересовался я. — Производство трусов отстает от резко возросших потребностей? Качество отскока мячевых изделий не на должной высоте?

— Производство не отстает, отскок на высоте, общество в состоянии удовлетворить мои антиинфарктные потребности. Я купил все!

И он вывалил передо мной груду спортивной амуниции: мяч, оранжевый, как августовское солнце, дивный, в пупырышках, резиновый шар с гордым названием «Чемпион»; шелковые трусы на трех резинках; полосатую майку и мощный красивый насос.

— Я купил все это в девятом по счету магазине. А мог — в первом!

— Но почему ты тогда?..

— Потому что я невежда! — в отчаянии перебил меня эрудит. — Я отстал от технического прогресса, и это обошлось мне в пять рублей.

Ну вообще-то пятерка — не слишком высокая цена за преодоление такого серьезного отставания. Но в данном случае требуется особо объяснить, почему признанный эрудит публично признал себя невеждой.

Технический прогресс принес с собой не только космические лаборатории и мудрую электронику. Он самым решительным образом отразился и на таком древнем предмете, как мяч. На смену мячу с камерой и длинным соском, который надобно, ломая пальцы, запихивать под тугую покрышку, пришел ниппельный шар — без камеры, без покрышки, без шнуровки. Достаточно вставить в специальное отверстие специальную ниппельную иглу — и…

— А ниппельные иглы у вас есть? — спросил у продавщицы мой приятель, вертя в руках мощный красивый насос.

— Нет.

— А как же я накачаю мяч без иглы?

— Не знаю. Поищите в другом магазине. Или зайдите через месяц-другой — может, подвезут.

Побранив в душе нерадивое предприятие, которое поленилось укомплектовать насос столь нужным приспособлением, экс-баскетболист отправился по другим магазинам. Но повсюду на прилавках лежали те же красивые, те же мощные, но, увы, те же безыгольные насосы. И трудно сказать, чем бы завершилось это хождение, если бы в последней, девятой по счету товаропроводящей точке у прилавка не оказался мальчик. Симпатичный такой мальчик, умный, веселый и находчивый. Пионер.

— Ну, дяденька, вы даете! — иронически воскликнул умный пионер. — Давайте сюду эту помпу. Смотрите! Берёте эту штуку, потом отворачиваете вот эту и теперь спокойно вывинчиваете иглу. Я понятно объясняю? Помпа — класс! В каждой имеется по игле.

Эрудиция мальчика сразила двоих — эрудита и продавщицу. Продавщица сказала восхищенно:

— Это надо же!

А эрудит, покраснев, воскликнул:

— Зачем же вы тогда меня по магазинам весь день гоняли?

На что продавщица ответила вежливо и с достоинством:

— Во-первых, никуда я вас не гоняла и вообще впервые вижу. Во-вторых, у меня в отделе триста с хвостиком наименований. В-третьих, я, может, не баскетболистка, а лыжница. А в-четвертых, мы ничего под прилавком не прячем: нравится — покупайте, не нравится — до свидания.

— Но я ведь не знал, что этот насос мне нравится!

— Надо знать! Не маленькие!

— А если бы я ушел, так и не купив здесь ни мяча, ни насоса? Если бы я ушел, унеся досаду и восемь неизрасходованных, выпавших из вашего оборота рублей?

— Хороший товар у нас не заваляется. Не вы купите — так кто-нибудь другой.

«Не вы, так другой». Это еще недавно было справедливым суждением. «Хороший товар не заваляется». Это несколько лет назад и прямь можно было считать непререкаемой торговой мудростью. Но сегодня можно назвать немало товаров, безусловно, хороших и выпускаемых в таких солидных тиражах, что их могут купить и «вы», и «другой». А если купит только «другой» — тогда образуется непредвиденный товарный завал.

«Расскажите про покупки. Про какие про покупки? Про покупки, про покупки, про покупочки мои». Зверская скороговорка! Язык трижды сломается, пока произнесешь! Но честное слово: когда про покупки не рассказывают, жить еще труднее. Гудят ноги, летят рубли на такси, и покупатели проходят мимо товара, который давно упорно ищут. Или, что бывает чаще, проходят мимо того, что им очень нужно, хотя сами покупатели об этом еще не догадываются.

Я недавно спросил в овощном, что такое салат «Дунайский».

Ответ:

— А я его не кушала!

— Почему?

— Всей номенклатуры не скушаешь.

Ах, это и впрямь трудно: кушать номенклатуру. Отведать салат, хотя бы для того, чтобы дельно подсказать покупателю, — куда проще. И будь я министром торговли (простите за нескромность предположения!), я бы непременно устраивал служебные дегустации для всех продавцов. Пусть в одном случае это называется «инструктивный завтрак», в другом — «пробная носка»… Впрочем, на терминологии не настаиваю. Но совершенно очевидна экономическая целесообразность того, чтобы каждый продавец досконально знал, что именно он продает. Чтобы в ответ на мое: «Расскажите про покупки», — всегда раздавалось любезное:

— Про какие про покупки?

Три карата в одни руки

Вы бы поняли, я бы понял, да каждый из нас, наверное, понял бы. И лишь Билли Боне, одноглазый пират-отставник из «Острова сокровищ», воскликнул бы недоуменно:

— Давали золото? Этого не может быть!

А почему, собственно, не может, если оно так и было? Да, золото. С брильянтами, с изумрудами, с рубинами. Одни брали его в виде колец, другие — в виде сережек, а иные даже целыми гарнитурами. Короче говоря, то, что в запорожском головном магазине «Укрювелирторга» давали, то люди и брали.

Ну и, натурально, очередь возникала невообразимая: дворники, рационализаторы, дантисты, интеллигенты… И непременно приглашенные представители правопорядка по обе стороны. Поближе к голову — штатные, в форме. Подальше, у хвоста, — добровольцы в штатском. Очередь неизменно тяготела к организованности, однако мелом на спинах писали только в самом крайнем случае. А так по большей части культурненько, химическим карандашом на ладошке.

И непременно находилась энергичная дама, сотрясавшая своим басом окрестные пятиэтажки:

— Больше трех каратов в одни руки не давать!

Эти энергичные дамы обладали поразительной товароведческой эрудицией. Если давали цветные телевизоры, они подгоняли очередь репликами: «Вы не берете? Я возьму!» Если давали ковры, они требовали: «Нечего перебирать, сзади то же люди стоят!» Дамы придавали торговому процессу такой бешеный ритм, что покупатели второпях путали сотенные купюры с использованными трамвайными билетами.

Обладай наша торговля большими поощрительными фондами, она уже давно должна была бы воздвигнуть мемориал Неизвестной энергичной даме. Ее вклад трудно переоценить.

Продажа товаров длительного пользования, издавна считавшаяся делом трудным и хлопотливым, превратилась для торгового персонала в звездные часы упоения властью. Покупательская масса покорно управлялась тремя всепогодными репликами:

— Подождите!

— Не хватайте!..

— Отойдите, кому говорят!..

Месячный план магазина выполнялся за три часа. Еще час уходил на то, чтобы затереть лужицы покупательского пота. А потом можно было неделями напролет всласть философствовать о смысле интимной жизни, так как ни серег, ни кулонов, ни ковров никто для возврата не приносил.

Да и какой смысл был в возврате? Ну разонравился вам вдруг ковер — эка беда! Шепните знакомым, а знакомые — своим знакомым, и набегут откуда-то взволнованные люди, и заберут 600-рублевый ковер, и оставят взамен не шестьсот, а всю тысячу.

Дамы, подтвердите, что эти цифры взяты не с потолка!

Да, так было» а потом что-то произошло. То есть нет, скажем прямо и без лукавства: теперь ковры стоят дороже, чем раньше, но дешевле, чем продавали спекулянты. Теперь золота с брильянтами так много, что милиция стала не нужна. Что же касается цветных телевизоров, то от них и без повышения зарябило в глазах.

Шальной дефицит сыграл в ящик. Но из той же тары восстал благородный товар достаточного спроса.

И тут торговля сделала для себя ужасное открытие. Оказалось, что возросшее товарное покрытие ей крыть нечем. В магазинах, наполненных материальными ценностями, вмиг разрушились духовные ценности хватательно-давательного товарооборота. Без фиолетовых номеров на ладонях не работало ничто — ни властное «Подождите!», ни свирепое «Не хватайте!», ни даже некогда безотказное «Отойдите, кому говорят!».

Руки, привыкшие, что из них все рвут с руками, безнадежно опустились. В экстренном порядке решили разучить несколько улыбок: приветственную, побуждающую, благодарственную. На манекенах все отработали до автоматизма. Но едва появлялся живой теплокровный покупатель, как все летело к чертям, и вместо разученных улыбок самопроизвольно возникала брезгливая гримаса образца «Вас много, а я одна!».

Провал операции «Улыбка» стал сигналом к всеобщему отступлению. План валился, но звучала невысказанная команда: падающего толкни! В конце концов, если план не горит, его не корректируют.

Наверное, поэтому и сегодня ковры в челябинском «Торговом центре» лежат точь-в-точь так, как во времена панического дефицита, — высокой пыльной стопой. А чтоб загодя пылесосом пройтись да по стенкам развесить, да перед покупателями туда-сюда побросать для наглядности, так об этом здесь и речи не возникало.

Потому же в магазине № 7 николаевской фирмы «Мебель» выставлено всего лишь два одинаковых ковра, да и те скручены в тугую солдатскую скатку. А что на базах лежат ковры еще двадцати всевозможнейших размеров и расцветок, так это никого в «Мебели» не колышет.

Потому же в крупнейшем минском магазине «Радиотехника» вы можете проторчать перед аппаратами день-деньской, но никто из множества продавцов не поспешит к вам с приветливой улыбкой: «Могу я вам чем-нибудь помочь?»

И настолько въелось в сознание, что высшим полетом искусства торговать является умение удержаться в рамках приличия, что поговорите вы с челябинским директором или руководительницей минской «Радиотехники», так вас и не поймут. «А что, — спросят, — разве была жалоба?» И, узнав, что жалоб не было, а были личные впечатления, вздохнут облегченно: пронесло!

А сколько их, покупателей, проносит с деньгами мимо кассы — это считано ли?..

Недавно Иван Ефимович Кириченко, агроном по защите растений, унес из запорожского ювелирного магазина полторы тысячи рублей. То есть сколько принес, столько и унес.

Между тем намерения у агронома были самые серьезные. Поборов некоторые сомнения, он решил купить в подарок жене накануне серебряной свадьбы одно из тех замечательных ювелирных изделий, которые, переходя из поколения в поколение, становятся фамильной реликвией.

В радостном предвкушении незабываемой покупки Иван Ефимович перешагнул порог «Ювелирторга».

Как известно, шея жирафа состоит из такого же количества позвонков, как и шея любого млекопитающего. Увы, эта истина могла лишь теоретически утешить агронома. Путь к прилавку был отрезан тройным оцеплением покупателей. Первый ряд скользил носами по витринному стеклу, стремясь получше разглядеть драгоценности. Второй ряд ловил взглядом просветы между склоненными головами первого, а третий выжидательно дышал в затылки двум первым.

Не было поблизости энергичной дамы, никто не подгонял покупателей, и лишь четверть часа спустя Кириченко проник к витрине.

— Это почем? — спросил он, тыча пальцем в стекло и не зная, как отличить приглянувшееся колечко от соседних.

— Там написано, — сухо ответила продавщица.

— Очень цифры мелкие. Да и в руках подержать охота.

— Тысяча сто рублей, — сообщила продавщица, причем в ее бесстрастный тон вплелась тонкая прядь раздражения. — Обычное золотое кольцо с брильянтом — что тут особенно смотреть?

А сама впилась взглядом в руки Ивана Ефимовича тем прямым немигающим взором, с каким молодой прокурор наблюдает за следственным экспериментом.

«Ишь, цацка! — думал агроном, тушуясь под пристальным взглядом. — Весу всего ничего, а полхаты стоит. А может, не стоит?»

— Разрешите вон то синенькое.

— Два кольца на руки сразу не выдаем! — ответила продавщица, уже совсем не скрывая неудовольствия.

— А как же я сравню, какое лучше? — удивился крестьянский сын, привыкший уважительно относиться к деньгам вообще и к большим особенно.

— Как все, так и вы, — ответила продавщица, привыкшая к тому, что кому надо, тот купит.

«А может, оно мне вовсе и не надо? — подумал Иван Ефимович с радостным облегчением. — То ли синенькое лучше, то ли беленькое, а деньги всегда деньги».

Стороны расстались, довольные собой. Покупатель радовался тому, что уберег от магазина полторы тысячи, а продавщица — что уберегла от покупателя полуторатысячное кольцо. И при этом все обошлось без жалобы.

Удивительно, не правда ли? Но еще более удивительной оказалась реакция директора магазина:

— Мы постоянно повышаем культуру торговли, — сказал он. — Очередей, как прежде, у нас нет, так что сеть магазинов вполне достаточна. А заискивать перед покупателем мы не намерены, это не наш путь.

— Но ведь человек был готов оставить в кассе солидную сумму!

— Мы ему что, мешали?

Сколько раз ни рассказывал я в торговых кругах историю агронома Кириченко, непременно на этом месте наталкивался на прочную, как алмаз, стену непонимания. Даже седовласые рыцари товарооборота не ловили разницы между понятиями «не мешать» и «помогать». Они согласно кивали, когда осуждались очереди, они мило улыбались, когда фигурировали позвонки жирафа, но простое слово «классер» вызывало искренне недоумение.

— Как-как?..

На память, непрофессионально путаясь в терминах, я пересказывал отчеты о дальних командировках за успешным опытом. О креслах, которые предлагаются потенциальному покупателю дорогих товаров. О подаваемых ему классерах, таких обитых черным бархатом альбомах, в гнездах которых сверкают подобранные по типу и цене драгоценности. О специальных настольных лампах, о затейливых увеличительных стеклах, о терпеливых продавцах, которые знают, какое украшение к лицу пожилой шатенке и почему молва предписывает брильянты родившимся под знаком Овна. И даже о чашке кофе, который подается самым перспективным покупателям.

— Заложить кофе в смету, наверное, можно, — задумчиво отзывались мои собеседники. — Трудно, но можно. И сами попьем, и покупателям останется. А вот кто, скажите, будет платить, ежели исчезнет тысячное кольцо из этого вашего… ну, черного ящика? И кто согласится весь день бросать тяжеленные ковры туда-сюда, если в соседнем отделе мелкой галантереи такая же зарплата? И зачем нам вообще все это баловство, если у нас на повестке дня собрание о дальнейшем повышении культуры обслуживания? Нам бы жалобные книги очистить от нехороших записей — вот в чем главная задача. Нам бы с десяток режиссеров из кино заманить, чтобы хоть они обучили наших людей улыбаться как положено.

Улыбка наложилась на улыбку — круг замкнулся. А разорвал его просто и между прочим один рядовой продавец из минской «Радиотехники», категорически пожелавший остаться неизвестным.

Мы вышли покурить перед витриной, и он сказал:

— Сегодня покупателю хамят только невежды, а заискивают перед ним только новички. Умный, квалифицированный продавец старается держаться от покупателя подальше.

— Но почему?

— Сейчас объясню. Долгие годы мы не продавали — только давали. Инерция давания огромна. Отсюда и старомодность торговли. Она материально и организационно настроена на то, чтобы снимать пенку с дефицита. При дефиците у покупателя нет лица. Есть только номер на ладони. Однако и продавцу лицо ни к чему, вполне достаточно шума. Но вот исчезает дефицит — и что же? Настала пора улыбаться, да?

— А почему бы и нет?

— А потому, что системные проблемы торговли нельзя решить с помощью системы Станиславского. У нас в магазине есть талантливые продавцы, а есть неумехи. Талантливый за день работы может обеспечить банк месячной зарплатой для сотни учителей. Малоопытный продавец эти ценности омертвляет. А премии делятся поровну.

— Так делите по способностям!

— Невозможно. На следующий месяц всем установят план по достигнутому, и талант уравняется в премии с бездарностью.

— Поэтому вы держитесь от покупателя в стороне?

— Не только поэтому. Улыбку продавца нельзя рассматривать как гримасу частного лица. Она зависит от многого — от настроения коллектива, от качества товара, от правил обмена.

— И от правил тоже?

— Разумеется. Вот я с улыбкой спешу навстречу покупателю. Вам цветной телевизор? Экран пятьдесят девять? Пожалуйста, «Электрон». Отличный аппарат! И я не вру. «Электроны» в большинстве хороши. А в меньшинстве? Статистика показывает, что примерно двадцать процентов нуждается в ремонте вскоре после покупки. Причем определить дефект в магазине даже теоретически невозможно, так что и речи нет о моей ненедобросовестности. Но покупатель этого не знает! И обменять ему на новый я не имею права. Он вспоминает мои любезные уговоры, и бывшая улыбка кажется ему коварством обольстителя. Разгневанный, он пишет жалобу, в чем отказать ему нельзя. Сотня благодарностей не прибавит мне ни копейки, одна жалоба лишит премии в двадцать пять рублей. Четвертак за улыбку — слишком дорогое удовольствие] — завершил монолог продавец, гася сигарету о каблук.

Он вошел в торговый зал, спрятался в угол потемнее, и сквозь пыльное стекло витрины я увидел на его лице гримасу образца «Вас много, а я один».

Два притопа, три прихлопа

О, если б я засомневался!.. Если бы хоть раз, хоть на один миг, на службе или на отдыхе, в мгновения душевного всплеска или эмоционального упадка во сне или наяву усомнился я в непреходящих ценностях художественной самодеятельности!.. Может быть, тогда путь мой к истине был бы прост и прям, как струна балалайки.

Но я не сомневался. Никогда! Узнав, скажем, что в Омской области 112 тысяч рабочих и служащих, полеводов и животноводов регулярно поют и пляшут на общественных началах, я тревожился недолго. Лишь до тех пор, пока не уточнял по справочникам, каково в целом население области. А уточнив, успокаивался. Недурственно, совсем недурственно! Если отбросить граждан ползункового возраста ввиду их незрелости, а также снабженцев из-за непрестанных командировок, то почитай каждый десятый омич нагружен сценическим исполнительством.

Эта радостная статистика затрагивала самые звучные струны моей души. Казалось, что добиться большего охвата просто невозможно, иначе для заполнения зрительных залов области пришлось бы ввозить население по оргнабору. Но в мире мелодичных звуков царят свои законы. На каждое форте есть свое фортиссимо. Оказалось, что в отдельные периоды и без того буйная самодеятельная активность растягивается, как меха саратовской гармошки.

Ежегодно, следуя установившимся традициям, сотни городских самодеятельных коллективов устремляются на село. Они надолго покидают свои семьи, жилища и производственные обязанности, чтобы ублажить тружеников полей культурными нетленностями. Происходит это, как правило, в периоды напряженных сельхозработ. В той же Омской области заводские коллективы во время жатвы дают примерно 1350 концертов, а их сельские коллеги выступают перед комбайнерами и шоферами более двух тысяч раз. Нетрудно подсчитать, что по количеству талантов на сто гектаров сельхозугодий область достигла немыслимой плотности, резко опережая соответствующий показатель дойных коров вместе с нетелями.

Впрочем, это лишь таланты. А есть еще и поклонники. Их ряды куда многочисленнее. Известно, например, что более 100 тысяч омских гвардейцев жатвы вкусило удовольствие от концертов художественной самодеятельности.

100 тысяч приличных удовольствий! Это ж прямо невозможно представить!

Или все-таки можно? Давайте напряжем воображение. Видите? Вот на естественное возвышение взгромоздился исполинский коллектив из нескольких сот песняров, танцовщиц и чтецов-исполнителей. Вот пониже, среди хлебов зрелых, уселись сто тысяч комбайнеров, трактористов, шоферов. Ну, а дальше, уходя за горизонт, дремлют покинутые полчища комбайнов, тракторов, автомашин, пресс-подборщиков. Их тоже сто тысяч. Ну, может быть, чуть поменьше. Но именно чуть, поскольку для двухсменной работы агрегатов механизаторов не хватает.

И длится вся эта идиллия два часа. Или даже три. Теплый августовский вечер, ветерок, и убаюкивающе плывет над аграрным ландшафтом: «Тихо вокруг, сопки покрыты мглой…».

Остановите музыку! Каждый раз на этом самом месте мое неизменное восхищение художественной самодеятельностью дает какой-то неприятный сбой.

Знаете ли вы, что такое современный транспортно-уборочный комплекс? Десяток комбайнов движется по ниве уступами, выгрузка зерна на ходу, заправка горючим в борозде… Работа идет практически круглосуточно, если не считать кратких часов рассвета, когда уборке препятствует обильная роса.

Но что-то не слыхать пока о концертах на рассвете. Концертируют обычно в те часы, когда добрые хозяева не пляшут, а пашут.

Тут, вероятно, многое происходит в силу инертного мышления. Как-то не сразу до нас доходит, что страда нынче быстротечна, что комбайнера, который полгода готовил себя и свою машину к этим решающим дням, просто неразумно отвлекать от дела не только на час, но и на минуту, что транзисторный радиоприемник и даже переносной телевизор любому мало-мальски квалифицированному механизатору явно по карману и что в смысле культурной разрядки Большой симфонический оркестр Центрального телевидения ничуть не хуже, чем малый духовой оркестр фанерно-спичечного комбината.

Казалось бы, все это абсолютно очевидно, а обеспечение каждого полевого стана радиоприемниками или телевизорами вполне вероятно. И тем не менее инерция влачит нас проторенной дорожкой «культурного охвата». 100 тысяч зрителей на омской жатве — это, увы, не рекорд, а типичный показатель. Восточно-Казахстанская область поскромнее численностью населения — там умиляется всего по двадцать тысяч тружеников уборки. Горьковская область развита и многолюдна, здесь самодеятельность обслуживает в страду до 200 тысяч.

Знающие люди, правда, подсказывали мне, что к этим лихим цифрам нельзя относиться с наивной доверчивостью. Рапортички о концертах никогда, мол, не были документами строгой отчетности, а это значит, что тот или иной лидер культпросвета запросто может округлить цифры в желанную сторону, преследуя при этом отчетливо барабанные цели саморекламы.

Что ж, допустим. Пускай, выражаясь словами популярной песенки, барабан был плох, барабанщик — бог. Но, во-первых, даже в уполовиненном варианте количество поклонников самодеятельной Мельпомены впечатляет. А во-вторых, барабанщики — они ведь тоже где-то работают. И вовсе не барабанщиками, а нередко ударниками труда. Если скромный Усть-Каменогорск в силах отрядить на жатву тысячу молодых и энергичных самодеятельных артистов, оторвав их на неделю-другую от рабочих мест, то почему бы не заменить их той же тысячью молодых и энергичных помощников непосредственно в уборке?.. Да и пустующие рабочие места на предприятиях вовсе не способствуют тому, чтобы разные звенья народного хозяйства действовали, как слаженный оркестр.

Впрочем, тут я, кажется, вторгаюсь в святая святых художественной самодеятельности, где искусство требует от производства явно непомерных жертв. Скажем, в Кузбассе высоко ценится массовость ежегодных состязаний на лучшую спевку хоров и смычку струнных ансамблей. Благородные чтецы и кудрявые вокально-инструментальные ансамбли состязаются в конкурсах под девизами «Каждый час — делу коммунизма» и «Бережливость — черта коммунистическая». Все это было бы просто замечательно, если бы не одна грустная нота: заводы я шахты, колхозы и совхозы расплачиваются за это примерно 200 тысячами прогулов. Узаконенных, следовательно, оплаченных.

Может быть, руководители предприятий глядели бы на все это малость посуровее, если бы в вокально-танцевальную среду не был привнесен дух футбольной состязательности. Так и кажется, что не эстетика здесь правит бал, а очки, голы, секунды. Кто многолюднее? Кто звонче и прыгучее? А главное — кто роскошнее всех одет?

Пошивочные заведения театральных обществ переживают невиданный бум. Очередь к ним на года. Из Курска едут заказывать парчовые сценические одежки в Киев и Харьков. Возможности местных ателье брезгливо отвергаются. Совхоз «Ждановский» из Горьковской области ведет себя скромнее: 50-голосный хор одевается в областном центре, в ателье высшего разряда «Элегант». Сапожки тоже заказные, так что цена комплекта такой спецовки колеблется от 150 до 200 рублей. Трижды выступили — костюмы долой, заказывают новые Кстовскому комбинату бытобслуживания.

А особенно нуждаются в щедрости покровителей ансамбли народных танцев. Считается глубоко неприличным плясать лезгинку без черкески с газырями, а гопак — без алых шелковых шаровар размером с Каховское море. В результате каждый из 10 тысяч участников художественной самодеятельности обходится (данные по четырем территориальным комитетам профсоюзов угольщиков в Кузбассе) в 78 рублей в год.

Кстати, о море. Одесский дом культуры моряков расходует в год 10 тысяч рублей только на костюмы, платья, манишки, панталоны, фраки… Неужто тельняшка не годится для «яблочка»?

А может, там полагают, будто впередсмотрящий лучше смотрится во фраке?… Кстати говоря, в Одессе, бывало, привлекали граждан и за меньшие растраты…

Но в том-то и дело, что художественная самодеятельность, похоже, понятия «растрата» и не ведает. Во всяком случае, профсоюзный руководитель совхоза «Ждановский» говорит так:

— Для самодеятельности мы не жалеем ничего!

Допускаю, что кому-нибудь такой подход кажется проявлением гуманной щедрости. Все-таки не для тела — для души! Возможно, и автору предъявят строгие вопросы. Мол, не пытаетесь ли вы усмирить бухгалтерией гармонию? Сознаете ли вы, что эстетика бесценна? И вообще, вы слыхали, как поют дрозды?

Я уже говорил вначале, но готов повторить на «бис»: художественная самодеятельность — дело замечательное. Трудно переоценить его облагораживающее влияние на человеческие души. Трудно, но можно. Когда совхоз-техникум из Мариинского района Кемеровской области тратит 15 тысяч на щегольские костюмы для хора (шелк, парча, панбархат, и шьют в ателье Новосибирского академгородка), а на регулярный ремонт столовой денег не хватает, то стремление показать себя во всей красе оборачивается обычной показухой. Из такой ободранной столовой даже несовершеннолетнему учащемуся видно, что три притопа руководство заносит в отчет, два прихлопа бьют по государственному карману, а дело ведется безруко.

Или, говоря профессионально, не вытанцовывается.

Владимир Дмитриевич Надеин

У фельетонистов интервью не берут. У них берут лишь взаймы. И то в день получки. Репортеры предпочитают приставать с вопросами к кинозвездам, удачливым футболистам и путешественникам, случайно уцелевшим в кораблекрушениях.

Но фельетонисты придумали противоядие. Они задают вопросы сами себе. Под видом шутки они утоляют жажду популярности, разглашая детали своих биографий, взгляды на жизнь и творческие планы, которые редко кого интересуют. Делается это примерно так: Вопрос: Когда и зачем вы родились?

Ответ: 19 апреля 1938 года. Судьба призвала меня сочинять фельетоны, а спорить с неразгаданными явлениями я считаю опрометчивым.

Вопрос: Родившись, вы написали свой первый фельетон?

Ответ: Немножко не так. Написав свой первый фельетон, я как бы заново родился. Произошло это в 1957 году в львовской областной газете «Вільна Україна».

Вопрос: Понравилось?

Ответ: Кому, читателям? Вопрос: Не прикидывайтесь глупее, чем вы есть на самом деле. И не сваливайте свои грехи на читателей. Отвечайте прямо: понравилось ли вам видеть свою фамилию под «подвалом» с рубрикой «фельетон»?

Ответ: О, да! Но у меня есть смягчающее обстоятельство: я был тогда молод.

Вопрос: Не кокетничайте! Откуда вы прибыли во Львов?

Ответ: Из Донецка. Работал в многотиражной газете на шахте им. Абакумова.

Вопрос: А в Донецк?

Ответ: Из поселка Черемисиново Курской области. Работал в районной газете «Колхозный труд».

Вопрос: Женат?

Ответ: Да. Но это к творчеству не относится.

Вопрос: Дети есть?

Ответ: Внуки тоже. Но это к творчеству не относится.

Вопрос: Почему работаете в «Известиях»?

Ответ: Была вакансия 15 лет тому назад. С тех пор опубликовал в «Известиях» и «Неделе» несколько сот фельетонов.

Вопрос: А нельзя ли скромнее?

Ответ: Можно, но зачем? Вопрос: Потому что место, отведенное для биографической справки, исчерпано сполна.

Content

Надеин Владимир Дмитриевич Три карата в одни руки (сборник фельетонов)

Кое-что о фельетоне

Радикулит замедленного действия

Цветок лимитных прерий

Верхом на белом индюке

Что и требовалось показать

Больно жирно

Белокурый брюнет

Горючие грезы

Дым сгоревшей звезды

Для чего жарят глину

Духом по букве

Трубка раздора

Дело влачат знатоки

Бормотуха

Конверт для зарплаты

Косметика внутреннего сгорания

Могят, но не хочут

Кошка, которая мышка

Копыто судьбы

Высокая блондинка в мужском ботинке

Радикулит замедленного действия

Вынесем улыбку за скобки

Канцелярский детектив

И тогда шалеют коровы

Согласно законам психофизики

При свете свиста

При чем тут бабушка?

Ленивая молния бюрократа

Нуль под соусом

Вынесем улыбку за скобки

Топот в тупике

Белоснежная ворона

Ищи ветра

Под знаком водолея

Малосольный персик

В случае бросания

Талон на прическу

Давали арбузы

История болезни

Чайник с мороза

Вас умоляет прокурор

Протокол из подсобки

От топота копыт

Цепная привязанность

Жалующийся мужчина

Работает сыном

Как пить дать

Что-то случилось

Пусть экскаватор думает

Бабушка роет землю

Оскомина за забором

С голубого ручейка

Хочу пить

Медовая липа

Чья ничья?

У вас там кто-нибудь есть?

Дубленка из антимиров

Лицом к стене

Уймись, Глафира!

Анекдот из папки

Летучий корытник

Пир во время еды

Никогда не рано

Цепная привязанность

И в долгах, и в шелках

Бледная бумага

У ржавой лоханки

И в долгах, и в шелках

Думы из накопителя

Прохладные аплодисменты

Белозубый дефицит

Мышь в радиоле

Выходец из себя

Полтора цвета радуги

Милостивые бракоделы

На флейте водосточных труб

Бу-бу-бу…

Расскажите про покупки!

Три карата в одни руки

Два притопа, три прихлопа

Владимир Дмитриевич Надеин