Игорь Алимов

Сарти

Маше Зы

И другим хорошим людям посвящается

Предисловие

– Удивительные люди! И как только их до сих пор не захватили варвары! То есть я удивляюсь, как при таком подходе к делу они до сих пор умудряются варварам противостоять. Просто бардак какой-то… – Господин Дройт сокрушенно покачал головой. – В обществе не чувствуется никакой сплоченности. За исключением, конечно, страсти к собственному имуществу, то есть к вещам, и естественной потребности эти самые вещи защищать. Вещизм! И что, это вот – та самая идея, которая сплачивает людей в общество?! Люлю, я начинаю думать об этом городе дурно.

– Ты прав, Аллен, прав. Разве я спорю? Да ведь только в других местах – разве там все иначе, а? Каждый сам за себя… – Люлю оживленно крутил головой: разглядывал окружающие дома. – Нет, Аллен, здесь забавно. Вот посмотри, какое милое место! – Он ткнул пальцем в монументальное двухэтажное здание справа по ходу движения. – Такие дома вселяют в меня уверенность в завтрашнем дне.

Юллиус по своему обыкновению промолчал.

Они шли по широкой немощеной улице – улица превосходила все прочие и размерами и протяженностью и вполне тянула на главную: вела почти через весь город и оканчивалась круглой площадью, на которой виднелся какой-то собор, и дома тут стояли все больше крупные, основательные, хотя, казалось, трудно выделиться основательностью в городе, ежечасно готовом к отражению потных варварских орд, мечтающих предать его мечу, огню и тотальному разграблению. И тем не менее. По вывескам в домах опознавались лавки, трактиры, было даже два банка, и коротавшие послеобеденное ленивое время перед ними на стульях джентльмены приветствовали проходящих благожелательными кивками.

Дом, на который указал Люлю, выделялся из прочих даже на этой благополучной улице: это был не дом, а просто бастион какой-то: широкий, приземистый, сработанный из титанических древесных стволов, с могучей коновязью перед входом, где на жаре парились, из последних сил отгоняя мух, три понурых коня. Рядом с бревном, к которому они были привязаны, кони казались карликами.

– «Три кружки», – прочитал Люлю вывеску. – Хорошее название, звучное.

– Н-да, – подтвердил г. Дройт. – Неплохо бы узнать его этимологию.

Люлю юмористически взглянул на него. Повернулся к Тальбергу.

– Зайдем?

И зашли.

За толстенной дверью с глазком-бойницей и с надписью по низу «Пинать!» – и Люлю тут же, от души, пнул, но дверь даже не дрогнула – взорам утомленных свиданием с местной таможней путников открылся обширный, дышащий полутемной прохладой зал: углы его терялись во мраке, но отчетливо были видны ряды широких низких бочек-столов с бочонками-стульями у стен, а также монументальная стойка как раз напротив входа – над стойкой горели неяркие, приятные глазу лампочки, бросавшие свет на ряды бутылок, стаканов, а также и на бармена.

Бармена… Он был под стать своему заведению: могучий, широкий в плечах дядька с ухоженным брюхом, красным лицом и мясистым носом, на первый взгляд головы на полторы выше господина Дройта, а господин Дройт среди малорослых никогда не числился.

Недалеко от стойки просматривалась небольшая сцена, на которой одиноко стоял концертный рояль. За роялем сидел тощий чернокожий субъект и негромко, меланхолически перебирал клавиши пальцами.

Зал был почти пуст: лишь за двумя бочками восседали какие-то господа; негромко беседуя, они потягивая пиво из высоких стеклянных кружек; на бочках горели, освещая лица сидевших, толстые свечи, воткнутые в спиленные гильзы от пушек среднего калибра; у стойки бара на высоком табурете сгорбился какой-то бритый нескладный субъект в бесформенных портках и розовой футболке на три размера больше, чем надо.

На вошедших никто не обратил внимания. В том числе и бармен: он хмуро полировал волосатым полотенцем пивную кружку, периодически поднося ее к свету и критически осматривая результаты своих усилий.

– Свет и воздух, – заявил господин Дройт, вдыхая прохладу полной грудью. – Здесь славно. – И решительным шагом направился к стойке бара.

– Ну да, ну да, – поспешил следом Люлю.

Юллиус же давно уже торчал у сцены и внимательно наблюдал музыканта.

– Доброе время суток, – Господин Дройт уселся на табурет и уложил рядом на стойку шляпу. Великанский бармен глянул на него один глазом, кивнул в ответ и вернулся к своей кружке. – Как у вас приятно после этой изнурительной жары…

– Чего плеснуть? Пива? – буркнул бармен, поставив наконец кружку к другим, уже обработанным. – Двадцать пять центов пинта.

– Ну отчего же сразу так уж и пива… – Господин Дройт достал трубку и замшевый кисет. – Что у вас принято пить в это время дня, уважаемый хозяин? Вот вы нам это и налейте. Три раза.

– Как скажете, – прогудел бармен и, повернувшись к пришедшим спиной, стал проделывать какие-то неясные манипуляции. Бритый налысо хихикнул в предвкушении, с интересом разглядывая г. Дройта и присевшего рядом Люлю.

– Извольте, – на стойке перед Дройтом и Люлю появились три стаканчика с бурой жидкостью и три кружки пива на пинту, приятно запотевающие на глазах. – Пьют так: сначала из стакана, а потом без перерыва из кружки. – И бармен, облокотившись на стойку, уставился маленькими блестящими глазками на пришедших.

Дройт, закончив набивать трубку, с интересом глянул на напитки.

– Аллен, это кажется очень правильное место, – сообщил ему Люлю и без всяких колебаний вылил в пасть содержимое своего стаканчика, а потом отправил туда же и пинту пива. Удовлетворенно причмокнул губами. – Прелесть такая!..

– И правда, недурно, – кивнул господин Дройт, в точности повторив его манипуляции. – Спасибо, хозяин, это именно то, что нужно усталому путнику, чтобы освежиться и отчасти восстановить утраченные силы.

Бармен удовлетворенно крякнул; на лице же бритого отразилось такое явное разочарование, что смотреть без смеха было невозможно.

– Повторить? – спросил хозяин. В голосе его угадывалось что-то, отдаленно напоминавшее дружелюбие.

– Повторить? – Господин Дройт неторопливо раскурил трубку. – Пиво – пожалуй, да, повторите. А вот ром…

– Да, – вступил Люлю, – ром повторять не надо. В задницу этот ваш ром.

– Вам не понравился мой ром? – Бармен навис над г. Дройтом, нахмурился. – Эй, Ларри, этим господам не по вкусу напиток настоящих мужчин!

Обладатель розовой майки мелко захихикал и предвкушающе потянулся к кобуре.

Дройт внимательно поглядел прямо в глаза бармену.

– Когда я сказал, что мне не нравится ваш ром? Хороший кубинский ром. Я иногда балуюсь таким, правда – редко. Верно, Люлю?.. И оставьте ваш револьверчик в покое, – посоветовал он бритому, за спиной которого молчаливой статуей уже полминуты маячил Юллиус Тальберг. – Нельзя после обеда баловаться огнестрельным оружием. Это вредно для здоровья…

– Тогда что же?! – В голосе хозяина слышалась уже откровенная угроза. – Чтобы кто-то пришел к Жаку Кисленнену и вот так…

– Вы – Жак Кисленнен? Очень приятно, – Люлю соскочил с табуретки и шаркнул ножкой. Деревянный пол отозвался скрипом и треском. – А я – Люлю Шоколадка, позвольте представиться, а это – господин Аллен Дик Дройт.

– И мы здесь вовсе не затем, чтобы чинить обиды, – закончил г. Дройт, выпуская клуб дыма. – Мы – очень мирные люди. Но вы заговорили о напитках настоящих мужчин… Юлли, иди сюда, оставь господина Ларри в покое… А это вот – Юллиус Тальберг. Он у нас молчун. Говорит очень редко. Юлли, дай-ка мне свою фляжку. Вы позволите? Можно еще один стаканчик? – спросил он, принимая из рук Тальберга вместительную металлическую емкость. – На самом деле это можно пить и без пива, – заметил он, наливая из фляжки. – Но – вы правы: в жару лучше конечно с пивом. Прошу вас, выпейте с нами.

Юллиус тем временем тоже взгромоздился на табурет, понюхал налитый барменом ром, фыркнул, вылил ром на пол и поднес опустошенный стаканчик к фляжке.

– Ваше здоровье! – провозгласил между тем Люлю и единым духом проглотил налитое. – Пейте, пейте, хозяин. Вот напиток настоящих… мужчин. Ага-ага.

Бармен нерешительно взял свою порцию, понюхал, вскинул удивленно брови, потом, с сомнением поглядев на пришельцев, аккуратно вылил его содержимое в рот и проглотил.

Все напряженно наблюдали за ним.

А бармена между тем прошиб крупный пот, он вытаращил глаза, хватанул пару раз ртом воздух, ухватился за ближайшую кружку с пивом и единым глотком осушил. Перевел дух. Отер пот. И тут на его красном лице появилась счастливая улыбка.

– Что это? – выдохнул он наконец.

– «Бруно», – правдиво отвечал Люлю.

Сарти

1

Наша история красноречива, противоречива и изобилует ударами в морду. Что, например, сделал Христофор Колумб сразу после того, как открыл Тумпстаун, сошел на берег со своего легендарного корабля и узрел в непосредственной близости Лысого Джо? Разумеется, дал Лысому Джо в морду – да и вряд ли кто другой удержался бы. Ибо Лысый Джо – милый человек и приятный собеседник, торгующий к тому же «Иллюстрированной историей города Тумпстауна и ок(рестностей)», но его лицо – простите, рожа построена таким образом, что двадцать четыре часа в сутки просит кирпича независимо от того, бодрствует Джо или спит. Джо относится к тем людям, при встрече с которыми у вас появляется труднообъяснимый зуд в руках: пальцы начинают непроизвольно шевелиться, хватать всякие тяжелые предметы и как-то помимо вас пытаются двинуть этим всем в рожу Лысого Джо. Ну а поскольку у нас таких Джо – через одного, то вполне естественно, что тумпстаунская история носит крайне прикладной, а еще точнее – кулачный характер.

Итак, Колумб высадился здесь, на этом превосходном берегу, дал в морду Лысому Джо, сказал «Ух ты!», – и безо всякого перерыва заложил прямо там, где стоял, грандиозный кабак «Альмасен». Словом, за самый короткий промежуток времени совершил массу исторических дел. Мимо верхом на лошади проезжал по немаловажным делам господин Аллен Дик Дройт, каковой и подрысил к Колумбу, внимательно осмотрел оного и вступил с первооткрывателем в весьма продуктивный диалог, нашедший отражение в исторических анналах и запечатленный фотографическим способом. Черно-белые снимки можно видеть в уже упомянутой «Иллюстрированной истории»: «Христофор Колумб и Аллен Дройт беседуют и курят трубки»; «Христофор Колумб наносит удар в лицо Лысого Джо» и так далее. (Честно признаюсь, что г. Аллен Дройт также врезал Лысому Джо вслед за Колумбом: в этом выразилось родство душ двух великих людей.)

Но я несколько заболтался. В последнее время на меня часто нападает, я заметил, этакая болтливость. К чему бы это? Не остаточный ли эффект пребывания в Арториксе? Или раньше времени проснувшаяся потребность писать мемуары? Хотя возможно я просто болтлив от природы. Затрудняюсь судить. Сами разбирайтесь, если хотите.

Что же до Аллена Дика Дройта, шерифа, графа Винздорского, одного из столпов тумпстаунского общества и моего личного друга, то его славное имя проходит красной или даже золотой нитью через всю нашу героическую историю и намертво скрепляет ее отдельные эпизоды между собой. Ныне этот замечательный человек – в ту пору, когда на побережье установилась типичная тумпстаунская погодка, и все стали сходить с ума от жары (у нас это любят и умеют: сходить с ума) – отозвал меня из Арторикса, подальше от океана и условно-бесплатного холодного пива, обратно в метрополию: долавливать всяких бандитов-рахиминистов и трясти кабак «У гиппопотама». С моей точки зрения, все эти трогательные мероприятия могли бы и подождать, а я тем временем сыскал бы Шатла и этого бездельника Вайпера, и с наслаждением набил бы последнему морду. Я так Дройту и сказал. Мол, хочу Вайперу морду набить. Вайпер того заслуживает. Мой долг настоятельно велит мне без отлагательств набить Вайперу морду. А шериф улыбнулся мне (как он один умеет) и по-отечески молвил:

– Ты, Сэм, все же поезжай, пожалуйста. Это очень важно. Ты же понимаешь, что их всех срочно надо поймать и посадить за решетку, лучше всего в «Птичку», потому что там для них дом родной. А тут и без тебя справятся. Тут одна рутина осталась. А немного позднее у меня для тебя будет одно важное задание.

Не могу сказать, что я так уж понимал важность и необходимость немедленного водворения рахиминистов в узилище. Да, им там самое место и все такое, но отчего такая срочность? Что тут же и сказал г. шерифу.

А Дройт выбил трубку о каблук и снова улыбнулся. Будто и не слышал.

– Возьми с собой Джилли. И Лиззи… Да, а ты, часом, жениться не собираешься?

Вот это уж, извините, мое личное дело!.. Рахиминисты – ладно, это работа, и я готов признать, что чего-то не понимаю, я даже готов согласиться с тем, что, может, есть такие вещи – очень государственные – которые мне вовсе не следует понимать и от которых пытливый мой ум надобно держать подальше. А вот тут – извините: хочу – женюсь, хочу – не женюсь. К судьбам отечества это отношение имеет весьма косвенное, но приглашения на свадьбу будут разосланы заблаговременно. Ладно, я поехал.

А вот что это еще за задание важное?..

Повинуясь мудрому распоряжению, я примчался (купно с указанными лицами) на вертолете в Тумпстаун, где уже в полнейшем мраке высадился на крыше шерифского дома, поскольку более удобной посадочной площадки в центре города не нашел. Там нас любезно встретил немой садовник Джереми с гранатометом в руках: он со всем красноречием жестов дал понять, что не выстрелил в снижающийся вертолет только потому, что решил полюбопытствовать, кто это имеет наглость навещать дом господина шерифа в отсутствие хозяина, да еще поздней ночью. Джереми рассудил, что летающие на вертолете типы могут понадобиться г. шерифу живым. Может, г. шериф захочет с ними, например, о вечном побеседовать. Или еще что.

Потом появилась мадам Аллен Д. Дройт с двумя «береттами» в руках. На Мэрил был шелковый халат и широкая шляпа изумительно белого цвета. Мэрил встала с постели, настроение у нее было весьма и весьма недружелюбное. Она спросила, какого лешего нам с вертолетом надо на крыше ее дома и не пойдем ли мы вообще отсюда к черту. Раскланявшись и сделав массу вежливых приседаний, мы покинули гостеприимный шерифский дом. Дальнейшие события разворачивались в моей квартире на улице Третьего Варварского Нашествия, а Джилли пошел в полицейское управление к дежурному – пить кофе и резаться в карты в ожидании утра.

Утром я почему-то не обрел рядом Лиззи и подумал, что ее снова похитили, но на полу в прихожей нашел записку, в каковой сонными каракулями было нацарапано, что у Лиззи разболелась голова (от чего бы это? ничего такого вчера мы не пили!), и она пошла в бар напротив запить таблетку стаканом лимонного сока. «Ну-ну», – подумал я, стремительно совершил утренний туалет, оделся, рассовал по местам пистолеты, наручники, пиво, соленые сушки и вышел из дома.

На ступеньках сидела Лиззи и потягивала через трубочку из бутылки освежающий напиток «Гук».

– Привет, – сказал я, присаживаясь рядом. – Как голова?

– Нормально, – отвечала моя боевая подруга, производя в бутылке хриплые бульканья. – Мне просто показалось, что голова болит, а когда я выпила сока, стало ясно, что голова не болит. Понял?

Я пожал плечами.

– Ну, а поесть ты чего-нибудь взяла?

Лиззи ткнула «Гуком» в лежавший слева от нее бумажный пакет.

Через минуту «сааб» нес нас в центр, к управлению полиции, и я одной рукой держался за руль, а в другой сжимал здоровенный бутерброд с телятиной, на ходу откусывая он него неприличные по размеру куски.

На площади дю Плесси было тихо и спокойно. Прогуливались редкие группы мирных граждан, лишь изредка проезжали машины и автобусы. Перед управлением торчал как чугунный столб потный полицейский с обшарпанным автоматом «Хеклер и Кох», а перед полицейским толпились голуби вперемешку с чайками. Полицейский задумчиво крошил им французский батон.

– Ну, и что теперь? – поинтересовалась Лиззи, когда я осадил машину, вспугнув голубей, и сдул с пиджака крошки.

– Как и повелело высокое начальство. Сейчас приедет Джилли, и мы поедем брать Патрика. Слышала про такого? – я откупорил первое пиво.

– Не-а. А кто это?

– Хозяин фешенебельного рахиминистического кабака. «У гиппопотама» называется. Нехороший человек.

– А, это у них что-то вроде штаба? Ну-ну.

– Вот и я говорю. Смешно да и только. Центр активной рахиминистической деятельности.

Лиззи допила «Гук» и бросила соломинку на брусчатку.

– Я тебя люблю, – сообщила она, достав помаду.

– Как, опять? Спасибо, дорогая. Хочешь сушку? – спросил я. Между нами самое что ни на есть взаимопонимание! Приятно уху и глазу. Может, нам и правда пожениться?..

Тут из подъезда управления полиции вышло десять молодых людей в одинаковых серых пиджаках и с гвоздичками в петлицах, а за ними – Джилли. Подъехал двухэтажный автобус и наша теплая компания отбыла по Патрикову душу.

Поплутав немного по кривым и многолюдным улицам Чайна-тауна, мы наконец остановились. Молодые люди в пиджаках щелкнули затворами, проверили передатчики и по одному стали покидать автобус. Они быстро смешались с пестрой толпой, исчезли с глаз долой, и нам с Джилли и Лиззи оставалось лишь слушать равнодушное шуршание рации.

А за углом, на Даун-авеню, царило буйное веселье. Там кипел рынок. Масса черных голов. Масса белых зубов. Масса иероглифических надписей: вывески, афиши, картонки, просто бумажки с цифрами. Фонарики, крики, реклама через мегафон. Торгуются китайцы от души и очень громко: шум, гам, тарарам. И кругом – лавки, лавки, лавки, лотки, лоточки, рогожки, на которых что-то разложено. Каждый делает маленький, но свой бизнес. Двухэтажные дома: в первом этаже – лавка, чайная, биллиардная и черт его знает, что еще; во втором этаже – приватная жизнь хозяев и все такое. Посреди этого великолепия высится кабак «У гиппопотама»: здание каменное, основательное, европейской конструкции, хотя крыша и с загнутыми краями. Похоже на ворота Цяньмэнь в Ханбалыке, ну разве – слегка пониже. Капитальный кабак, одним словом. Приятно, должно быть, в него зайти и спросить свежего циндаоского пива. Непременно чтоб с раками.

– Шеф, Патрик в кабаке, шеф, Патрик в кабаке, – зашелестела рация. – Посетителей немного, все рахиминисты. Прием.

– Прием, – отвечал я, – вас понял. Работайте. Мы выступаем.

Открыв второе пиво, я поглотил содержимое бутылки одним глотком и кивнул спутникам.

– Ты не забыл, что я тебя люблю? – спросила Лиззи, прикуривая от зажигалки.

– Ну что ты, дорогая, – отвечал я. – Так хочешь сушку?

Джилли натянул перчатки, инкрустированные металлом, я проверил свою «беретту», Лиззи вытащила и стала перекатывать на ладони три металлических шарика.

– Вперед, – скомандовал я.

Пропустив колонну невозмутимых буддийских монахов, чьи бритые головы величественно сверкали на солнце, мы проникнли сквозь полированные двери в полутемный, овеянный прохладой кондиционера холл, осмотрелись и увидели вышибалу в потрясающей размерами кожаной кепке.

– Что угодно господам? – спросил он льстиво, приподнимая указанную кепку над лысой головой.

– Нам угодно! – ответил я, а Джилли огрел вышибалу кулаком. Я приковал потерявшее сознание тело к перилам, и мы проследовали дальше, в зал, откуда доносился изощренный шум.

Стоило мне показаться в дверях, как в косяк в трех с половиной сантиметрах от моего правого уха вонзился длинный ножик и принялся звучно дрожать. Хорошее начало, однако.

Посреди зала происходила схватка наших сотрудников с посетителями.

– Разрешите, шеф, – заметил Джилли, отодвигая меня в сторону. Он деловито вышел вперед и принялся сокрушать всех, кто был одет не по форме, т. е. не в серый пиджак.

Сверху неожиданно спрыгнул тип с гранатометом в руках и уже собрался выстрелить – вот идиот-то! хотя рахиминисты все сплошь идиоты! нет, ну сами подумайте: стрелять из гранатомета в закрытом помещении, где не только враги, но и своих полно! Камикадзе! – как Лиззи метнула в него шариком, и оба (тип и шарик) громко упали на пол.

– Вовремя! – кивнул я.

– Когда Шатл еще был, он велел мне за тобой присматривать, – объяснила Лиззи. Я улыбнулся и едва не получил по лицу от гнусного субъекта с мутным взором, а следом набегали еще два его дружка. И все было бы славно, но тут субъект увидел Лиззи, в голове его явственно щелкнуло, ход мысли принял иное направление, и этот красавец заорал в полном восторге, протягивая к моей девушке свои нечистые лапы с черными обломанными ногтями:

– Ух, и изнасилую же сейчас! – Но в следующий момент совершил красивый оборот в воздухе и звучно ахнулся об пол. Боевая подруга в момент уложила и двоих других – метнула в них свои шарики, я даже моргнуть три раза не успел. Так что на мою долю выпало поработать наручниками, а я и это делаю с присущим мне блеском.

Сковав конечности бессознательных агрессоров самым причудливым образом, последнего я пристегнул за ногу к стойке бара и отошел на пару шагов полюбоваться. Получилась недурная связка. Лиззи тем временем уже тыкала пистолетом крайнему в морду.

– Где Патрик? Говори, живо!

Тыкнутый показал глазами наверх, и, воздев очи, мы увидели деревянную лестницу на второй этаж. Увенчивавшая лестницу дверь с грохотом распахнулась и оттуда явился колоссальный господин в кожаной одежде и с двустволкой в правой руке. Он был, пожалуй, такой же здоровый, как и Джилли, только немного толстоват. Распустил свой организм. Кушает много. Широкую рожу господина обтягивала кожаная маска.

Господин, рявкнув, вышвырнул вниз одного из наших людей, оказавшегося на его пути, пальнул в толпу и припустил по лестнице в зал. Лестница трещала и шаталась.

«Это Патрик», – догадались мы.

Что подумал, увидев нас, Патрик, угадать не берусь, но явно что-то незамысловатое, как и любой рахиминист.

– Лиззи, ты только глянь! Вожак горилл, – сказал я, указывая пальцем на спустившегося Патрика. Было на что посмотреть.

Но Патрик, по известным только ему причинам, не желал, чтобы мы им любовались. Он выпалил в нашу сторону из второго ствола (промазал), всхрапнул и ринулся прочь, прокладывая себе путь сквозь мебель, соратников и противников прикладом, руками и ногами – с легкостью, достойной уважения. Сотрудники полиции разлетались как пушинки.

– Патрик, стой! Ни с места! – для порядка крикнул я. Бесполезно!

На полпути к окну Патрик столкнулся с Джилли, и Джилли ударом кулака повредил ему ружье. Патрик чрезвычайно обиделся, взрычал и попытался ударить Джилли ногой, но Джилли увернулся и ловко боднул противника. Лязгнула массивная челюсть, и Патрик улетел за стойку бара, где и скрылся с превеликим грохотом, сокрушая собой бутылки и зеркала. (Интересно: а зачем, собственно, рахиминистам зеркала? Свои гнусные рожи разглядывать, что ли?) Джилли прыгнул было следом, но ожидавший подобного маневра Патрик кинул в него ящиком с шампанским, что и прервало красивый полет могучего сержанта. Воспользовавшись паузой, Патрик ласточкой бросился в окно, дробя цветные стекла – но от Джилли было не так просто отделаться: он тут же последовал за Патриком.

С изящным по исполнению уходом Патрика побоище мгновенно прекратилось.

Мы произвели в кабаке настоящий погром, все побили и переломали. Среди обломков здесь и там лежали скованные рахиминисты и на вопрос: «За что?» – получали ответ: «За употребление наркотиков», а некоторые еще и по роже. С нашей стороны тоже имелись потери, впрочем, не очень существенные. Успех был налицо, и для полного триумфа акции не хватало только вожака горилл, повелителя бабуинов, всеобщего отца обезьян, бэтмэна с двустволкой Патрика.

Отыскав свои шарики, Лиззи спросила:

– Ты думаешь, Джилли его возьмет?

– Да, мне так кажется. Во всяком случае, я поеду следом, а ты проследи тут.

Выскочив из кабака, я наткнулся на открытый «мерседес»: машина стояла прямо перед входом и в ней сидел господин с отвисшей челюстью, напряженно глядевший куда-то вдаль. Я врезал по машине ногой и вопросительно посмотрел на него: куда?

– Туда, – ошеломленный моим напором господин взмахнул тростью в ту сторону, куда пялился с таким изумлением.

– Спасибо! – поблагодарил я, вышвырнул его прочь («Полицейская операция!»), и, бешено работая рулем вырулив с Даун-авеню, где проехать было просто невозможно, рванул по параллельной улице следом за Патриком и Джилли, на ходу зубами открывая третье пиво. «Кайдэ хэн гаосин!» («У, как бодренько поехал!») – орали вслед машине восхищенные китайцы и делали руками всякие добрые жесты.

Метров через двести я ударил по тормозам и, визжа шинами, вывернул за угол. Мимо, раскидывая публику, пронесся Патрик, а через секунду – трусцой – следом пробежал Джилли. Я выскочил из машины и кинулся вдогонку: люблю побегать на свежем воздухе в компании с приятными людьми!

Патрик оставлял за собой толпе такой широкий коридор, что никаких проблем ни у меня, ни у Джилли не возникало. Преследуемый держал курс на станцию метро, где, видимо, намеревался скрыться в тоннелях. Этого допустить было нельзя, и я догнал Джилли.

– Ты его брать-то думаешь? Уйдет ведь!

– От меня не уйдет! – прохрипел Джилли и немного увеличил скорость.

– Ну смотри, – сказал я, запустив в Патрика пустой бутылкой из-под пива. Патрик злобно рявкнул.

Тут я заметил, что рядом с нами бегут еще двое: очкастый тип с видеокамерой «Хитачи» и ведущий популярной телепрограммы «Досуги» Берт Мэлон с микрофоном. Я немедленно угостил его сушкой.

– Два слова для «Досугов», господин инспектор! – заорал на бегу Берт, улыбаясь в камеру. – Как происходит сегодняшнее преследование?

– Оно, слава Богу, происходит на должном уровне и с участием самых опытных кадров! – задышал я. «Хитачи» впился в меня. – На ваших глазах, – продолжал я, обращаясь к многотысячной аудитории и делая широкий жест, – силами полиции преследуется один из последних преступников нашего города! До встречи на телеэкранах! – Я помахал рукой и, по примеру Джилли, прибавил ходу. Телевизионщики, зная свое место, благоразумно отстали. Станция метро, между тем, была уже совсем рядом, и Патрик испустил злорадный гогот.

В это время прямо на пути предводителя бабуинов возникла группа господ в костюмах и в шелковых галстуках. Они прогуливались.

Впереди шествовал широкоплечий джентльмен с японским лицом. Покуривая трубку и размышляя о судьбах отечества, он задумчиво подставил Патрику ножку, и тот полетел кубарем, а спутники господина умелыми пинками направили летящего в нужном направлении – Патрик врезался башкой в столб и затих.

Господин с трубкой подошел к нему, исполненным природного изящества жестом выбил трубку о поверженного, достал короткий широкий нож и наклонился с намерением отрезать Патрику уши.

– О, господин князь, не делайте этого! – подбегая, взмолился я. В затылок мне дышал Джилли. Князь Тамура поднял голову.

– А, это вы, Сэмивэл, – промолвил он, выпрямляясь. – Я так и подумал, что это – ваш клиент.

2

Надеюсь, вы все уже поняли, до какой степени я талантлив и – главное! – насколько не склонен преуменьшать свою роль в общественном прогрессе. Согласитесь: без меня история, конечно, приняла бы совсем иное направление, потому что князь Тамура обрезал бы Патрику уши, а тот от обиды очнулся бы и удрал. Но нет! Появляюсь я, и Патрик остается с ушами, а мы – с Патриком. Так все улаживается ко всеобщему удовольствию. Ну не молодец ли я? Надо немедленно себя вознаградить, ибо когда еще додумается до этого наше общество!

Поэтому, проследив, как Патрика, закованного в наручники, уложили в автобус, я направился под руку с князем Тамура в расположенную неподалеку китайскую чайную «Да дун», где уже с порога спросил себе пива «Асахи».

Господин Тамура тем временем уселся за стол темного лака и милостиво направил на меня взор. Вокруг немедленно замелькали подобострастно согнутые китайские половые, украшая стол перед князем блюдцами с разнообразными разминочными снедями: семечками, орешками и конфетками. Тамура презрел конфетки: он ждал чая – «принесите хорошего жасминового чаю, вы меня понимаете?» – так выразительно, что бедные китайцы не успевали даже стряхнуть пот с кончиков носов. За спиной г. Тамура возвышались два самурая из его команды и с осуждением глядели на хозяина чайной Чжан Ли-туна, улыбавшегося самой угодливой из своих улыбок из самого дальнего угла.

Я проследил, правильно ли наливают пиво в мой стакан – наливали правильно – и достал сигары. При виде продукции Леклера японский князь слегка поднял брови – одобрительно. Перед ним уже появилась чашка с крышечкой, в коей находился жасминовый чай.

Тамура смежил веки, затем открыл глаза и тут задумчивый взгляд его наткнулся на лучащуюся радушием физиономию Чжана. На лице князя отразилось легкое недоумение – это еще что и почему? – чутко уловив взгляд и мгновенно его истолковав, один из самураев обогнул стол, приблизился к хозяину чайной и аккуратно выставил его за дверь.

– Ну-те, – молвил сиятельный князь, сдвигая крышечку и вдыхая аромат: достаточно ли хорош чай. Поморщился. Ну ладно, сойдет. – Что вы скажете мне приятного, Сэмивэл?

Из-за спинки кресла на меня внимательно смотрели бесстрастные самурайские очи: «Что ты ответишь немедленно их сиятельству?» – и от этого взгляда становилось слегка неуютно.

– Да что вам, собственно, сказать… Нашли мы мисс Энмайстер. А вот господин Шатл все так же не обнаружен… Опасность государственного переворота присутствует по-прежнему. А в остальном все спокойно… – поспешно поддержал я светскую беседу.

– Да? Очень мило. Есть время выкурить сигару, – равнодушно обронил г. Тамура и я тут же предложил ему одну. Князь величественно кивнул, специальными позолоченными ножничками обрезал кончик, обстоятельно прикурил от возникшей из-за спины серебряной зажигалки и стал пить чай. (Это ужасно! Я как представлю, что там, в этой жидкости, плавают цветы жасмина, так прямо – бр-р-р! Но кто я такой, чтобы навязывать сиятельному князю свои представления о прекрасном? И я отхлебнул пива.)

– А кого это вы там на улице поймали? – тонко польстил мне японский князь.

– Да так, знаете ли, бандит один. – Я наклонил голову в знак благодарности: не прогуливайся князь и его спутники в Чайна-тауне в это время, Патрик мог бы и впрямь достичь чаемых тоннелей метро.

– Он там у вас не убежит?

– Да нет, с ним остался Джилли.

– Я опасаюсь, что он все-таки убежит, – меланхолически заметил г. Тамура.

Я пожал плечами. Может быть, Патрик и убежит, хотя это маловероятно, когда с ним Джилли… Но г. Тамура уже погрузился в смакование чая.

– О чем это вы задумались, Дэдлиб? – внезапно спросил он.

– Да так, все беспокоюсь, как бы государственный переворот не случился.

– А ваш начальник, господин шериф на что? – удивился князь. – По-моему, в вашей организации думает именно он.

– Логично, – согласился я. – Но никто не может и мне запретить беспокоиться о судьбах страны и государства. Я, в конце концов, патриот.

– Как приятно это слышать, – заметил г. Тамура с улыбкой. – Когда я впервые увидел вас, Сэмивэл, я сразу прочел на вашем лице все самые лучшие качества, присущие думающему человеку, и вы мне стали симпатичны. – Он снова обратился к чашке.

Я допил пиво и выразительно постучал долларом по столу, но на стук никто не явился. Я недоуменно посмотрел на г. Тамура, и тот обратил взор на свиту. Один самурай отделился от общей массы, скрылся в дверях, и вскоре извлек из глубин чайной прихрамывающего Чжан Ли-туна: лицо и одежда хозяина чайной были живописно посыпаны какой-то гадостью, по виду напоминающей имбирь. Ну да, совершенно точно – имбирь. Пахнет во всяком случае имбирем.

– Старина, – обратился я к нему, – как-то ты испачкался… Приволоки мне дюжину пива или, если у тебя есть бочонки, то лучше пару бочонков… Я уже который раз собираюсь на уикэнд съездить на море. Туда, где нет отелей и цивилизации, – пояснил я князю.

Чжан Ли-тун незамедлительно доставил требуемое. Расплатившись, я поднялся.

– Разрешите откланяться, – галантно сказал я. – Ибо дела неотложные и очень уголовные призывают меня. Приятно было с вами, князь, увидеться.

– Да, – согласился г. Тамура. И добавил: – Сегодня приходите в «Тамура-хаус» вместе с господином шерифом. У нас будет маленький прием для своих.

– Но шериф в Арториксе…

– Я надеюсь, он не пропустит вечер для своих и приедет. Во всяком случае, вы приходите обязательно. С вашей дамой, – произнес князь. Видя мое замешательство, уточнил: – С той же самой дамой, с которой вы приехали в Арторикс, с мисс Энмайстер. Вы, кстати, не собираетесь ли жениться?

Да они сговорились!..

Отвесив сообразный случаю поклон, я подхватил пиво и пошел к выходу, краем уха слыша, как светлейший князь изволил вступить в беседу с хозяином и для разминки задал вопрос:

– А кстати, отчего не играет музыка?..

Действительно, почему? Почему не играет услаждающая тонкий слух музыка, если Тайдзо Тамура наслаждается жасминовым чаем? Даже странно как-то.

И только я перешагнул порог, как рядом затормозила мощнейшая «хонда», и взмыленный Джилли с несчастным видом в три приема доложил:

– Он… ушел… шеф!

– Кто?

– Патрик…

Джилли был убит горем. Князь Тамура как в воду глядел! Вот что значит – государственный человек! Ничего, когда-нибудь и я стану таким. Каких-то двадцать пять лет усиленного умственного труда…

– Очень мило с твоей стороны! – сказал я, критически оглядывая Джилли с ног до головы. – Ну… и как это произошло?

– Да он, гад, порвал наручники, а потом укусил меня! – Джилли стал тыкать пальцем в окровавленное ухо. – Я до того обалдел от такой наглости, что забыл, что делать, а он вышиб окно у автобуса, расшвырял ребят и выбросился на проезжую часть, а потом нырнул в люк. Там как раз труба лопнула, и ее ремонтировали. Люк был открыт… А люк сообщается с метро и…

– Прекрасно! Просто замечательно! – я начал сердиться. – Вот что, Джилли, ты мне этого Патрика, пожалуйста, поймай! Он мне нужен для разговора! Я хочу с ним побеседовать, ты это понимаешь? Бери людей и обшарь все метро, но чтобы Патрик у меня был.

– Слушаюсь, шеф! – Джилли вскочил на свою «хонду» и, исполненный служебного рвения, с ревом умчался.

Мобильник в кармане сыграл «Little Piggies».

– Да?

– Сэмивэл, дружочек, как там у тебя дела? Похватал негодяев? – раздался веселый голос г. шерифа.

– Да, похватал, похватал!.. Только Патрик сбежал.

– Как же это ты? – искренне огорчился Дройт.

– Да я хотел застегнуть на нем три пары наручников, а потом подумал, что отправляю его с Джилли, и вот…

– Ну-ну. Ты теперь его найди, слышишь? И остальных схваченных поспрошай, а особенно интересуйся политической смычкой гангстеров с рахиминистами. Понимаешь?

– Да, Аллен… У Тамура, кстати, сегодня вечер назначен.

– Я помню, он мне говорил. Ну, все. – И Дройт отключился.

А я, чертыхаясь, пошел в управление.

Тьфу, черт! Проклятый Патрик! Весь день насмарку! Сиди теперь, мелочь всякую допрашивай…

3

– Ну ладно, хватит, – объявил я сидящему напротив меня на привинченном к полу стуле Мишелю Сакстону, приглушил магнитофон, из которого неслись звуки несомненно крутой группы «Кретинос Бэнд» (однажды я заметил, что самозабвенное музицирование этой банды отчего-то оказывает на допрашиваемых самое благотворное воздействие: после пяти минут прослушивания они становятся суетливыми, глаза их начинают непроизвольно бегать, а пальцы – судорожно сжиматься, подготавливая тем самым почву для очищающего душу признания и приближая момент, когда я нажму на клавишу «выкл»), и взялся за пиво. За очередное по счету пиво. – Учтите, если вы не будете давать мне показания, то вы их дадите Джилли Эвансу, а он будет к вам обращаться только на «ты». – Я откупорил бутылку.

– Он всегда так невежлив? – поинтересовался Мишель Сакстон, развязано закидывая ногу на ногу, хотя и до того он сидел в достаточно наглой позе. – А как же всякие там права и демократические свободы?

Сакстон – человек очень известный в некоторых кругах нашего славного города и – главное! – ок(рестностей), и мы в полиции давно мечтали поймать его с рукой, засунутой по локоть в чужой карман. Однако Мишель наловчился так быстро выдергивать руку обратно, что нам никак не удавалось найти никаких формальных поводов для задержания этого прохвоста. На удивление, Мишель оказался среди схваченных во время рейда в кабак «У гиппопотама» и даже, забывшись, оказал сопротивление. Возопив от радости, на него накинулось сразу трое наших бравых сотрудников, и Мишель тотчас понял, как оплошал. Но было уже поздно: со скованными между ног руками он, согбенный, был немедленно отправлен в полицейский участок.

Странно, но «Кретинос Бэнд» на Сакстона никакого благотворного воздействия пока не оказал…

– Нет, Джилли Эванс бывает весьма вежлив, когда имеет дело с приличными джентльменами и с дамами, – ответил я Мишелю и отпил пива. Сакстон сверлил бутылку страстным взглядом. – Но вы, судя по вашему поведению, человек неприличный и, к тому же, не джентльмен. А прав и свобод у вас полно. Полно!

– Как это? – Сакстон даже чуть со стула не свалился от удивления. – Чем я не джентльмен? Или джентльмены теперь больше не могут зайти выпить и закусить в то место, какое им попадается на пути? У джентльменов уже нет свободы выбора?

– Свобода выбора – неотъемлимое достояние джентльмена, но джентльмен не оказывает сопротивления сотрудникам правоохранительных органов, находящимся при исполнении служебных обязанностей. По определению.

– А сотрудники предъявляют при этом удостоверения? Предъявляют? – загорячился Мишель, безуспешно дергая стул за спинку: наверное, хотел оказать овередное сопротивление. На сей раз стулом. – Я, между прочим, думал, что меня грабить пришли.

– Ну да, решили отобрать все двенадцать долларов и сорок семь центов мелочью, имевшиеся у вас в карманах в момент задержания. Такая фантастическая добыча ударила бы бандитам в голову! – усмехнулся я.

– А может, это мои последние деньги! Скопленные на черный день! Кому какое дело!.. И вообще, дайте закурить, – потянулся Мишель к коробке леклеровских сигар на моем столе. Я проворно заменил ее на пачку китайских сигарет «Белая овца», без фильтра и крайне вонючих. Мишель с отвращением отдернул руку и наградил меня взглядом.

– Вот что, господин… – Я глянул в протокол. – Господин Сакстон. Хочу вам сказать, что вы мне порядком надоели, и я испытываю желание отправить вас с вашими правами и свободой выбора обратно в камеру и продержать там месяца три, но из гуманистических соображений последний раз предлагаю вам не валять дурака и отвечать на мои вопросы.

– Между прочим, за оказание сопротивления при задержании мне положено полтора месяца или штраф до пятисот долларов, – заметил ушлый Мишель. Молодец, уголовный кодекс он знает. Сегодняшний его вариант.

– Ошибаетесь, господин… э-э-э… Сакстон. За убийство полицейского при задержании полагается гораздо больший срок.

Мишель вскочил. Он был вне себя.

– Сядьте, чего это вы распрыгались? При операции в кабаке «У гиппопотама» было убито несколько полицейских. Чем вы докажете, что это не ваша работа? Может, у вас свидетели есть?

От неожиданности у Мишеля отвисла челюсть.

– Я… Я буду отвечать только в присутствии моего адвоката.

– Да что вы? – восхитился я. Терпеть не могу, когда они так говорят! – Неужели же так-таки только в присутствии? А у вас и адвокат имеется? Надо же! Должно быть, хороший адвокат. Дорогостоящий. Высокооплачиваемый. Не так ли? – Мишель молча разглядывал свою коленку. – Ну так вот, господин… э-э-э… Сакстон. Я намерен немножечко нарушить ваши драгоценные права. Некоторые из них. Знаете, как это бывает? Раз – и нарушил.

– Что вы имеете в виду? – Мишель нахмурился.

– Да ничего особенного, дорогой… сэр. Я, знаете ли, вас сегодня вообще не видел.

– Как это?

– Да так. Не видел – и все. В «Гиппопотаме» мы похватали разных негодяев, но вас среди них не было. Вы же честный человек. Человек с адвокатом. Джентльмен. Вы в такие места не ходите. У вас свобода выбора. Кто вас знает, как вы этой свободой распорядились и куда вы делись. Пропали. Подвалы тут глубокие. Кормят не то чтобы хорошо, но протянуть можно долго. А общество мне еще спасибо скажет. Большое спасибо. Даже, может, подарит мне золотые часы с какой-нибудь похвальной надписью.

– Вы не можете так поступить…

– Как – так? О чем вы вообще, простите? Я вас вообще не видел, вы разве не слышали?.. Ладно-ладно, что вы так побледнели… Вернемся к нашим пагодам. Значит, свидетелей у вас нет. Это, конечно, нехорошо. А адвокат – вы что-то сказали про адвоката?

– Это… Ничего я не говорил. Какой адвокат?

– Да? Значит, мне показалось. Плохой знак, мало сплю. Все вас ловлю, а вы убегаете. Но вы мне даже симпатичн: такой человек – и без адвоката! То есть, я понимаю, что уж вы-то могли нанять их с десяток, с вашими-то доходами! Но вы – настоящий гражданин, а граждане должны идти друг другу на встречу, помогать, одним словом. Улавливаете мою мысль? Я так уже иду вам на встречу, протягиваю крепкую руку помощи: если вы ответите на интересующие меня вопросы, я не стану вешать всех этих покойников на вас, хотя и хочется… Ну, вы созрели? Или музыку включить? Дивная, кстати, музычка, вы не находите?..

Сакстон не находил.

– Итак, вопрос первый: что вы знаете о Патрике, о кабаке «У Гиппопотама» и о рахиминистическом заговоре? И что вас – вас! – связывает с этой вшивой компанией, носящей кожаные трусы?

Сакстон поглядел на меня искоса, мученически взял из пачки «Белую овцу» и закурил. В кабинете завоняло помойкой, и я включил кондиционер.

– Ну так как?

Мишель сосредоточенно курил. Я снова запустил кассету «Кретинос Бэнд».

Некоторое время мы молчали, только супермузыканты на все лады издевались над своими инструментами, а я пил в задумчивости пиво.

Жаль, если Мишель мне ничего не расскажет. Впрочем, не беда: бандитскую группу «Конфетка» мы и так выловим. Куда она денется? Два других бандитских господина уже не сдюжили музыки и признались, что в кабаке «У гиппопотама» помимо рахиминистических кадров собирались и мафиозные элементы, и некоторые из них до того втянулись в политическую жизнь, что тоже переоделись в кожаные трусы и носки. Иными словами, в кабаке Патрика имела место смычка оппозиционной партии с мафиозными образованиями со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Один рахиминист показал кстати, что при нем господин по фамилии Сакстон упоминал про плантации опиумного мака. Что, безусловно, интересно.

И вот господин по фамилии Сакстон сидит передо мной на привинченном к полу стуле и не желает отвечать на вопросы. Вместо этого он нервно курит сигарету без фильтра и распространяет зловоние.

– Мне надо подумать, – произнес наконец Мишель.

– Валяйте, думайте… Вон там, на столе, возьмите бумагу, карандаш и набросайте на досуге, в камере, схему пути к опиумным полям, с которых вы снимаете дюжий урожай. – Я нажал на кнопку. – Жду вас буквально завтра в это же время. И чтобы я не забыл о вас, помните обо мне.

Вошел Кэннонбол Матс, один из старейших сотрудников управления, служивший еще при покойном герцоге: пузатый, угрюмого вида мужчина в форменной рубашке с закатанными рукавами и в черных брюках. Правое, весьма оволошенное запястье господина Матса украшала изящная цепь с серебряным полумесяцем. К слову сказать, Кэннонбол Матс – самый отчаянный сквернослов во всем управлении и в определенных жизненных ситуациях способен к поразительным речевым оборотам, что объясняется, конечно, богатейшим опытом службы и вращением в соответствующих кругах нашего населения, а также личным знакомством с Люлю Шоколадкой.

– Матс, – обратился я к нему, – отведите господина в его камеру. Проследите, чтобы он не зарезался карандашом и дайте ему послушать «Шесть маленьких в три ряда» из репертуара «Кретинос Бэнд».

Матс кивнул, шагнул к Сакстону и хлопнул его по плечу:

– Ну ты, самка мужчины, поднимай свой тощий зад. Пошли со мной, детка.

– Оскорбление! – ткнул в Матса пальцем вскочивший Мишель. Потом по лицу Сакстона пробежала легкая тучка недоумения: Мишель чувствовал, что Кэннонбол его как-то обозвал, но вот как – осознать был пока не в силах. (Действительно – самка мужчины… Раз есть такие звери, стало быть, должны быть и где-то, причем не так далеко, и самцы женщины. Ох, и сложна же жизнь в своих тонких проявлениях!)

Матс широко открыл глаза в удивлении: сегодня он был на редкость скромен в выражениях.

– Какое же тут оскорбление? – вступился я. – Просто господин Матс привык называть вещи своими именами. Зад у вас и правда тощий. Или вы не мужчина?.. Бумагу не забыли? Увидимся!

Дверь за Сакстоном и Матсом тихо закрылась.

…Ну зачем, зачем господину шерифу понадобилось срочно допрашивать этих бандитов, когда еще не найден Стэн Шатл и Арторикс не приведен полностью в человеческий вид, когда кругом полно другой, гораздо более важной работы? Ну зачем я торчу тут с этими идиотами и выуживаю малозначительные сведения о подпольных героиновых комбинатах и фабриках по производству красочных плакатов «Смерть Дройту»? Может быть, у шерифа мания величия?

Запищал селектор.

– Да?

– Шеф, – послышался голос дежурного, – к вам следует господин Шаттон. В руках у него ящик.

– Прекрасно. Не препятствуйте. Пусть следует. Вместе с ящиком… И пригласите ко мне мисс Энмайстер.

Я открыл ящик стола, где у меня устроен небольшой, но вместительный холодильник и достал очередную бутылку ледяного пива. Как и Шоколадка, я люблю, чтобы все необходимое было под руками.

В дверь слегка поскреблись, и на пороге появилась Лиззи – в обычном своем джинсовом костюме, с «береттой» на боку. Из-под челки блестел лукавый глаз. В правой руке Лиззи крутила узкие черные узкие очки.

– Звал? – спросила моя боевая подруга, даря мне нежный воздушный поцелуй.

– Именно! – Я основательно приложился к пиву, подошел к ней и поцеловал в макушку. – Лиззи, приведи в действие кофеварку и сделай пару эспрессо: тебе и Люлю, который будет сейчас здесь. Я подумал, что тебе может быть интересно, чем он нас порадует.

Лиззи кивнула и ушла в угол кабинета, где между двумя креслами у меня для таких случаев была предусмотрена кофеварка. Механизм заработал: зашипело. Кому-то может показаться, что я пригласил Лиззи непонятно зачем: ведь, содержание нашей вдумчивой беседы тут же станет известно в ее отделе, ибо таков уж удел службы контроля за информацией, будет накручено на большие бобины или сразу оцифровано и помещено в банк данных. Но лично мне гораздо приятнее, когда мой голос записывает не просто какой-то бездушный магнитофон, но это происходит в личном присутствии контролера, тем более такого прелестного, как госпожа Энсмайтсер. К тому же – как знать! – может, они выключают микрофоны в присутствии своих сотрудников.

Дверь без стука распахнулась: на пороге возник Люлю Шоколадка, облаченный в блестящую кирасу, поверх которой был надет неизменный зеленый верблюжий пиджак. По почкам Люлю хлопал легко узнаваемый «Хеклер-Кох Р7М13», а в пузо упирался довольно большой деревянный ящик.

– Приветик! – сказал он, по причине занятости рук делая энергичные жесты бровями, и продекламировал с пафосом: – Вот я стою пред тобой, Дройта Аллена посланник. Ящик руками держу, бросить куда – подскажи мне.

– Ящик ты на пол поставь, зад же приткни в эти кресла. Что ты вломился сюда, скорбный, с тяжелою ношей? – тут же нашелся я с ответом. Как приятно все-таки, когда знание гексаметра объединяет настоящих джентльменов!

Люлю хмыкнул, аккуратно поставил ящик у стола и плюхнулся в предложенное кресло. Лиззи уже несла дымящиеся чашки…

– Короче вот! – отпив глоток и благодарно оскалившись в сторону Лиззи, сказал Люлю и отодрал крышку у ящика. Мы заглянули внутрь и увидели там огромное количество черного цвета авторучек типа «Паркер».

– Это Аллен нашел в Арториксе, – объяснил Люлю.

– И?.. – поинтересовался я, задумчиво глотнув пива.

– Эти штуки являются индикаторами роботов, – стал объяснять Люлю. – Наверное, для себя делали, сукины дети, на всякий случай. Ну мы проверили – как будто бы мин нет, никаких посторонних функций. А действуют так. Если ты, скажем, беседуешь с кем-то и интересуешься, не с роботом ли, не дай Бог, то надо посмотреть на эту фиговину. – Люлю выхватил из груды одну ручку. – И если твой собеседник – робот, если у него всякая механическая начинка имеется, то вот этот конец у фиговины загорится красным. Поскольку не горит, значит, сейчас среди нас роботов нет. С чем я вас и поздравляю.

– Ну, спасибо, успокоил, – кивнул я Люлю, ставя на пол пустую бутылку. – И что дальше? Что нам делать с этим добром? Аллен сказал?

– А то! Надо проверить весь наличный состав и снабдить всех такими ручками. Во избежание. А кто красным загорится – того давить гусеницами.

– Я так и думал… И поручается, конечно же, мне, да?

Люлю радостно закивал.

– Смотри-ка, дорогой, – сказала вдруг Лиззи, которая с интересом разглядывала ручку, – смотри-ка, тут написано: «И Пэн».

4

Я вызвал инспектора Робсона, и весь остаток дня мы провели в страшно занимательном процессе инструктажа и проверки личного состава, в результате чего мне в который раз стало ясно, что силы полиции не так уж и велики. Впрочем, когда нам не хватало людей, мы обычно обращались к генералу Льяно, и он всегда выделял необходимое число солдат.

Когда с проверкой было покончено, и у каждого сотрудника торчал из кармана черный колпачок, имевший способность в нужный момент загораться красным, я положил оставшиеся индикаторы в сумку и вместе с Лиззи нанес визит на стадион «Олимпик», где вовсю работал сержант Майлс: он трудился над поступившими из Арторикса и изолированными от внешнего мира на стадионе тумпстаунскими гражданами, отделяя честных тумпстаунцев от нечестных роботов. Вокруг стадиона громоздились танки и бродили десантники.

Я появился в самый разгар преследования очередного механизма, которого при мне и задавили танком, отдал Майлсу остатки приборчиков фирмы «И Пэн» и очень этим его выручил: работа пошла быстрее. До того кустарными способами удалось выявить и раздавить всего тридцать семь механизмов. В нашем же управлении не нашлось ни единого, что – с одной стороны – радовало, а с другой – не могло не навести на размышления. Или гадский Вайпер со товарищи просто не успели окучить наше управление – но Шатла-то поменяли на робота однако! – или внедрение происходило какими-то иными способами, которые пока нам не открылись. От последнего соображения на душе делалось грустно. Погано жить, не зная, чего ждать от окружающих в следующую минуту. Может, специально для нас Вайпер изготовил пару-тройку десятков мужских вариантов модели «би»? Хотя и в них, сколько я могу судить, тоже хватает железа, просто оно упрятано поглубже.

Я поделился этими ценными мыслями с Лиззи и она, тряхнув челкой, согласилась с тем, что подобные мысли имеют полное право на существование. Действительно, мы настолько наловчились отражать любые прямые поползновения на нашу священную государственность, что любому желающему взять город под контроль должно быть ясно – если у него есть мозги, конечно, – что так просто, в лоб, нас давно уже не одолеешь; тут нужно что-нибудь особое. Традиционные методы воздействия, сказала моя боевая подруга, вроде подкупа или там шантажа, исключать нельзя, но склад ума и представления о действительности у выступающей против нас силы – совершенно определенно иные, теперь это можно сказать точно, так что… Ожидать можно самого странного. Сплошные непонятки.

– Ну, хорошо, – хмуро констатировал я и мы с Лиззи отправились назад.

По дороге мы сделали небольшой крюк и лично убедились в том, что тумпстаунское представительство «Арторикс компани» на Гардел-кэмп-стрит сметено с лица земли и лишь ветер носит там обрывки бумаг и пепел. Среди обломков бродили разъяренные тумпстаунские обыватели с разным оружием в руках (и меж ними флегматичный сержант Дукакис) и искали, кого бы еще покарать. Собравшиеся на пепелище громогласно обменивались впечатлениями и ругательствами, оживляя в памяти боевые сцены эпохи войны с варварами. Временами граждане от избытка чувств постреливали в останки роботов и в воздух.

Но тут к местам воинской славы с громкими криками (очень кстати, а то наши обыватели уже соскучились) подошла группа рахиминистов, и я вдавил в пол педаль газа.

– Знаешь, милый, – сказала вдруг Лиззи. – Я тебя, конечно, очень люблю, но совсем недавно поступили любопытные сведения. Наш отдел временно обезглавлен, и Дройт, пока его нет, велел делиться поступающей информацией с тобой. Так вот… – Она замолчала. Старый конспиратор и ветеран звездных войн, я прекрасно понял, чем вызвана эта пауза, кивнул и попросил Лиззи открыть бутылочку.

– Едем к Жаку, – сказал я, принимая пиво.

Мой выбор был мудр: заведение Жака Кисленнена на правах заповедника тумпстаунской старины пользовалось безусловной привилегией свободы от какого-либо прослушивания и подглядывания; за этим бдительно следил как сам Жак, так и два специально нанятых им человека с чемоданчиками, набитыми разной полезной электроникой. В свое время Стэн Шатл, едва будучи назначен главой отдела контроля за информацией, попытался было покуситься на исключительные права Кисленнена, упирая на пресловутое всеобщее равенство, но господин Дройт мягко осадил его, сказав, что никакого равенства на самом никогда нигде не было и никогда нигде не будет. По крайней мере, он такой перспективы не видит как в целом, так и в отношении «Трех кружек» в отдельности. Шатлу же, добавил г. Дройт, меньше надо читать книжек всяких с глупостями, потому что глупости эти разъедают общество изнутри, а мы этого не позволим.

Ну и понятно, что Жак Кисленнен, человек сурового нрава и твердых принципов, не пускает в свой трактир кого попало.

Вскоре мы были у «Трех кружек», безуспешно, но от души попинали ногами дверь с надписью «Пинать!», затем навалились на нее и проникли в полутемный коридор; выдали китайцу в майке два доллара за вход и направились в зал, к стойке.

– Привет, – буркнул Жак Кисленнен, угрюмо рассматривая ослепительно чистый «хайбол».

– Ага, – улыбнулся я. – И тебе, кстати, привет, вот такой большой, – я обозначил примерные размеры привета руками, – от твоего братца Леклера.

Нужно было видеть, что сделалось с Жаком.

Жак выронил полотенце, стакан – и стакан пушечным залпом лопнул где-то под стойкой, – Жак засиял, он возликовал, он схватил меня в руки, он подтянул меня к себе и заорал почти в самое ухо:

– От Леклерчика?!

Я сопротивлялся как мог, но Кисленнен, несмотря на это, облобызал меня столько раз, сколько счел нужным, а потом бережно поставил на место и принялся расспрашивать, утирая слезы радости:

– Ну, как он там? Здоров ли? Все ли в порядке? – И дальше в таком же духе. Удивительно крепкая дружба братьев объяснялась, видимо, тем, что они никогда не встречались.

Я заверил Кисленнена, что все в порядке, и не далее, как день назад, я и Лиззи – вот она! – имели возможность и одновременно удовольствие наслаждаться обществом и винами Леклера; что и то, и другое нам очень понравилось, и лишь служебная надобность помешала продлить это занятие возможно дольше; что Леклер выглядит молодцом и не утратил силы рук и ног, а также и мощности голоса; что мы имели возможность и одновременно опять же удовольствие в компании с ним здорово пострелять, но теперь уже все обошлось; что Леклер получил под свое преимущественное покровительство целый город, точнее – то, что после наших игр и стрельб от города осталось, и намерен поднимать там коммерческую зону в лице виноградников и прочих не менее колониальных товаров… Кисленнен слушал, забыв вытирать набегавшую слезу, а когда я закончил, на весь трактир возгласил, что сегодня угощает общество за свой счет и рекомендует пить исключительно за здоровье этих – Жак указал толстым пальцем – достойных людей, после чего произвел нелишний при таких обстоятельствах салют из своего обреза, подарил нам по гильзе и продолжал, перекрывая рев ликования, воцарившийся после заявления о бесплатной выпивке:

– Все мое заведение к услугам таких людей как вы! Выпьем, черт возьми, выпьем! Нельсон! Сосиски! Пива! Быстро! Джаз нам!

Усадив нас за самую почетную бочку (в этой бочке был когда-то ямайский ром, которым угощался Колумб, о чем сообщала серебряная табличка) перед маленькой эстрадой, Жак тоже сел рядом, подбадривая и без того шустрого Нельсона выкриками.

Скоро бочка была уставлена стаканами, виски, пивом, а также закуской: тут были правильные сосиски по-венски, некрупный поросенок в яблоках, устрицы, раки и еще полно всяких вкусностей. Я даже испугался за свой желудок. Нет, я совершенно не комплексую по поводу того, что не могу съесть много, совершенно напротив – я в состоянии столько сожрать, что вам и не снилось, однако же я всего лишь человек, и мои возможности ограничены моими же размерами, а я некрупный… Но запахи, запахи, господа!..

Пока я медитировал, смиряя слюну, над фирменными Жаковыми пирожками с осетриной, занавес на эстраде, эпилептически дергаясь, поднялся и обнажил черную малюсенькую сцену, едва ли не полностью занятую концертным роялем со стародавней замысловатой, несомненно самого исторического происхождения царапиной на боку. За роялем сидел тощий Джо Тернер, что-то наигрывавший двумя пальчиками. Постепенно все присутствовавшие заметили открытие сцены и музицирующего Тернера, а он, воодушевившись установившейся тишиной, поднял выше свой длинный нос и пустил в ход уже все пальцы: проворно заиграл, неразборчиво гундося, что-то похожее на «Бузера» Джона Скофилда. Странно, но у него это получалось, хотя я, привыкший к авторскому гитарному соло, до сих пор не мог себе представить, как это можно сделать на клавишах.

Потом перед роялем появился Мик «Бой» Гринвуд, невзрачный черный тип с голым блестящим торсом, в клетчатой кепке и в бесформенных камуфляжной раскраски портках. Мик вышел с бронзовой тарелкой на веревочке в одной руке и приличных размеров гвоздиком в другой. Рабочий конец гвоздика был чем-то слегка обмотан. Некоторое время Мик с интересом смотрел на усердствующего Тернера, а потом тоже вступил, застучал гвоздиком по тарелке.

Последним был как всегда Пузатый Лю, китаец и вообще большой молодец, который появился с другой стороны – с контрабасом (последовательность была такая: контрабас, живот, Лю) и с отсутствующим видом принялся энергично перебирать струны.

Это и было знаменитое трио «Пузатый Лю», краса и гордость кабака «Три кружки».

Отыграв «Бузера» и сорвав заслуженные аплодисменты, музыканты покашляли, попили пива, поковыряли в ушах и зубах, потом Мик «Бой» выволок из-за кулис и развернул прямо перед роялем, где, казалось, вряд ли что-то можно было поставить, полноценную ударную установку, вытащил из кармана портков палочки, уселся на ящик и застучал что-то бойкое. Постепенно подключились и остальные и вышла «Фиеста» Чика Кориа, причем – с середины.

Публика прерывала музицирование аплодисментами и несодержательными, но полными живого огня выкриками.

Лиззи выразительно кашлянула и придвинулась ко мне вместе со своим табуретом.

– Так вот. Поступили сведения примерно такого содержания, – стала она шептать мне на ухо; Жак же притоптывал ногой и размахивал кружкой, слушая соло Пузатого Лю. – В Клокарде произошло вооруженное столкновение между ребятами из числа служащих «Шэлда» и служащими компании… – она помедлила, – «И Пэн». Понимаешь?

– Вот даже как? И отчего я не удивлен?.. Ты умница! – Я невнимательно чмокнул ее куда-то в джинсовое плечо. – Теперь бы еще разобраться во всем этом.

– Да, конечно, ты не Шатл, – вздохнула Лиззи, и я укоризненно на нее взглянул. – Зря обижаешься, между прочим. У него свои достоинства, а у тебя – свои.

– А то! – признал я очевидное и отхлебнул пива. – Подробнее?

– О чем? О достоинствах? – тряхнула она челкой.

– О достоинствах поговорим под покровом ночи. О Клокарде. Вот в это ушко, – показал я пальцем. Лиззи приникла к ушку. По ее словам выходило, что глава «Шэлда» Моркан отрядил в Клокард целую армию в несколько десятков человек, как минимум три вертолета и три танка. Это полчище разогнало толкучку в клокардском Чайна-тауне, что само по себе уже было неслабым деянием, и зачем-то измочалило билдинг компании «И Пэн». Здание сгорело почти полностью. Что стало с людьми Моркана, неизвестно.

– Неясно только, какого черта тамошний президент до сих пор не объявил нам, например, войну, – заметил я. – Может, он боится, а? Нет, правда, такое бывает, когда кто-то кого-то боится. И главное – внезапно: раз, и забоялся. Это же всего лишь служащие одной компании приехали. А если приедут государственные служащие? Как тут не забояться. А?

– Сама не понимаю. Но официальная нота уже лежит не столе у О'Рейли. Правда, насколько я знаю, ничего существенного там нет: общее недоумение и пожелание поскорее разобраться в этом инциденте. Выражения мирные.

– Ну да, ну да. Сначала Арторикс, потом этот поганый Вайпер со своими роботами, теперь Клокард, вокруг всего этого бегают рахиминисты чертовы и дружат с мафией почти в открытую, и всюду – «И Пэн». И что же с этим всем прикажете делать?..

– Обязательно прикажем, дружочек, непременно прикажем. Прямо сегодня вечером и прикажем, – вклинился в нашу беседу некто из-за спины, и я уже привскочил на предмет выхватить «беретту», но железная длань усадила меня обратно.

Позади нас, на соседней бочке сидел незаметно подкравшийся г. шериф со стаканом виски в руке. Дройт был во фраке.

– Да и ты хороша, – заметил он Лиззи. – Тебе же было сказано: говори в ушко. – Дройт ткнул перстом в указанное мною ушко. – А ты?

– Очень шумно, – пожаловалась Лиззи, засовывая пистолет обратно в кобуру.

Дройт улыбнулся и перевел взгляд на меня.

– Доводы дамы поражают логикой, – констатировал он. – Говорить о делах в трактире, даже в таком… Нет-нет, увольте. Мы найдем для этого место поспокойнее. Кажется, мисс Энмайстер знает что-то интересное про Клокрад? Я не все услышал.

Лиззи уронила на глаза челку (что означало кивок) и вонзила вилку в поросенка (о эти бесконечные поросята!). Шериф некоторое время наблюдал, как она жует, а потом приложился к стакану:

– Вот и правильно. Поговорим немного позднее.

Трио «Пузатый Лю» тем временем продолжало свое выступление, талантливо перелопачивая «My Spanish Heart» Чика. Кисленнен слушал, не отрываясь. Он вообще большой любитель Пузатого Лю и приятелей. Лично я предпочитаю оригинальное исполнение. Правда, послушать самого Кориа мне не повезло – когда он в последний раз приезжал к нам, я как раз был занят перестрелкой с преобладающим противником километрах в десяти от Тумпстауна: на некрупном, но вполне ухоженном хуторке мы обложили группу фальшивомонетчиков и держали их в осаде три дня, пока негодяи не сдались сами собой. За это время Чик как назло успел отыграть все концерты и укатил восвояси. Правда, мне повезло купить компакт с записью, но, как вы сами понимаете, это конечно не совсем то.

– Аллен, – заметил я, угощаясь куском поросенка, – а я думал, что ты еще в Арториксе.

– Я сам так думал, – ответил г. шериф, жуя зубочистку.

– Прекрасный вечер, – продолжал он через минуту, – и не лишенная приятности музыка. – Потом посмотрел на часы. – Однако уже полшестого. Вы что, друзья мои, собираетесь делать дальше?

– Было желание отдохнуть после трудовых дней и с толком потратить премиальные, – отвечала Лиззи, – но, судя по вашему, сэр, вопросу, нам предстоит нечто иное.

– По крайней мере, в ближайшие несколько дней, – кивнул Аллен. – Положение, как ты, Сэмивел, верно заметил, слишком сложное. Да и потом: надо же найти начальника мисс Энмайстер. Я про Стэна Шатла. Куда они его подевали?..

Тут раздался дикий крик, и мы отвлеклись. Оказалось, что в трактир ползком пробралось несколько переодетых рахиминистов, один из которых толкнул по природной грубости какого-то посетителя и тут же справедливо получил в ответ табуретом по морде. Товарищи поверженного не остались в долгу: в один момент воздух наполнился предметами, выстрелами и ревом. Пузатый Лю что-то скомандовал своему трио, и они заиграли в бешеном темпе регтаймы – один за другим. Жак, опрокидывая табурет, вскочил.

– Портить нам такой вечер?! – возопил он, размахивая руками, и ринулся в темноту, прочь от эстрады – туда, откуда доносился шум сражения и топот ног, и где, без сомнения, требовалось его присутствие.

Набежали и на нас какие-то люди, но я отразил их ударами правой ноги, а одного бутылкой из-под виски свалила Лиззи.

– Прекрасно, – заметил не принимавший участия в побоище шериф, – самое время уходить. Не так ли? Кстати, Сэмивэл, дружочек, тебя ведь приглашал сегодня Тамура, наш уважаемый князь, и приглашал вовсе не для того, чтобы помахать мечами, а на званый вечер. Ты что, не собираешься идти к сиятельному князю? Тем более что поговорить надо.

– Уже иду, – кивнул я, вставая не без сожаления: на бочке оставалось еще полно всего неопробованного, приятно щекочущего ноздри ароматами.

Мимо, отчаянно воя, пролетел в сторону сцены некто, но был встречен там дружелюбным пинком и без чувств рухнул на пол.

Дройт тоже поднялся.

– Пойдемте наверное?

Мы двинулись к выходу.

У дверей, которые «пинать», в поте лица трудился Жак: он вышвыривал на улицу всех, чье присутствие считал нежелательным. «А рахиминисты – никогда!» – пыхтел доблестный трактирщик. Рядом с ним на подхвате орудовал китайский вышибала.

– Господин Кисленнен! – легко похлопал его по плечу г. Дройт. – Я похищаю ваших гостей. Извините. Государственные дела!

– Здравствуйте, Аллен! Извините, что так (удар по чьей-то роже) все вышло (пинок, и кто-то, открыв собой дверь, вылетает на улицу). Всегда вам рад! А рахиминистам – никогда!

Выбравшись наконец на улицу и перешагнув через тела, мы сказали «вольно» сержанту Моррисону, складывавшему поверженных в штабель у стенки, перешли через дорогу и заглянули в магазин «Мойра бутик». Здесь Лиззи минут десять примеряла вечерние платья, пока, наконец, не выбрала. Я же купил приличествующий случаю смокинг, после чего мы уселись в «мерседес» г. шерифа и благополучно отъехали.

5

Званый вечер в «Тамура-хаус» имеет обыкновение начинаться в шесть часов пополудни, тогда как ночь на Тумпстаун как правило опускается в девять. Уже с без четверти шесть званые гости – а иных у князя Тамуры не бывает или это уже не гости – прибывают непрерывным потоком, поэтому когда без семи минут шесть г. шериф подвел «мерседес» к особняку Тамура, места на стоянке было не сыскать: разномастные автомобили полностью забили прилегающую улицу.

– О! – сказал Дройт, вертя головой. – Весь наш свет прибыл.

– Да, – согласился я. – Похоже.

Лично мне званые вечера не очень-то по душе, потому что очень уж много бывает народу, а главное – делать ровным счетом нечего: ни тебе в карты поиграть, ни выпить как следует пива. И нужно все время кланяться, приседать, вести разные бессмысленные, но очень учтивые разговоры и улыбаться, улыбаться, улыбаться… Дипломатия – не моя стихия, мне бы чего попроще: всегда вспоминаю в таких случаях сержанта Майлса с его «Томми-ганом» и знаменитой фразой «Приятно серебром бить по морде бандитскую сволочь». По мне лучше уж сидеть у Кисленнена.

Господину шерифу пришлось здорово потрудиться, прежде чем мы нашли место для парковки.

– М-да, – глубокомысленно заметил г. Дройт, хлопнул дверцей и задрал голову для обозрения фасада, – знаешь, Сэмивэл, каждый раз, когда я вижу этот особнячок, мне на ум приходят замки времен Тайра.

Здесь, конечно, г. шериф несколько погорячился: в городе у Тамура не замок, а так, пятиэтажный городской дом, с широчайшей черепичной крышей, на коньках которой восседают по росту львы (по крайней мере, знающие люди опознают их как львов). А настоящий замок у сиятельного князя за городом. Вообще г. Тамура располагает значительным количеством недвижимости в Тумпстауне и ок(рестностях), в некоторых домах живет лично, некоторые предоставляет друзьям, прочие же сдает внаем приличным людям.

– Все-таки господин князь – большой молодец! – Дройт закончил созерцание фасада и мы двинулись ко входу: впереди г. шериф, следом я, под руку с Лиззи в вечернем платье. С дамой под руку.

В это мгновение сзади заскрипели тормоза, и г. шериф живо обернулся:

– Дорогая!

Действительно, рядом с покинутым нами «Мерседесом» втиснулся еще один автомобиль – «ягуар» мадам Дройт, и она сама при помощи сверкающего лысым черепом Джереми как раз вышла из него.

Дройт направился к супруге, поклонился и поцеловал ей руку. Мэрил была в вечернем туалете, не поддающемся описанию: там были какие-то кружева, что-то свисало, что-то блестело, имелся и шлейф, старательно поддерживаемый силами садовника. Хорошо просматривалось, услаждая взор, и приличествующее случаю и общественному положению декольте с подобающим ожерельем… Волосы Мэрил были уложены в опять-таки не поддающуюся описанию прическу, покрытую жемчужной сеткой.

– Подари мне жемчуга… – прошипела Лиззи и наступила незаметно мне на ногу каблучком.

– Когда выйдешь за меня замуж… – углом рта отвечал я, ослепительно улыбаясь.

У входа в «Тамура-хаус» застыли два самурая в полном боевом облачении, шлемах и панцирях. От изображений на средневековых картинках их отличали только, пожалуй, тяжелые «браунинги» в кожаных кобурах на правом боку да повышенное число боевых кинжалов у пояса. Впрочем, Люлю Шоколадка считает, что ножей бывает только мало, а много – не может быть по определению, и это его мнение я разделяю.

При виде нас самураи произвели исполненный достоинства поклон.

– Добрый вечер, – приветствовал их Дройт, проходя с Мэрил к двери.

– Коннитива! – произнес я, и Дройт оглянулся, чтобы посмотреть на меня с насмешливой улыбкой.

– Добрый вечер, – раздался приятный голос, и мы увидели г. Кацуёри, одного из ближайших сподвижников сиятельного князя, молодого человека лет двадцати восьми, очень физически развитого (что, впрочем, в свите князя не исключение, а строгое правило), милого и изящного, облаченного в серое кимоно, из-под которого виднелся край нижнего – розового.

Господин Кацуёри был весьма рад нас видеть. Почтительно склонившись, он произнес с улыбкой:

– Добрый вечер, госпожа графиня, сэр… Князь уже два раза справлялся о вас.

– Здравствуйте, Сато, – произнес г. шериф, охотно улыбаясь в ответ. Он питал симпатию к Кацуёри. Мэрил также одарила Кацуёри ослепительной улыбкой.

– Конбан ва! – добавил я. Дройт снова посмотрел на меня юмористически. Лиззи мило кивнула.

– Конбан ва! – откликнулся Кацуёри и повел нас на второй этаж. Там, в обширном, скупо освещенном свечами зале фланировало уже большое число джентльменов энд леди. Собрался весь наш «демократический» свет.

– Сэр Аллен Дик Дройт, граф Винздорский, шериф. Леди Мэрил Дройт, графиня Винздорская, – провозгласил наш провожатый, выдержал подобающую паузу и продолжал. – Господин Дэдлиб. Госпожа Энмайстер.

Навстречу нам вышел князь Тамура в дорогом бежевом кимоно с широкой шитой каймой и с сандаловым веером в руке. За ним неотступно следовало двое юношей с бесстрастными лицами, делая вид, что они несут чай. Князь милостиво приветствовал нас и широким жестом пригласил в зал.

Потянулись с рукопожатиями и приветствиями прочие, ранее прибывшие господа. С достоинством, переходящим в откровенную спесь, подошел господин Сыма Юн-шу, лицом напоминающий китайского художника Ци Бай-ши в старости: те же круглые (правда, золотые) очки, та же бородка в три волосины, та же худоба. Господин Сыма Юн-шу по прозвищу Жулай сяньшэн – директор «Фэрст Нэшэнэл Бэнк оф Тумпстаун», человек крайне уважаемый и значимый для экономики города и всего региона, не говоря уже о том, что это один из основателей и активнейших членов «Демократии».

За спиной Жулая маячил его сын Сыма Гэн-цзянь, местный мастер рукопашного боя, большой остолоп и любитель «Маотая», здоровенный детина, почти совсем не похожий на папу, но полностью разделяющий все папины взгляды и слепо выполняющий его команды. Рядом с Гэн-цзянем стояла его супруга Ребекка-Судзука Окоши, совершенно европейская женщина, меланхоличная и даже где-то сонная; она с легкой ленцой улыбнулась Лиззи.

Следом подошел барон Эррол Бэрриш, пузатый господин с широкими негритянскими губами и безупречной репутацией (в темно-зеленом с орденами фраке, черные волосы безукоризненно расчесаны на пробор). Господин барон возглавляет «Сэконд Нэшэнэл Бэнк оф Тумпстаун», также «демократический».

За ним появился Джордж Лассарж, владелец телекомпании «GF», низкорослый вертлявый субъект с бегающими глазами и шрамом на лбу.

Люди шли и шли.

Приятным сюрпризом для нас стал Люлю Шоколадка, в кимоно и побритый – как младший князь Тамура.

Юлиуса нигде видно не было.

Вдруг раздались первые такты известной мелодии «Итирэ», и голоса стихли: это означало, что на часах стрелки показывают ровно шесть, и пора начинать вечер.

– Господа, – негромко произнес князь Тамура в установившейся тишине, и при звуках его голоса в зале неслышно появились японские девушки, везущие многоярусные тележки с напитками и закусками. Гости стали вооружаться бокалами.

– Господа, – повторил князь, наблюдая за возникшим движением. В правой его руке тоже появился бокал. – Позвольте вас поблагодарить за то, что вы не отказали мне в любезности посетить сегодня мой дом и все собрались здесь. В нынешнее неспокойное время мы должны держаться вместе, ибо только сплоченность и единство «Демократии» Тумпстауна могут быть гарантией порядка и процветания города. Поэтому, – возвысил голос Тамура, – я пью за ваше здоровье, господа! – Князь медленно осушил бокал, и все последовали его примеру.

– А я думала, что моего мужа опять убили, – услышал я голос Мэрил Дройт, графини Винздорской, и почувствовал ее пальчики на своем локте. – Ты, между прочим, расскажи мне, что вы там, за городом делали. Газеты молчат, а я должна знать. Ты же свалился на крышу среди ночи и моментально удрал…

– А он что, тебе не рассказал? – сделал я удивленные глаза. Мы с Мэрил давние приятели: эта милая во всех отношениях дама воспылала ко мне искренней человеческой симпатией буквально с первых мгновений нашего знакомства. Что совершенно неудивительно: ведь я такой обаятельный, положительный, надежный, скромный, правдивый, полезный… Да-да, это все я. – Неужели не рассказал? Вот странно!

– Да что ты! Мы увиделись только что, перед домом! – В свою очередь вытаращила глаза Мэрил. – И потом, он никогда и ничего мне не рассказывает. Так что случилось? Вы опять стреляли?

– Да так… – протянул я. – Скорее нет. Охотились на динозавра. – И дернул за руку Лиззи. Лиззи, оценив ситуацию, в свою очередь дернула за фалду фрака стоявшего поблизости Дройта, и он обернулся, отвлекшись от беседы с Сыма Гэн-цзянем.

– Какой динозавр? – заинтересовалась Мэрил. – Что ты от меня скрываешь? Наверное, его опять давили танком? Да? Говори же, наконец.

– Что вы тут говорите о танках? – вмешался, наконец, и сам г. шериф.

– О каких танках? – сделала преувеличенно большие глаза Мэрил, оборачиваясь к нему. – Что ты, дорогой, это тебе послышалось. Я спрашивала Сэмивэла, не видел ли он где-нибудь тут Патрицию Гугентаг, мне надо с ней кое о чем посоветоваться… А тебе послышалось «танк»… О, вот же она! – И Мэрил увлекла Дройта прочь.

– Как мило все разрешилось… – облегченно вздохнул я и Лиззи со мной согласилась. – Прекрасно… Давай-ка выпьем коньяку, раз уж Дройт увез нас из «Кружек». – И я остановил проезжавшую мимо японскую служанку…

Потом мы еще что-то пили, ели палочками, ходили, беседовали и в конце концов попали в кружок, где говорили о великом нашем прошлом. Воспоминания следовали одно за другим, и только и слышно было: «А вот, господа, считаю своим долгом вспомнить, как…» – или: «Не лишен любопытства и следующий случай…»

Кто-то заговорил о вкладе Жака Кисленнена в дело борьбы с варварами (кажется, барон Бэрриш), и все его поддержали, наперебой перечисляя заслуги отсутствующего Жака. Я поделился впечатлениями от посещения братца достойного нашего Жака, Леклера, живописал его владения, виноградники и грузовик. Мне возразили, что по части машин Кисленнен давно перещеголял своего братца Леклера.

Что правда, то правда.

В ряду блестящих лаком «тойот», «дацунов», «мерседесов», «ролсов», «фордов» и «крайслеров» легковой автомобиль Кисленнена высится бастионом. Это весьма прочное сооружение, сотворенное Бог знает когда старым добрым кустарным способом в соответствии с личным чертежом бравого Жака: у руля предусмотрено место для отдохновения живота, а сбоку от водителя – стойка для оружия (рукояти так и торчат!) и кованный сундучок для боеприпасов. Автомобиль цельнометаллический, с разгона пробивает насквозь бетонную стену в пятьдесят сантиметров толщиной – безо всякого ущерба для себя или водителя с пассажирами – при помощи укрепленного спереди средних размеров стального тарана.

Хоть сей достойный экипаж и покрыт несмываемыми следами времени, а также многих исторических событий, он отнюдь не выглядит старой рухлядью, но – титаном среди толпы низкорослых ажурных автомобильчиков, разваливающихся на части от простого кульбита в придорожную канаву.

Могу засвидетельствовать, что достойный всяческого уважения автомобиль Кисленнена никогда себе таких вещей не позволял, и даже приведу следующий исторический эпизод. Однажды во время тринадцатой варварской войны Жак помчался на своей машине в самую гущу врага, паля во все стороны из обреза. Варвары падали целыми племенами. Жак до того увлекся, что не заметил, как заехал слишком далеко, в самую глубь вражеских позиций, протаранил три бревенчатые стены и после этого полетел вместе с автомобилем в ров обалденной глубины. От удара Жак икнул, обрез сам собою выстрелил два раза, а у автомобиля даже не заглох мотор, и он хотел было ехать дальше, но Жак нажал на тормоз и стал выбираться задом.

От этого происшествия на заднем крыле автомобиля осталась царапина: когда машина с натугой выезжала наверх, сзади к ней с ревом подскочил варварский вожак в шкурах и с топором в руке; крича от восторга, он со всей первобытной дури лупанул по машине. Жак, чрезвычайно изобиженный, схватил грубого варвара, запихал его купно с топором в ящик для патронов и привез с собой как трофей, а потом еще долго показывал в клетке в своем трактире. Желающие за полдоллара могли покормить вождя копченой колбаской, и тот ее охотно ел. Впрочем, это все опять сугубая лирика…

Был провозглашен тост за здоровье Кисленнена и за процветание его заведения, а также за его достойного брата Леклера и за его здоровье и процветание. Тут голосок Кацуёри произнес мне на ушко:

– Святлейший князь и господин шериф ожидают вас и мисс Энмайстер. Идемте.

Вот оно! Началось.

Проследовав за Кацуёри по извилистой лесенке, неожиданно открывшейся за перегородкой в стене бокового коридорчика, мы поднялись на четвертый, кажется, этаж, и увидели перед собой господина Маэда: Маэда был в шлеме, кирасе, штанах хакама, при мече, пулемете и прочем оружии, аккуратно разложенном кругом. Он загораживал собой узенький проход, но при виде нас посторонился, и мы с Кацуёри прошли, а Маэда сомкнулся снова за нашими спинами.

– Какой мужчина… – прошелестела Лиззи.

– Не подарю жемчугов. И кораллов тоже, – буркнул я.

Спина Кацуёри оставалась бесстрастной. Он с натугой отворил толстенную бронированную дверь и с полупоклоном предложил нам войти в некое плохо освещенное помещение. Сам Кацуёри остался снаружи.

6

В маленькой комнате без каких-либо признаков окон стояла скромная мебель: несколько позолоченных кресел, китайская ширма (которую я датировал бы XVII веком) с изображением восьми бессмертных, массивный стол с инкрустированной перламутром крышкой и два шкафа с книгами. За столом, в свете свечей, торчавших из золотых подсвечников, сидел князь Тамура и пил чай из чашки с крышкой. В кресле рядом со столом задумчиво сидел господин шериф и курил трубку. При нашем появлении оба подняли глаза и переглянулись.

– Присаживайтесь, Сэмивэл, – изрек князь. – А мисс Энмайстер пусть соблаговолит пройти за ширму и переодеться в более удобную для работы одежду.

Не задавая лишних вопросов, Лиззи ушла за ширму и зашелестела там, а я сел в кресло напротив Дройта. Тот придвинул ко мне чашку. Я отрицательно помотал головой. Тогда Дройт нагнулся и вытащил из-под кресла литровую пластмассовую емкость с пивом «Асахи», открыл и придвинул ко мне вместе со стаканом. Я наполнил объем и сунул было руку в карман за сушкой, но ничего не нашел, потому что был в смокинге по случаю приема. Тогда я стал пить пиво без сушек.

Отшуршав, вышла Лиззи: в джинсовом костюмчике, с пистолетом на бедре, челкой на глазу. Села в кресло рядом со мной.

– Мы находимся в одном из кабинетов князя Тамура, – снизошел пояснить г. Дройт. – Это место отличается тем, что оборудовано системами, нейтрализующими любое подслушивающее устройство, поэтому тут можно спокойно разговаривать. Мисс, расскажите нам, что вам стало известно по Клокарду.

Вместо ответа Лиззи извлекла из кармана мини-диск и протянула г. Дройту. Тот развернулся к столу, сунул диск в ноутбук, прошелся рукой про клавишам и взглянул на экран. Потом пододвинул компьютер к г. Тамура, и князь прочитал тоже.

– Очень мило, – изрек он и посмотрел на Лиззи.

– Все одно к одному ложится, – вяло усмехнулся князь.

– Да, действительно… – протянул Дройт, размышляя над прочитанным. – Ты, Тайдзо, прав – нашей государственности угрожает самая серьезная опасность.

– Может, господа, например, сочтут возможным разъяснить что-нибудь? – поинтересовался я. – Я конечно чувствую буквально все про опасность, нависшую над государственностью, но хотелось бы подробностей.

– Да, конечно, – молвил г. шериф, пуская затейливые клубы дыма. – Дело в том, что этот «И Пэн» – крайне не простая фирма.

Высказав эту удивительную по информативности мысль, Дройт на некоторое время погрузился в молчание: размышлял. Затем заговорил снова:

– Я как-то упоминал о бумагах, найденных после перестрелки на шоссе в Сарти, после чего на меня совершили тридцать одно покушение. Тридцать одно покушение за такой короткий срок – это более чем достаточно. И потому надо полагать, что документы, найденные на шоссе, подлинные и не являются фальшивкой, специально подсунутой нам. Документы дают основания считать, что между событиями в Клокарде, Тумпстауне и Сарти и появлением Арторикса есть какая-то связь. Не все так просто…

Снова наступило молчание. Лишь мы с Тамура пили: я – пиво, он – чай. Лиззи от напитков отказалась.

Нельзя сказать, чтобы я начинал сердиться. Нет. Но вот такой способ выражать мысли – он вдруг начал меня задевать. В самом деле – что-то происходит, так скажи толком, что именно. Кабинет же изолирован от прослушивания, Маэда со своим арсеналом перед входом топчется. Да и я не последний человек в городе, у меня сердце надрывается на происки Вайпера глядеть.

Короче, терпение мое на глазах заканчивалось. В конце концов, меня за последние несколько дней тоже чуть не ухлопали. В меня стреляли, меня били по голове, меня связывали и собирались показать дантисту, а роботы женского пола пытались навязать мне свои электрические чувства и сексуальные услуги. У меня из-под носа украли любимую девушку, наконец! И еще я собственноручно расстрелял своих двойников из очень большого пулемета. Мало?

И вот теперь этот замечательный человек, господин Аллен Дик Дройт сидит, дымит трубкой, смотрит на меня задумчиво и мнется: говорить? не говорить? Потому что ему, видите ли, сдается, что не все так просто.

Ну и пожалуйста.

Я достал из внутреннего кармана магнитофонную кассету и спросил безразличным голосом:

– Нет ли магнитофона?

Магнитофон нашелся.

Я вставил кассету и, прежде чем нажать «плэй», пояснил:

– На эту кассету я записывал показания Вайпера в подземелье Арторикса, потом спрятал ее в ствол пальмы, а позже добыл оттуда. Тайник был не тронут – запись покажется вам любопытной. – И я включил воспроизведение. Может, хоть это прибавит господину шерифу живости.

Некоторое время что-то шипело, и все присутствовавшие внимательно прислушивались к этому шипению, пытаясь его как-то истолковать, а потом металлический голос с усмешкой произнес: «Господин Дройт, трудно искать черную кошку в темной комнате. Особенно если ее там нет. Не правда ли? Предоставьте же кошке – кошково. Ибо кто приведет вас посмотреть на то, что будет после вас?» – И голос мерзко засмеялся.

Надо ли говорить, что ничего похожего на допрос Вайпера на пленке не было!

– Гм… – заметил из своего кресла японский князь Тамура. – Гм… Очень, я бы сказал, информативно. Сколько я успел узнать об этом Вайпере, он вовсе не дурак. Но какая же чушь у него в голове!

– На момент разговора у него в голове была не только чушь, – уточнил я. – Потому что стоило мне коснуться неких важных тем, как Вайпер этак покорчился-покорчился да и дал дуба. Что-то у него в башке было предусмотрено для подобного случая.

– То есть ты хочешь сказать, дружочек, что Вайпер, с которым ты беседовал, был вполне живой? – поднял бровь г. Дройт. – Не механический?

– Ну… умер он вполне натурально, – развел я руками. – Что не помешало мне несколько позднее встретиться с ним опять. И мы даже попили вина и поели мяса, обсуждая, как я перейду на его сторону… То есть он меня всячески вербовал. Соблазнял женщинами и все такое. – Я быстро взглянул на Лиззи, но она безмятежно разглядывала свои ногти.

– Господин инспектор, – негромко обратился ко мне Тамура, – я уже не раз отдавал дань вашей сообразительности. Так вот скажите нам теперь: что это за важные темы, от обсуждения которых сей Вайпер так талантливо, гм, уклонился?

– Вайпер откинул кони, как только я стал его спрашивать, кто такой И Пэн, но перед этим успел сказать про какие-то подземные тоннели, которые строятся, причем важно – не куда, а откуда. Он, как я помню, сказал, что предприятие имеет характер международный и нас вскоре объединенными усилиями непременно сметут с лица земли. Что-то в таком роде я и записал на пленку.

Дройт и Тамура многозначительно переглянулись.

– Прелестно, – протянул Тамура и приложился к чаю. – Великолепно. Аллен?

Дройт кивнул.

– Итак, что мы имеем… – Начал он задумчиво. (Видимо, мои показания все же сыграли свою положительную роль). – Необъяснимое пока усиление рахиминистической активности – раз. – Дройт загнул палец. – С особым акцентом на меня. Арторикс, который по замыслу его создателей должен был выполнить функцию места массированной замены значащих тумпстаунских граждан на их человекоподобных двойников, – два. – Второй палец. – Высокий промышленный потенциал выступающих против нас неизвестных, которые производят буквально все, от зубочисток и до боевых роботов, – три. – Пальцы продолжали загибаться. – Бумаги, о которых я упоминал, найденные на дороге в Сарти, – четыре. И все это так или иначе – пока неясно, как, – связано с именем или названием «И Пэн», каковое клеймо мы встречаем повсюду. Ничего не забыл?

– Если позволите… – напомнила о себе Лиззи. – Еще происшествие в Клокарде.

– Точно. Спасибо, мисс Энмайстер, – кивнул Дройт. – Это пять. Против нас ведутся действия по всем направлениям. С Арториксом мы разобрались, но это была просто проверка боем. Проба пера, так сказать. А вот с Клокардом… Тут дело другое.

– Совершенно верно, Аллен, – вставил Тамура. – Что до Клокарда, то мы имеем там результат покушения противника на основу тумпстаунской экономики, на компанию «Шэлд». Неплохо было бы выяснить, как они сумели спровоцировать такой инцидент и чего этой провокацией добивались.

– Выясним, – согласился Дройт. – Непременно выясним. Но сейчас важнее другое. В бумагах, о которых я говорил, – он глубоко затянулся, – слишком многое свидетельствует о связи «И Пэна» с Сарти. Каковую связь нужно установить. И еще: злоумышленники хотят устранить Дройта во что бы то ни стало. Боюсь, я пока не готов к устранению меня.

– Правда, – согласился глубокомысленно Тамура. – Это было бы преждевременно.

– Что ж, – тяжело вздохнул Дройт и поднял на меня глаза. – Теперь ты понимаешь, дружочек, что тебе придется поехать в Сарти? Да и вам, прекрасная мисс Энмайстер.

7

Несмотря на то, что от Сарти до Тумпстауна было что!то около суток пути на машине, мы мало что знали об этом государстве. В общем-то, плевать мы на него хотели. Но однажды гуманное правительство Тумпстауна в припадке прекраснодушия заключило с королевством Сарти соглашение о постройке скоростной дороги (именуемой в просторечии автобан), дабы не только нашим машины, но и их транспортные средства (телеги) могли свободно курсировать туда-сюда.

Это был реальный и сравнительно дешевый проект, ибо будоражившую предпринимательские умы тумпстаунцев идею строительства в Сарти аэропорта местный монарх Стагнаций 56-ой отверг начисто, не вдаваясь в объяснения. Наше правительство развело руками и пожало плечами, имея в виду, что король – он и в Африке король. Аэродром был бы, конечно, перспективнее, но и автобан против жалкой дороги, соединявшей Тумпстаун и Сарти, стал бы большим достижением.

Строить автобан поручили тумпстаунской компании «Шэлд», поскольку отсталое королевство Сарти не было в состоянии построить не то что автобан, но даже пукнуть как следует не могло без посторонней помощи (частное мнение С. Дэдлиба). Президент О'Рейли великодушно субсидировал компанию «Шэлд» из государственного кармана, и глава «Шэлда», господин Моркан, с энтузиазмом приступил к руководству работами. Он повел дело с размахом, что налогоплательщики почувствовали незамедлительно: автобан сооружался по последнему слову техники, через каждые пятьдесят километров возводились шикарные мотели, придорожные рестораны, удобные бензозаправочные станции. Один из таких пунктов – в ста пятидесяти километрах от Тумпстауна – со временем вырос в город-спутник Заар, известный грандиозным восстанием, жестоко, впрочем, подавленным г. Дройтом при моем скромном участии.

Моркан так расстарался, что стали поговаривать даже о скором награждении его высшими правительственными наградами и о причислении к числу спасителей отечества. Но ни автобан, ни ордена и медали Моркана так и не состоялись, потому что на границе Сарти строительство неожиданно наткнулось на некоторое количество (говорят, что на целых два) танков «тигр» времен второй мировой войны, нацеливших на инженеров, рабочих и технику свои видавшие виды пушки. Рядом прыгали от возбуждения неопрятного вида солдаты. Некий жутко разукрашенный тип через жестяной мятый рупор предложил энтузиастам автобана немедленно воздержаться от пересечения государственной границы. («Вы, собачье дерьмо, куда прете, а не пошли бы вы в задницу!» и т. д.) С некоторым трудом был даже произведен предупредительный выстрел куда-то вбок, после чего один из танков приказал долго жить себе и половине личного состава сартиевских воинов.

Несколько опешив от подобного приема, тумпстаунские строители замедлили выдвижение вперед. Кто знает, сколь катастрофические последствия для воинства и боевой техники Сарти имел бы второй предупредительный выстрел.

Моркан стал наводить справки и выяснил, что в Сарти произошел очередной государственный переворот, в результате которого король Стагнаций 56-ой благополучно закончил жизнь в подземелье одного из своих замков, а освободившееся место занял его племянник Мандухай. Публично назвав дядюшку кретином и недоумком, Мандухай Первый объявил, что употребляет данную ему свыше власть на то, чтобы наплевать на автобан, строительство и обязательства перед Морканом одновременно.

Не зная, метко ли плюет Мандухай, Моркан помчался в Тумпстаун, где явился к О'Рейли и поставил того в известность, куда Мандухай посоветовал им всем отправляться и куда провести автобан. О'Рэйли в гневе разбил чернильницу, два окна, стал рвать и метать государственные бумаги и кричать что-то про мобилизацию, войну до победного конца, «я им покажу», и т. д., но тут в кабинет вошел г. шериф, вник в курс дела и мудро посоветовал не предпринимать против бесчинств Мандухая никаких мер, а только выслать на границу усиленные наряды войск.

С тех самых пор автобан Тумпстаун – Сарти неожиданно прерывается в чистом поле и переходит в жалкую раздолбанную дорогу, а мы в Тумпстауне о событиях в Сарти ничего не знаем. И знать не хотим.

Впрочем, иногда взбредет кому-нибудь из развеселых наших сограждан устроить пикничок в конце автобана, там, где все еще стоят потерявшие от времени всякий цвет «тигры» и бродят дикого вида воины в рваных ватниках без рукавов и с тусклыми кирасами на грудях.

Развеселые тумпстаунцы, вкусив от окорока и угостившись вином, а то и чем покрепче, любили одно время разогнаться на автомобиле по гладкому бетону автобана, вылететь пулей в запретные зоны, вздымая пылищу, сделать шикарный круг по степи, а потом, провожаемые злобным ревом охраны и выстрелами в воздух, лихо вернуться на свою территорию, выкрикивая всякие обидные слова в адрес грязных солдафонов в рогатых касках, больше похожих на ночные горшки без ручек.

Такие увеселения продолжались бы и дальше (при полном попустительстве наших десантников, удобно проживающих по соседству с автобаном в милых алюминиевых домиках, вокруг которых толпились танки), если бы однажды откуда-то из степи не налетела целая ватага на «тиграх» и не начала палить по очередным шутникам из всех орудий. Не ожидавшие такого оборота тумпстаунцы в ярости остановили машину, что, видимо, спасло их от гибели – в пяти метрах по ходу машины разорвался очередной снаряд – повытаскивали наличное оружие и забросали два передовых танка случайно оказавшимися в их дорожных сумках гранатами. Вылезших танкистов они хладнокровно отстреляли из случившихся под рукой ружей.

Однако враг наседал: танков было много, а гранат запасено – мало. Кто же знал! Поэтому очень кстати оказалось вмешательство тумпстаунских военных, которые повскакивали с коек, прервав свой послеобеденный сон, и позалезали в стоящие вокруг домиков «леопарды».

Этому предшествовал короткий разговор между капитаном Дакстером и сержантом Скоттом: в отличие от десантников, предававшихся сиесте, их достойные начальники пили ром в тени навеса, неспешно беседуя о судьбах отечества.

– Смотрите-ка, сэр, – заметил сержант Скотт, выливая ром себе в пасть и кидая следом кусок ветчины, – а наших-то сейчас подавят гусеницами.

На что капитан Дакстер лениво ответил:

– Да, вижу. Сейчас допьем эту бутылку и поедем. Куда торопиться?

Он рассудил верно: когда «леопарды» подъезжали к месту сражения, уже три вражеских танка яростно дымили – и это безо всякого вмешательства со стороны регулярных войск Тумпстауна! Зачем зря тратить снаряды, если в магазинах еще продаются гранаты, и горожане беспрепятственно ездят на пикники?..

После этого пограничного инцидента капитан Дакстер получил строгий приказ от генерала Льяно пресекать такого рода выходки и не допускать хулиганства с нашей стороны. Лично мне кажется, что Льяно распорядился подобным образом исключительно из сочувствия к жителям Сарти: после того, как эта история попала в газеты, в Тумпстауне тут же организовался клуб «Любители пикников», который закупил целый вагон противотанковых гранат, минометы и даже одну пушку. Понятно, что могло из этого получиться.

Еще я думаю, что Льяно заботился о сохранности сартиевских танков и прочей техники, которую их военачальники по глупости могли послать на нашу границу, что с его стороны очень дальновидно. Ведь представьте себе, ежели бы наши сограждане изничтожили всю тамошнюю армию, что бы мы ответили на недоумение общественности, почему до сих пор не захвачена эта хамская территория и не наведен порядок, если в Сарти даже и танков не осталось? Слава Богу, мы не Гераклы, чтобы чистить их конюшни, да и потом: должно же быть хоть где-то хоть одно дремучее королевство, в котором стреляют из замшелых пистолетов-пулеметов системы «Стэн МК3» (порождение злобного гения, которому в одно неблагополучное для желудка утро пришла мысль, что магазин в автомат должен вставляться сбоку), а во главе всего этого великолепия стоит господин по имени Мандухай!

Однако теперь, когда воля судьбы и господина шерифа вели меня в гости к Мандухаю Первому, я пожалел, что мы так мало знаем про Сарти и про то, что у них происходит.

Из Лиззи я выудил скудные сведения, касающиеся, главным образом, всяких бытовых подробностей: там ходят доллары, фунты стерлингов и какая-то загадочная валюта под названием кентавры, существующая не иначе, как в металлическом виде, т. е. в форме монет (а бумажки не выпускаются). Еще известно, что в этом замечательном Сарти всюду свинюшник, ничего нет во всех смыслах, процветает работорговля и проституция. («Ну это и у нас процветает!» – заметил я, имея в виду исключительно последнее, и Лиззи сделала мне глазки.) Вот собственно и все.

Отягощенный столь богатыми сведениями, я, уже откровенно злясь на господина Дройта, собрал под покровом ночи необходимые мне для работы в сложных условиях вещи, загрузился пивом и долларами, уложил дремлющую Лиззи вместе с ее рюкзаком на заднее сиденье «сааба», после чего, выключив фары, выехал из города узкими переулками тупмстаунских задворок.

На двенадцатом километре автобана Тумпстаун – Сарти уже стоял в ожидании личный бронированный автобус г. шерифа. Эта машина обладает массой явных и скрытых достоинств: потрясающей скоростью и маневренностью при значительном весе и вместительности, а уж чего там только не напихано внутри!

В автобусе сидел Маэда и мрачно пил кофе. Рядом с ним сидя спал Сыма Гэн-цзянь – достойный сын своего отца, носитель прозвища «господин Кэ-и», что значит «можно», «ничего» и даже отчасти «ладно». («Кэ-и», – так он еще год назад любил отвечать на всякие вопросы. «Что вы скажете насчет биллиарда и девочек?» – «Кэ-и»; «С вас сто долларов за разбитый сервиз». – «Кэ-и». – И так далее.) Маэда, по обыкновению, был обнажен до пояса, если не считать кирасы тонкой работы с золотой отделкой, точно повторяющей все изгибы груди достойного Тодзио. Он кивнул мне, я внес Лиззи и уложил ее на полку, каковых в автобусе было предусмотрено четыре, на манер вагонного купе. После чего запер «сааб» (завтра г. Дройт обещал перегнать машину в гараж) и залез в кабину автобуса. Маэда уже сидел за рулем.

– Трогайте, сэр, – я открыл пиво. Маэда включил мотор и автобус плавно тронулся. Раздался грохот: от легкого толчка свалился с ящика со взрывчаткой господин Кэ-и и уронил свой любимый меч. Он вскочил, протирая глаза, увидел меня и заулыбался.

– Спи! – разрешил я и стал пить пиво.

8

Солнышко неторопливо выбралось из-за горизонта и полезло вверх, в чистое, прозрачно-голубое небо, дабы занять там позицию для прогревания лежащего внизу и достаточного во всем мира. Слабый полуветерок задевал степную выгоревшую травку, ерошил ее слегка, то утихая ненадолго, то возобновляя свое движение. Прохлады ветерок не нес. Солнце поспешало вверх, и от этого становилось ощутимо жарко. Впрочем, когда у нас было холодно?..

Вместе с капитаном Дакстером я сидел за алюминиевым столом под тентом у его домика и пил утренний кофе.

За ночь непрерывной езды по автобану наш броневик достиг последней заставы на границе с Сарти: рано утром мы спешились в расположении подразделения капитана Дакстера. Маэда оторвался от руля, вышел и сломал пару трофейных сартиевских кирпичей, чтобы разогнать кровь в затекших кистях, после чего все пошли к пограничникам хоть немного вздремнуть в нормальных условиях: через пару часов был назначен прорыв на территорию сопредельного государства.

– Какое хорошее утро… – размыслительно заметил Дакстер, включая магнитофон. – Так и хочется перейти границу… – Он поднес ко рту чашечку с кофе, мечтательно глядя в небо. – Вы посмотрите, сэр, какое сегодня чистое небо!

Я посмотрел туда, куда так нежно вглядывался этот громила с авторитетной челюстью, и увидел косяк сверхзвуковых истребителей, стремительно пронесшихся вдоль границы куда-то на восток. Истребители были наши. Потом я опустил взор и направил его в степь.

Там, метрах в двухстах стояли кучно, пушками к нам, пять «тигров», перед ними горел грандиозный костер, и невероятно одетые люди, на головах которых красовались ночные горшки без ручек, жарили в пламени этого адского огня свое утреннее мясо. Потом, под одобрительный рев, из-за танков появился еще один тип, обнаженный по пояс, но в неизменной каске, державший над головой деревянный бочонок. Рука капитана непроизвольно потянулась к прислоненной к столу автоматической винтовке.

– Ну что вы, право, – заметил я, – там же пиво. Пусть себе попьют пива. Оно у них, наверное, ужасное на вкус.

– Да, как моча, – подтвердил Дакстер, оставив намерение прострелить бочку. – Их пиво, черт возьми, совсем как лошадиная моча.

И мы налили себе еще по чашечке кофе.

– Кстати, капитан, как вы думаете, к ним не подъедет подкрепление размером, скажем, в танковый полк? Не было бы много возни…

– И что с того? – невозмутимо ответствовал Дакстер, прикуривая от изящной французской зажигалки в виде голой женщины. – Пусть их приедет хоть два полка и все на танках. Мы славно разомнемся.

Убедившись в высоте боевого духа командира пограничников, я тоже закурил и пошел за домик, где, сокрытый от глаз сопредельных держав, стоял наш автобус. Перед автобусом прыгали господин Маэда и господин Кэ-и. Они упражнялись в рубке на мечах. Клинки блистали, со свистом разрезая воздух.

Я облокотился на автобус, выкрашенный в пакостный маскировочный цвет. Стороннему наблюдателю могло показаться, что эта развалюха не выдержит даже переключения коробки скоростей, однако, внешнее впечатление было обманчивым: под невзрачным покровом гадостного цвета крылась изрядная броня и масса хитрой электроники.

– А кстати, – заметил мне господин Кэ-и между двумя выпадами, – в Сарти расплачиваются исключительно металлическими деньгами. Могут возникнуть трудности.

– Знаю. Придется потерпеть, – ответил я, стряхивая пепел.

Мимо меня пролетел господин Маэда, стукнулся о домик, отскочил от него с легкостью каучуковой игрушки, застыл в сложной стойке с занесенным мечом, после чего сделал страшное лицо господину Кэ-и и поклонился. Из автобуса вышла джинсовая Лиззи, перекатывая на ладони три металлических сверкающих шара.

– Доброе утро, милый. Ты уже пил кофе? – спросила она меня.

– Спасибо, дорогая.

– Тогда подержи. – Лиззи передала мне свои шарики, встала на руки и пошла куда-то мимо господина Маэда и господина Кэ-и, которые, оставив мечи, тузили друг друга руками.

Тут меня тронули за плечо, я повернулся и увидел перед собой мускулистую рожу сержанта Джеральда Скотта. Голубые глаза сержанта сияли в предвкушении атаки.

– Сэр, – сказал Скотт, деликатно вставляя дымящуюся сигарету за ухо, торчащее как лопух на его бритой голове. – Сэр, личный состав готов. Капитан Дакстер пошел к танкистам.

Это означало, что момент для прорыва настал. Я бросил сигару и затолкал ее ногой в песок, махнул рукой Маэда и Сыма, свистнул удаляющейся на руках куда-то прочь Лиззи и полез в броневик.

Позади других домиков группировались повзводно десантники: загорелые парни в пятнистой форме, почему-то все светловолосые (или Льяно их таких специально подбирает?), с разным автоматическим оружием и с сигаретами в зубах. Они выглядывали из-за домиков, пялились на сборище ворогов у костра и щелкали затворами.

– Милый, где мои тени для век? – спросила меня Лиззи. Я указал молча на рюкзак с надписью «Люфт», и Лиззи принялась в нем рыться как барсук в норе.

Тем временем происходило следующее.

От лагеря тумпстаунских пограничников прогулочной походкой отделился капитан Дакстер в сопровождении сержанта Скотта и пятерых десантников. В руке Дакстера была открытая банка с пивом. В лошадиных зубах дымилась сигарета «Лаки страйк». Сержант Скотт также был с пивом, только сигарета дымилась у него за ухом. Десантники следовали за ними, с отсутствующим видом ковыряя штатными ароматизированными зубочистками в зубах.

Когда эта процессия оказалась напротив костра (мясо уже изжарилось, и хранители вражеских рубежей его с аппетитом пожирали), Дакстер остановился и поглядел на поглощающих мясо. Те, не прерывая своего занятия, мельком глянули на него. Обе группы разделяло метров пятнадцать-двадцать.

– Послушайте-ка, сержант, – громогласно обратился капитан Дакстер к сержанту Скотту, отхлебывавшему пиво из банки. – Чем это тут так противно воняет?

Сержант перестал пить пиво и во всеуслышание принюхался. Потом сморщил толстый нос и отвечал:

– Действительно, сэр, несет так, будто жидко оправился табун лошадей. У лошадей очень вонючая моча, сэр, – пояснил он.

Поглощение мяса у костра прекратилось.

– А это кто? – спросил тем временем капитан, указывая направление сигаретой. – Кто это вон там, рядом с грудой ржавого металлолома?

– Где, сэр? – спросил сержант, вглядываясь в солдат противника словно в пустое место.

– Да вот же, неужели вы не видите? – Сержант бросил в сторону Сарти сигарету, но она не долетела метров семи и упала на песок. Сидевшие у костра воинственно вскочили, гремя «стэнами» и роняя магазины и прочее свое молодецкое вооружение.

– Но я там никого не вижу! – продолжал сержант, корча презрительные рожи и размахивая открытой банкой. – Там, сэр, только груда хлама.

Эта реплика вызвала в рядах вражеских пограничников неподдельное возмущение: они побросали обглоданные кости, вытерли руки о ватные безрукавки и двинулись с решительными лицами к границе.

– Смотрите-ка, сэр, кто-то идет! – сказал сержант, указывая на них пальцем.

– Я же говорил, что там кто-то есть, – ответил капитан. – Кто же это?

– Эй, вы, там! – подал голос выступавший впереди необъятного вида джентльмен в ватнике без рукавов, под которым на груди крылась кираса и по ней брякала внушительная золотая цепь. Джентльмен обладал рыжей шевелюрой, спутанной и давно не мытой, что было хорошо видно, поскольку свой горшок с рогами он привесил у пояса. – Эй, вы, там! – повторил он зычно. – Вы кого имеете в виду?

Капитан удивленно посмотрел на сержанта.

– Вы слышали?

– Да, сэр. Но не понял ни слова, – отвечал тот.

– Это говорю вам я, потомственный дворянин, лейтенант королевской стражи Коитус, слышите вы, ослиные задницы?! – грозно прорычал рыжий господин. – Какого черта вам тут надо, и не пошли бы вы в жопу? – горделиво предложил он.

– У меня создалось такое впечатление, что кто-то что-то сказал, – неуверенно произнес капитан.

– Ну да, и я слышал, сэр. Вот этот, – указал сержант.

– Какой?

– Да вон тот!

– Справа, что ли?

– Да нет, вот, я же показываю вам!

– Не понимаю!

– Ну так глядите. – Воспользовавшись тем, что горшконосцы приблизились почти вплотную, и от тумпстаунской территории (и от сержанта с капитаном) их отделяла только полутораметровая полоса ничейной земли, сержант швырнул рыжему лейтенанту Коитусу банкой в морду, и тот отшатнулся, обливаясь пивом.

– Ах ты!.. – проревел потомственный дворянин, вырывая из ножен громаднейших размеров палаш. Перехватив его над головой обеими руками, Коитус со всей силищей, с хаканьем обрушил палаш на голову сержанта Скотта, и только приобретенное во время службы под началом капитана Дакстера проворство спасло того от немедленного разрубления на две части.

Сержант в ответ нанес удар тяжеленным кованым ботинком прямо по лицу потомственного дворянина Коитуса и заорал:

– Господин капитан, теперь вы понимаете, откуда пахнет лошадиной мочой? Мочой пахнет от этого господина!

Повергнутый Коитус упал на траву, а собратья его со злобным ревом ринулись на капитана с сержантом, намереваясь их истребить.

– Сэр, они нарушают государственную границу! – взревел Скотт, поражая нападающих кулаками. – Сэр!.. – И он засвистел пронзительно и злобно.

Тут же из-за домиков молча побежали десантники, на ходу выкидывая недокуренные сигареты. Толпа мужей в горшках бежала и от танков. Около границы обе группы сцепились. С нашей стороны руководил побоищем сержант Скотт, со стороны Сарти – потомственный дворянин Коитус, нос которого теперь напоминал зрелый баклажан.

– Ну-с, через десять минут можно будет ехать, – заметил вернувшийся к нам капитан Дакстер.

– А почему они не стреляют? – поинтересовался я.

– Ну вот еще… Зачем? Мои люди получили приказ стрелять только в том случае, если будет стрелять противник. И этот ихний Коитус отдал, надо думать, аналогичное распоряжение. Ведь может война случиться, и мы их победим. А так – только маленько потузим…

9

Машина летела вперед, трясясь и подпрыгивая.

Граница осталась далеко позади. В самый разгар кулачной схватки, когда (как и предсказывал капитан Дакстер) наши десантники пинками и без единого выстрела, загнали врагов за их танки и, окружив со всех сторон, принялись тузить и показывать кузькину мать, наш автобус незамеченной серенькой мышкой пересек границу в некотором отдалении от побоища и на повышенной скорости устремился в глубь вражеской территории. На границе остался капитан Дакстер, деловито заравнивающий служебными грабельками нейтральную полосу, невинность которой была нарушена нашими шинами. Так мы проникли в стан врага, и теперь Маэда вел машину прямо по ухабам и непаханой целине туда, где, по его представлениям, находился замечательный город Сарти.

– Послушай-ка, любимая, что ты обо всем этом думаешь? – спросил я Лиззи, старательно подводившую веки.

– Я, милый, в твоем присутствии предпочитаю не думать. Это твоя функция, – заявила Лиззи, облизывая губы и глядясь в зеркальце. Я отобрал у нее помаду.

– Я серьезно!

Лиззи посмотрела на меня из-под челки.

– Если серьезно, то сообщение из Клокарда наводит на мысль о том, что агент, работавший там, перестал существовать. Это следует из того, что он не поздравил меня с днем рождения, а мы знакомы уже восемь лет. – Лиззи снова уставилась в зеркальце.

– Ну и что? – Я взялся за пиво и зашарил в кармане. Нашел пакетик с соленым арахисом. – Ну и что из этого? Был агент и нет агента. Все проходит.

– Конечно. – Лиззи взяла из моей баночки орешек и кинула в рот. – Но вся штука в том, что крыша у него была такая, под которую подкопаться невозможно. Он работал в Клокарде уже много лет. На очень ответственном посту в их правительстве. Его не могли, понимаешь, не могли обнаружить и раскрыть… Дай-ка и мне пива.

Я, откровенно говоря, задумался после этой ее просьбы: а достаточно ли мы загрузили в машину пива? Но промолчал.

– Не пора ли остановиться на небольшой отдых? А, господин инспектор? – поинтересовался господин Кэ-и, лежавший на полке в хвосте машины.

– Вы устали лежать, сэр? – Я отхлебнул пива. – Что ж, сядьте за руль, пусть устает Маэда.

– Нет, я насчет того, что, наверное, уже час дня и пора иметь ланч, – пояснил господин Кэ-и, поворачиваясь на бок. Справедливое требование.

Мы остановились в степи, где ничего не было видно, кроме простора – куда ни глянь, до самого горизонта. Только сама степь да небо над нею. Мы уселись на травку и приступили к кофе с сандвичами. Высоко в небе заливалась какая-то счастливая птица.

– Интересно, далеко еще? – спросил Маэда, вытягиваясь во весь рост на траве.

– И что потом? – встрял Кэ-и. – Они едва посмотрят на нас, как сразу поймут, с кем имеют дело.

– Для этой цели у нас есть мешок, в котором лежит весьма подходящая одежка: ватники и кожаные штаны…

– Фу, какая мерзость! Как у рахиминистов?! – возмутилась Лиззи и фыркнула в кофе.

– Местные женщины носят кожаные юбки. Мини, – уточнил я. – Так что, дорогая, тебе не придется париться в рахиминистических штанишках. Что же до нас, то могу сообщить, что эти штаны изготовлены у нас по спецзаказу (господин Кэ-и облегченно вздохнул). А ватники придется потерпеть, хотя в них не вата, а облегченный синтетик.

– Оружие? – спросил любопытный Кэ-и.

– Они там ходят прямо-таки увешанные оружием, правда, не решаются часто пускать его в ход. Точнее, стрелять любят, но, в основном, в воздух. Сабли и мечи очень ценятся и вызывают уважение. Чем больше размер, тем круче хозяин. Что же до всего остального, то господин шериф объяснил мне, что в Сарти есть человек, к которому мы можем обратиться за информацией. Этот человек введет нас в местную жизнь под видом своих, скажем, близких друзей из, скажем, Клокарда. Он же обеспечит документы и все такое…

Помолчали, жуя. В небе по-прежнему надрывалась птица.

– И вот еще что… – Я достал из нагрудного кармана две ручки, из числа тех, что дал мне Люлю Шоколадка. – Вот эти приборчики держите всегда при себе. – Я протянул ручки Маэда и господину Кэ-и. – Это индикаторы. На конце помещена лампочка. Если она загорается, это значит, что около вас находится робот, который внешне ничем не отличается от человека. Полезная штука, пригодится.

Через полчаса, когда весь кофе был выпит, сандвичи съедены, выкурены положенные сигары и сигареты и совершены все прочие, немаловажные дела, мы погрузились в машину, и Маэда нажал на газ.

Время до вечера прошло в сражении в мацзян, чему мешали, надо отметить, прыжки машины на ухабах: костяшки все время рассыпались. Господин Кэ-и играл за себя и за Маэда. Когда спустилась ночь, игра была прекращена, поскольку свет – вящей маскировки для – было решено не зажигать.

– Сэр, – сказал вдруг Маэда. – Радар показывает впереди город.

10

– А что касается до документов, так они будут вам завтра, когда солнце покажется из-за горизонта, – ткнул пальцем в грязный потолок наш новый знакомый Гиги (фамилию он назвать отказался, объяснив это тем, что в Сарти фамилии вообще не приняты, а в ходу прозвища, у него, например, таких прозвищ несколько, но самое распространенное: Клоп. Под этим именем он широко известен в столице и в провинциях. Что Гиги понимает под провинциями, я уточнить не решился). Мы уже привыкли к особенностям речевых оборотов нашего собеседника и отнесли их в разряд туземных обычаев. Главное, что Гиги почти сразу отозвался на пароль: «Здесь не проходил Люлю Шоколадка?» Ответ: «Нет, еще не проходил, но пройдет обязательно».

Было это так…

Въехав в пределы Сарти, мы некоторое время плутали по темным улицам и переулкам, пока наконец не оказались на улочке, составленной из трехэтажных домов самого мерзкого вида, совершенно не вызывавших желания зайти внутрь. Сама улица хранила воспоминания о брусчатке, но воспоминания далекие и жалкие: лужи и рытвины, а также несказанное обилие мусора превратили ее в точное подобие старой тумпстаунской городской свалки с соответствующими ароматами. Маэда даже высказал мысль, что удобнее и чище, пожалуй, будет пробираться крышами, и все посмотрели вверх. Но тут же разочарованно опустили взоры, ибо крыши встречались не так часто, как хотелось бы. Там же, где они были, злобно торчала колючая проволока.

Наконец мы нашли дом, соответствующий описанию г. Дройта: там была крыша, дверь зеленого цвета, на двери – алюминиевая цифра «три», прибитая шестью гвоздями, по правую руку от двери – аккуратная кучка дерьма (и откуда Дройт все это знает?). Господин Кэ-и принялся было считать гвоздочки, как вдруг дверь с истошным скрипом распахнулась, и в жидком потоке света возник низкорослый мужичонка в кожаном ватнике и с топором в руке. Лицо у мужичонки было самого алкогольного вида; да и запах, который он издавал при выдохах, не вызывал сомнений в крайнем пристрастии к горячительным напиткам. Все это соответствовало описаниям г. шерифа. («Там будет мелкий тип, от которого за версту несет сивухой», – сказал шериф.) Но обо всем этом господин Кэ-и не знал, а потому чисто автоматически нанес по мужичонке удар ногой, вбил его внутрь освещенного помещения, и мы, оставив Маэда у входа, вошли следом.

Помещение оказалось соответствующим: кругом – грязь, обломки мебели, под ноги отчего-то постоянно похрустывают камни – ну зачем камни дома, зачем?! – пустые пивные бочонки, какие-то деревяшки. Замурзанные, никогда не знавшие обоев стены незаметно переходят в закопченный потолок. На обширном покосившемся столе лежат развалины ржавого «стэна» и рядом горит двенадцать свечей в двух потускневших серебряных канделябрах ручной работы, а также стоит бутылка и рядом с ней – алюминиевая кружка, на которой фломастером бездарно намалеван Микки-маус.

Хозяин дома упал под стол, в груду тряпок и прочего мусора. Господин Кэ-и обнажил меч и поворошил этот хлам. В ответ воровато высунулась круглая рожа. Рожа выражала ужас, а глазки под густыми бровями так и шныряли.

– Добрый вечер, – вежливо обратился я к роже и звучно открыл пиво. – Не подскажете, не проходил ли здесь Люлю Шоколадка, а, любезнейший?..

Таков был Гиги.

Не скажу, чтобы я был в восторге от подобного коллеги, но выбирать было не из кого. Гиги являл собой в одном лице и комитет по торжественной встрече, и экскурсионное бюро для знающих пароль приезжих, и филиал иммиграционной службы, обеспечивающий последних документами: жутковатого вида кожаными, с висячей печатью грамотами, которые полагалось наматывать для удобства хранения на деревянный стержень. Где Гиги брал кожу, узнать так и не удалось, а печати он изготовил прямо при нас, с помощью сургуча и свечки.

В доме у Гиги хранилась видеокассета, отснятая на улицах Сарти: что-то вроде многосерийного шедевра «Фильм про все», безымянный автор которого поставил себе целью излазить Тумпстаун и всю окрестную местность с видеокамерой, не отрывая пальца от кнопки записи. Фильм не раз показывался по телевидению и имел бешеный успех, но, к великому сожалению тумпстаунцев, остался незаконченным, так как его создатель канул где-то в Великой тумпстаунской пустыне (теперь я понимаю, что он, наверное, забрел в Лес Рептилий, и его там съели), не досняв до конца сто тринадцатую серию. Короче, «Фильм про все» был в полном смысле про все, из него можно было почерпнуть массу подробностей тумпстаунской жизни за несколько лет, подробностей самых неожиданных, начиная от сталелитейного производства и заканчивая сельским трехочковым совмещенным сортиром где-то под городом.

Так вот.

На кассете Гиги было примерно то же самое (хотя, конечно, смешно сравнивать), но гораздо короче, в одной серии и – про Сарти. Видеоэкскурсию сделали специально для таких как мы, – для прибывающих и не знакомых с, так сказать, местной экзотикой.

Сарти на этой пленке выглядел самым дрянным городом изо всех городов, которые я когда-либо видел, а повидать на своем веку мне пришлось немало. Два обстоятельства поражали особенно.

Первое: необыкновенное количество разного рода дерьма – я имею в виду как дерьмо в самом прямом смысле этого слова, так и разные сходные с ним субстанции – на улицах, стенах, крышах… всюду, где только можно представить себе наличие аккуратно разложенного кучками, рассеянного кусками, разлитого лужами, размазанного жирными мазками дерьмища самого разного происхождения и, простите за выражение, колера, то есть цвета.

Создавалось ощущение, что в городе исправно функционируют особые службы, в задачу которых входит поддерживать количество и качество дерьма на должном уровне и возобновлять его по мере необходимости – словом, специально следить за соблюдением местной дерьмовой специфики. Там же, где не было откровенного дерьма, валялся мусор, а если не мусор, то – мелкая дрянь, если не мелкая дрянь, то – рваные бумажки. Словом, царила вполне последовательная гармония наплевательского запустения. Может, горожанам просто специально доплачивает сам Мандухай – чтобы мусорили побольше и ни в коем случае ничего не убирали? Вот в чем вопрос.

Эти же загадочные, невидимые глазу службы также, по всей видимости, беспокоились и о состоянии городских строений: большинство домов стояло с таким видом, будто вот-вот рухнет. Некоторые уже рухнули, и лишь отдельные устоявшие элементы вроде обломков стен напоминали о том, что и здесь тоже когда-то был дом. За все сорок минут просмотра я не заметил, чтобы кто-нибудь где-нибудь что-нибудь строил. Ломать – это да, неоднократно, весело и непринужденно. А вот чтобы строить – ни разу.

Второе – необыкновенная оживленность улиц и масса развлечений, которым со страстью и азартом предавались горожане.

По выщербленным тротуарам центра фланировали, задевая друг друга и громогласно бранясь (как выяснилось позднее, это были просто приличные в обществе беседы), ужасные люди в ватниках разных фасонов (т. е. кожаных или хлопчатобумажных, с рукавами или без таковых), перетянутых грубыми кожаными ремнями. На перевязях болтались и хлопали владельцев по ногам устрашающего вида палаши в ножнах и без; за поясами у всех торчали зазубренные от употребления ножи, часто заржавленные (или это кровь?). Многие носили также огнестрельное оружие, что, видимо, являлось показателем определенной состоятельности или сословной принадлежности, – причем оружие совершенно жуткое: главным образом, ветхие «кольты», запущенные «ТТ», а у одного особенно красочного типа я заметил автоматический пистолет системы Стечкина, которым владелец, несомненно, гордился, так как поминутно норовил вытащить его из треснувшей кобуры-коробки и продемонстрировать окружающим. Окружающие со всей очевидностью боялись – что не удивительно, потому как кто же сможет глядеть без содрогания на этакого монстра?

Кое у кого были «стэны» – их носили преимущественно солдаты, которых выдавали горшкообразные каски с рожками. Полиции или чего-то на нее похожего я не заметил, и чьими силами поддерживался порядок, осталось для меня загадкой. Возможно, силами солдат и дворян, хотя именно они нарушали правила приличия (о чем это я, кстати?) больше прочих.

Дворяне отличались от остальной праздношатающейся публики крупноячеистыми грубыми золотыми цепями на шеях, шляпами с чудовищной ширины полями и громаднейшими перьями несуществующих в живой природе цветов, а также более приличным, чем у остальных, холодным оружием. Пальцы наблюдаемых дворян были унизаны перстнями, на запястьях болтались устрашающие золотые браслеты, тяжелые грязные сапоги украшали стальные шпоры, хотя ни одной лошади в городе Сарти не было и в помине, а следом за дворянами шлялись слуги: человек пять-шесть. Морды у дворян были до крайности мерзкие, красные и напоминали свиные задницы. Дворяне вели себя крайне вызывающе, наступали всем подряд на ноги и гораздо чаще других предавались развлечениям.

Одно из них по счастью было запечатлено на пленке.

Посреди широкой улицы стояли, выстроившись будто для забега на сто метров, трое дворянских господ и, разверзнув штаны, с упоением мочились перед собой. Многочисленные зрители подбадривали их криками и делали ставки: не оставалось никакого сомнения в том, что дворяне мочатся с целью попасть как можно дальше, для чего принимают всякого рода сомнительные позы, тужатся (громогласные, трубные ветры слышны были вполне отчетливо), испускают натруженные возгласы «ы-ы-ы…», – а струи несутся и пенятся, наполняя сердца зрителей восторгом… Интересно, не проводятся ли в Сарти соревнования, кто больше и дальше накакает? Надо продать им эту мысль.

Попадались на улицах достойного города и особы женского пола. Собственно, все увиденные мною в фильме женщины закономерно делились на две категории: первые, малочисленные, – с ног до головы в черном, незаметно, юркими мышками движущиеся в сопровождении двух-трех служанок и старающиеся как можно быстрее преодолеть открытые пространства. Для удобства я окрестил их добропорядочными женами своих мужей.

И вторая, гораздо более обширная категория: прочие женщины. Эти попадались на улицах сплошь и рядом и вели себя не менее вызывающе, чем сами дворяне, хотя и развлекались не так раскованно. Прочие женщины были облачены в минимум одежд, включающий в себя непременную кожаную юбку, такую короткую, что и юбкой ее назвать нельзя, и кожаную куртку с рукавами или без, из-под которой торчали удивительной формы кружева или что-то наподобие таковых. Часто прочие женщины драпировали себя всякими шарфиками, платками и шалями потрясающе кричащих расцветок и с изображением всяких там идиотических птичек и кошечек. Вовсю отдавали дань бусам, браслетам, кольцам и серьгам. Широко в ходу был пирсинг. Словом, выглядели прочие женщины хоть куда.

Все они ходили простоволосые (в отличие от добропорядочных жен, которые как одна носили платки), и в их спутанных волосах нередко торчали цветы и щепки. Кажется, длина волос считалась в Сарти существенной: чем длиннее, тем круче. Волосы, да еще чудовищная боевая раскраска – разного цвета тени и помады – все это, по-видимому, вызывало жуткое возбуждение у местных мужчин, ибо оные непрестанно и без устали заигрывали с девицами, звучно похлопывали их и пощипывали за места самцового интереса, после чего с громким гоготом вели в близлежащие подворотни, где среди мусора и тряпок за умеренную плату вступали в разнузданное соитие, и это также было не раз заснято на пленку. Собственно, никакого труда для оператора в том, как я понимаю, не было, ибо прочие женщины предавались любви с охотой и не особенно скрываясь.

Непременной принадлежностью каждого прохожего был объемного вида кошель на поясе, где, видимо, помещались те самые металлические деньги, о которых предупреждал господин Кэ-и. Деньги за господами носили слуги – таскали в мешках и возили на тележках, дабы их господа могли расплатиться после развлечений в очередном питейном заведении, которыми город был буквально напичкан, или после сексуальной оргии в каком-нибудь борделе, которых также оказалось немало.

Детей на улицах видно не было.

Из машин попадались видавшие виды грузовики, фургоны и старые-престарые «тарабанты» или в лучшем слуае «фиаты». Однако же явное предпочтение отдавали грузовикам: я так и не увидел ни одного дворянина, который ехал бы на чем-то ином. Слуги и прочие сопутствующие благородному выдвижению лица парились в кузове.

– Послушай, милый, давай перестреляем их всех, – брезгливо предложила Лиззи после того, как промелькнули последние кадры, запечатлевшие коллективное изнасилование пьяными мастеровыми какой-то из прочих женщин в легкомысленной одежде, и кассета пришла к концу.

– Боюсь, что у нас не хватит терпения и патронов, – через силу улыбнулся я, смял пустую пивную банку и бросил ее на пол. – Хотя… мы можем попытаться это сделать, но только после того, как выясним все, что нас так интересует…

– Или в процессе этого, – задумчиво заметил Маэда.

Все обернулись и посмотрели на него с интересом.

11

Задачи были самые простые: внедриться в местное народонаселение, разобраться, что к чему, выяснить, не пахнет ли в Сарти «И Пэном», а если пахнет – то где именно и с какой силой, передать всю полученную информацию курьеру и ждать дальнейших указаний. Честно говоря, я надеялся, что указания будут касаться сравнивания Сарти с землей – а что, порушили же мы Арторикс? Ну да, Арторикс был маленький и деревянный, но мы не боимся трудностей, да и кто вообще обещал, что будет легко?

…Пинком ноги я почти сорвал с петель грязную дубовую дверь заведения под замечательным названием «Агг» – и дверь, распахнувшись, свалила с ног троих типов в ватниках. Нога моя, заботами г. шерифа, была обута в весьма внушительный альпинистский ботинок «колорадо»: фирма «Шэлд» не пожалела кожи, пластмассы и металла, так что в результате какая-то жалкая дверь уже не была препятствием для обутого в ботинки «колорадо» джентльмена, если ему пришла охота открыть эту дверь ногами, причем, открыть раз и навсегда. Собственно, легендарные ботинки Люлю Шоколадки представляют собой усиленный вариант «колорадо»: это спецзаказ, над которым Люлю потрудился еще и лично, навинчивая во всякие места дополнительные шипы и подковки.

Итак, я пнул дверь, она слетела с одной петли, стукнула троих по глупости стоявших вблизи джентльменов, и все трое тяжело повалились на пол, звеня оружием и обливая окружающие предметы вонючим пивом.

– Это грубо! – заорал один из них, вскакивая на ноги.

– Э! – вступил хозяин заведения «Агг», неопрятный толстый субъект в грязном кожаном фартуке, торчавший за дубовой исцарапанной стойкой. – Э! – возопил он гневно. – Черт возьми, моя дверь!

Я подхватил набежавшего на меня юношу и швырнул им в хозяина и его стойку. Тот не успел увернуться, и оба с грохотом скрылись за. Повергнув наземь ударами «колорадо» двух других добивавшихся справедливости господ, я упер руки в боки и застыл рядом с дверью, обозревая кабак. Вдруг из-за стойки восстал хозяин с неизбежным «стэном» в руках, но я, не тратя времени на разговоры, метнул нож, каковой и поразил ухо хозяина, пригвоздив его к стенке. Несчастный, конечно, вообразил смертельный исход, завизжал поросячьим визгом, уронил «стэн» себе на ногу и застыл с зажмуренными глазами.

Тогда, проклиная все на свете и, в первую очередь местные нравы, я прошел в глубь помещения. За мной вошел Маэда, и извлеченный на свет меч его тихо лязгнул, заняв место в ножнах.

Выбросив на пол каких-то двоих забулдыг, мы заняли столик у выхода и уселись в ожидании официанта. Стоит ли говорить, что вид наш был живописен до чрезвычайности, и если бы тумпстаунские рахиминисты увидали бы меня сейчас в этих замечательных кожаных штанах, в псевдоватной куртке с какими-то идиотскими заклепками и пряжками, увешанного с ног до головы всяким холодным оружием, они бы с ума сошли от восторга и тут же приняли бы меня в свои ряды в качестве предводителя.

Маэда тоже был одет подобающе.

Между тем в заведении «Агг» после нашего эффектного появления воцарилась зыбкая тишина, которая, как показывает наш маленький опыт, бывает весьма непродолжительна и обманчива. Местные жители туго соображают и реагируют не сразу, а – через некоторое, необходимое им для обстоятельного осмысления происшедшего время.

– Это, черт возьми, грубо и хамство! – наконец подал голос один из не принимавших до того участия в событиях господ. Он вскочил и замахал измазанным в соусе кулачищем. – Эй вы, жлобы! Так не ведут себя приличные люди!

Мы с Маэда смотрели на него и молчали.

Общественность кабака закипала. Хозяин со стонами вытаскивал из стенки нож, чувствуя, как тесно он переплелся с ухом.

– Да. Это грубо! – заорало уже несколько голосов. – Мы их сейчас отсюда выкинем! – И герои угрожающе стали подниматься из-за столов.

Маэда тоже встал и с лязгом (опять-таки) извлек меч. В ответ в него запустили бочонком с пивом, каковой Маэда и разрубил на лету, не моргнув глазом.

После некоторого замешательства нападающие подбодрили себя криками «это грубо» и снова стали кидать в нас всякую всячину, в первую очередь – табуреты и бочонки. Маэда летящее честно рубил пополам, а что успевал – на четыре и больше частей. Ни одна щепочка не проникала за тот рубеж, на котором он стоял, и вскоре перед ним возникла полуметровая горка мелко порубленного дерева, обильно сдобренная пивом, а недовольные лишились возможности кидаться, поскольку кинули уже все, что только можно было кинуть, – за исключением колченогих столов. Столы оказались тяжеловаты для одного человека, а объединиться недовольным не пришло в голову.

Убедившись в этом, Маэда сел, что было, конечно, неожиданностью для собравшихся. Они опять задумались, потом кто-то сказал хозяину, все еще мучившемуся с ножом:

– Кики, послушай, у тебя совсем не на чем сидеть, а на полу мы не привыкли. Поэтому мы пойдем в другое место.

Кики испустил трагический стон.

– Давайте, давайте, проваливайте, – напутствовал их я, извлекая из кобуры любимую «беретту». Маэда положил меч на стол и передвинул из-за спины на грудь старательно запачканный «Хеклер-Кох».

– Мы уходим, – ответили нам. – Но это грубо!

Еще бы!

Когда мы остались наконец одни, я кое-как припер дверь бочонком с пивом, вытащил у хозяина из уха свой нож и спросил:

– Ну, мерзавец, принесешь ты нам свои вонючие сосиски или тебя еще надо два раза просить?

Хозяин, недовольно ворча и держась за ухо, удалился в глубь своего заведения. Маэда бросил наземь объемный мешок с местной валютой и утвердил правый локоть на столе.

– Грязно тут, – заметил он, с отвращением оглядываясь. – Господин шериф послал нас в удивительно грязное место.

– Да, но зато нам выдали командировочные, надбавку за дальность и за грязность тоже, – заметил я, по привычке засовывая руку в карман за пивом «Асахи», но не нашел и заметно огорчился. Конечно, откуда может быть пиво «Асахи» у потомственного дворянина по имени Бак ди Барямба и сопровождающего его Фофо (это господин Маэда по его новым документам)? Не может у них быть такого замечательного пива. Ну «беретта» вместо какого-нибудь «маузера» или «Хеклер-Кох» вместо «стэна» – еще куда ни шло, всегда можно отбрехаться, будто это трофей, взятый в неравном бою, а вот пиво «Асахи» – дудки.

– И вообще, Фофо, – выдал я философски, – смысл жизни заключается не в командировочных, а в доблестной смерти за отечество.

Маэда удивленно на меня посмотрел, ничего не сказал, но вытащил из-за пазухи кусок замши и аккуратно обтер меч.

Появился недовольный хозяин, ухо которого уже было замотано непотребного вида тряпкой: на деревянном подносе он нес щербатые тарелки с дымящимися кривыми и разнокалиберными сосисками, маленький бочонок пива и две сравнительно приличные кружки. Все это великолепие он установил на стол и сварливо на нас посмотрел.

– Как смеешь, жлоб! – заорал я громогласно. – Как смеешь мне, Баку ди Барямбе… – Лицо мое выражало крайнюю степень негодования. Рот непрерывно совершал отвратительные жевательные движения и пускал слюнные пузыри, и это означало, что от возмущения я забыл подходящие слова. Только налитые гневом глаза бешеным движением своим выражали все, что я думаю о хозяине «Агга» в полной мере. Я тренировался целых полтора часа. Под руководством Лиззи.

Хозяин – Кики – даже присел. Широкий рот его открылся, а на лице отразился животный ужас:

– Я же не знал… что вы дворянского звания… – просипел Кики, отступая.

Я метко плюнул ему в раскрытый рот, затем перестал вращать глазами и исторгать гнев и спокойно заметил:

– Что ж ты, негодяй, кружку с отбитой ручкой подаешь, а?

Хозяин облегченно захихикал, выразил телодвижениями крайнее почтение и уважение, подхватил кружку с целью заменить и угодливо засеменил к стойке. Маэда незлобиво дал ему пинка.

– Ну, ладно, – смилостивился я, когда кружки были установлены, а на столе появилась даже нечистая скатерть, и хозяин, для пущей почтительности приседая и вертя задом, стал наливать пиво. – Ладно, мы не будем ссориться. Возьми вот себе и купи новую мебель… – Я поднял с пола мешок, развязал и щедро сыпанул серебро в подставленный фартук. – Ни в чем себе не отказывай. Но смотри у меня…

– Хи-хи-хи, – подтвердил хозяин свое полное согласие.

Но не успели мы с Маэда вонзить местные двузубые вилки в сосиски и сделать по глотку пива, как за дверью послышался шум, потом самая дверь рухнула – на сей раз окончательно – и в помещение стали вваливаться солдаты в рогатых касках, а за ними показались и недавние наши собеседники, пришедшие к выводу, что мы себя вели грубо. Вот и решился вопрос, как поддерживается правопорядок.

– Как это вовремя, – заметил Маэда, с облегчением возвращая сосиску на тарелку, а кружку на стол. Действительно, один запах этих яств наводил на мысли о помойке. Гиги сказал, что местные сосиски (а это основная пища в Сарти) из чего только не делают, но из нормального мяса – никогда. Однажды по приказу Стагнация, кажется, Пятьдесят Четвертого, поведал он, были казнены три владельца кабаков, потому что они делали сосиски из свежесдохших собак. Стагнаций был возмущен и обижен использованием дохлых, а не забитых собак. Но с тех пор прошли годы, и к власти пришел, как известно, Мандухай. «И все пошло прахом», – горько жаловался Гиги, хотя нам трудно было понять, что он имел в виду.

– Вот они! – сказал солдатам один из недавних посетителей и указал на меня пальцем. Я выразил весь возможный гнев, а Маэда с удовольствием метнул в указывавшего вилкой и попал ему в нос. После чего встал и потянулся к мечу. Я же, брызгая слюной, заорал:

– А! Жлобы! Доколе вы будете мешать трапезе потомственного дворянина Бака ди Барямбы! – И не слушая возражений, я запустил в вошедших тарелкой с сосисками, а потом натянул перчатки, инкрустированные железом, и с табуретом в руке пошел на них. За мной следовал Маэда.

Не очень разобравшиеся в обстановке солдаты попытались оглушить нас прикладами, но попали под шквальные удары табурета, после чего я снова заорал, пуча глаза:

– Мочился я на вас! Это говорю вам я, Бак ди Барямба, черт возьми, и если вы сейчас же не уберетесь отсюда, я покажу вам, как поступает благородный дворянин в подобных случаях!

Пожалуй, я выразился слишком высокопарно, пришлось прибавить для полноты:

– Дерьмо собачье и свиные задницы!

Тут Маэда, сделав жуткую рожу, также заорал во всеуслышание что-то вроде «ы-ы-ы» (такое, знаете ли, длительное «ы» с завываниями и с разными коленцами), после чего выхватил нож (в половину длины меча) и стал проделывать всякие упражнения, на которые он большой мастер.

Увидев все это и услышав мой гордый титул, пришедшие, не дожидаясь справедливого изрубления, кинулись, сбивая друг друга с ног, в дверь, и через полминуты в кабаке остались валяться в беспорядке лишь четыре бессознательных тела, поверженные табуретом.

Так медленно, но верно мы внедрялись в местное общество.

12

Поселились мы с Маэда на соседней с Гиги улице (если это только можно назвать улицей), где купили дом (если это только можно назвать домом) за мизерные деньги (если это только можно назвать деньгами). Действовали тем же испытанным методом: вошли, накричали, поломали два стола и табурет, разрубили наглого слугу на три части и выбросили на улицу, после чего все встало на свои места, состоялись удивительно короткие торги и дом перешел в нашу собственность. Лиззи с господином Кэ-и жили пока у Гиги инкогнито (в подвале).

Новообретенное жилище когда-то было довольно крепким двухэтажным особняком, не лишившимся окончательно своих достоинств, несмотря на разрушительное воздействие времени и полное небрежение прежних хозяев. Правда, оставшийся от их многолетних развлечений мусор громоздился кучами, двери еле держались, а двухочковый сортир во дворе просто вызывал слезы…

За два часа нам удалось привести в приличное состояние комнату на втором этаже – мы дезинфицировали ее, приладили раскладные кровати с москитными сетками, разбросали по углам мешки с деньгами (чтоб думали, что у нас денег – как грязи), расположили оружие так, чтобы оно всегда было под рукой, развернули простенькую систему наружного наблюдения. Здесь, в Сарти, как я понял, потомственные дворяне обожают шляться друг к другу в гости без приглашения, и к возможным визитам вежливости хотелось быть готовым заранее.

При обследовании первого этажа в обширном грязном холле был обнаружен громадный стол. Поверхностные раскопки вокруг стола подтвердили смелую мысль господина Маэда о назначении сего помещения: «Они здесь ели», – сказал он.

– И мы здесь будем есть, – согласился я, – ежели они сюда заявятся.

И посетители не заставили себя ждать – только мы расставили на столе в живописном беспорядке глиняные кружки, деревянные пивные бочонки и бронзовые подсвечники (всем этим Маэда разжился в ближайшей лавке – за исключением подсвечников, которые достались нам вместе с домом); только я бросил рядом с кружками пару обглоданных костей, позаимствованных в куче мусора у входа, и воткнул в середину стола нож местного производства, как за спиной раздался осторожный стук в дверь.

Я закурил самую толстую, какую удалось раздобыть, сигару и уселся на опрокинутую бочку за стол лицом к двери. Маэда высыпал передо мной груду денег, а сам отошел и встал за дверью с таким расчетом, чтобы она скрыла его, когда откроется. Я сложил из монет пару стопок высотой сантиметров по пятнадцать, дождался, пока стук не повторится снова – уже более решительно – и уж тогда с невыразимым презрением произнес:

– Кого еще черти принесли?

Дверь осторожно приоткрылась, и в помещение проник сморщенный господин среднего возраста с угодливым лицом. С почтением на меня глядя, он тонким голосом пожелал мне здравствовать (на что я ответил небрежным кивком, выстраивая третью стопку из монет и шевеля при этом губами). После этого вошедший заткнулся, поглощенный созерцанием монет. Я покончил со стопкой, поднял на него глаза, не торопясь вытащил из-за молодецкого пояса нож и метнул в косяк прямо у него над ухом. Угодливый вздрогнул и скосил глаза на нож, при этом однако же не выпуская и меня из поля зрения.

– Ну, что еще? – спросил я.

– Э… – начал он несмело, поглощенный ножом.

– Не слышу! – повысил я голос и достал второй нож.

– Достойнейший господин Коитус, потомственный дворянин и мой хозяин, вернувшись с пограничной вахты, милостиво изволят изъявить желание приветствовать вас лично и нанести визит с целью установить знакомство в удобное время! – протараторил субъект, на сей раз полностью соредоточившись на ноже в моей руке.

– И когда твой хозяин изволит… – проговорил я и метнул нож на два сантиметра выше первого. Угодливый снова вздрогнул и спертым голосом повторил:

– В удобное время…

– Тогда передай своему господину, потомственному дворянину Коитусу, что я, потомственный дворянин Бак ди Барямба, жду его с визитом сегодня вечером. Иди. Ты мне надоел. – И я достал третий нож. Угодливый вмиг исчез, только дверь хлопнула.

– Между прочим, – сказал Маэда, – это тот Коитус, которого мы встретили на границе.

– Ну и что? Он-то нас не видел… А контакты нам нужны. Коитусы, то есть.

Маэда молча кивнул и отправился к Гиги за человеческим пивом и виски, поскольку перспектива пить местное пиво даже и в компании Коитуса, нам обоим не улыбалась.

Коитус явился без семнадцати минут девять, когда на улице стояла уже глухая темень. О его приближении мы с Маэда узнали заранее, еще до того, как нас оповестила система наблюдения: потомственный дворянин приближался звучно, с руганью по поводу колдобин и луж, в которые немудрено было вступить на местных улицах, и с музыкой.

– Коитус идет, – предположил Маэда, глядя в свои карты (мы играли в покер от нечего делать).

– Непременно, – отвечал я с сожалением, поскольку приходилось прерывать партию, а у меня на руках была бубновая масть.

В дверь осторожно постучали (то была рука приходившего днем слуги), я издал грубый крик: «М-да!», после чего дверь со скрипом отворилась, вперед проскользнул и почтительно замер, вцепившись в ручку, пожилой наш знакомец, а на пороге возник рыжий здоровяк в шляпе с идиотским пером.

Крупное лицо пришедшего было, как и следовало ожидать, покрыто синяками и царапинами, а нос даже заклеен пластырем, уже испачканным, впрочем, какой-то дрянью. Одет потомственный дворянин был в вызывающий по роскоши ватник, украшенный замысловатым орденом с драгоценными каменьями весьма грубой огранки, но зато здоровыми; на шее у него болтались и доставали до пупа аж две цепи – серебряная и золотая; за поясом торчал целый ряд револьверных и ножевых рукояток; широкие рукава красной шелковой рубахи ниспадали, скрывая кисти рук.

Коитус нагнул голову, чтобы пройти в комнату, сорвал шляпу и с самой жизнерадостной улыбкой провозгласил:

– Милейший господин ди Барямба, о вас идут такие слухи, что я не могу не засвидетельствовать вам свое почтение и отказать себе в удовольствии познакомиться! – Далее шляпой был проделан замысловатый жест вежливости. Лязгнули массивные шпоры на сапогах.

– Это очень мило с вашей стороны, тем более, что я и есть потомственный дворянин Бак ди Барямба, – отвечал я, в свою очередь кланяясь. Маэда застыл в углу, опершись на меч. – А что за слухи вы изволили упомянуть? – Я выдвинул из-под стола ногой еще одну бочку, дабы Коитус сел. Он уселся, и за его спиной возник другой слуга, дюжий малый в ватнике и с отрезанным носом. Он нес магнитофон и какой-то ящик.

– А! – махнул рукой Коитус, елозя задницей, дабы уместить ее с наибольшим удобством. – Это быдло… Чего только не наболтают, сукины дети! Ну вообразите: про вас рассказывают, что будто бы сегодня вы нанесли визит в трактир «Агг», вышли там из себя и вместе с вашим слугой сломали всю мебель и зарезали хозяина вместе с прислугой. Причем… – Тут Коитус сделал многозначительную паузу и выразительно посмотрел на меня сквозь синяки. – Причем, рассказывают, что у всех поверженных вы отрезаете причинное место и у вас для этого есть специальный ножичек! – И Коитус заржал как жеребец.

– Ну да, – ухмыльнулся я и достал свой любимый швейцарский ножик с двадцатью лезвиями. – Вот этот самый нож. А что?

Коитус заинтересованно взглянул на изящный предмет.

– Фофо, подай нам вина и закусок. Мы с потомственным дворянином Коитусом намерены предаться трапезе.

– Интересно, – заметил между тем Коитус, разглядывая нож в моей руке. – Лезвия у него маленькие, не всякий член возьмут. Я бы посолиднее завел, всего лучше топор… А то попадется, гм-м…

– Ну-ну, – протянул я и сделал губы дудочкой. – Пока не попадались. Да и есть ли такие?

– Конечно! – Блеск гордости загорелся в глазах Коитуса. – Вот у меня, например! – И он безо всяких церемоний вскочил, распахнул в соответствующем месте штаны и вывалил на стол преизряднейших размеров половой орган, грязный и скверно пахнущий. – Во! – сказал он с торжеством. – Фиг отрежешь!

– Разрешите попробовать? – спросил я, открывая ножик.

– Да нет, чего уж там! – Коитус резво втянул свое достоинство обратно в штаны и снова уселся.

На столе тем временем усилиями Маэда стали появляться бутылки, кружки и мясные закуски.

– Я тоже кое-что захватил. Из предметов, знаете ли, редких, – порадовал меня Коитус и щелкнул пальцами в сторону своего безносого слуги. Тот поставил на стол магнитофон (и Коитус тут же ткнул пальцем в кнопку «play»; заиграло что-то бухающее), потом открыл ящик и стал доставать оттуда бутылки виски «Jim Beam».

– Видали такое? – спросил Коитус, сворачивая пробку у бутылки. – Сегодня на границе взял. Туристы к нам из этого паршивого Тумпстауна заехали!

– Да? – непринужденно спросил я. – И что же?

– Три бабы и мужик, – продолжал Коитус, разливая бутылку в кружки. – Приехали, видите ли, посмотреть через границу на нашу территорию… Ха-ха! Недолго смотрели, однако! Я со своими ребятами стоял в дозоре, мы их быстро сцапали!

– Это они вас так разукрасили?

– Это? Ах, это! Нет… Это… мы отбивали вчера утром нападение каких-то бандитов с той стороны. Их было больше. Неравная схватка. – Коитус ожесточился. – Не понимаю я нашего короля! Его величество давно должен был объявить этим гадам войну, а то они жлобы и вообще! И захватить их к такой-то матери. Но зато уж сегодня отвели мы душу! Баб трахнули, а мужика от души отпинали ногами, гы-гы-гы!.. За его величество! – Поднял он пол-литровую кружку, полную виски.

Пришлось выпить с этим гадом за короля Мандухая, хотя гораздо больше мне хотелось потом на Коитусе остроту швейцарского ножа.

Выглотав единым духом пол-литра виски, Коитус заметно повеселел, рассказал три наипохабнейших анекдота, съел тарелку мяса и безо всякого перехода предложил мочиться в длину на деньги. Я вежливо отказался, уповая на то, что не в форме, и налил по второй пол-литре. Мы выпили – снова за его величество короля Мандухая.

– А я-то в «Агг» сходил… Там и правда полный развал, и свеженький труп перед входом валяется! – сообщил на глазах осоловевший Коитус. – Черт! Вино у них такое крепкое! Прямо сразу забирает. Никак не привыкну. У нас-то послабже будет. – Потомственный дворянин громко икнул. – А что, не посмотреть ли потомственным дворянам видеофильм?

– Да я еще не перевез сюда свой аппарат, – отвечал я, воюя с гуляющим в желудке виски и спешно подбрасывая туда мяса.

– Это жаль… – протянул Коитус, чуть не свалившись с бочки. – А то у меня есть крутая порнуха с собой – ик! – Он повернулся вместе с бочкой к своим слугам, чинно сидевшим на пороге. – Пшли вон!.. А знаете ли что? Любезный господин ди Барямба? Не пойти ли нам к девочкам?! – вдруг осенило Коитуса. – Я знаю тут отличное место, только для потомственных дворян! Там такие бабы… даже черные есть. Пошли, а?..

13

Местный бордель мне все же посетить пришлось. Что и говорить, место преотличное, и вряд ли я еще такое где увижу. Одним словом, сходить следовало хотя бы из чисто этнографического интереса (это я так себя утешал, влекомый Коитусом, который к тому времени уже называл меня просто Барямбой, и все время норовил обнять и поцеловать). Сопровождаемые слугами, мы потащились неведомо куда по темным улицам, оглашая окрестности ревом магнитофона и расшвыривая в разные стороны пустые бутылки. На одном углу Коитус не устоял и свалился в грязь. Пока его подымали, я успел принять отрезвляющий препарат, заботливо подсунутый мне Маэда. Тодзио посмотрел на меня посмотрел сочувственно.

В борделе нас сначала не хотели пускать, но потом, когда Коитус заорал, что он – Коитус, потомственный дворянин, и привел с собой своего друга, тоже потомственного дворянина ди Барямбу, который сегодня в клочья разнес кабак «Агг», и что пришли мы оба с самыми серьезными намерениями, – дверь раскрылась, и раскормленные женщины в ночных рубашках ввели нас в холл.

Бордель оказался таким же грязным и отвратительным, как и в прочие места Сарти, которые я уже успел посетить. Правда, было заметно, что тут обитают женщины: на стенах болтались какие-то картиночки сомнительного, но романтического содержания, на полу лежал ковер (свежезаблеванный в одном углу), на окошке стояли цветочки, и пахло какими-то ароматами – вроде жидкости после бритья «Жиллетт» – во всяком случае, дерьмом не воняло.

Коитус громогласно объявил, что мы пришли развлекаться и что пусть нам дадут комнату с двумя кроватями и шесть самых лучших девочек. «Нам по три хватит?» – спросил он меня.

Все это было подано. Комната оказалась обширной, с обоями (о чудо!) и с двумя четырехспальными кроватями. В углу стоял обшарпанный видеомагнитофон «Панасоник» и телевизор. Был даже холодильник «Biliusi».

Оставив слуг в коридоре, мы прошли в комнату и сели на кровати допивать виски, как вдруг вошли заказанные девочки – голые молодые самки, мощногрудые и задастые, готовые к немедленному размножению. Они, жеманясь и прикрываясь руками, присели рядом и стали с нами заигрывать (т. е. слюнявить губами, глупо улыбаясь, прижиматься и хватать за места интимного пользования). Коитус немедленно отставил виски, ухватил двух дев за груди и велел третьей снять с себя штаны, что и было проделано. После этого Коитус свалил (без всякого, впрочем, труда) всех троих на свое ложе и за десять минут овладел по три раза всеми тремя.

Видя, как безысходно мое положение, я испустил, подражая Коитусу, рык страсти, расстегнул штаны и, ловко воспользовавшись презервативом и мысленно призывая Лиззи, учинил любовь с двумя из предложенных мне особей без передышки, а третьей, более миловидной и не такой слюнявой, даже овладел стоя.

Краем глаза я заметил, что Коитус с полным изумлением, переходящим в восхищение, наблюдает сей процесс, не прерывая, впрочем, своих занятий, и совершенно откровенно перенимает технологию. Возгордившись и увидев, какой авторитет в глазах Коитуса я приобретаю, я, задыхаясь от запаха застарелого пота и дешевого одеколона, плотной волной исходившего от партнерши, овладел ею женщиной сидя, чем привел своего нового в полнейший восторг.

Тут наши изысканные развлечения были возмутительным образом прерваны – небо услышало меня! – неким господином, проникшим в комнату через окно (он его совершенно беззастенчиво выбил). Господин оказался крайне здоровым, украшенным к тому же заметно выступающим из-под ватника животом – он вскочил в окно как вепрь разозленный и громовым голосом объявил, что мы с Коитусом бездельники и олухи, потому что имели наглость забрать его любимых девочек, а этого он, герцог Папеншток, терпеть не может и не будет терпеть. Затем он чуть не отрубил мне голову имевшейся у него в руке саблей. Я увернулся, женщины с визгом бросились вон, а Коитус схватился за свой палаш, и как был, без штанов, начал биться насмерть с набежавшим столь стремительно герцогом, причем герцог все время намеревался отрубить Коитусу причинное место, приводившее его в особую ярость, и Коитус был вынужден высоко подпрыгивать.

Оправившись, я принял сторону Коитуса, и под нашим двойным натиском герцог отступил к окну. Тут он снова взглянул на выдающиеся достоинства Коитуса, гнев его усилился несказанно, и он заорал, что с тыла к нам сейчас зайдет потомственный дворянин Гиппус со своими слугами, а уж тогда-то он, герцог, посмотрит, чья возьмет.

Действительно, дверь распахнулась, и в помещение ворвались какие-то люди, ожесточенно фехтующие с Маэда. Маэда отбивался вяло, поскольку в обстановке еще не разобрался и не знал, пригодятся нападающие нам живыми или нет. Против него выступал расфуфыренный молодой человек с прямым мечом и двое каких-то типов в ватниках, видимо, те самые слуги.

– Ага! – зарычал герцог, толкнул меня в грудь и устремился за внезапно отступившим Коитусом. Коитус вспрыгнул на ложе любви, перескочил через опрокинутый стол и со штанами в руках вылетел в коридор, где почему-то визжали женщины. Герцог преследовал его по пятам.

– Руби их, Фофо, – велел я Маэда, осматривая оружие: нет ли зазубрин.

Маэда уловил распоряжение и в минуту порубил обоих слуг вместе с ватниками, а потом дал пинка потомственному дворянину Гиппусу и выхватил у него меч. Гиппус тут же вылетел за дверь и загрохотал вниз по лестнице.

Мы осторожно вышли в коридор, переступили через зарубленную голую девку и приблизились к лестнице. Тут шло сношение: прямо поперек лестницы лежала другая девка, а на ней помещался какой-то серый тип в ватнике, по виду – тоже из слуг. Обоим было хорошо.

Перешагнув через предающихся соитию, я аккуратно спустился по скользкой от крови лестнице и у ее подножья нашел Гиппуса, неподвижно лежавшего у бочки. Очевидно, бедняга поскользнулся на ступенях и крепко приложился головой.

Не встретив нигде ни герцога, ни Коитуса, ни кого-либо другого, мы преспокойно вышли на улицу, и тут я предоставил Маэда вести меня домой, поскольку рация была только у него. Хорошая вещь радиомаяк!

– Послушайте, Маэда, вам тут нравится? – спросил я его, когда мы выбрались из очередной лужи и завернули за угол.

– Совсем не нравится, – отвечал Маэда.

– А мне так ужасно нравится! – горячо и охотно поделился я своими ощущениями. – Еще три недели такой жизни, и я уже не смогу вернуться в метрополию, потому что где, кроме как здесь, сыщешь такой разнузданное соитие?!

– Я вам сочувствую, – отвечал Маэда. – Но говорите тише. И потом, почему бы вам не жениться на японке?

14

Не знаю уж, что там было бы через три недели, но уже через пять дней пребывания в этом злосчастном городе я приобрел совершенно ослепительную (по местным представлениям) репутацию и стал до того известен, что мною заинтересовались специальные службы короля Мандухая. Еще бы: я прослыл жутким скандалистом, потрошителем и блестящим фехтовальщиком, за которым следом ходит табун слуг, мало чем уступающих своему господину в искусстве поразвлекаться и побуянить.

Впрочем, репутация эта была вполне заслужена: за пять дней нами было разгромлено три публичных дома (один чуть не сожгли), и если вначале я еще смущался при виде местных женщин, то через самое короткое время сделался смел, как тигр, а в ноздри стал вставлять специальные фильтрующие воздух тампоны (спасибо г. шерифу); было учинено пять грандиознейших драк в местных трактирах, и еще восемь раз мы фехтовали с разными лицами на улице; мерзавец герцог вызывал меня на дуэль четыре раза, и в конце концов я отрубил ему левую руку по локоть. Последнее обстоятельство общество сочло весьма плачевным как для герцога (что понятно), так и для меня, потому что герцог оказался любимцем Мандухая. В связи с этим приспешники Папенштока, возглавляемые потомственным дворянином Гиппусом, с которым мы так очаровательно встретились в первом по счету публичном доме, атаковали ночью мой дом и пытались его поджечь, но были отбиты из пулемета и забросаны гранатами. Число моих с Маэда (читай: Фофо) жертв не поддавалось учету. И во всех начинаниях нам сопутствовал неутомимый сексуальный орел, потомственный дворянин Коитус, фантазии коего по части развлечений казались неистощимыми.

Одним словом, я вел себя совсем как кровопийца, о чем ежедневно страдальческим голосом докладывал г. шерифу по рации, уповая на то, что закрытая полицейская волна все же не прослушивается. Г. шериф просил меня не терять присутствия духа и продолжать наблюдения. Но кое-что я и так уже разузнал: так, на местном электрооборудовании было усмотрено клеймо «И Пэн». К тому же на днях в очередной потасовке Маэда сломал меч об одного господина, который, взглянув на него с неодобрением, убежал прочь, прикрывая рукой разрубленное место. Маэда так и застыл с вытаращенными глазами, и его чуть самого не зарубили: разрубленный был определенно из стали. Из этого происшествия стало ясно, что мы и в Сарти иногда имеем дело с роботами, а они, как уже известно из опыта в Арториксе, не всякому мечу поддаются. Правда, это был первый такой случай в нашей с Маэда практике. Дройт известиям обрадовался и посоветовал всегда держать при себе ручки-индикаторы, а также предупредил, что вскорости подошлет в помощь Люлю Шоколадку с кой-каким оборудованием, которое только что собрали в нашей полицейской лаборатории.

– Очень кстати! – сказал я. Эта фраза была единственной, сказанной на человеческом языке, а все остальные разговоры мы с шерифом вели исключительно на варварском наречии, усложненном массой сокращений и специфических звуков, понятных только нам двоим. Ни один варвар, даже если бы «И Пэн» его где-то и добыл, не смог бы раскусить смысла сложной системы попискиваний, покряхтываний, посвистываний и порыгиваний, которые мы с Дройтом вплетали в неблагозвучную и без этого варварскую речь. На закрытую полицейскую волну надейся, но сам не плошай!

– Послушайте, Тодзио, сходите, пожалуйста, к Гиги и приведите сюда наших коллег. По-моему, самое время. Иначе местные бордели сведут меня с ума. Сегодня ведь к нам снова явится Коитус, – сказал я Маэда, с наслаждением попивая правильное пиво из банки. Маэда обвешался оружием и вышел.

Я же допил пиво и пошел наверх готовить апартаменты для прибывающей в Сарти супруги потомственного дворянина Бака ди Барябмы, потомственной дворянки Лизз фон Кочетт. Вместо с ней прибывал и мой вассал, потомственный дворянин Кэис, человек восточного происхождения и большой скромности: у него не было даже слуги! Придется Фофо стараться за двоих.

Указанные господа не заставили себя ждать и шумно (Маэда их инструктировал) ввалились в дверь, причем господин Кэ-и не поленился дать с порога длиннейшую очередь в дом, что стоял напротив нашего. Там жили какие-то мастеровые.

– Н-да! – сказал господин Кэ-и, прикрывая дверь. – А тут мерзкий климат: всюду вонь и грязь.

Лиззи тем временем с упоением висела у меня на шее.

– Ты хочешь сказать, что чувства твои сильны, как никогда? – спросил я мою боевую подругу. – Видишь, как совместная работа на тебя действует. Еще немного, и ты выйдешь за меня замуж.

– Да перестаньте вы, господа, в самом деле! – махнул на нас рукой господин Кэ-и. – Лучше включите периметр. Сейчас хотя и день, но осторожность не помешает.

Я показал потомственным дворянам их помещения, после чего дал замечательный обед с пивом и бифштексами – в честь прибывших.

Обед проходил весело и оживленно.

– Да, господа! Сегодня вам предстоит познакомиться лично с потомственным дворянином Коитусом. Я вам про него много и интересно рассказывал, – обрадовал я супругу и вассала.

– Это тот, который приучил тебя к чудовищному разврату? – поинтересовалась Лиззи, пиля ножичком бифштекс.

– Тот самый.

– Интересно, чему он меня научит…

– Я вызову его на смертельную дуэль и отрублю ему все, что только возможно отрубить!

– Э, нет, – вступил господин Кэ-и, закончивший наконец трапезу. – Позвольте уж мне. Я ведь как-никак вассал. Я его лично порублю. Пусть только что-нибудь себе позволит!

На улице между тем раздался рев мотора: к дому сквозь лужи подъезжала какая-то, судя по звуку, грузовая машина. И еще доносился какой-то смутный шум, в котором я уверенно опознал грохот танковых траков.

– Неужели опять нас убивать приехали? – заметил я. – Что-то они раньше днем не очень нас жаловали. Все больше ночью. Под покровом темноты.

Мы включили экран внешнего обзора. В самом деле, перед нашим домом стоял мощнейший пятитонный грузовик-фургон. Серого цвета, однако умеренно грязный, даже, я бы сказал, скорее, чистый. На боку у фургона был нарисован черный паук зловещего вида – эмблема специальной службы охраны, подчиненной лично Мандухаю. Про это ведомство ходили самые зловещие слухи и сплетни.

Из фургона стали выпрыгивать солдаты в ватниках и горшках с рогами. На каждом горшке красовался черный паук. Порядочно солдат… Из кабины неторопливо выбрался какой-то пожилой господин с неимоверным количеством цепей на шее и в идиотской треуголке с пером. Он лениво натянул перчатки, бросил взгляд на десантирующихся солдат и отдал нехотя распоряжение:

– Оцепить квартал!

– Ну, и как вам это нравится? – спросил я.

Маэда, не говоря ни слова, поднялся на второй этаж поближе к гранатометам. Мы привезли с собой пару десятков одноразовых «Мух».

– Н-да, – заметил господин Кэ-и. – Похоже, миссию нам выполнить не удастся. Зря вы вчера так решительно обещали господину шерифу во всем разобраться.

– Погодите, сэр! – отвечал я. – Возможно, это не по нашу душу.

Но тут грузовик, разгрузившись, отъехал в сторону, а на его место уверенно встал «тигр» и стал разворачивать пушку в сторону дома, занимаемого потомственным дворянином Баком ди Барямба.

Потом подъехал белый «форд» и зарулил за танк. Из-за танка показался какой-то щупленький тип в бархатном костюме, белой рубашке и ярком галстуке, слегка горбатенький и припадающий на правую ножку. Поверх галстука у него болталась тонкая, но дорогая цепочка с золотым пауком. Типчика сопровождали двое здоровенных громил в ватниках и касках, но с цепями на груди – потомственные дворяне.

– Начальник приехал. – Лиззи откупорила новую банку пива.

Предполагаемый начальник тем временем подошел к стоявшему перед танком идиоту в треуголке. Тот живо сорвал эту самую треуголку и отвесил замысловатый почтительный поклон. Началось совещание, но мы, конечно, ничего не услышали. Лень было вытаскивать направленный микрофон. Хотя Шатл бы не поленился.

Солдаты тем временем залегли, выставив стволы своих «стэнов».

– Н-да, – заметил вновь господин Кэ-и. – А не сыграть ли нам партию в мацзян?

– Нет, я думаю, сейчас нам будет не до мацзяна, – отвечал я. – Смотрите, господа, этот тип в шляпе с перьями идет сюда.

В самом деле, посовещавшись с начальством, увешанный невозможным числом цепей и украшенный треуголкой флегматичный господин выдвинулся в сторону нашего дома. За ним нестройно вышагивал взвод солдат.

– Чудненько, – подытожил я. – Садитесь все за стол. Оружие чтоб было под руками. Маэда держит второй этаж. Мы же играем в карты и предаемся изысканной трапезе. И, ради бога, уберите пивные банки! Поставьте бочонки… Кэ-и-сяньшэн, включите, пожалуйста, музыку. Лиззи, иди сюда, сядь рядом. Ну, начали. Сдавайте для покера, Кэ-и-сяньшэн!

В дверь забарабанили, и я недовольным голосом рявкнул:

– Кого несут черти? – Вежливости в моем вопросе было хоть отбавляй, как это и пристало потомственному дворянину. Но ответ из-за двери был еще более восхитителен:

– По государственному делу. И не вздумайте стрелять, потому что не надо. – Вслед за этим дверь растворилась, и парламентер осторожно проник в помещение, остановился на пороге. За его спиной в открытую дверь хорошо были видны солдаты, вытягивающие от любопытства шеи.

Полуобернувшись к нему я, как был – с картами в руке – продолжал:

– А почему, собственно, такое неуважение к потомственному дворянину? Зачем это мне стрелять в кого попало? Что я – ненормальный? – И, возмущенно пожав плечами, я отвернулся от вошедшего, как потом сделал вид, будто понял, что у господина ко мне, кажется, есть какое-то дело, и посмотрел на него снова. – А вы кто, собственно, будете и какого лешего вам тут надо? Мы заняты, так что проваливайте! Только дверью не хлопайте…

И я хотел вернуться к игре, но тут сзади раздался шум, и стало ясно, что нежданные гости пришли с самыми серьезными намерениями: тип в треуголке небрежно посторонился, и солдаты, повинуясь команде, ринулись в помещение.

– Это еще что такое?! – брызжа слюной и вращая глазами возопил я и отбросил карты. – Эт-та еще что?! Фофо!

На зов тут же, как чертик из-под земли, явился Маэда, непостижимо быстро вышвырнул всех вошедших за дверь, и уже хотел отправить туда же господина в треуголке, как я указал на него:

– А вас я попрошу остаться!

Маэда за шиворот подволок ко мне этого господина, потерявшего всю важность (и треуголку: она свалилась, и Маэда непочтительно на нее наступил) и оказавшегося при ближайшем рассмотрении весьма мерзким и грязным. На лице его, несмотря на обильную пудру, проступали грубые морщины. Немало украшали этого типа и кучно росшие у левого угла рта бородавки, покрытые редкими черными волосками.

Насладившись рассматриванием, я вопросил:

– А кто вы такой, чтобы врываться в мой дом и мешать мне играть в карты? Я вас спрашиваю, черт возьми!

Господин без треуголки был настолько взволнован произошедшим, что не нашелся как ответить, и только сглотнул.

– Н-да, – подал голос господин Кэ-и. – Может, он немой? Господин ди Барямба, может, прикажете взглянуть, а есть ли у него язык?

В это время снаружи раздался мегафонный рев:

– Барямба! Если ты со всей своей шайкой через три минуты не выйдешь с руками на затылке, я разнесу дом к чертовой матери вместе с тобой и твоими слугами.

– Н-да, – философски обобщил господин Кэ-и.

– Это кто там гавкает? – спросил я схваченного, тыча большим пальцем правой руки через плечо.

– Г… г-господин… де Упп… – скрипучим голосом произнес он, почему-то щурясь, и облизнул пересохшие от навалившихся переживаний губы.

– А! Это тот самый герцог де Упп, который командует службой охраны? – обнаружил я знакомство с предметом. – Очень мило. А какого черта ему надо?

Маэда встряхнул задержанного.

– Господину Уппу сообщили, что вы стагнационист, – отвечал тот.

– Какое место?! – не понял я.

За спиной звучно заржал господин Кэ-и.

– Герцог рехнулся, – сообщила Лиззи. – Ты, Бак, такой же стагнационист, как Кэис – вождь бедуинского племени из Сахары.

Господин Кэ-и горделиво приосанился.

Я перевел взгляд на схваченного.

– Ты слышал, что сказала госпожа фон Кочетт?

Тот кивнул.

– Так чего вам еще надо?.. Кстати, ты сам-то кто?

– Потомственный дворянин граф Гага де Пастус…

Беседу снова прервал мегафон за стеной.

– Эй ты, ослиная задница! – сказали там грубым голосом. – Выходи быстрее, иначе… – Последовала пауза, видимо, говорящий подбирал убедительные выражения. А может, просто в носу ковырял.

– Фофо, отпусти господина графа и дай мне тоже мегафон, – попросил я Маэда. Тот пристроил графа на бочку и удалился. Перед потерявшим всякое соображение Пастусом замаячил элегантный господин Кэ-и и, искательно улыбаясь, осведомился:

– А может, прикажете дуэль? А? Без стеснения!

Граф затравленно на него посмотрел.

– Что вас смущает? Я – потомственный дворянин Кэис, вассал господина де Барямбы. Вот и меч мой со мной. Видите? А где ваша, гм, сабелька?

Появился Маэда с мегафоном. Я взял мегафон, а Маэду отправил на второй этаж. Потом подошел поближе к окну и отвечал герцогу Уппу в соответствии с местными приличиями так:

– Эй ты, ослиная задница, герцог Упп! Я обрежу твои вонючие уши и кастрирую тебя как бешеного борова за те наглые оскорбления, которые уже переполнили мой слух! Убирайся отсюда к едрене фене, а в противном случае я выдам тебе твоего графа Пастуса по частям! Даю пять минут на размышление. Время пошло!

Из-за стены донесся возмущенный гул, в котором можно было разобрать отдельные фразы типа «это грубо».

– Я не знал, что вы граф, – вернулся я тем временем к схваченному, которому Маэда уже напялил на голову изрядно вымазанную во всякой дряни треуголку. – На вас не написано, что вы граф. Иначе я не позволил бы слуге схватить вас, а дал бы вам в морду лично.

– Но позвольте… – пролепетал Пастус, блюдя последние крохи спесивой дворянской чести. Тут же снова возник господин Кэ-и.

– Так, может, дуэль прикажете? А?

– Да! В самом деле! – предложил и я. – Разомнитесь, чего там. Господин Кэис – мой вассал и по праву заменит меня, если вы находите, что вам здесь нанесли оскорбление.

Глаза графа Пастуса бегали по помещению, но выхода, естественно, не находили, а все время натыкались с ужасом то на меня, то на господина Кэ-и.

– Что-то мы совсем расстроили господина графа, а, Кэис? – спросил я. – По-моему, он не хочет умереть в честном бою.

Господин Кэ-и, похоже, был со мной согласен, но не успел выразить это словами, потому что наверху грохнул выстрел, а на улице без промедления раздался взрыв, и осколками забарабанило в стену и дверь, а так же выбило окно. Лиззи вскочила:

– Это что, уже боевые действия?

– Фофо, черт возьми! – воззвал я, и на этот зов по лестнице спустился Маэда с гранатометом в руках. – Что еще случилось? Мы разве уже объявили им войну?

Маэда отрицательно покачал головой и изрек:

– Нет, но танк стал поднимать пушку для выстрела во второй этаж нашего дома, а я этого позволить не мог.

– Действительно, – заверил господин Кэ-и, выглянув в окно. – Танку подчистую оторвало башню, и он дымит и полыхает.

Граф Пастус тем временем поднялся с пола, куда был повергнут грохотом взрыва, и, очищая рукав ватника, сказал:

– Вы это напрасно… Герцог Упп… он шутить не любит…

Я удивленно посмотрел на него.

– А мы так шутить очень любим! Мы тут и собрались единственно, чтобы нашутиться всласть! Сейчас разнесем этого герцога по камешкам – вот будет весело! – Потом я сделал жест Маэда и вышел в соседнее помещение.

– Так, Маэда, похоже, что мы влипли в какую-то политическую борьбу, и в ближайшие полчаса нас начнут сравнивать с землей имеющимися в их распоряжении средствами. – Воспользовавшись паузой, я открыл банку пива «Циндао» и выпил единым глотком. – Поэтому распоряжение будет такое: берите с собой мисс Энмайстер и лезьте в подпол, там есть дивный тайный лаз, помните? – Еще бы Маэда не помнил этот подкоп: удивительно грамотное сооружение, чуть ниже человеческого роста, ведшее в развалины на соседней улице; мы нашли его с помощью электроники во время первого обследования дома. – По возможности незаметно проберитесь к Гиги и сидите в полной готовности. Ясно? – спросил я, заметив, что Маэда колеблется. – Мне светлейший князь вас рекомендовал как крайне способного человека, между прочим…

Этот аргумент убедил Маэда. Он кивнул.

– Если в том будет необходимость, покиньте сей замечательный город, не дожидаясь нашего с Кэ-и возвращения. И свяжитесь с метрополией… скажите так: появилась корова вертикального взлета, шериф поймет. И – ради бога – не выходите в эфир на человеческом языке!.. А теперь позовите мисс Энмайстер.

Очень трудно оказалось уломать Лиззи покинуть место предполагаемого сражения, ибо она мечтала лично прострелить задницу господину Уппу – я потратил на уговоры драгоценных пять минут. Правда, снаружи все это время по дому лишь вели стрельбу из автоматического оружия, и очереди были бестолковые и беспорядочные, что, конечно, объяснялось тем потрясением, в которое поверг нападающих выстрел Маэда по танку. Наконец дверь в подвал закрылась, и я облегченно вздохнул.

– Потомственный господин Кэис! Чувствуете ли вы в себе достаточно сил для того, чтобы повести бой с этой бандой жуликов за попранную дворянскую честь? – спросил я господина Кэ-и, размахивавшего мечом посреди залы. Граф Пастус дрожал на бочке, прикрыв голову руками.

– Н-да. – Господин Кэ-и приостановился. – Мы их всех порубим. – И он снова принялся за свои упражнения.

15

Эх, славно мы порубились!.. Что ни говори, а за самое короткое время пребывания в Сарти я настолько проникся господствующей здесь идеологией, что уже и вправду с наслаждением думал о возможности помахать мечом и побить всякие морды. Согласитесь, приятно дать в рожу человеку, если он этого уже давно заслуживает! А в Сарти почти все заслуживают. Один потомственный дворянин Коитус чего стоит!.. Кстати, о потомственных дворянах.

– Господин Кэ-и, как вы там? – спросил я, приподняв голову.

– Ничего, спасибо. Только рука что-то болит. А вы?

– Аналогично.

Мы лежали в полумраке на грязном каменном полу местного каземата, связанные толстенными веревками так, что из-под веревочных колец торчали только головы да ноги ниже колена. В каземате воняло застоялым дерьмищем.

– Слушайте, господин Кэ-и, вы не пробовали перегрызть эти канаты? – снова поинтересовался я.

– Пробовал. Не получается, – отвечал он, ногой тщетно отбиваясь от наседающей сбоку крысы.

Я перекатился по полу поближе к господину Кэ-и и отразил нападение крысы.

– Их тут много, – заметил господин Кэ-и и улыбнулся весело. – Они нас сожрут.

– Это будет очень и очень жаль.

Ну, кто мог подумать, что герцог Упп подгонит еще десяток танков и что ему придет в голову обстрелять наш особняк с тыла? Конечно, когда вокруг все начало рушиться и падать, мы еще вполне могли рубиться, и не иссяк еще порох в пороховницах, но когда, сметенный залпом, второй этаж в лице отдельных обломков и кусков чего-то твердого рухнул прямо на нас, я отключился, да и господину Кэ-и повезло не больше моего, и в это время – как саранча на беззащитное поле – налетели вонючие воины, похватали обоих, пользуясь нашей беспомощностью, запеленали в грубые, волосатые веревки и бросили в узилище.

Снова набежала крыса, на сей раз с приятельницами. Они смело ринулись на наши ботинки, но Кэ-и, защищенный мною сбоку, надавал крысам по мордам, и они позорно отступили.

– Враг бежал! – заметил господин Кэ-и. – А что, если нам по очереди кататься по полу и давить этих хвостатых стагнационистов?

Мысль оказалась неплохой, и через десять минут таких упражнений мы задавили четырех крыс, а прочие в ужасе попрятались.

Вдруг где-то вдали тоскливо заскреб ключ в ржавом замке, заскрипела дверь, и некто забухал сапогами по лестнице, ведущей в камеру. Луч света от большого электрического фонаря вторгся в помещение и пал на нас, ослепив на время. Раздался резкий неприятный голос сказал:

– Эй вы, вставайте живо, и пойдем.

– Как же мы встанем, если у нас руки связаны? – резонно заметил господин Кэ-и и тут же получил сапожищем в бок.

– Поговори у меня…

Пинками нас подняли и направили к лестнице, но веревки так стягивали ноги, что идти представлялось задачей почти непосильной, и господин Кэ-и тут же грохнулся вниз. Ласковый тюремщик, угрожая разбить ему всю морду, спустился за ним и приволок за ноги обратно. При этом голова господина Кэ-и билась о ступени.

Потом мы долго и трудно семенили по длинному и темному коридору с осклизлыми стенами, сопровождаемые тюремщиком, пинавшим нас при каждом удобном случае. Близ удивительно новой железной двери он остановился, почтительно постучал и дверь приоткрылась.

– Идите, предатели, – проворчал он.

Не желая получить дополнительного пинка, я не стал разубеждать его в том, что я не предатель, а молча прошествовал (если только это слово соответствует тем телодвижениям, которые мы с господином Кэ-и были вынуждены проделывать) в открывшуюся дверь.

Это была замечательная, но безлюдная и мрачная комната, со сводчатого высокого потолка которой свисал на цепи крюк, вымазанный в засохшей крови. Помимо крюка тут были также столы, заваленные ржавыми от крови же клещами и прочим пыточным инструментом самого отталкивающего вида. В стене, как и положено, торчал факел и освещал всю эту преисподнюю неровным светом.

– Обратите внимание на крюк, потомственный дворянин Кэис, – сказал я господину Кэ-и, – сейчас нас на него будут по очереди вешать.

– Н-да, – согласился Кэ-и, задрав голову и разглядывая крюк с интересом археолога. – Только… какой-то он грязный.

– Ну конечно, ведь на него все время кого-нибудь вешают! – весело сообщил я.

Однако вешать нас пока никто не собирался. Отворилась железная дверь, и явился шкафообразный молодец в изящной кожаной одежде на два размера меньше, чем нужно. Лицо у молодца было самое тупое, а взгляд – просто бессмысленный. Молодец, не говоря ни слова, подошел к нам и, без затруднения взяв под мышки, вынес в узкий коридор без окон.

Несмотря на все неудобство такого способа перемещения, я успел заметить, что стены коридора увешаны вполне приличными коврами, да и пол тоже устлан новой ковровой дорожкой. Дерьмом почти не воняло, и чем дальше продвигался, равномерно покачивая нами, квадратный молодец, тем свежее становился воздух.

Вскоре молодец подошел к некоей дубовой двери с блестящей металлической ручкой; у двери стоял вполне приличный господин в новом пиджаке и с матово отсвечивающим пистолетом-пулеметом «Узи» в руках.

Господин распахнул дверь, и молодец легко зашвырнул нас открывшуюся комнату. Я довольно сильно ударился головой, но когда пришел в себя, то увидел, что мы попали в светлую, чистую, роскошно убранную залу, в дальнем углу которой стоял массивный стол с бумагами и целым выводком чернильниц и фигурных пресс-папье, а у стен – шкафы с книгами.

Приглядевшись повнимательнее, я углядел за столом худосочного господина – того самого, что недавно перед нашим домом совещался с графом Пастусом: то есть герцога Уппа.

Рядом со столом примостился на стуле еще один господин с вялым, бледным лицом, и совершенно лысый. Господин был скромно одет в черный вельвет и курил короткую трубку; клубы дыма восходили к потолку и исчезали где-то в вентиляционной отдушине. Временами этот бледный тип подносил к губам чашку и что-то оттуда пил, судя по запаху – кофе.

Герцог Упп, между тем, сидел, опершись на локти и пристально нас с господином Кэ-и разглядывал.

– Ну, и долго еще вы будете пялиться на двух потомственных дворян, вы, придурок! – обратился я к герцогу Уппу, не повышая голоса. – Я бы на вашем месте помог нам подняться, развязал, дал бы меч и сам тоже приготовился к поединку, ибо только дуэль может разрешить возникшие между нами разногласия.

– Н-да, – подтвердил господин Кэ-и и с удовольствием плюнул на дорогой ковер. – Я вижу, вас тут двое, так что и мне пожалуйте меч. Даже если этот господин и не потомственный дворянин, а какой-то ублюдок, я все равно с большим удовольствием сделаю из него фарш. – И господин Кэ-и снова плюнул на ковер.

В ответ на эти слова герцог Упп неожиданно рассмеялся мелким противным смехом. Его приятель, даже не взглянув в нашу сторону, продолжал невозмутимо курить трубку.

– На вашем месте, – наконец отсмеявшись и утерев кружевным платочком страческую слюну, скрипучим голосом сказал нам герцог, – я бы так не разговаривал. Вы что, не имеете представления о том, куда попали и кто я такой?

– Ну почему же, – возразил я. – Мы имеем о вас достаточно представления, чтобы прийти к выводу: вы жалкий недоумок, который врывается в чужие дома и вяжет веревкой благородных людей, а также позволяет всякому дерьму пинать их ногами.

Видимо, мой ответ все же задел герцога. Он нервно поерзал в кресле и продолжал:

– Напрасно вы мне грубите. Я могу вас и безо всяких бесед отправить в яму к крысам. Вы ведь подлые стагнационисты.

– Что за понос у этого господина в голове? – обратился я к господину Кэ-и. – Что за бред он несет?

– Он, видимо, думает, что ему все можно, – отвечал господин Кэ-и. – Но он не знает, как глубоко он ошибается.

– Довольно! – неожиданно возопил герцог тонким голоском и прихлопнул по столу хилой ладошкой. – Довольно! Я сыт вашими оскорблениями! Мало того, что вы подло пытались реставрировать режим Стагнациев и завести королевство в тупик, так вы еще ранили герцога Папенштока и нанесли мне множество страшных оскорблений! Я, герцог Упп, таких вещей не прощаю никому! – Нижняя челюсть его ходила ходуном от гнева, и слюни летели в разные стороны. – Вас ждет страшная казнь! – Героцог снова выхватил платочек.

– Посмотрите, господин Кэис, что сделалось с человеком! – указал я подбородком на подпрыгивающего герцога Уппа. – Он позволяет себе грозить нам казнью… А за что, собственно?

Я обратился к герцогу:

– За то, что вы повели себя как лошадиная задница и валяете здесь дурака вместо того, чтобы, как и пристало, взяться за меч и доказать, что вы более правы, чем я? В чем вы нас обвиняете?

– Вы обвиняетесь, – вступил в разговор курильщик трубки, – в совершении покушения на государство в лице их величества короля Мандухая и в желании восстановить на троне подлый род Стагнациев. Вам этого мало?

– Господин Кэис, – сказал я своему напарнику, мучаясь от того, что голос этого бездушного курильщика был странно мне знаком. – Когда это мы покушались на власть любимого нами короля Мандухая, которого мы обожаем до глубины души и даже проливали за него кровь?

Господин Кэ-и сделал недоумевающее лицо.

– Вот видите, господа, вы ошибаетесь.

– Ваша вина доказана! – снова завопил герцог. – Вы подлые предатели, и вас казнят лютой казнью.

– Неужели? – удивился я. – Тогда какого дьявола вы нас сюда притащили?

– Мы думали, а, может, вы раскаетесь, – снова вступил бледнолицый курильщик, и тут я понял, что его голос (как две капли воды!) похож на голос улетевшего от нас в неизвестность на ракете господина Вайпера.

– А действительно, – внезапно успокоившись, заметил герцог Упп и снова уселся за свой стол. – Потомственный дворянин Зух, возьмите этих людей. Может, у вас они и вправду раскаются.

16

На помощь был призван все тот же квадратный субъект с мутным взглядом. Мы снова оказались в гостеприимной комнате с крюком, но, против моих ожиданий, не остались в ней для всяких мучений и пыток – Зух открыл очередную железную дверь и повел нашего носильщика куда-то налево и круто вниз.

На глубине метров, наверное, пятидесяти пришлось остановиться у очередной двери, которую охранял юноша с автоматом Калашникова в руках и в знакомой по Арториксу военной форме. Он посторонился, и мы попали в очередной, на сей раз совершенно цивилизованный коридор, отделанный пластиком приятного серого цвета. Сверху лился мягкий свет.

В похожей на библиотеку комнате носильщик сгрузил нас на пол и деревянными шагами удалился прочь.

Господин Зух уселся в кресло, извлек из кармана свою трубку, неторопливо набил ее табаком и закурил.

– Только, пожалуйста, не плюйте на пол! – мягко попросил он господина Кэ-и, который как раз намеревался это сделать. Господин Кэ-и посмотрел на него и отчего-то воздержался.

– Кстати, Вайпер, – обратился вежливо я к Зуху. – Какого черта вы уволокли с собой кольт достопочтенного господина Леклера? Владелец очень переживает. Это славное оружие много и верно служило ему в старые, добрые времена, Жак им необычайно дорожит, хотя уже давно и не пользуется. Он прикипел сердцем к этому кольту. Вы сильно рискуете.

Как следует затянувшись, Зух выпустил дым и потянулся в кресле. Господин Кэ-и недоуменно на меня смотрел.

– А вы знаете, милейший инспектор, где у нас работает господин Стэн Шатл, тоже весьма догадливый и исполненный всяческих достоинств человек? – спросил Зух голосом Вайпера, глядя на меня в упор совершенно невайперовскими глазами. – Господин Шатл трудится на рудниках, там он, размахивая кайлом, увеличивает серебряные запасы Сарти. Не правда ли, достойное занятие для любознательного человека? – И Зух посмотрел на нас с любопытством.

– Джентльмены, может, вы объясните… – вступил тут господин Кэ-и.

– Господин инспектор на досуге расскажет вам, – не глядя на него, добрым голосом заметил Зух.

Потом он поднялся, подошел к нам с господином Кэ-и и достал из кармана нож. Щелкнуло лезвие. Зух нагнулся и, прежде чем начать резать веревки, спросил:

– Вы ведь не будете меня бить, душить или еще как-нибудь убивать? Обещаете не драться?

– Обещаем. Хотя меньше всего хочется вам обещать именно это, – дипломатично отвечал я, и Зух-Вайпер принялся пилить путы, нас связывавшие.

Нож у него оказался отменно острый, и через минуту веревки свалились на пол, а мы с господином Кэ-и, размяв наскоро затекшие члены, опустились в предложенные нам кресла.

Зух тем временем нажал кнопку на столе, в серой обивке открылась невидимая дверь, и в помещение проникла девушка ослепительной красоты, но в военной форме. Зух-Вайпер молча указал ей на веревочную кучу, девушка подхватила ее и удалилась.

– Направо от вас, инспектор, холодильник, и вы там найдете ваше любимое циндаоское пиво. Угостите и вашего спутника, – молвил Зух, не выпуская из зубов трубку. Я последовал его совету и достал две бутылки холодного пива.

– Ну, и что теперь? – спросил я, метко бросив крышечку в пепельницу на столе. Зух проследил полет крышечки взглядом. – Не беспокойтесь, мы выпьем из горлышка. Так вкуснее, – остановил я его поползновения предложить нам стаканы.

– Как угодно, – мягко улыбнулся Зух. – А что теперь? Да ничего, собственно, – продолжал он. – Вы мне не нужны. Пытать я вас, как вы догадываетесь, не буду. – Зух поднялся, подошел к столу, открыл ящик и стал там неторопливо копаться. Господин Кэ-и посмотрел на меня с укором. Я отрицательно покачал головой: ведь мы обещали Зуху не душить его. Пока не душить. А тот извлек из стола блестящий кольт Леклера.

– Отдайте, пожалуйста, владельцу с моими глубочайшими извинениями и выражением глубочайшего почтения. – Он протянул мне револьвер. – Да, тут еще патроны в мешочке. Вот… Не беспокойтесь, я из них не высыпал порох. Еще раз извините. Это не я. Это один из моих… э-э-э… слишком ретивых подчиненных. Увидел – висит на стенке блестящая штучка, ну и не смог удержаться. Болван. Я его наказал.

– Ну-ну, – заметил я.

– И, кстати, ваш золотой перстень с вензелем, господин инспектор. Возьмите. Эти обормоты сняли его с вас. – Зух сделал плавный жест трубкой в сторону двери, из-за которой мы пришли. – Вон в том чемодане у стенки – ваша замечательная одежда тумпстаунского изготовления и прочая амуниция, включая и оружие. Пользуйтесь.

В полном, признаться, недоумении я открыл указанный чемодан и действительно нашел там все наше мерзкое барахлишко – чистое и благоухающее.

– А как же задетая фамильная честь? – поинтересовался господин Кэ-и, вешая себе на шею золотую цепь.

Зух поморщился.

– И что вы скажете герцогу Уппу? – продолжил я мысль коллеги.

– Герцог Упп будет знать, что я вас проверил и нашел донос о вашем стагнационизме чистой ложью. А то, что я отпустил вас на свободу… – продолжал невозмутимо Зух. – Ну что ж, герцог покричит, потопает ногами, но смирится. Я имею на него некоторое влияние… Однако вы его называли всякими словами, и поэтому хочу вас предупредить: может так статься, что раз в день вас будут навещать всякие графья и прочие потомственные дворяне со слугами и вызывать на смертельную дуэль. В ваших интересах ничего им не отрубать, – снова улыбнулся непостижимый Зух. Потом простер руку в сторону двери за столом. – Вам сюда.

– Последний вопрос, – остановил я его. – Зачем вы все это делаете?

– Хороший вопрос. – Зух флегматично пожал плечами. – Я же вас не спрашиваю, какого черта вам нужно в Сарти. Я даже не требую, чтобы вы вернулись в Тумпстаун. Я просто отпускаю вас и снимаю обвинение в стагнационизме. Зачем нам ссориться? Я очень хочу, чтобы вы сделали из моих поступков правильные выводы. Сарти – не ваша территория, не так ли? Так к чему вам вмешиваться? Тут такая помойка… – И он вторично пригласил нас с господином Кэ-и к двери.

В это время позади раздался шорох.

Стоя на пороге, я оглянулся, и, хотя Зух и загораживал собой комнату, увидел, что в дальнем углу стоит Вайпер и улыбается своей идиотской улыбкой.

17

Прежде чем я успел среагировать на появление Вайпера и выхватить, например, револьвер Леклера, потомственный дворянин Зух с неожиданной силой, которой в помощь было небывалое изумление, охватившее меня, вытолкнул меня купно с господином Кэ-и в короткий коридор, и сила толчка была так велика, что мы, распахнув собой очередную дверь, вылетели наружу – на волю, под серое небо, и покатились куда-то вниз.

Перекувырнувшись пару раз через голову и приобретя подобающий потомственному дворянину налет грязи на одежде, я шлепнулся прямо в лужу, и тут же рядом приземлился господин Кэ-и, успевший до половины выхватить меч из ножен.

Упали мы в довольно глубокий, но крайне запущенный ров – по счастью, без воды. Верху возвышалась стена замка, сложенная из огромнейших, грубо отесанных глыб – ни двери, ни какого другого проема в ней не было видно. Книзу стена плавно исчезала в грунте – именно по этому откосу мы и прокатились, падая; противоположная же сторона рва была вполне отвесная. Господин Кэ-и забрался в исследовательских целях по откосу к стене и простучал стену рукояткой пистолета в поисках пустот. Безрезультатно.

– Н-да, – заметил он по своей привычке. – Следует думать, что мы свалились прямо со стены. Удивительно, что шея осталась цела.

Я задрал голову. Стена уходила вверх метров на тридцать или даже еще больше. В недоуменном молчании я нашарил огрызок сигары – да-да, и его скрупулезно подобрали и в чемоданчик сложили! – и с третьей попытки закурил.

Вся эта история, начиная с боевых действий в Арториксе, озадачивала меня сверх меры. Какая-то нелепость. Я просто чувствовал себя игрушкой в чьих-то всемогущих руках. Вот только правила игры были мне неизвестны. И уж совершенно непонятно, отчего я до сих пор жив. Помнится, раньше Вайпер сотоварищи особенно не церемонились. Или?.. Вот сейчас с крепостной стены упадет в ров четыре с половиной тонны камней, как раз туда, где стоим мы с господином Кэ-и… Я поежился.

– Послушайте-ка, а кто он, этот самый Вайпер? Уж не тот ли тип, о котором писала «Вечерняя Абракадабра»? – спросил вдруг господин Кэ-и.

– Именно он, – отвечал я, затягиваясь.

– В таком случае… – начал господин Кэ-и, но я жестом прервал его:

– Мой маленький опыт подсказывает мне, что в одежде, которую мы с вами вытащили из чемодана, содержится слишком много подслушивающих устройств, так что мнениями лучше будет обменяться после.

Господин Кэ-и послушно закрыл рот и стал озирать окрестности, имея в виду выбраться прочь. Очень мудро поступил господин шериф, придав мне сего юношу: малый умом раскидывать не очень любит, но зато – исполнителен, и – рисом не корми, а дай поразмахивать мечом. Но на всякий случай я добавил:

– И вот еще что. Заповедь вторая: верить можно только тому, с кем не расставался ни на миг. Затвердите наизусть и слепо исполняйте всегда. Только так удастся избежать неприятностей… Это еще один вывод из моего опыта общения с Вайпером.

Господин Кэ-и кивнул. Потом вдруг пихнул меня локтем и стал бесшумно вытягивать меч из ножен.

Я обернулся и увидел человека весьма крепкого сложения, одетого в защитный пятнистый комбинезон и с огромным рюкзаком за плечами: человек, не видя нас, осторожно спускался в ров. Я прищурился на спускавшегося: в нем было что-то очень знакомое…

Наконец, рюкзаконосец закончил спуск и резко обернулся, почувствовав за спиной чье-то присутствие – и… я увидел испачканную землей рожу Люлю Шоколадки.

– У! Сэм! Привет, – воскликнул он, опуская невесть откуда выпрыгнувший в ладонь нож. – Кэ-и сяньшэн, о-хайё го-дзаймас! Ух ты! – И тут я попал в объятия Люлю. Воспользовавшись моментом, я шепнул ему на ухо кодовую фразу на староварварском, и Люлю бойко прошипел положенный ответ. Сознаюсь, услышав правильный отзыв, я испытал заметное облегчение.

– А какого лешего вы тут делаете? – спросил Люлю, отрываясь от меня и свободной рукой хлопая по спине ухмыляющегося господина Кэ-и.

– Мы тут… прогуливаемся, – дипломатично ответил я.

– Ну-ну! – радостно закивал Люлю. – Я тоже прогуливаюсь. Как хорошо, что мы встретились!

И он ловко вытащил из рюкзака целых пять бутылок с пивом.

– А давно ты тут прогуливаешься? – спросил я, откупоривая бутылку.

– Уже с полчаса, – ответил Люлю, обливая подбородок пеной. – Черт, растряслось… Вот сбросили нас, я парашют сложил и стал прогуливаться. Вы, кстати, тут Юлли не видели?

– Нет, не видели, а что такое?

– Да говорил я ему, давай вместе прыгнем, а он – нет! Хочу, мол, сесть на этот замок и все тут!.. Ну и спрыгнул немного раньше. Я и потерял его… – словоохотливо объяснял Люлю. – Как бы не случилось чего! Юлли в последнее время стал такой нервный. Эти рахиминисты совсем задергали бедного Юлли. Я-то что, мне нипочем, а Юллиус – ты же знаешь, Сэм, он такой впечатлительный.

– Ну-ну, Люлю, все будет хорошо. Мы сейчас его найдем, – стал я успокаивать Шоколадку. – Не мог он далеко улететь.

– Вот и я так думаю, – согласился Люлю, и тут я заметил, что ручка-индикатор в его нагрудном кармане горит красным. Проследив мой взгляд, Люлю захохотал.

– Сэм, ты это, не убивай меня пока, ладно? Потерпите минуту, и я все объясню! – Он проворно сбросил рюкзак, и я, не спуская пальца с курка кольта Леклера, стал внимательно наблюдать, как он открывает верхний клапан рюкзака.

Люлю достал оттуда некий прибор, размером с блок сигарет, положил его на землю, щелкнул выключателем, постучал пальцем по индикатору и нажал сразу три кнопки. Приборчик сыграл «Rock 'round clock».

– Ну вот, – удовлетворенно заключил Люлю и уселся на землю, – теперь можно и поговорить.

– Что это за штуковина? – поинтересовался я.

– Это… черт, мне Аллен говорил, этак по-научному… да все вылетело, конечно… – Люлю заковырял пальцем в затылке. – Ну, в общем, эта штука создает вокруг нас мощное экранирующее поле, и нельзя подслушать, о чем мы болтаем. Вот. У меня вообще полный рюкзак всяких штучек. Наша лаборатория работает в полную силу!

– Так, – сказал я и засунул револьвер за пояс. – Ну, дальше.

– По поводу этой хреновины, – продолжал Люлю, вытаскивая индикатор, горевший неугасимым огнем. – Сначала она казалась очень полезной. Потом Аллен пораскинул мозгами, мы эти штуки все проверили, и оказалось, что некоторые просто напичканы микрофонами. Техники говорят, что конструкция просто-таки виртуозная, одним словом, послезавтрашний день – ни фига не засекается. Да и обнаружили-то случайно, там один малец есть головастый, в лаборатории. Все разбирать до винтика любит, хочет вникнуть буквально во все. Ну и вот, разобрал он одну такую ручку буквально дотла, потом стал назад собирать – гля, а какие-то очень мелкие детальки остались. То есть – собрал, ручка работает. Без этих фиговинок. Ну и он стал проверять… Короче, на тех же схемах мы смонтировали свой индикатор, а в этом я питание присобачил напрямую к лампочке и так уже три дня хожу, а все пугаются! – Люлю был в восторге от своих шалостей. Потом он достал две телесного цвета дужки и предложил нам с господином Кэ-и прикрепить их себе за правое ухо.

– Это наш индикатор, – объяснил Люлю. – Только он гореть не будет, а даст знать о роботе легким покалыванием. Потом будут модели поменьше.

Дальше Люлю достал два металлических браслета и велел нам их надеть на руки.

– Приспособленный к местным нравам и обычаям вариант усиленного мобильника. Работает на нашей новой специальной волне. Средство связи на крайний случай… А где, кстати, Лиззи и Маэда-кун? У меня и для них есть все эти штуковины.

– Видишь ли, Люлю, мы сами только что выбрались вот из этого замка. Нас там держали в подвале с крысами, обижали, грозились даже повесить на крюке, – объяснил я.

– Да что ты! – широко распахнул глаза Люлю. – Ну, тогда мы им сейчас покажем! Да мы… да я… Вот дай только Юлиуса найти! – закончил он и принялся было надевать рюкзак.

– Погоди, погоди, Люлю. Не спеши. – Я защелкал зажигалкой, поджигая потухшую сигару. – Тут вот какое дело… В этом замке мы совсем недавно видели Вайпера…

– Да ну?! Тогда тем более…

– Все правильно, но… Знаешь, Люлю, в чем странность? Он нас отпустил. Понимаешь? Просто взял – и отпустил. Более того, нас с Кэ-и ведь обвинили в стагнационизме…

– В чем-чем?!

– Ну это как рахиминисты, только их тут вешают, предварительно пропустив через мясорубку, – благожелательно пояснил господин Кэ-и.

– О! Это я удачно зашел! – обрадовался Люлю.

– Ну да. То есть нас объявили государственными преступниками, фактическими кандидатами на электрический стул…

– Скорее нам бы оттяпали головы каким-нибудь ржавым топором.

– Возможно, но не это главное. А главное то, что Вайпер – он это обвинение с нас снял. Идите, говорит, вы свободны. Отдал нам все отнятое при аресте, даже кольт Леклера вернул, который они из его дома поперли. Ведь это не ваша территория, говорит. То есть: не вмешивайтесь, цените, что я вас отпускаю в целости и сохранности.

– Дела-а-а… – задумчиво протянул Люлю. – Наверное, у него есть какие-то планы, у этого поганого Вайпера. Еще пива? Пока не нагрелось.

– Да, пожалуй. Я думаю, в этих обстоятельствах разумно будет Вайпера пока не трогать и не преследовать. Явно не преследовать, – уточнил я, видя возмущение на лице Шоколадки. – Будет лучше, если мы притворимся, будто его намек понят и мы в его дела не суемся. Уверен, Вайпер ни на секунду нам не поверит, но какое-то время нам такой маневр явно даст.

– Все это хорошо. – Господин Кэ-и звучно кашлянул, принимая очередное пиво. – Однако же герцог Упп – не Вайпер, и герцог Упп определенно нанес нам проникающее в душу оскорбление. Не знаю как у вас, господа, а у меня руки чешутся повидать герцога еще разочек. Не затрагивая при этом вашего Вайпера, будь он не ладен, цзибадань[1]!

– С этим совершенно невозможно спорить, потомственный дворянин Кэис, и я, не менее потомственный дворянин Бак ди Барямба, просто задыхаюсь от гнева, порожденного небывалой родовой спесью. – Я показательно завращал глазами.

– Ух, как ты умеешь, Сэм! – восхитился Люлю. – Так что, где этот ваш герцог? Пора с ним побеседовать, а? Пусть даст нам удовлетворение. Тем более и Юлли найти надо. Да, кстати, Сэм, Джилли просил передать, что какого-то там Патрика он изловил для тебя, посадил в камеру и спрашивает, что с ним теперь делать. Аллен тоже велел кланяться. От себя и от супруги.

Еще минут пятнадцать мы потратили на то, чтобы переодеться в новую, без микрофонов местную униформу, оказавшуюся у запасливого Люлю в рюкзаке в нужном количестве, потом помогли сделать то же самое бравому Шоколадке, нацепили на него цепь, нарекли потомственным дворянином Шаттусом и слегка спрыснули пивом, чтобы пах правдоподобно. Для полноты образа надо было конечно немного изваляться в грязи, но мы справедливо рассудили, что это нам так или иначе предстоит в самом ближайшем будущем: ведь мы вознамерились посетить вышестоящий замок и его обитателей, поскольку именно там видели предмет нашего интереса, очаровательного кривоногого герцога, бодрячка с кружевным платочком.

– Ну и чудненько, – заметил Люлю, кокетливо поправляя цепь. – А теперь пойдемте наконец искать Юлли и получать удовлетворение. Здесь, я полагаю, это делают запросто?

18

Мы поднялись по отвесному склону и вылезли, наконец, из рва. Внизу, в серой дымке лежал город Сарти – отсюда, с холма, он казался большой, но до крайности занюханной и мрачной деревней. На кривых улочках кое-где кое-что двигалось, но расстояние было слишком велико для того, чтобы вникнуть в детали, да и звуки сюда почти не доносились.

– Это и есть Сарти, – сказал я Люлю Шоколадке, тыча пальцем в город.

– Гнусное местечко, – весело заметил Люлю и поворотился к замку.

Замок производил впечатление.

Громадные башни выглядели поистине неприступными, сквозь шели в титанических каменных блоках проросла трава, на стенах не было видно ни души; ворота казались маленькими в колоссальной стене и над ними болтался нечистой тряпочкой государственный флаг Сарти – оранжевый зигзаг из верхнего левого угла в нижний правый по темно-синему фону. В центре размещался средних размеров черный паук – в каждой лапе по кривому узкому ножу.

– По-моему, Юлли таки сел прямо на замок, – сказал Люлю, созерцая флаг.

– Н-да, – не применул заметить господин Кэ-и. – В любом случае нам надо туда проникнуть. Как вам кажется?

И мы бодро направились вдоль рва к воротам. Оказалось, что впереди имеет место довольно широкий и надежный с виду подъемный мост на толстенных цепях.

Недолго думая, я с достоинством ступил на толстые доски, дабы пройти к воротам и попасть в замок, где, без сомнения, находились герцог Упп и Юлиус Тальберг, но тут в воротах открылась узкая дверь, из нее высунулся какой-то субъект и гаркнул:

– Кто идет?

– Группа потомственных дворян! – высокомерно отвечал я.

– Стой! Назад! Запрещено! – отрывисто прогавкал субъект, на что, впрочем, мы не обратили никакого внимания и преспокойно продолжили движение. Субъект обозвал нас кошачьим дерьмом и скрылся, хлопнув дверью.

Была пройдена уже треть моста, как вдруг где-то за стеной заурчал двигатель, и мост медленно, со скрипом стал подниматься.

– Ну, и как вы это находите? – спросил господин Кэ-и, доставая сигарету и закуривая.

– Если так будет продолжаться, то мы упадем, – отвечал я.

– Непременно упадем, – согласился Люлю и мы резвой рысью устремились вперед, по все больше и больше наклоняющейся поверхности.

Мост между тем поднялся на половину, когда за стеной что-то громыхнуло, и движение прекратилось. Послышлись отчетливые ругательства: кто-то оживленно поминал ослиные задницы и чью-то мать.

– Торжество техники! – заметил Люлю, важно поднимая палец. – Движок поломался. А все потому, что смазывать хотя бы иногда надо.

Между тем сзади дыбился застопорившийся от небрежения к механизмам мост, а впереди, буквально в метре, мертво молчали толстенные, окованные ржавыми железными пластинами доски. И очень хотелось попасть в замок.

Люлю с лязгом ударил ногой в дверь. Дверь не поддалась. В ответ на удар изнутри раздался удивленный возглас.

– Он понял, что не на тех напал, – прокомментировал возглас господин Кэ-и.

– Эй ты, лошадиный кал! – громогласно обратился я к двери. – Открывай немедленно, иначе мы высадим ваши паршивые ворота, а тебя поймаем, запечатаем в бочку и бросим в море!

– В какое море? – прошипел Люлю. – Ты что, Сэм!

Тут сверху, со стены, стали падать довольно большие камни.

– Это, между прочим, в нас швыряют! И если мы не войдем тотчас же, то могут случайно попасть, – пояснил господин Кэ-и.

– Момент! – Люлю скинул рюкзак, добыл из него серый тюбик без этикетки, отвинтил крышку и споро изобразил на воротах равномерно поступающей при нажатии густой массой неровный прямоугольник в человеческий рост. – Пластит С-10. – Пояснил Шоколадка. А вот и взрыватель. От винта!

Все отскочили на возможно дальнее расстояние, и тут ахнул взрыв. Ворота содрогнулись, полетели щепки.

– Прошу! – Нацепив рюкзак на место и выставив автомат перед собой, кивнул Люлю. – Вот и вход! – В воротах красовалась аккуратно выбитая – как раз по линии прямоугольника – дыра.

Мы вступили во двор и увидели перед собой десятка полтора солдат в касках, застывших с изумленно раскрытыми ртами. Пользуясь тем, что изумление их еще длится, Маэда выхватил меч, сблизился с противником, после чего, призывая ослиные задницы и прочее дерьмо, стал их остервенело рубить.

Через минуту все было кончено, бездыханные тела покрывали двор, а единственное живое тело Люлю мгновенно взял в плен.

– Говори мне всю правду, – сказал Люлю пленному, тыча ему в лицо дежурным стилетом. – Какого черта вы нас убивали? Не видите разве, что мы потомственные дворяне?

Господин Кэ-и тем временем внимательно разглядывал захваченную территорию.

Внезапно в верхней галерее раздалось щелканье затворов, и господин Кэ-и, выхватив пистолет, разрядил туда весь магазин.

Сверху с грохотом свалился солдат в каске и два автомата в придачу.

– Эй вы! – раздалось тем не менее оттуда. – Бросайте оружие и поднимите руки, если вам дорога жизнь! Вы во владениях его высочества герцога Уппа, и он милостиво повелел вас задержать.

В словах говорившего была своя логика: заняв преимущественные позиции на стенах, солдаты, невидимые нам, безусловно держали нас на мушке.

– А мы плевали! – заявил я. – Вы имеете дело с потомственными дворянами Баком ди Барямбой и его вассалами – потомственным дворянином Кэисом и потомственным дворянином Шаттусом. Мы не привыкли к тому, чтобы с нами так обращались, бросали в ров, пытались убить камнями, и потому при первой возможности порубим вас в капусту! – Тут я сделал страшные глаза и стал плеваться в разные стороны, не попадая при этом, впрочем, в своих спутников.

Мое выступление вызвало некоторое замешательство и, пользуясь паузой, господин Кэ-и перезарядил пистолет, а Люлю, придерживая плененного, натыкал в ближайшую стену карандашей из пластита – впечатляюще рвануло, но зато образовалось двухметровое отверстие для прохода.

Растолкав камни, Люлю, волоча пленного и призывая нас жестами, исчез в пыли. Мы с господином Кэ-и проворно кинулись следом.

И вовремя: внутренние ворота распахнулись, и во дворик стремительно въехал «тигр», на броне которого сидел многочисленный десант. Десант мгновенно попрыгал наземь и в недоумении остолбенел, не обнаружив врага.

– Ишь ты! – заметил Люлю, выглядывая в дырку. – У них и танки есть! – Подхватив ближайший обломок камня, он резво кинулся к танку, одним ударом вбил каменюгу в дуло и мгновенно вернулся обратно.

Башня чутко развернулась в нашу сторону, и Люлю приглашающе затанцевал в дыре.

– Эй вы, самки шакала!

Оскорбление, видимо, было настолько серьезным, что стрелок, не задумываясь о том, что палит во владениях самого герцога Уппа и что герцогу дополнительные разрушения вряд ли понравятся, нажал на гашетку.

Раздался грохот. Башня танка подпрыгнула вверх, из щелей густо повалил дым, а пушка превратилась в цветок ромашки, неожиданно распустивший лепестки.

Солдатики в ужасе уставились на дело рук своих, не будучи в состоянии постичь произошедшего, а потом с криками разбежались кто куда.

Вдоволь посмеявшись, мы отошли от дыры и огляделись: Люлю пробил вход в комнату неясного назначения, обставленную весьма скудно – три тяжелые скамьи, стол и незажженные факелы в каменных стенах.

– Ну, ты, – встряхнул Люлю схваченного. – Отвечай, мерзавец, куда мы попали?

Давясь слюной, пленный сказал, что наша кампания находится в замковых покоях и что если открыть вон ту дверь, мы сможем попасть в коридор, ведущий к личным апартаментам герцога, но он туда идти не советует, потому что там очень много охраны, и нас убьют.

– Не на тех напали, – отвечал ему Люлю. Я толкнул его локтем. – Мы, потомственные дворяне, не позволяем себя убивать, – продолжил Люлю в местном стиле.

– А герцог Упп должен заплатить нам два долга чести, – заметил я.

– Три, – уточнил Люлю. И, не тратя более времени на беседы, привязал пленника к одной из скамеек.

Затем Люлю выглянул во двор и убедился, что там пусто, лишь из башни выведенного из строя танка выполз и теперь безжизненно свисает чудом уцелевший танкист, после чего дернул за ручку указанной двери и мы выбежали в открывшийся коридор.

С мечами в руках, разрубая мебель и руша двери на своем пути, наша доблестная троица подобно смертельному урагану пронеслась через многие комнаты и залы, убранные по-разному, но после нашего ухода принимавшие довольно однообразно захламленный вид. Встречавшиеся на пути охранники почти не пытались сопротивляться и при виде трех буйных типов с мечами в руках и с дворянскими цепями на шеях предпочитали спасаться бегством, и скоро вереди нас галопировала, повизгивая, целая толпа голодранцев в ватниках.

Впрочем, в одном довольно большом и роскошном зале нас встретила засада: забаррикадировавшись столами и скамьями, охрана взялась палить из автоматов и пистолетов во все стороны, но перед нами бежал заслон из ровно таких же балбесов, и жертвами неожиданного нападения пало семь безвинных ватниконосцев. Люлю мгновенно сориентировался и зашвырал баррикаду гранатами и ножами, в результате чего в зале обвалился потолок (купно с какими-то типами, бывшими в это время над залом, на втором этаже; они были явно потрясены).

Баррикада вместе с защитниками оказалась погребенной под каменьями, а убранство залы потеряло всякую привлекательность.

– Так будет со всяким! – констатировал Люлю.

Перескочив через нагромождения, мы ворвались в следующий коридор, ведущий в весьма странное помещение с бойницами в стенах, откуда немедленно началась отчаянная пальба.

Захлопнув дверь, я открыл совет.

– Судя по всему, это и есть личные покои герцога Уппа. И раз уж мы пришли сюда, то не останавливаться же на полпути!

– Н-да! – согласился господин Кэ-и, закуривая. – Действительно.

В это время сверху спрыгнуло четверо голых по пояс мускулистых ребят с холодным оружием в руках. Они немедленно бросились в атаку, размахивая направо и налево своими чудовищными орудиями и высекая из стен искры. Пришлось выпустить против них господина Кэ-и, который, вложив свой меч в ножны, в одну минуту управился с нападающими с помощью каких-то высоких прыжков и проникающих ударов ногами в грудную клетку.

– Ух ты! – заметил Люлю. – А тут все-таки весело! Я то думал, тут дыра, и больше ничего, а тут – любят подраться!

И, распахнув дверь, он принялся швырять в помещение с бойницами мускулистых ребят вместе с их палашами. Поднялась жуткая стрельба, Люлю захлопнул дверь и достал свой тюбик.

– Как бы нам на свет окошко здесь проделать, – молвил он, намазывая пластитом боковую стену. – Па-а-аберегись!

Грохнуло.

Зайдя сбоку, мы с господином Кэ-и порубили контуженных стрелков. Надо отметить, это была довольно иезуитская выдумка: комната, вокруг которой идет тайный коридор, и в коридоре, через каждый метр – по амбразуре и автоматчику. Идеальное место для государственных переворотов и устранения конкурентов!

За ласковой приемной с амбразурами нас поджидала группа знатных господ в шляпах и с мечами. Господа были увешаны цепями, что за версту выдавало их принадлежность к дворянскому сословию. Наше появление застало потомственных дворян врасплох, что не помешало им разразиться отборной руганью, знаменующей решимость встать стеной на пути нарушителей спокойствия в замке герцога Уппа.

Последний рубеж обороны.

Люлю в сердцах сбросил наземь рюкзак.

– Вы, ослиные задницы! – обратился я к собравшимся. – Вам, как видно, вовсе не хочется больше жить на этом свете! Терпение наше и без того переполнено свинячьим поведением герцога Уппа, а тут еще целая толпа ублюдков!

После этого, конечно, пришлось пофехтовать. Правда, все время мешали забегающие в комнату солдаты в касках. Их приходилось отстреливать, и это отвлекало.

Вдруг защищаемая потомственным дворянством дверь распахнулась, и оттуда выскочил с видом заправского террориста Юлиус Тальберг с «Хеклером» в руках.

Террорист Тальберг заорал единственно возможное в данной ситуации «А-а-а!!», дал очередь поверх голов потомственных дворян, и пули защелкали по камню.

– Юлли! – растроганно завопил Люлю. – А вам, господа, лучше лечь на пол, иначе он вас поубивает. Да, – посоветовал он собравшимся.

19

Обострение политической борьбы, принявшей в последнее время крайне кулачный и к тому же интернациональный характер, действительно отразилось на впечатлительном Юлиусе Тальберге, и он приобрел новые, весьма оригинальные привычки. Нет, он не стал более, чем обычно, многословен и все так же обходился во всех жизненных ситуациях возгласом «А-а-а!!», но диапазон голосовых модуляций при произнесении этого звука расширился – с явной тенденцией в сторону устрашения. Кроме того, главнейшая, приобретенная Юлиусом в ходе общения с рахиминистами привычка оказлась такой: теперь, когда Юлли входил в помещение, где были какие-либо незнакомые ему лица, или же когда к нему обращался некто неизвестный с вопросом (или по другой надобности), Юлиус, не вступая в разговоры или в какие-либо другие отношения, сперва бил некте (или группе нект) ногой в пах, а уж после этого выяснял, в чем дело. Люлю Шоколадка, описавший мне эту благоприобретенную привычку Тальберга, назвал ее условным рефлексом и характеризовал с гораздо большей прямотой и красочностью. («Он их лупит сначала по яйцам», – откровенно сказал Шоколадка.) В остальном же Тальберг остался верен себе, брюкам в клеточку, фраку и кепке с длинным козырьком.

Вот и сейчас, поводя стволом автомата, Тальберг принудил всех присутствующих потомственных дворян улечься на пол. Один, правда, не подчинился, и остался стоять с чрезвычайно гордым видом – судя по количеству цепей на шее, он был очередным герцогом. Юлиуса это не смутило, и сделав быстрый шаг к стоящему, он молниеносно отдал должное своей привычке. Важный господин, тараща глаза и хватая ртом воздух, рухнул на пол и стал там корчиться, держась за ударенное место.

– Привет, Юлли! – весело похлопал его по плечу Люлю. – А мы думали, что эти мерзавцы тебя обижают!

Юлиус от возмущения дал еще одну очередь поверх голов лежащих, и они судорожно затаились в полу. «Ы-ы-ы…» – простонал ударенный герцог.

– Может, прикажете дуэль? – весело обратился к лежащим господин Кэ-и.

Люлю тем временем достал из своего рюкзака длинную веревку, со вздохом порезал ее на много маленьких и стал вязать потомственных дворян. Те молча и безропотно подставляли руки.

– Ну ладно, – сказал я, когда с этим было покончено. – Пойдем, Юлли, покажи, что ты там нашел.

И мы прошли в захваченное Юлиусом Тальбергом помещение. Там, в длинном зале, тянулся роскошно накрытый стол, на стенах висели изящные, увешанные оружием ковры, а у дальней стенки возвышалось тронообразное кресло. Рядом с креслом валялись некие связанные попарно люди, а в кресле сидел низкорослый субъект в хорошем костюме-тройке, и изо рта у него торчала индюшачья нога. Верхние конечности субъекта были привязаны к нижним, нижние – к подлокотникам, а шею опоясывала тонкая веревочка, притягивающая голову к спинке. Такая позиция связанного явно не устраивала – глаза его пучились.

– Юлли, а ну-ка, подай мне этого типа, – сказал я, узнавая связанного. – Это ведь сам герцог Упп.

На лице Юлиуса выразилось полное непонимание важности персоны герцога, но тем не менее он отвязал Уппа, принес и положил передо мной на пол. Утеряв кресло, герцог беспомощно повалился на бок. Лишь глаза его по-прежнему горели неукротимым огнем ярости.

Я разрезал веревки и поднял надменного господина за шиворот. Герцог Упп, видно, не привык, чтобы его связывали, и поэтому временно разучился ходить, да и стоять самостоятельно тоже еще не мог. Господин Кэ-и подставил стул, я отпустил на него Уппа и тот немедленно принялся растирать шею непослушными руками.

– Вот мы с вами снова увиделись, – сказал я, извлекая из его рта ногу индюшки. – Приятно, не правда ли? При нашей последней встрече, помнится, вы называли нас с потомственным дворянином Кэисом подлыми стагнационистами и говорили, что мы хотим реставрировать падший режим?

Герцог подавленно молчал и смотрел в пол.

– Кроме этого, вы начисто снесли наш дом, а ведь это частная собственность! Ваши люди ограбили нас, забрали все деньги, и только здравомыслие господина Зуха помогло нам снова занять подобающее место в мире.

Герцог заерзал, восстанавливая кровообращение.

– Чего вы хотите? – подал он голос. – Имейте в виду, что вы напали на охрану короля, а служба охраны достаточно сильна, чтобы уничтожить вас с вашими вассалами и слугами!..

– Он угрожает? – заинтересованно спросил меня Люлю.

Я перевел взгляд на Уппа.

– Тут вот родилось мнение, что вы нам угрожаете. Это правда?

Герцог замолчал и потупился.

– Чего вы хотите? – повторил он.

– Немедленного удовлетворения, чего же еще! – отвечал я. – Мой любезный Кэис, снимите со стены одну из сабелек и вложите ее герцогу Уппу в правую руку: я стану с ним биться на смертельной дуэли, ибо этого требует моя фамильная честь.

Господин Кэ-и отодрал от стены какую-то ржавую абордажную саблю и вложил ее герцогу в руку, но тот живо разжал пальцы, и сабля со звоном вывалилась на пол. Кэ-и поднял ее и вложил снова, но герцог упорно не желал сражаться.

– Так-так, – заметил из-за моего плеча Люлю. – Этот старый хрен – порядочный трус. А еще пугает благородных людей какой-то там охраной!

Герцог совсем приуныл и, казалось, даже перестал дышать.

– Ну и черт с ним! – воскликнул я. – Люлю, у тебя осталась веревка?

Мы подвесили герцога вверх ногами за люстру, а сами сели у другого конца стола и славно угостились стоявшими на столе продуктами: это все были отменного качества и запаха блюда. Имелось тут и пиво в бочонках, да не местная моча, а «Loewen Weisse», и мы его тоже выпили.

После трапезы Люлю в лучших страдициях славного города Сарти помочился на связанных у трона, и всей компанией мы покинули гостеприимный замок герцога Уппа, не встречая на пути никакого сопротивления. Замок, казалось, вымер и обезлюдел. Впрочем, это было уже неважно.

Найдя во дворе гараж, Юлиус выкатил оттуда новенький «ягуар» ослепительно красного цвета, и все уселись в машину. Немножко пришлось повозиться у ворот: окончательно взорвать их да еще перебить цепи, дабы мост занял положенное ему природой место, после чего машина выехала на волю по направлению к городу. Искать же место, где нас допрашивали Упп с Зухом я не стал. Слишком много непонятного. Кроме того мне определенно казалось, что реши мы найти это замечательное место и даже обшарь весь замок сверху и донизу, вряд ли бы удалось что-либо найти. Знаю я Вайпера, успел немного изучить: прятаться он умеет на совесть.

В городе наше доблестное воинство немного побуянило, разъезжая по улицам, распугивая гудком и руганью обомлевающих от вида «ягуара» и кучи потомственных дворян в нем прохожих, пока, наконец, я не углядел приличный трехэтажный особняк – каменный, когда-то зеленого цвета. Он стоял на улице имени Великого Мандухая – по крайней мере, так было написано на фасаде дома, криво, но со старанием, а номер дому оказался восемнадцатый.

Уже многократно испробованным кулачно-прикладным методом я повел торг с хозяином и не сломал еще трех столов и не разбил (хотя уже и собирался) невесть как уцелевшего зеркального шкафа, как дело было улажено ко всеобщему удовольствию и дом перешел в нашу собственность.

Люлю щедро расплатился с бывшим хозяином награбленным в замке Зуха серебром, а я послал господина Кэ-и с Юлиусом Тальбергом за Лиззи, Маэда и нашим автобусом.

Новый дом оказался не таким загаженным, как тот, первый, но все равно был в весьма ветхом состоянии: пришлось изрядно потрудиться, прежде чем в части дома стало возможно жить приличным людям. По своему обыкновению, я велел Маэда установить систему наружного наблюдения и развернуть над домом экранирующее поле, чему немало способствовали подарки г. шерифа. «Ягуар» был нахально, с вызовом поставлен перед домом, а автобус загнан во двор, благо таковой имелся.

Там, в автобусе, я, попросив отключить на время поле, провел сеанс связи с Тумпстауном и подробно рассказал господину шерифу на варварском языке, сдобренном условными свистами и разными омонотопами, о событиях последнего времени, о Зухе и мельком виденном Вайпере. И закончил доклад выводом о том, что Сарти имеет более чем непосредственное отношение к «И Пэну». Что Вайпер тут буквально гнездится – до того нагло, что практически не скрывается, и даже предлагает разойтись миром, по-хорошему.

– Я так и думал, я так и думал, – отвечал г. Дройт (приблизительный перевод). – Что ж, побудь там еще дня два-три и возвращайся. Ты нужен здесь. Тумпстаун превыше всего. Мы провели большую облаву в Чайна-тауне и насобирали там множество любопытных типов. Я их уже начал допрашивать. Так что предстоит большая и интересная работа. Жаль, что вы не нашли Шатла… Что ж до Арторикса (это название мы условились передавать особым тройным чиханием), то там уже вовсю хозяйничает Леклер. Самое печальное – нет уверенности, что мы изничтожили всех роботов. Ну да ладно. Оставь вместо себя в Сарти Люлю и Юлли, предварительно введя их в гущу местной жизни. Пусть они там понаблюдают. Сам же с Кэ-и, Маэда и Лиззи через денек возвращайся… Ты, кстати, еще не женился?

20

Наша компания удивительно быстро освоилась в новом доме, чему немало способствовала широта души компанейского Люлю Шоколадки, сразу навтыкавшего всюду в стены разного холодного оружия и после этого почувствовавшего себя дома, а также и таланты Лиззи, сумевшей вроде бы незаметными мелочами придать вполне сносный вид расчищенным от запустения комнатам. В перспективе следовало, конечно, привести в порядок весь дом, но пока это было не по силам, да и времени не хватало – за оставшиеся три дня я должен был ввести Люлю и Юлиуса в местное общество, причем сделать это так, чтобы они после моего отъезда вспоминали обо мне только добрым словом.

Впрочем, насколько я знаю их обоих, на свете нет такого места, где Люлю с Юлиусом не обжились бы в рекордно короткие сроки. Однажды мы были по делам в Африке, так Люлю уже на второй день бегал вместе с местными жителями в одной набедренной повязке и со знанием дела ругался по-амхарски. Юлиус, напротив, остался верен привычной одежде, но сумел поставить себя таким образом, что негры (ах, простите – лица африканского происхождения) почтительно вскакивали, стоило ему только появиться в отдалении. «Масса Большой Молчун», – почтительно прозвали его эфиопы.

Поэтому, не особенно беспокоясь за Люлю и Юлли, я решил, что нет лучшего способа, нежели устроить дюжий кутеж с участием местных потомственных дворян и, в первую очередь, конечно, орла нашего Коитуса. С шустрым сопливым мальчишкой я послал ему записку, в которой приглашал пожаловать на весьма званый вечер и просил пригласить – по его выбору – всяких достойных потомственных дворян, с которыми нам было бы приятно выпить за короля Мандухая.

Люлю, узнав имя монарха, долго смеялся и даже для удобства выражения чувств упал на землю, а отсмеявшись встал и заявил, что если короля зовут Мандухай, то он, Люлю, без сомнения, стагнационист. Я пожал ему руку и попросил не делиться этим открытием ни с кем из местных жителей, а тем паче – с потомственными дворянами. Люлю согласился с разумностью моих доводов и ушел зашивать дырку на локте ватника.

Я между тем указал Лиззи на сугубо развратный характер местных развлечений и попросил ее в связи с этим в разгуле не участвовать, а идти к себе в комнату и скромно там уединиться.

– Сиди там, как мышь, и не кажи носа, – напутствовал я Лиззи, подталкивая к ее лестнице.

– Развратник, – укоризненно покачала она головой. Потом обернулась:

– А кто такая Дора Митчелл?

– А кто это? – в удивлении спросил я.

– Не знаю, не знаю, но только она несколько раз вызванивала тебя по телефону, пока ты валялся в камере среди крыс и ломал замок Уппа. Чем ты оправдаешься?

– Да я знать не знаю никакой Митчелл! – мысленно проклиная Дору, замахал я руками. – Мало ли психов в нашем городе!

– Она называла тебя по имени. Она про тебя сказала «Сэм», – продолжала настаивать Лиззи.

Я развел руками.

– Все равно, иди в свою комнату. Хоть десять Митчелл, но я тебе запрещаю принимать участие в сегодняшнем бардаке.

Лиззи тряхнула челкой и удалилась.

Все, таким образом, было улажено.

В нижней зале в соответствии с местными нравами и приличиями мы накрыли стол и позволили себе поставить на него несколько бутылок виски. После этого в комнату был занесен колоссальный магнитофон фирмы «Sharp», в его пасть была вставлена кассета с записями Брюса Спрингстона, после чего мой палец нажал кнопку «play». Магнитофон зафункционировал, и Брюс захрипел про то, как неплохо родиться в Соединенных Штатах Америки.

– Патриот, – заметил Люлю, вслушавшись в текст.

Вскоре прибыли гости.

Рыжий Коитус по-братски схватил меня в объятия и, обдавая застоявшимися запахами, стал выражать восторг по поводу моего героического поведения и схватки с герцогом Уппом, о которой только и говорит весь город.

Воспользовавшись первой же паузой в его изьявлениях дружбы, я представил Коитусу и его спутникам (а их явилось трое) непосредственных участников всех этих событий, тоже героев и крайних молодцов – потомственного дворянина Шаттуса и его личного телохранителя Юлли, которого я едва уговорил сменить фрак на ватник (но в привязанности к велосипедистской кепке и клетчатым штанам Юлиус остался непоколебим).

Увидев, в какое достойное общество они попали, Коитус с приятелями стали проделывать положенные в таких случаях приседания и жестикуляции шляпами, а ногами по полу шаркали столь интенсивно, что поцарапали дерево и подняли пыль.

В свою очередь Коитус рекомендовал своих спутников как потомственного дворянина Аннуса, потомственного дворянина виконта Гасту и потомственного дворянина де Макаки.

Дворянин Аннус был весьма упитанный дядечка с розовой мордой и засохшим вареньем на нижней губе, он широко улыбался и пах сивухой. Виконт Гаста был, напротив, тощий, высокий тип с костлявыми руками и ногами и потрясающей величины носом; у него были скорбные собачьи глаза и незастегнутые штаны. Наконец, потомственный дворянин де Макаки был среднего роста; черный и вертлявый, с плутоватой рожей, все время (помимо своего желания) подмигивающий, он беспрестанно повторял: «А чего-о?», заливался жидким смехом и размахивал руками, будто совсем не умел с ними обращаться. Словом, общество собралось хоть куда.

Кроме того достойные наши гости приволокли с собой массу слуг, которые остались за дверью (и Маэда выкатил им бочку пива), а также десять девочек легкого поведения, дабы нам не надо было утруждать себя последующим походом в публичный дом.

«Боже мой! – подумал я, когда через полчаса за здоровье Мандухая было выпито почти все, что стояло на столе, и дворянин Аннус свалился на пол, где теперь делал вид, что ищет потерянный огурец. – Боже мой! Когда же я вырвусь из этого борделя, и будет ли всему этому конец?!»

Я оперся на руку, потому что не в силах был самостоятельно держать голову. Под столом раздалось урчание – Аннус, в поисках огурца, набрел на ноги одной из девиц, уволок ее под стол и, задрав ей юбки, стал ее там, в темноте и пыли, использовать по назначению. При этом трясся весь стол, так как Аннус имел неосторожность упереть свою женщину в одну из его ножек. Никто, впрочем, не обращал на это внимания: господин Кэ-и, попивая виски прямо из горлышка, разговаривал с Коитусом о преимуществах палаша перед саблей и искусно делал вид, что эта тема его до крайности занимает. Коитус выказывал какие-то диковинные познания и все норовил показать пару приемов палашного боя. Одновременно он умудрялся на каждом колене держать по девице и поглаживать их, не прерывая беседы. Еще одна переминалась с ноги на ногу рядом, и Коитус предлагал ей сесть на колени к господину Кэ-и, но тот все время переводил разговор на другую тему.

Люлю пользовался не меньшей популярностью и беседовал с дворянином де Макаки, причем де Макаки поминутно ржал и сбивал своими длинными, не поддающимися контролю руками со стола посуду. По лицу Люлю было видно, как он хочет дать собеседнику по морде, и что его удерживает от этого лишь чувство долга да личная дружба с г. шерифом. С обеих сторон от Люлю сидели две выдающиеся грудями девы с крайне глупыми, но смазливыми и затейливо изукрашенными лицами: у одной в губе было аж три колечка, а другая поминутно высовывала язык, чтобы я мог увидеть, какой у нее в язык вколот шарик. Видимо, этот шарик обещал бешеные любовные перспективы и бурю экстаза, но лично меня шарик привлекал мало, а потому я смотрел на красавицу и ее ухищрения совершенно равнодушно. Каждый раз она притворно обижалась, чтобы через секунду возобновить свои страстные позывы. Люлю, надо отдать ему должное, прижимал обеих самок к себе и тем до определенной степени нейтрализовывал.

Третья сидевшая рядом дева, которая уже приподняла свой изрядный зад, чтобы сесть ко мне поближе, вдруг с визгом и грохотом скрылась под столом – туда ее за ногу уволок потомственный дворянин Аннус. «Ну, покажи, что там у тебя», – раздалось его озабоченное бормотание. Я чуть не сказал Аннусу спасибо.

Виконт Гаста, пришедшийся на мою долю, оказался очень неразговорчивым типом (и слава богу!), но зато весьма невоздержанным по части женского пола. Он безо всякого стеснения сгруппировал трех дам на полу близ стола и моей табуретки, обнажил необходимые места, мгновенно совокупился с ними и удовлетворенно упал на спину – отдыхать. Потом он выпил со мной виски – за Мандухая, конечно же, и за то, как он, Мандухай, умеет обеспечить пристойную жизнь потомственным дворянам, – и задействовал и тех дам, что приходились на мою долю, за что ему тоже спасибо. Гаста посмотрел на меня своими собачьими глазами, и я – разрешил. Я не мог ему отказать.

И вот в гордом одиночестве сижу я у бутылки «Grant's», подперев рукой немеющую голову…

21

Званая ночь прошла на редкость замечательно, и я наилучшим образом выполнил свою задачу, то есть ввел в местный свет Люлю и Юлли. Воспользовавшись тем, что наши гости уже лыка на вязали, я тихонько покинул собрание и пошел было к любимой, как вдруг раздался грохот, замолкла игравшая внизу музыка, и в ночи раздались гневные выкрики и жалобное мычание. Пришлось вернуться.

В зале, на столе, посреди яств и напитков, стоял Люлю Шоколадка и в негодовании макал в томатный соус потомственного дворянина де Макаки, каковой в свободные от соуса минуты жалко повизгивал и сучил ногами, пытаясь освободиться. Присутствовавшие при этом Коитус и Аннус уговаривали Люлю опустить Макаки. Он, спору нет, виноват сильно, но можно уже его простить, тем более, что такое обращение с потомственным дворянином все же грубо. Близко, впрочем, ни Коитус, ни Аннус не подходили.

Увидев меня, Люлю еще пару раз макнул де Макаки в соус и выбросил под стол.

– Ты представляешь, – горячо сказал Люлю, – этот Макаки задел нашу дворянскую честь!

Оказалось, что де Макаки, напившись, потерял последнее представление об обращении со своими конечностями и до того ими размахался, что медный кувшин с пивом загадочным образом выскользнул из его руки и угодил в самую середину «Sharp'а». Магнитофон сломался, и оскорбленный Люлю стал поступать с Макаки по своему разумению.

– Ну и гости у тебя! – сказал мне Люлю на ухо. – Один – Макаки, другой – Коитус. Третий вообще – Аннус. А этот, как его, глист с носом, он вместо Аннуса залез под стол и утащил с собой всех девок. Они уже там плачут от него!

Из-под стола действительно торчали ноги и доносились приглушенные стоны.

– Люлю, я больше не могу. Я их сейчас всех перестреляю, – сказал я в свою очередь на ухо Люлю. – Ты уж будь любезен, выпроводи их всех отсюда сам.

– Что ты! – всполошился Люлю. – Не стреляй! Такие занятные ублюдки! Где еще таких отыщешь? Один Аннус чего стоит…

Покачиваясь, я удалился прочь.

Внизу еще с полчаса попели и поликовали, а затем сделалось тихо и спокойно. Потом по лестнице протопал Люлю: он отнес напившегося до бесчувствия господина Кэ-и на его ложе и вернулся вниз, к Юлиусу. Наконец наступила тишина, и, изрядно помучившись, я к исходу пятого часа утра с трудом провалился в сон.

Утро настало в одиннадцать часов, и Лиззи разбудила меня поцелуем. Открыв глаза, я с трудом сел на кровати.

– Знаешь, милый, – сказала Лиззи, накручивая челку на палец и глядя куда-то в окно, – я, пожалуй, выйду-таки за тебя замуж. Ты мне нравишься. Ты надежный.

Я закрыл глаза и рухнул обратно на подушку.

– Мы купим коттеджик на берегу моря, уйдем из полиции и будем жить частной жизнью… – ворковала Лиззи, обвиваясь вокруг меня, – …мы будем сидеть на крыльце нашего коттеджика, смотреть на море и пить твое любимое пиво… непременно из горлышка… Кому нужны стаканы! Вот победим всех злых и…

Идиллия, что и говорить. Только когда мы победим всех злых и победим ли?.. Злые имеют обыкновение множиться.

Все же я открыл было глаза и собрался уже ответить безоговорочным согласием уйти из полиции и зажить счастливой частной жизнью в коттеджике с пивом – тем более, что и коттеджик я уже присмотрел, – как вдруг в дверь стукнули, и Люлю бодро произнес из-за двери:

– Сэм, к нам приехал какой-то важный господин от этого остолопа Мандухая и говорит, что ему надобно тебя видеть. Выкинуть его вон?

Мы с Лиззи синхронно вздохнули и опустили очи долу. Потом я неуверенно дотронулся пальцем до кончика ее носа и сказал:

– Одевайся, дорогая. Нас ждет посланец Мандухая.

Успешно спустившись вниз во всей красе потомственного дворянина, я обнаружил в уже прибранной зале старого знакомого – графа Пастуса, который сидел у стола и с важным видом пил из предложенной кружки пиво. Голова графа была обмотана белого цвета тряпкой, а на лице красовались многочисленные ссадины, неаккуратно смазанные зеленкой.

– Ба! – заорал я, стоя на последней ступени лестницы. – Какой сюрприз! Это вы, граф, прах вас раздери! А я-то думал, что вас угробило тогда при штурме.

Граф подавился пивом, недоброжелательно на меня поглядел и встал.

– Ну-те, – продолжал я, приближаясь к нему. – Тогда мы не успели договорить наши интересные разговоры. Теперь, я надеюсь, нам ничто не помешает! – И я взялся за меч.

– Я к вам официально! – объявил граф, проигнорировав мое желание вступить в смертельную дуэль. – Я к вам от их величества достославнейшего нашего монарха короля Мандухая! – добавил он, на всякий случай отступая на шаг.

– Ну и что? – парировал я. – Вам все равно не уйти от дуэли. Но раз уж обстоятельства так сложились… – И тут я от всей души заехал графу ботинком «колорадо» между ног – в полном соответствии с технологией Юлиуса Тальберга, который выразил одобрение возгласом «Ага!» (оказывается, когда Пастус только приехал, Юлиус выбежал ему навстречу и, по своему обыкновению, хотел было произвести удар, но его остановил Люлю, заметивший небывалую важность на лице графа).

– Фофо, будь любезен, полей графа водичкой, – попросил я бывшего здесь же Маэда. Маэда, с укором до этого на меня глядевший (он не одобрял пьянства даже по долгу службы), взял стакан и плеснул из него на голову корчащемуся Пастусу.

– Ну-с, – обратился я к ударенному, когда тот несколько пришел в себя, но вставать еще не пробовал. – Теперь, когда чувство благородного гнева на некоторое время нашло удовлетворение, я слушаю вас. Зачем их величество так ошибся, что послал ко мне недостойного всяких поручений человека? Надо было все же вас вздернуть на городских воротах.

Пастус, корчась и гримасничая, извлек из-за пазухи желтого цвета конверт и протянул Маэда, а тот передал мне.

В конверте содержалась гербовая бумага, гласившая, что король Сарти Мандухай Первый милостиво позволяет мне, потомственному дворянину Баку ди Барямбе, прибыть сегодня к часу дня, ко двору на аудиенцию вместе с вассалами. Подпись: Мандухай.

– Передайте секретарю их величества, ибо я уверен, что до священной особы вас, безусловно, не допускают, что я рассыпаюсь в благодарностях за оказанную честь и милость и в указанное время буду униженно ждать у ворот дворца их величества купно с вассалами. И точите ваш меч, – помолчав, добавил я стоящему на карачках Пастусу, после чего велел выкинуть его за дверь. Когда с этим было покончено, я оповестил собравшихся:

– Господа, как это ни странно, но в час пополудни нас ждет к себе сам Мандухай. Не идти нельзя, однако, неясно, что нам там приготовили. Ясно только, что ничего хорошего.

– Какого черта ему надо? – спросил меня Люлю.

В ответ я пожал плечами и пошел будить господина Кэ-и.

22

Через короткое время, понадобившееся для наведения светского лоска и чистки оружия, мы выехали на «ягуаре», оставив в особняке Юлиуса с Лиззи со строжайшим распоряжением не выключать экранирующее поле и стрелять во всякого, кто попытается проникнуть в дом, прежде чем этот человек (люди) скажет что-то о цели своего визита. Юлиус мрачно кивнул и вытащил из заднего кармана чудовищного калибра «магнум». Люлю от себя добавил пару десятков гранат, и мы отбыли.

Замок, где держали резиденцию многие поколения рода Стагнациев, а ныне расположился король Мандухай, источал приятный аромат древности и не был когда-то лишен красоты и изящества, хотя, конечно, с загородным замком князя Тамура его сравнивать было просто смешно. Если бы Мандухай проявлял больше заботы о своем жилище, замок от этого только выиграл бы.

Перед главным входом висел, как и положено, флаг с пауком, и стояла толпою стража в рогатых горшках.

Когда мы подъехали, взыграла ужасная духовая музыка – оркестр был тут же, у стены – и солдаты, толкаясь, сделали безуспешную попытку построиться в почетный караул.

– Смотри, как встречают! – шепнул Люлю. – Значит, убивать будут еще не сейчас.

– Н-да, – заметил не очнувшийся до конца от вчерашнего виски господин Кэ-и. – Дайте мне закурить, черт возьми!

Люлю сунул ему «Кэмэл».

Посреди проезжей части между тем появился какой-то тип в ватнике с кружевами, толстый и важный, с резной палкой в руке.

– Их величество ждет вас! – провозгласил он неожиданно трубным голосом. – Следуйте! – После чего повернулся и полными достоинства медленными шагами стал удаляться в ворота.

Мы переглянулись, вылезли из машины и пошли следом, куря и плюя себе под ноги.

– Я понял, – шепнул Люлю. – Этот придурок – церемониймейстер!

Так – неторопливо и до оторопи торжественно – мы протащились через довольно обширный двор, равномерно засаженный чахлыми пальмами. Вдоль дорожки неровной шеренгой выстроились солдаты и изо всех сил отдавали честь.

Ватник с кружевами подвел нас к дверям резного дуба, распахнул их и проследовал дальше, оглядываясь, не потерялись ли мы или не случилось ли с нами столбняка от внезапно обрушившегося со всех сторон величия старинных картин и ослепительных зеркал, – по коврам, мимо лакеев в шелковых синих ватниках, в обширную светлую залу с высоким лепным потолком, в центре которого красовалось мозаичное изображение все того же паука с кривыми ножиками: паук в порыве воинственного вдохновения поражал и повергал разных причудливого вида зверюг, которые имели неосторожность вступить с ним в неравную битву.

Мы шагнули (впервые за все время пребывания в Сарти!) на начищенный паркет и увидели перед собой роскошный трон на крытом толстым фиолетовым бархатом возвышении.

На троне восседал длинный и сухощавый господин с вытянутым бледным лицом, украшенным бородкой-клинышком и острыми усиками. У господина были черные кудри с сединой и пронзительный взгляд – и при этом у него дергалось (не иначе как, от постоянных государственных забот) правое веко. Голову господина венчала драгоценная корона, и облачен он был в какие-то непонятные ниспадающие одежды с невероятным обилием разного рода пришитых, приколотых, висящих на цепочках драгоценностей.

Господин сидел, откинувшись на спинку трона и поджав под себя левую ногу, и с видимым интересом рассматривал нас. Вокруг возвышения толпились разные важные люди с цепями на шеях, всего числом около двух десятков, а ближе всех к венценосной персоне скромно стоял потомственный дворянин Зух.

Сообразив, что перед нами сам король Мандухай, я припомнил уроки потомственного дворянина и крайнего остолопа Коитуса и стал шаркать пятками по паркету (со злорадством отмечая царапины), кланяться и делать пируэты шляпой. Мои спутники последовали моему примеру с особым усердием.

– Добрый день, господа, – сказал нам Мандухай тонким от злости голосом. Он также заметил царапины. – Я много в последнее время слышу о вас.

– Это плохо или хорошо, ваше величество? – спросил я, дергая увлекшегося поклонами Люлю за полу ватника.

– Не знаю, не знаю, – сказал Мандухай, поглядел на свою свиту и усмехнулся. – Для кого-то, по всей видимости, плохо.

Вторя королю, свита поганенько захихикала. Лишь Зух стоял молча. Мандухай взглянул на смеющихся с жалостью, и мне на мгновение показалось, что передо мной умный человек. Но только на мгновение.

– Например, для герцога Уппа. Или для герцога Папенштока, – начал перечислять с улыбкой Мандухай. – И еще для целого ряда лиц. – Он снова засмеялся и все вокруг тоже принялись ржать.

– Извините, ваше величество, но эти потомственные дворяне посягнули на самое дорогое, что есть у меня после любви к вашему величеству – на мою честь, она вскипела, и я не мог совладать… – Я стал делать фигуры шляпой.

– Да что там… – отмахнулся небрежно Мандухай. – Все это дело прошлое, и я вас не виню, ибо вы были вправе… Но помилуйте! Зачем же танки ломать?

– Но что бы стали делать вы, ваше величество, если бы вас – упаси Боже! – стали давить танком? – спросил я.

Мандухай согласно закивал, имея в виду, что тоже, наверное, поломал бы танк, и в свите раздался одобрительный гул. Один Зух стоял бесстрастно.

– Но я вызвал вас к себе не для того, чтобы ругать… – произнес Мандухай. – Представьте мне ваших спутников, господин ди Барямба.

Я взглянул в глаза Зуху и полуобернулся к Люлю и господину Кэ-и:

– Это, ваше величество, весьма достойные люди и верные слуги двора: потомственный дворянин Шаттус и потомственный дворянин Кэис.

Оба поклонились, и Мандухай кивнул тоже.

– Оба этих честнейших господина признали меня сюзереном и добровольно стали моими вассалами еще в ту пору, когда мы пребывали на моих землях в северных окраинах. Ныне же мы, привлеченные просвещенным правлением, утвердившимся, наконец, в столице, прибыли для службы вашему величеству… а нас обвинили в стагнационизме!

Мандухай вздрогнул и посмотрел на Зуха. Тот еле заметно отрицательно покачал головой. Мандухай успокоился и снова улыбнулся нам.

– Это сделал герцог Упп – презренный человечишко, забывший про честь и верность долгу! – милостиво изрек король. – Чаша его злоупотреблений переполнилась, и мы отстранили его от службы на благо державы. – При слове «держава» во взгляде Мандухая что-то блеснуло. – Более герцог Упп никого не обеспокоит своими происками и инсинуациями… – Мандухай грозно посмотрел на свиту, каковая примолкла и потупилась. – Между тем, как я слышал, вы, господин ди Барямба, отменно владеете мечом, да и вассалы ваши тоже… – Король сделал многозначительное движение пальцами и замолк, выжидательно на меня уставившись.

– Что вы, ваше величество! Вас кто-то ввел в заблуждение! Мои способности явно преувеличивают! Вот потомственный дворянин Кэис – он действительно мастер на такие штуки. – Господин Кэ-и с достоинством поклонился. – А я больше стреляю из пистолетов, ружей, гранатометов и ракетных установок класса «земля-воздух»… – Я вытолкнул вперед Кэ-и, который пал на одно колено и склонил голову.

Мандухай заинтересованно на него посмотрел.

– В моей свите тоже есть один молодец. Он, правда, не дворянского звания, но превосходно рубится на мечах, да и на кулаках тоже мастер. Не устроить ли нам небольшой турнир? – В глазах у Мандухая загорелся живой интерес, и я понял, что турнира не избежать.

Тем временем по знаку короля из толпы придворных выступил вперед мощного сложения восточный человек в шелковом долгополом ватнике, расшитом драконами. Он сбросил ватник на пол и остался в кожаных облегающих штанах. В руке он держал меч.

Я посмотрел на господина Кэ-и, и тот быстро разделся до пояса, также оставшись в штанах и с мечом.

По знаку Мандухая все отступили к стенам, освобождая место для предстоящего сражения.

– Ну, господа, начинайте. Только не пораньте друг друга, – разрешил король. Монголоид хлопнул ладонью по рукояти меча и отбросил ножны в сторону.

– Смотрите, у него на груди татуировка в виде Будды, сидящего на лотосе, – шепнул мне на ухо Маэда, а схватка между тем началась.

Противники проявляли чудеса ловкости. Мечи свистели, разрезая воздух. Кэ-и и его противник становились в диковинные стойки и пускались в невиданные прыжки. Вдруг человек Мандухая отскочил в сторону, опустил меч и сказал:

– Я убил его три раза.

Господин Кэ-и понурился, опустил в смущении голову и отошел в сторону. Мандухай глядел с торжеством.

– Это серьезный человек, – прошептал неотрывно наблюдавший за поединком Маэда и выступил вперед. – Если ваше величество позволит… – сказал он, не поднимая головы, – я бы хотел попробовать свои ничтожные силы.

Мандухай милостиво кивнул.

– Не устали ли вы? – спросил тогда Маэда у противника. Тот презрительно на него посмотрел. Маэда поклонился ему, выхватил меч и стал подходить.

Это было гораздо более захватывающее зрелище. Прыжков стало гораздо меньше. Противники двигались экономно, свободно переходя от одного стиля к другому. Внезапно человек Мандухая сделал какой-то странный пасс руками, но Маэда хитро прыгнул и в результате какого-то головоломного переворота в воздухе ударил противника ногой в лицо. Тот отлетел к стене, и с силой об нее ударился. Свита ропотом выразила одобрение, и когда Мандухай вяло похлопал ладонью об ладонь (хотя особого удовольствия на его лице я не заметил), зала наполнилась грохотом аплодисментов.

Маэда поднял свой ватник и вернулся к нам.

– Я узнал этого человека. Его называют Чугунный Будда, – сказал он мне тихо. – Он в совершенстве владеет всеми стилями боевого искусства, и мне страшно повезло, потому что он хотел применить неизвестный мне прием. Но не применил.

– Не успел? – уточнил я.

Маэда снисходительно на меня глянул:

– Не применил. Мастер такого класса не может не успеть… Но в следующий раз он, безусловно, меня убьет, – отвечал он.

– Так ты слабее его? – изумился я.

– Конечно, – отвечал он.

23

Узнав, что на свете существуют люди, более искусные во владении приемами мордобоя с оружием и без, нежели Тодзио Маэда, я очень удивился и от этого удивления впал в некоторое даже замешательство. Маэда, заметив это, сокрушенно пожал плечами и тяжело вздохнул, ибо, хоть и не считал себя мастером высшего порядка, но терять лицо в присутствии начальства тоже не хотел.

А Чугунный Будда тем временем поднялся с пола, поправил штаны, выразительно посмотрел на Маэда и единым прыжком взлетел на подоконник, находившийся в пяти метрах от пола, после чего, сказав презрительно: «Ххх-м!» – спрыгнул наружу.

– Послушай, – прошептал я Маэда. – Если он такой крутой, так может, надо уведомить князя Тамура? Ему, наверное, будет весьма интересно развлечься.

Маэда кивнул, и я понял по выражению его лица, что князю Тамура будет ну очень интересно развлечься с Чугунным Буддой.

Тут Мандухай очень кстати пригласил нас выпить бокал вина по случаю знакомства, и в зале мгновенно появились проворные слуги с подносами. Подавали вино, и не простое, а шампанское, весьма недурное, чего никак не ожидал Люлю, шепотом в виду подносов пробормотавший: «У, моча, наверное!»

После того, как шампанское было выпито и свита перестала галдеть от восторга, вызванного поединком Чугунного Будды с Маэда, Мандухай возобновил беседу и долго расспрашивал нас о том, как мы находим город Сарти и нынешнее правление, на что мы отвечали присущими нам цветастыми комплиментами, взмахами рук и шляп и шарканьем ног по паркету. Мандухай с неудовольствием смотрел на новые и новые царапины, в особом изобилии порождавшиеся чудовищной обувью Люлю Шоколадки (он же – потомственный дворянин Шаттус), уснащенной, как известно, большим числом шипов и подковок.

Дабы прервать порчу паркета, Мандухай заговорил о погоде и соседних государствах, в частности – о Тумпстауне. Я ущипнул Люлю за руку, и разговор пошел как по маслу: Мандухай гневно взмахивал руками и вращал очами, а мы безмолвно кивали головами и иногда поддакивали, не выказывая особой охоты со своей стороны говорить гадости про метрополию.

Аудиенция продолжалась в таком же духе еще с полчаса, как вдруг, когда мы уже приготовились попрощаться и напоследок всласть поцарапать паркет, их величество исполнился внутренней радости и торжественно заявил, что в нашем лице видит исключительно верных трону людей, славных своим боевым и политическим искусством. Не знаю, что Мандухай подразумевал под политикой, но только у короля при этом сделался такой взволнованный голос и он испустил в нашу сторону серию таких многозначительных взглядов, что я невольно заинтересовался, а Люлю даже поклонился и присел. Господа Кэ-и и Маэда стояли как оплеванные.

Тут Мандухай открыл нам причину своей многозначительности: оказывается, он решил назначить меня на должность начальника охраны трона вместо безвременно ушедшего с этого поста – вследствие ставшей монарху очевидной непригодности исполнять столь многотрудные обязанности – герцога Уппа.

Сраженный этой неожиданной милостью, я посмотрел на господина Зуха и увидел, что он слегка улыбается своими бледными, бескровными губами.

– Ваше величество! – начал с поклоном я. – Безгранична ваша милость и доверие, но лично я человек до крайности неспособный к службе и на таком посту не смогу оказать ожидаемой пользы трону и отечеству!

– Вздор! – гордо заявил Мандухай. – Не скромничайте: ваши способности нам хорошо известны!.. Не хочу слушать никаких отговорок! Сей минут подписываю указ, и все тут!

Я еще раз осмелился намекнуть, что король этим решением, возможно, совершает ошибку, но Мандухай махнул на меня рукой и таки подписал указ, услужливо поданный ему каким-то толстым господином с крашеными гусиными перьями на берете.

– Вы наделяетесь самыми большими полномочиями и правами! – сказал Мандухай. – И все это – для блага трона и на процветание державы. Вы можете набирать себе помощников по своему усмотрению, можете подавать нам доклады в любое время дня, можете требовать казни и помилования и находиться в шляпе в нашем присутствии.

Из всего сказанного я заключил, что Мандухай по неизвестным причинам нуждается в нас, и тут же заявил в ответ, что раз так, то я назначаю своим помощником и заместителем присутствующего здесь потомственного дворянина Шаттуса.

Мандухай, видимо, ожидавший чего-то подобного, до того растрогался, что пожаловал мне титул герцога, а Люлю сделал сразу графом, и последний чуть не фыркнул себе в кулак. Несомненно, если бы при этом присутствовал Юлиус Тальберг, то он бы упал в обморок от смеха, и очень хорошо, что мы оставили его дома.

Потом к нам с ужимками и поклонами подошел сияющий, как задница, церемониймейстер, опять взыграла жуткая духовая музыка – оркестр успел незаметно подтянуться из двора в зал – и мне на шею было вывешено чуть ли не пятнадцать разнокалиберных цепей, а Люлю – четыре. Теперь я не нуждался в кольчуге или кирасе: убийца, несомненно, не сможет добраться до моего благородного сердца и запутается острием своего разящего кинжала в драгоценных побрякушках.

Затем к моему парадному ватнику был пристегнут полагающийся герцогу по рангу дикого вида орден или что-то в этом роде – здоровая как блюдце серебряная хреновина, усеянная очень и не очень драгоценными камнями. Наверное, дико красиво, но – тяжело.

Мандухай милостиво кивал, наблюдая церемонию, а его свита как один человек повалилась на колени и склонила головы. Словом, это было ужасно торжественно, и я уже ожидал, что теперь, по местным правилам, нас отведут в королевский бордель и уложат спать с королевскими жрицами любви, но этого почему-то не случилось.

В заключение Мандухай заявил, что он чрезвычайно доволен и что я должен завтра же приступить к выполнению своих обязанностей: навести порядок в ведомстве герцога Уппа и представить доклад о мерах, направленных на укрепление власти трона.

Я обещал.

Наконец, сопровождаемый свежеиспеченным графом Шаттусом, потомственным дворянином Кэисом и верным слугой Фофо, я покинул дворец под бравурные завывания труб и буханье барабанов.

Во дворе наша компания погрузилась в трофейный «ягуар» и, бряцая цепями и пуская солнечных зайчиков орденами-блюдцами, направилась домой. Следом двинулось два броневика с охраной и два свежепокрашенных танка «тигр».

– Смотри, Сэм, – сказал Люлю, оборачиваясь назад и глядя на танки. – А нас сопровождает почетный эскорт… И не забудь, пожалуйста, завтра же представить доклад о мерах, понял?

– Ну что вы, граф! – парировал я. – Всем этим займетесь вы, мой помощник и заместитель, а я поеду в наше родовое владение в северных землях по домашним делам: мне там надо отремонтировать пару замков, ведь я теперь герцог! Смотрите, граф, будьте усердны и рачительны к государственной казне и не подведите меня. Если у короля Мандухая возникнут претензии, то я, вернувшись, применю к вам санкции.

Тут только Люлю, ставшийся волей Дройта нашим резидентом в Сарти, понял всю глубину моего коварства.

– Ты, кстати, заметил, что там, у Мандухая, полно роботов? – решил я окончательно добить Люлю.

– Заметил, – сухо ответил Люлю. – Да и как не заметишь! У меня от индикатора аж ухо свело!

24

Вот, собственно и все.

На этом для меня экспедиция в Сарти казалась законченной, долг службы – выполненным, путь в Тумпстаун – открытым. Господин шериф как всегда использовал мня в качестве камушка, бросаемого в тихий пруд, дабы затем предаться внимательному изучению волн, вызванных наглым вторжением инородного существа в спокойные воды, – и сделать глубокомысленные выводы. Что же, таково, быть может, мое природное назначение – пускать круги на воде. Ну и ладно.

Плюнув мысленно на проблемы робототехники, на скотину Вайпера, на наглого Зуха, почему-то разговаривающего чужим голосом, на всех вместе взятых потомственных дворян и сексуальную жизнь Сарти, я мечтал только о возвращении в метрополию вместе с Лиззи и – не откладывая! – о церемонии венчания. Для этой цели я намеревался заказать соответствующий обряд в церкви св. Колубма, что в Сити (единственная, кстати, приличная христианская церковь в Тумпстауне. Зато у нас есть три мечети, буддийский монастырь и даже храм огнепоклонников, не говоря уж о многочисленных полевых штабах рахиминистов), а сразу после обряда подумывал вместе с молодой супругой отправиться на побережье к присмотренному коттеджику. Может, так и лучше будет?..

Обуреваемый приятными мыслями, я остановил машину за два квартала до нашего особняка и предложил господам потомственным дворянам пройтись пешком, но Люлю, озабоченный выпавшей на его долю государственной деятельностью, решительно отказался и дал газ, и за ним устремились танки. Я же в обществе Маэда неспешно пошел им вослед, глазея по сторонам и в последний раз наслаждаясь мерзостью окружающей обстановки. Обилие цепей на моей шее разгоняло публику лучше всякой охраны, приданной Мандухаем. Обходя лужи и насвистывая какую-то похабную мелодию из репертуара потомственного дворянина Коитуса, я предавался неспешным размышлениям о смысле бытия, как вдруг Маэда дотронулся до моего плеча:

– Глядите, сэр, – сказал он.

Я посмотрел в указанном направлении и увидел справа от себя питейное заведение, называвшееся, как это ни странно, «Тумпстаунские забулдыги». У входа стоял обшарпанный легковой «тарабант» когда-то белого цвета и торчал с бессмысленной улыбкой служка в грязнейшем фартуке. Ни секунды не размышляя, я направил стопы к «Тумпстаунским забулдыгам».

При виде герцогской особы в не успевших еще потускнеть цепях юноша в фартуке пришел в смятение и галопом скрылся в дверях. Маэда, забежав вперед, без особого усилия, но звучно высадил входную дверь и мы эффектно проникли в помещение.

Внутреннее убранство оказалось вполне привычным и не удивило совершенно: те же обшарпанные деревянные столы, факелы на стенах и свечи на столах, те же бочки вместо сидений или редкие колченогие табуреты, сосиски и пиво – вонючее пиво, похожее на мочу.

В «Забулдыгах» было не людно. Немногочисленные посетители уставились на нас, и я уже ждал обычного «это грубо», но потом вспомнил, что теперь я герцог. Исходя из этого, я выпучил глаза, задергал ртом и, роняя слюну, принялся орать:

– Где хозяин?! Где хозяин этого кабака, я спрашиваю!

Трясущийся хозяин, смутно напомнивший мне владельца шикарного заведения «Агг», не замедлил явиться. Он усиленно кланялся и приседал – словом, вел себя так, как и положено при виде высокопоставленных хулиганов, увешанных всякими регалиями власти.

– Ты! – ткнул я в него перстом. – Почему ты так назвал свою вонючее заведение?!

– Так… это… ваша милость… – хозяин от ужаса не находил, что ответить, и только беспрестанно вращал задом и трясся. – Так… получилось… Но если нельзя, то я мигом…

– Нет, я тебя спрашиваю, почему ты так сделал?! – наступал на него я. – Какие у тебя основания?

Позднее, когда мы с Маэда выгнали всех посетителей и дали хозяину пару раз в ухо, после чего к нему вернулась способность связно излагать мысли, выяснилось, что раньше питейное заведение называлось «Баарбан», но однажды сюда зашел очень важный господин («Почти такой же важный, как ваша милость!») и повелел назвать кабак именно «Тумпстаунские забулдыги». Он оставил мешок денег и на другой день прислал два танка с солдатами – проверить, выполнено ли его распоряжение. Также этот господин распорядился, если кто будет интересоваться происхождением названия, объяснять, что в честь рудников, где в поте лица трудятся бывшие тумпстаунские граждане. По скудному описанию, с превеликим трудом полученному у хозяина, выходило, что к нему приходил не кто иной, как мой любимый Вайпер.

– Чтобы в три дня у меня! – поднес я кулак к носу хозяина, не уточняя, впрочем, что именно «в три дня». – Понял? Ссылайся на приказ герцога ди Барямбы!

В назидание мы сломали два стола и последние табуреты.

Выйдя на улицу, мы с Маэда беспрепятственно захватили «тарабант» и, трясясь и чихая дымом, отбыли восвояси, потому что дальше прогуливаться настроения не было.

У нашего особняка уже толпилась охрана и возводились высокие сторожевые будки, на глазах оплетавшиеся колючей проволокой.

– Люлю! – сказал я, уединившись с Шоколадкой в кухне. – Только что видел я кабак под названием «Тумпстаунские забулдыги». В доверительной беседе с глазу на глаз хозяин сообщил мне, что такое паршивое название своему паршивому заведению дал по приказу человека, очень похожего на Вайпера. Тот же тип велел распространять слухи о рудниках, где якобы вкалывают наши пленные. Хорошо бы разобраться, кто они, эти пленные. Нет ли среди них Шатла. Ты по роду своей службы теперь можешь в Сарти почти все. Но имей в виду, что это может быть ловушкой. Понял?

– Понял, – неодобрительно посмотрел на меня Люлю. – Но и ты имей в виду, что до тех пор, пока я не приду к выводу, что поступаю правильно, я буду поступать так, как считаю нужным!

– Золотые слова! – сказал я после некоторый паузы, которая понадобилась для тщетного осмысления сказанного. – Из метрополии я тебе пришлю помощь. Скажем, прибудут мои вассалы из замка в северных территориях. Я и письмо приложу. С во-о-от такой печатью на веревочке. Понял?

– Понял, – буркнул Люлю. – Кофе хочешь?

Кофе я хотел.

Мрачный Люлю сварил крепчайшую жижу с перцем, – видно, хотел отомстить мне, ну да не на того напал. Я выпил адский напиток и бровью не повел. А потом пошел к Лиззи…

Моя возлюбленная сидела в задумчивости перед зеркалом, смотрелась в него и равномерными движениями расчесывала свою знаменитую челку.

– Что-то я тебя полюбила, – заметив наконец мое появление, задумчиво сказала она.

– Умница! – восхитился я. – Ночью покидаем этот рай.

И мы, действительно, выехали ночью. Господин Маэда незаметно, задворками, которые он успел хорошо изучить, вывел автобус из города и помчал по степи – в сторону метрополии. Господин Кэ-и спал и видел сон: ему, наверное, снился потомственный дворянин Аннус, потому что Кэ-и жалобно вскрикивал. А мы с Лиззи, забравшись на верхнюю полку, занимались там самой отчаянной любовью, которую только можно себе позволить в прыгающей по колдобинам машине.

Утром автобус благополучно пересек границу: пограничной стражи неожиданно не оказалось ни с той, ни с другой стороны. Я собственноручно заровнял грабельками отпечатки наших протекторов на ничейной земле.

Вставало солнце, впереди лежал Тумпстаун. Ночью Маэда несколько сбился с курса, и поэтому мы выехали не прямо к автобану, а где-то рядом.

Однако когда мы уже выбрались на автобан и на хорошей скорости устремились к сердцу метрополии, минуя мотели и кемпинги, случилось непредвиденное: на семьдесят втором километре автобус был неожиданно обстрелян.

Удивленный Маэда остановил машину и тут же из-за бетонного ограждения выскочил квадратный субъект в грязной, разодранной одежде, с окровавленным лицом и с автоматом неизвестной системы в руках.

Я не успел отреагировать, как террорист дал еще одну очередь по автобусу и стал приближаться большими прыжками. К счастью, мой индикатор вел себя спокойно.

Когда нападающий подбежал достаточно близко, навстречу ему выпрыгнул господин Кэ-и и метким ударом ноги выбил оружие, а самого нападавшего поверг на бетон. Одеваясь на ходу, из автобуса выбрался и я.

За мной выскочила Лиззи. Наклонившись над поверженным, я увидел хорошо знакомое, хотя и испачканное лицо: на бетоне лежал сотрудник компании «Шэлд» Герберт Прайк, когда-то работавший у нас, в полиции, сержантом – ветеран правоохранения, принимавший в свое время участие в последней войне с варварами. Крайне достойный человек! Живая легенда.

– Как же это ты, а? – укоризненно спросил я господина Кэ-и.

– Н-да, – смущенно отвечал тот. – Это, оказывается, свой парень. Но он так испачкан, что я не узнал.

Мы полили Прайка водой.

Эффект был неожиданный: открыв глаза, Герберт тотчас же, как чертик, отскочил в сторону, вырвал из заднего кармана «вальтер» и навел его на нас. Кривя, как псих, рот, он прорычал:

– Руки на затылок! Стреляю без предупреждения! Ну!!

– Прайк, ты ошалел, что ли? – спросил я, поднимая руки. – Ведь это я, Дэдлиб. А это – господин Сыма. Ты разве не видишь?

Прайк ничего не ответил, но и пистолета тоже не опустил.

– Ты извини, – вступил господин Кэ-и, также сложив руки на затылке. – Я не узнал тебя. У тебя вся рожа в кровище. Ты на себя не похож.

– Ну, ну! – угрожающе шевельнул стволом Прайк, отступая назад. – Стойте, где стояли! – И для острастки выпалил в лобовое стекло автобуса, которое, на удивление, не разбилось. Прайк поразился этому не меньше нашего и хотел было выстрелить еще раз, но тут сзади неожиданно выскочил Маэда и ребром ладони сильно ударил Прайка по шее. Прайк сказал: «Ып…» – и рухнул наземь.

Маэда подобрал «вальтер», потом обшарил тело и извлек еще массу всякого оружия, а из-за пояса достал красную тонкую папку. Я кинул ему наручники, и Маэда защелкнул их на руках Прайка. Потом подволок его к автобусу и прислонил головой к переднему колесу. Прайк не подавал признаков жизни.

– Крепко ты ему врезал, – заметил я Маэда. Тот пожал плечами и с равнодушным видом вернулся в автобус.

Я тем временем раскрыл папку. В папке лежал один только листок бумаги, и нам нем был короткий, но впечатляющий текст. Вот он, привожу дословно:

«Уважаемый господин Моркан! Рад вас приветствовать в моем офисе! Очень жаль, что наши отношения развиваются так не по-деловому. Я этого не люблю. Хочу вас предупредить, что не потерплю вашего присутствия на клокардском, тумпстаунском или каком-либо ином рынке. Лучше вам закрыть свою фирму, пока я не закрыл ее через ваше (или мое?) правительство. Спешу также подтвердить, что я уничтожил ваш филиал в Клокарде. Не следует вам пытаться вмешивать сюда тумпстаунские власти. Это бессмысленно, ибо время их сочтено. Искренне ваш. И Пэн».

В это время Прайк застонал.

– Слушай, Герберт, – сказал я, присев над ним на корточки. – Не валяй дурака. Это я, Дэдлиб! И я вовсе не хочу, чтобы ты меня шлепнул только потому, что ты – псих. Понял?

Прайк с натугой на меня посмотрел, но понимания в его взгляде я не прочел никакого. Похоже, бедный Герберт действительно рехнулся на почве этого И Пэна. Но как это произошло и какое Прайк имеет к И Пэну отношение?

– Дорогой! – прошелестела над ухом Лиззи, прочитавшая бумагу через мое плечо. – По-моему, все это слишком серьезно, чтобы идти сегодня в церковь, а? Как ты считаешь?

– Ты хочешь сказать, что мы должны отложить свадьбу? – повернулся я к ней. – А вдруг ты потом передумаешь? Я тебя знаю!

– Дорогой! – Лиззи отвела с лица челку, сняла черные очки и посмотрела на меня глазами. – Я тебе советую: возьми господина Прайка под мышки, втащи в автобус, потом включи экран, а уж тогда поговорим о свадьбе.

Тут окончательно очухавшийся Прайк заехал мне с размаху по ноге, да так больно, что я запрыгал вокруг него.

– У, Прайк, скотина, да ты действительно тронулся! – заскрежетал я зубами. Из автобуса снова выскочили господин Кэ-и и Маэда.

– Дэдлиб? Так ты настоящий? – вдруг с надеждой спросил меня Прайк.

– Нет, резиновый! Насмотрелся фильма «Терминатор»! – язвительно отвечал я, потирая ногу. – Втащите его в автобус и привяжите к койке, чтобы ничего не сломал. Да не снимайте наручники!

Псих, просто псих!

Прайк облегченно откинулся на колесо и совершенно безропотно дал отнести себя в машину и привязать веревкой. Потом господин Кэ-и включил экранирующее поле, и Маэда тронул машину с места.

– Слушай, Прайк, – присел я к связанному. – Я понял, в чем дело и почему ты все время дерешься. Я в курсе. Говорю тебе, я не робот, а самый настоящий Дэдлиб. Ну? Что тебе надо? Хочешь, можешь потрогать меня. – И я сунул ему руку. Прайк цепко ухватился за нее.

– Не знаю… – в изнеможении простонал он. – Ничего не понимаю… Ну да черт с ним! Даже если ты и робот… Все равно, я должен рассказать о том, что видел в этом проклятом Клокарде.

25

Дальше я позволю себе привести рассказ Прайка, несколько, правда, приглаженный и очищенный моими скромными усилиями от бранных слов и полужаргонных фразеологических оборотов.

Как известно, Пит Моркан, глава компании «Шэлд», узнав о появлении мощного конкурента по названием «И Пэн», решившего пустить его по миру и предпринявшего немалые усилия по завоеванию клокардского рынка, сильно на этого «И Пэна» разобиделся. Тут как раз подоспело известие, что конкурент прибегнул к беспрецедентным мерам воздействия и физически уничтожил филиал «Шэлда» в Клокарде. Этого, конечно, Моркан снести не мог и послал туда отряд под командованием Прайка, снабдив всем необходимым, в том числе вертолетами и танками. Вся эта армия, разделившись на три части, двинулась в Клокард – выяснять отношения с конкурентом – на поезде, на танках и по воздуху.

Итак, поезд плавно затормозил, и пассажиры стали покидать вагоны. Люди Герберта, ехавшие поездом, подхватили кожаные сумки с реквизитом и, не толкаясь и не суетясь, вышли из вагона. На перроне было малолюдно. Старомодный вокзал внушал светлые мысли, прогуливавшийся сонный полицейский жаждал стодвадцатимиллиметровой сигареты с ментолом, носильщики сидели у газетного киоска, пестревшего периодическими изданиями, и травили клокардские анекдоты. При виде группы джентльменов с тяжелыми сумками один из них по невнимательности подбежал шаткой трусцой и спросил, не нужно ли что-нибудь куда-нибудь отнести. Герберт обратил на него взгляд, носильщик проглотил слюну и стал отходить, ибо и все прочие джентльмены с сумками также на него уставились. Сверху плавно спустился вертолет, из него высунулась башка в шлеме и тоже воззрилась на носильщика.

– Понял, – сказал носильщик и шустро скрылся из глаз.

– Вот и ладно, – пробормотал себе под нос Герберт. Прайк не любил лишних разговоров.

Потом Герберт и его команда вышли на привокзальную площадь и там оккупировали летнее кафе – подошло время ленча. Рассевшись, молодые люди с лицами громил утвердили локти на столах и стали выразительно молчать. Хозяин кафе и два официанта нетерпеливо переминались с ноги на ногу возле стойки, когда в центре площади медленно снизился вертолет «Хью-Кобра», сел на асфальт, и из него вылезло пятеро квадратных, увешанных оружием мужчин в шлемах и кожаных комбинезонах. Попрыгав с грохотом и размяв косточки, они также двинулись к кафе. Герберт тем временем прицелился взглядом в официантов, те вздрогнули и завибрировали.

– Н…на сколько персон, сэр? Простите, не расслышал… – пробормотал в изумлении хозяин. Герберт перевел взгляд на него, и хозяин быстро отвечал:

– Благодарю вас, сэр. На пятнадцать, сэр. – И исчез за стойкой.

– Вот именно, – подтвердил Герберт и отвернулся. Через несколько мгновений официанты уже разносили по столикам горячие бутерброды, пиво и кофе.

От вокзала между тем двигался полицейский патруль. У полицейских были решительные лица.

– Чэй это вэртолэт? – с акцентом спросил сержант, приблизившись. Присутствующие молча, неторопливо дожевывая бутерброды, смотрели на него тягостными взглядами. Потом Герберт стал извлекать из карманов и раскладывать перед собой на столе пистолет-пулемет «беретта», два автоматических пистолета «кольт» и один – системы Макарова, противотанковую гранату, три огромных ножа в сафьяновых ножнах и металлическую цепь в пятьдесят сантиметров с литыми шарами с кулак на обоих концах. Потом подумал и добавил еще пучок магазинов для «беретты». Все это в полном молчании.

– Ну, мой вертолет, – вымолвил, наконец, Герберт. – А что?

Сержант моргнул, и рот его приоткрылся. Герберт посмотрел на сержанта в ожидании ответа, а тот, похоже, в замешательстве пересчитывал патроны на столе и никак не мог сообразить, к чему он вообще спросил про вертолет и какое ему до вертолета дело. Пауза затягивалась.

Став объектом слишком пристального внимания, сержант смутился еще больше и сделал непроизвольное движение руками, а Прайк вытащил из кармана монетку в десять центов, поймал сержанта за руку и вложил в ладонь.

– На, – сказал Герберт и, утеряв всякий интерес к сержанту, отвернулся.

Так, во всем блеске и великолепии, Прайк со товарищи вступили в Клокард. Танки же заняли выжидательную позицию у городской черты.

Далее служащие компании «Шэлд» посетили местный Чайна-таун и вызвали там немалый фурор, но зато с минимальными разрушениями отловили самого знающего изо всех китайцев рынка. Удивительно, но многого из китайца вытяхнуть не удалось – во всем, что касалось «И Пэна», китаец лишь пучил глаза и мелко тряс бороденкой, так что, пожалуй, самой ценной оказалась информация о том, где располагается компания «И Пэн». Убедившись, что это все, разочарованный Прайк милостиво выбросил китайца прочь, предварительно засунув ему в рот стодолларовую бумажку.

Не в лоб, так по лбу, решил Герберт и повелел вертолетам снизиться, погрузился на них и взмыл в воздух. Некогда собирать информацию по крупицам. Следует брать все и – сразу.

Внизу, по улицам, двигались танки.

Билдинг «И Пэн» был заметен издалека – в нем было двадцать этажей. Яркое солнце играло в металлоконструкциях. На крыше здания помещалось название фирмы – здоровые такие буквы и иероглифы, так что ошибиться было невозможно.

– Шеф, по-моему, в нас стреляют, – поделился наблюдениями Дюк, белокурая бестия с квадратной нижней челюстью, правая рука Герберта, и указал на дырку в стекле. Герберт в задумчивости просунул в дырку указательный палец. Палец входил и выходил свободно.

– Лети внимательнее, – велел Прайк пилоту. Летчик кивнул закованной в шлем головой и стал вилять вертолетом влево и вправо.

Прижавшись носом к стеклу и вцепившись в какую-то вертолетную штуковину для устойчивости, Герберт вскоре ясно различил, что стреляют с верхних этажей «И Пэна».

– Ну-ка, Дюк, подави огневые точки противника! – распорядился Герберт, и Дюк, усевшись у пулемета, разразился в сторону здания нескончаемой очередью изо всех шести стволов. Вертолет наполнился дополнительным грохотом, прочие две «Хью-Кобры» присоединились к пальбе. Постреляли всласть: было хорошо видно, в какое решето превратились верхние два этажа. Оттуда временами вываливались вниз с печальным криком какие-то господа.

Вдруг по ближайшей «Хью-Кобре» из билдинга пустили ракету, и вертолет на глазах отдал концы. Что-то гулко ударилось о стенку вертолета Герберта, и вскоре в салон влез некто Тони – он командовал погибшей «Коброй». Взрывом Тони выбросило из машины, но ему повезло ухватиться за шасси вертолета Герьерта.

– Привет, Тони, – сказал ему Герберт. – Что у вас случилось?

– Нам не повезло, – отвечал задумчиво Тони, ковыряя пальцем в ухе. – В нас попали.

– Как-то ты запачкался, – неодобрительно сказал ему Герберт и распорядился: – Дюк, запусти в этих милых джентльменов пару НУРов. – И Дюк, прицелившись, выпустил две ракеты.

Раздался взрыв, и верхушка небоскреба скрылась в черных клубах дыма. Герберт, оживившись, скомандовал высадку. Пора было брать местных быков за рога.

С боем захватчики стали победоносно спускаться вниз, а Герберт задержался на верхнем этаже в одном милом кабинете: там было много всяких приборов. Кроме того – некий монголоид. Ворвавшись в кабинет, Дюк нанес монголоиду незатейливый прямой удар в лоб прежде, чем тот успел применить свое ушу, и умело привязал бессознательное тело к креслу.

Герберт огляделся – вдоль стен здесь помещались пульты с экранами, и по экранам бегали какие-то синусоиды, пятна, еще какая-то чертовщина. Мигали лампочки, разноцветные кнопки соблазняли нажать – вообще, была масса непонятных для неизворотливого ума Герберта приборов. Руки у Прайка сами собой зачесались и стали сжиматься в кулаки.

Тут он увидел на одном из экранов собственного шефа Пита Моркана: хозяин «Шэлда» сидел в своем кабинете в обычной позе (положив ноги на стол), курил сигару и нажимал на кнопочки «ноутбука». Нажав кнопку «звук», Герберт отчетливо услышал, как начальник что-то негромко мурлыкает сквозь сигару. Прайк машинально прикинул, откуда может вестись съемка. Выходило, что с простенка между окнами, оттуда, где картины.

Тогда Герберт повернулся к уже ожившему монголоиду и спросил:

– И что все это значит?

– А ты разве не видишь? – отвечал тот необычайно нагло и для своего незавидного положения даже весело. – Это шеф твой, Моркан. Или ты его не узнал?

– Так, – невозмутимо пропуская мимо ушей необоснованную фамильярность схваченного, констатировал Герберт. – А другие экраны?

– Нажми кнопку, и ты увидишь шерифа вашего или президента, или жену президента… – с ухмылкой сказал китаец.

Герберт посмотрел на Дюка.

– Он не понимает, зачем мы сюда пришли, – подтвердил тот.

– Отчего же! Я слышал распоряжение Моркана, – сказал привязанный. – Вы пришли сровнять нас с лицом земли. – И хихикнул.

– Ладно. Кто такой И Пэн? – Герберт привычно поднес к носу китайца кулак. А кулак у Прайка довольно крупный. Внушительный такой кулак.

– Любопытство – не порок, а большое свинство, – гримасничая, как обезьяна, отвечал монголоид.

– Он не боится, – заметил Герберт Дюку. Дюк достал динамитную шашку, аккуратно пластырем приклеил к затылку схваченного и отошел, любуясь. Китаец снова засмеялся.

– Он что, тупой? – спросил Герберт.

– Может, обкурился чего… – пожал плечами Дюк.

Тут вдруг в коридоре забухали выстрели, и Дюк вышел узнать, в чем там дело. Герберт тем временем недоброжелательно посмотрел на китайца:

– Где у тебя тут самые секретные документы? – спросил он.

Китаец, не переставая улыбаться, подбородком указал на маленький сейф в углу. Сломав сейф, Герберт извлек тонкую красную папку (ту самую!) и засунул сзади за ремень.

– Зря ты все это! – весело заметил китаец. – Тебе это уже не понадобится.

Герберт приготовился было ударить китайца снова в лоб, но тут дверь растворилась, и вошел Дюк.

– Ну, что там? – спросил Герберт.

– Порядок, – ответил тот каким-то странным голосом. Герберт внимательно на него посмотрел.

– Ладно, – сказал он. – Уходим. Передай нашим, встречаемся у колодца на десятом километре. Поджигайте с разных концов.

Дюк повернулся, чтобы выйти, и Герберт без предупреждения бросил в него пистолетом. Тяжелый браунинг со звоном отскочил от затылка, и Дюк, мгновенно развернувшись, выхватил револьвер и стал палить в Герберта. Герберт бросился на пол, и Дюк попал в веселого монголоида. Не раздумывая больше, Герберт швырнул в Дюка гранату, раздался взрыв, и когда Герберт высунулся из-за кресла и истекающего кровью китайца, дверь и часть стены отсутствовали, а на полу валялись искореженные останки в одежде Дюка.

Подойдя поближе, пораженный Герберт убедился, что Дюк был металлический. Это настолько его поразило, что он не заметил тихо вышедшего из коридора Тони, и Тони, метко швырнув кресло, на долю секунды оглушил Герберта. Прайк успел подхватить с пола «Хекклер», когда Тони был уже совсем близко, в ужасе расстрелял в него целый магазин, но спасло Герберта только то, что он умудрился выбить нападающему оба глаза, и Тони, паля в разные стороны, слепо закружился по комнате.

Сбив его с ног стулом, Герберт сам не свой вихрем вылетел из комнаты и забился в лифт. Приготовив остававшиеся у него две гранаты, Герберт нажал кнопку первого этажа, но лифт остановился раньше, и прежде чем двери разъехались больше чем на пять сантиметров, Герберт протолкнул в щель гранату, а сам, что было силы, стал держать двери, не давая им раскрыться…

С превеликим трудом он спустился вниз. По всему зданию раздавались выстрелы и вопли. Перешагивая через недвижные тела своих людей, Герберт, завладев по пути крупнокалиберным пулеметом, вырвался из здания, и стреляя во все стороны, прорвался к пустому танку. О, как Прайк гнал по улицам Клокарда! Он раздавил человек пятьдесят или больше, на каком-то углу чуть не столкнулся с вражеским танком, но увидел его раньше и успел выпустить ракету…

Когда танк вырвался за город, разум, казалось, уже стал понемногу покидать Герберта. Перед глазами его плясали металлические обломки Дюка и стреляющий Тони со выбитыми глазами. Выстрелом с вертолета танк, на котором спасался Герберт, был подбит, и он едва успел выбраться через нижний люк, испытывая при этом жуткие муки, поскольку над ним горела броня. Сочтя Прайка мертвым, преследователи улетели, а он, обезумевший и почти ничего не соображающий, долго бежал куда-то вперед, потом несколько дней плутал по степи и однажды, к ночи, оказался у автобана Тумпстаун-Сарти. Там Герберт встретил нас.

Выслушав весь этот поучительный рассказ, я сказал:

– Да, Герберт, мы тоже знаем об этом кое-что. Поэтому ты поедешь с нами к господину Дройту и все расскажешь ему лично. Так будет лучше. – Я отвязал Прайка. – А теперь спи. Тут ты в безопасности.

Лиззи в задумчивости накручивала челку на палец, а господин Кэ-и даже рот открыл от удивления.

– Вот так-то, джентьмены, – сказал я им. – А вы говорите – свадьба!

Послесловие

– Как-то нынче они особо настойчивы… – пропыхтел Жак Кисленнен, толстыми пальцами вылущивая из патронташа очередные заряды для обреза.

– А что, – поинтересовался г. Дройт, осторожно выглядывая в узкую бойницу окна, – обычно эти мерзавцы ведут себя тише?

– Не то, чтобы тише… – Кисленнен взвел курки, и тоже приник к окну, выбирая цель. – Но так далеко они уже давно не заходили… Как правило, гарнизон останавливает варваров у городских стен, дальше им не прорваться. А вот сегодня… Ага! – Достойный трактирщик нашел цель, выставил обрез в окно и нажал на курок. Ахнул и загулял по комнате гром выстрела. Г. Дройт затряс головой, пытаясь избавиться от звона в ушах. – Малохольные.

Ответом Жаку был утробный вой; в толстую стену забарабанили дубины и стрелы. Мохнатые и крикливые варварские орды, не считаясь с потерями и сметая охрану численным превосходством, проникли в вожделенный город, но это не облегчило их первобытного положения: все дома моментально превратились в крепости, из окон которых в беспорядочно мечущихся в поисках поживы мускулистых мужиков метко палили из всего наличного оружия укрывшиеся там горожане. Толстенные стены и двери ломаться решительно не желали, а высокие окна оказались слишком узкими для прицельной стрельбы из луков – между тем оттуда, из темноты проемов, захватчиков продолжали отстреливать – неторопливо, методически, так что победоносное вначале нашествие начало понемногу захлебываться. Нападающие нуждались в новой плодотворной идее, но их вожак, громадный двухметровый дядька в обмотанной вокруг пояса шкуре пребывал, похоже, в состоянии деменции. Очевидно, дальше прорыва за линию городской обороны его предварительные планы не шли, и что делать в создавшейся ситуации, вожак понять не мог, а домашних заготовок у него тоже не было. Ближайшие сподвижники, забыв о плодотворности стадных действий, полностью отдались индивидуальному вещизму, то есть стали хватать всякие приятные дикому сердцу мелочи вроде шляп, стульев-качалок и лошадей, которых горожане не успели укрыть в домах. Тумпстаунцы же с удовольствием постреливали по лихорадочно мародерствующим мишеням и ряды захватчиков неуклонно редели. Плодотворная идея нужна была варварам позарез.

– И часто вы так развлекаетесь? – поинтересовался г. Дройт, уложив высоко подпрыгнувшего молодца в пятнистой шкуре.

– Да не так чтобы очень… – Кисленнен задумчиво вытащил из жилетного кармана солидный окурок сигары. – Не желаете? – Дройт отрицательно покачал головой и достал трубку. – Ну раз в пару месяцев у них, как правило, накипает и – лезут.

– Весело! – Г. Дройт зажег спичку и дал прикурить трактирщику. – Послушайте, уважаемый, а вам не приходило в голову их вообще как-нибудь изничтожить? Истребить, например?

– Истребить? – удивился Жак. – Истребить, вы говорите? Не-е-ет, мы не ищем легких путей. Истребить! Надо же. – Кисленнен пыхнул сигарой. В окно залетела случайная стрела и воткрулась в стену. – Иш ты, попали таки… Если мы варваров вырежем, то вообще помрем со скуки, – пояснил трактирщик. – Развлечений тут мало, знаете ли…

– Да, я вас понимаю, – кивнул г. Дройт. – Когда нет развлечений, это – плохо. Но ведь они, эти варвары, наносят урон, топчут посевы, ломают мебель, жрут лошадей…

– Ну и что? – пожал плечами Кисленнен. – Зато когда мы от них отобьемся, есть что восстанавливать, есть над чем трудиться, жизнь приобретает новый смысл, а экономика – подъем… Еще пива?

– Да, пожалуйста.

– Нельсон! – заорал, перекрывая уличный шум и выстрелы, Кисленнен в темноту лестницы: он и господин Дройт держали оборону на втором этаже «Трех кружек». – Нельсон, где ты там? Еще четыре пива наверх! Да позаботься о господах Шоколадке и Тальберге, предложи им напитки, закуски и сигары! Живо!.. Видите, как славно: осада! – вновь обратился достойный трактирщик к собеседнику. – Они – нападают, мы – обороняемся. По всем правилам: с пивом и сигарами. Весело же.

– Пожалуй. – Г. Дройт привстал с бочки и, прицелившись, выстрелил в окно. – Шестнадцать… Позвольте однако же не во всем согласиться с вами, Жак. Да, развлечения – это важно, и кто как не я понимает необходимость регулярно и правильно развлекаться. Но принятые в вашем городе развлечения, мне кажется, тормозят необходимый прогресс: увлеченные предвкушением очередного нашествия, вы не думаете о большем. Например, об расширении производства и выходе на международный рынок. – Г. Дройт снова привстал и выстрелил. – Семнадцать… И Тумпстаун тем самым пребывает в незаслуженном забвении. А экономика оживляется только после очередного нашествия, потому что этим нашествиям подчинена.

– Вы думаете? – заинтересованно спросил Кисленнен, принимая из рук прибежавшего Нельсона поднос с кружками. – Расширение производства? Гм.

– Именно. Расширение производства. И последующее процветание. Так, знаете ли, часто бывает… О, смотрите-ка! – На улице начало происходить нечто новое: видимо, варварский вожак все же изронил долгожданную новую идею. К «Трем кружкам» под прикрытием целой толпы в шкурах, стремительно приближались пять лохматых молодцов с мотками веревки в руках. – Они доперли до того, чтобы забраться на крышу. Видите: где-то отыскали крючья. Ну-ну… Кстати, Жак, прогнозирую их следующую мысль. Они догадаются, что можно натаскать хвороста, деревяшек и поджечь дом.

– Возможно, – согласился Жак, сделав изрядный глоток пива. – Не думаю, правда, что это произойдет так уж скоро. – Тут трактирщик отставил кружку, сноровисто поднял обрез и выпалил в середину наступающих, пробив в их рядах изрядную брешь. – Но в одном вы, безусловно, правы: мы здесь немного застоялись в привычной рутине дней, в однообразии что ли…

Когда пороховой дым немного рассеялся, г. Дройт, ковыряя в ухе и морщась, приложился к трубке и спросил:

– Кстати, уважаемый Жак… А вот ваш обрез – это местное производство?

– Конечно! – Жак кивнул с гордостью. – Скажу вам больше: это мое личное изделие. Второго такого нет. Я собственноручно делаю к нему патроны. И знаете, что самое интересное? О, это предмет моей особой гордости!

– Что же? – Господин Дройт отхлебнул пива.

– Боёк! – Кисленнен извлек использованную гильзу и на ладони протянул г. Дройту. – Вот здесь, видите? Боёк выбивает надпись «Три кружки». Здорово, правда?

– О да… Впечатляет. – Г. Дройт внимательно оглядел латунный цилиндр. – Стреляет совершенно пушечно.

– А убойная сила какая! А?

– Аллен! – В комнате появился Люлю Шоколадка: в кимоно и с двумя мечами за поясом. – Аллен, я выйду разомнусь?

– Да, конечно, Люлю, – благосклонно улыбнулся г. Дройт. – Только ты не очень там… Смотри, чтобы тебя случайно не подстрелили.

Люлю усмехнулся и исчез; только пятки его коротко простучали по ступеням ведущей на крышу лестницы.

– Смотрите, Жак, сейчас будет интересно. – Г. Дройт приник к окошку и Кисленнен последовал его примеру.

Бравый Шоколадка спрыгнул прямо в самую гущу нападавших и в воздухе тут же засверкали клинки. Варвары падали как снопы и вокруг Люлю моментально образовался широкий свободный круг, обозначенный свежеразрубленными телами. Из задних рядов кто-то выпустил несколько стрел, но Шоколадка небрежно отбил их мечом, а потом, высоко подпрыгнув, снова оказался на расстоянии уверенного удара – точными скупыми движениями он выводил из строя одного нападающего за другим, заодно рубя и их незамысловатое оружие. Выстрелы стихли: защитники близлежащих домов заворожено наблюдали, как приезжий методично вырезает варваров.

– Видите, Жак, – комментировал происходящее г. Дройт, – Люлю уничтожил группу десантников с веревками, он подавил противника и сейчас окончательно его деморализует.

– Вы это называете «деморализует»? – саркастически усмехнулся Кисленнен. – По-моему, он просто крошит всех в капусту. Варвары не успевают деморализоваться.

– Ну… можно и так сказать, конечно, – согласился г. Дройт. – Однако же не это главное и не на это я хотел обратить ваше просвещенное внимание. Вы видите, какое выражение появилось на рожах этих детей степей? Правильно, безмерное удивление и даже ужас. Некоторая, я бы сказал, затравленность и грядущая обреченность. А почему? Потому что в лице Люлю они столкнулись с неумолимым прогрессом – ведь раньше с ними никто не бился холодным оружием, не скрываясь за неприступными стенами, причем – один-единственный человек. Это для них что-то новенькое, и если бы местные варвары умели думать головным мозгом, то они со всей неизбежностью увидели бы в происходящем свой скорый, но неизбежный конец, потому что смешно стоять на пути у прогресса – даже если это всего лишь Люлю Шоколадка. Не так ли?.. Вот, смотрите, сейчас Люлю пробьется к их вожаку. Вот, уже пробился. Эй, Люлю! Люлю! Не убивай его! Мы должны с ним немного побеседовать!.. Знаете, уважаемый Жак, мы поживем в вашем трактире с недельку пока не устроимся. У вас ведь есть свободные комнаты?

Примечания

1

Грубое китайское ругательство.

Content

Игорь Алимов
Сарти

Предисловие

Сарти

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Послесловие

Примечания