Дэс Владимир

Степан (сборник)

Владимир Дэс

Степан (сборник)

Степан

Когда Степан родился, он не знал, что родился собакой. Он даже не знал, что его зовут Степаном, и не отзывался на это имя, когда его окликали.

Вокруг ходили двуногие существа, очень милые и добрые, все очень похожие друг на друга.

Степан, как назвали его эти существа, твердо был уверен, что он такой же, как и все остальные, только пока маленький. И, конечно, люди в его возрасте тоже были такими же, как он. И тявкали так же, и скулили по ночам, и писали тоже, наверное, в корзиночку.

Мир вокруг был большой и интересный, наполненный любовью и лаской.

Степан подрастал.

Стал понимать, о чем говорят люди. Все или почти все. И он с ними тоже разговаривал. Правда, не все понимали, что он натявкивал.

Степан очень любил играть. Резвиться. Бегать и любить, любить окружающих его людей.

Он был уверен, что его родили эти люди. Ну кто-то из этих людей. Скорее всего, хозяйка дома. Она особенно была нежна и ласкова с ним. Чаше других давала ему вкусные и сладкие косточки.

Про себя он называл ее «мамой».

Высшим его наслаждением было тявкать и поскуливать около ее ног. В эти моменты он прямо дрожал от возбуждения, вдыхая ее родной запах.

И так долго долго он бегал и веселился, пока не наткнулся однажды на зеркало.

В нем он увидел какое-то вислоухое существо. Очень смешное и забавное. Он решил познакомиться с незнакомцем.

Подлетел к зеркалу и… стукнулся головой о стекло, так и не поняв, почему ему не удалось поиграть с вислоухим болванчиком.

Вообще, в мире было много чего забавного. И не только забавного, но и непонятного.

Все страшное, больное и чужое для него было непонятным.

Например, камин в загородном доме.
С виду он был привлекательно теплым и ласковым, но когда Степан сунул в его дрожащее красными огоньками чрево свой холодный нос, этот добрый камин его так укусил, что пришлось навсегда обидеться на него и ближе, чем на метр, к нему не подходить.
А однажды Степан со своей мамой гулял по берегу какого-то блестящего и мокрого огромного блюда.

День был солнечным и веселым.

Он носился, как угорелый, и вдруг увидел, что кто-то бросил палочку на поверхность мокрого блюда. Палочка осталась там лежать, как на травке. Степан тут же бросился за ней, спрыгнув с обрыва.

Мокрая поверхность почему-то вначале расступилась, а потом спрятала его в себе. Не давая ни дышать, ни скулить.

Со Степаном стало твориться что-то непонятное. Ему становилось все хуже и хуже. Но вдруг кто-то вытащил его наверх и выбросил на зеленую травку. Спасительницей оказалась хозяйка.
Степан долго чихал. Долго скулил. Хозяйка ругалась. Степан почувствовал себя виноватым. Но, увидев бабочку, забыл обо всем и помчался за ней. Но когда крылатый цветочек полетел над коварной мокрой поверхностью, Степан тут остановился. Помотал головой и в большое блюдо больше прыгать не стал.
Вообще, Степан любил не только удивляться миру, но и рассуждать о нем.

Так предположение, что его родила хозяйка, отпало само собой. Произошло это после того» как они побывали в гостях у одних знакомых, где ощенилась знакомая собака.

После вечера, проведённого Степаном у корзинки с роженицей, он вдруг сделал для себя неожиданное открытие: это он родил всех людей в его семье.

От этой мысли он обалдел.
Дома стал ходить за своими квартирантами и заглядывать в глаза, гадая, кого же он родил раньше, а кого позже. Когда пришла соседка, он додумал, может, и ее он родил? А когда выглянул в окно и увидел множество людей гуляющих по улице, решил, что они от него. От такой мысли он загордился и долго демонстрировал свое высокомерие и властность. Чем очень удивлял всех. И продолжалось это почти целый день, пока ему не попало за опрокинутую миску. После этого о первородстве пришлось забыть.
А однажды он влюбился…

Произошло это в тот момент, когда он с хозяйкой возвращался с утренней пробежки по парку. Только вбежали в свой двор, как из крайнего подъезда выскочила смазливая болонка с бантиком на шее. Следом плавно вышла ее хозяйка.

Степан как увидел Нюшу (так звали болонку), так и обомлел. Ничего более прекрасного он не видел.

Болонка подбежала к застывшему в немом благоговении обожателю, обнюхала его и побежала дальше по малой своей нужде.

Хозяйки, поздоровавшись, заговорили о чем-то женском. Степан робко-робко потрусил к Нюше.

Нюша носилась по двору, как бы не замечая Степана. А он, обалдевший, семенил за ней. Держа себя на расстоянии. Робея подступить к совершенству.

Наконец Нюше надоело бегать и она, найдя что-то в детской песочнице, стала там ковыряться.

Степан подступил ближе.

Потом еще ближе.

Лапы его самопроизвольно подогнулись, и он смиренно подполз к своему идеалу. Подполз и застыл в немом упоении.

Нюша, взглянув на обожателя, покрутилась на месте во все стороны, чтобы ее можно было лучше рассмотреть.

А Степан не отрывал от нее взгляда, следя за ней изумленными добрыми глазами, и только время от времени перекладывал голову с одной лапы на другую.

И это продолжалось до тех пор, пока хозяйки не наговорились вдоволь и не растащили собак по домам.

Дома Степан был каким-то задумчивым.

Все заметили его состояние, и дочка хозяйки сказала:

– Мам, он что такой, как мешком накрытый?

Мама посмотрела на Степана и сказала:

– Наверное, влюбился…

Услышав это, Степан заволновался, забегал по квартире, а дочь хозяйки, его сестра, спросила:

– А разве собаки могут влюбляться?

И посмотрела на Степана удивленно.

С тех пор все прогулки Степана стали делиться на до Нюши и после Нюши.

И продолжалось это до тех пор, пока какой-то страшно большой и пятнистый дог не стал его соперником.

Спустя малое время искусанный догом Степан понял, что он не любим равнодушной к нему обожательницей, и он, страдая, порвал со своей любовью.

Дома его жалели. Давали сладкое. Гладили и почему-то разговаривали шепотом.

Его даже увезли на дачу. На даче было тихо и безлюдно. Там он забыл про свою трагедию. И вернулся домой счастливым.
Теперь, убегая утром на пробежку с хозяйкой, он только весело махал хвостом Нюше. И даже два раза тявкнул на нее, когда она, заигрывая, преградила ему дорогу.
В общем, с любовью Степан покончил.

Но в его жизни появились другие проблемы.

Однажды, когда к ним в загородный дом пришли гости и сели за стол, Степана, который ранее всегда обедал за столом из своей чашки, прогнали.

Степан отошел в угол к камину, сел там и обиженно стал поглядывать на людей. Вот тогда-то он и подумал впервые: «А может, люди за столом не такие, как он? Может, он другой? И родили его не они, а кто-то, кто бы его никогда не прогнал от своего стола…»

От этой мысли Степан встрепенулся и занервничал.

Выскочил за дверь дома. Покружил у крыльца и побежал-помчался искать того, кто его произвел на свет божий.

Куда глаза глядят…

Побегал, побегал и прибежал назад.

И с тех пор у Степана началась обычная собачья жизнь.

Без иллюзий и разочарований.
Как у всех… песиков.

Как я стал миллионером

В «лихие» 90-е, когда гиперинфляция преподносила каждый божий день сюрпризы, я неожиданно стал миллионером. Хотя никого не бил по голове в темном переулке, не душил подушкой доверчивую даму, судорожно срывая с нее бриллиантовое колье, не работал день и ночь, зарабатывая одновременно инфаркт, инсульт и лысину.

Я просто жил.

Жил на просторах нашей необъятной и могучей Родины.

Потому что наша страна – это такое интересное поселение, где граждане могут вдруг однажды утром все разом стать миллионерами.

То есть, когда ты ложился спать, вроде был нищим, а проснулся, посмотрел телевизор, вышел на улицу – и ты миллионер.

Раньше у тебя в кармане был рубль – теперь это миллион.

Исполнилась мечта многих людей. И, наконец, после ухода человека в мир иной можно с чистой совестью написать на памятнике: «Здесь покоится Владимир Седов – миллионер».

Но пока я не умер.

И живой, подумал: «А хорошо, наверное, жить миллионером».

И стал жить по-миллионерски.

Беззаботно выглянул в окно, присел пару раз, еще будучи в трусах и майке, умылся, прополаскал рот одеколоном, оделся и вышел на улицу.

Оглянулся.

Красота! Кругом одни миллионеры.

У подъезда сидит инвалид без ноги.

Я ему так запросто:

– Привет миллионер!

Инвалид:

– От миллионера слышу.

Зашел в бар, а там миллионер на миллионере! И стоят, и сидят, и даже по углам валяются одни миллионеры.

Попил пива и зарассуждал с корешами-миллионерами.

– Вот я что думаю, братья миллионеры: и что это нас ругают эксплуататорами. А я так думаю, что мы такие же обыкновенные, как и все люди. Правду я говорю?

– Да-да! – дружно закивали новоиспеченные миллионщики, – миллионер миллионеру друг, товарищ и брат.

После бара двинулся я к себе домой поесть. С пива сыт не будешь. Да и дорого в баре, никаких миллионов не хватит.

Ужин у меня-миллионера был очень скромен.

Из газет и журналов я знал, что там, на Западе, чем миллионер богаче, тем он скромнее кушает: ну там кисель, кашку овсяную, сухарики.

По моему скромному ужину можно подумать, что я весьма состоятельный миллионер, так как выпил стакан обезжиренного кефира, съел две картофелины и на третье – утерся рукавом фланелевой рубахи.

После этого я лег отдохнуть, и стал мне сниться сон миллионера: живу я во дворце. Кругом слуги, а красивые девушки мне на ночь пятки чешут. Ем от пуза, пью до потери сознания.

Эх, вот житуха!

Проснулся я счастливый и вдруг узнаю по телевизору, что я уже не миллионер, а миллиардер. И все жители города и нашей богатой страны тоже стали миллиардерами.

Я вначале даже обрадовался и от такой радости шею помыл. Но помыв, задумался: «Что же это такое?! Вчера миллионер, сегодня миллиардер. И до каких пор я буду богатеть? Богатство, оно ведь тоже не резиновое! Что-то тут не так, – подумал я-миллиардер, – уж больно быстро богатеет наш народ». И прикинул: «Позавчера я был нищим, вчера миллионером, сегодня стал миллиардером. Кем же я буду завтра?..»

Как ни прикидывал, так и не мог вспомнить: что в десятичной системе счета идет за миллиардом?

Сумасшедший день

Сейчас все говорят, будто мы, сумасшедшие, тоже люди. А я не согласен, что мы все люди.

Я лично – табурет.

Мама, когда приходит ко мне, говорит, Петя, и когда же ты станешь человеком?» Ждет.

После этого и я начинаю ждать, что вдруг из табурета превращусь в человека.

А вообще-то мне и табуретом хорошо. Правда, сидят на мне мало, чаще почему-то бьют.

Но я не об этом хотел рассказать.

Я хочу рассказать о том, как однажды мои друзья, сумасшедшие, чуть по-настоящему не сошли с ума.

Происходило это таким образом.

После обеда повели нас всех к зданию административного корпуса, загнали в большой зал, где раньше конференции врачей проходили и разные торжественные собрания, и объявили, что в стране наконец-то наступила демократия, причем для всех без разбору. Поэтому пришло указание внедрить эту демократию и среди нас, сумасшедших. Некоторые мои братья вначале испугались. Кто-то крикнул:

– Братья-идиоты, нас на колбасу хотят переделать!

И все от страха бросились из зала.

Остались только те, кто уже был колбасой.

Но всех убежавших тут же вернули пинками, заодно объяснив, что такое демократия и что для колбасы дерьма и без нас хватает.

Мы сразу все поняли и успокоились. Ну, а кто не понял, тем надели смирительные рубашки, а в смирительных рубашках все всегда всё сразу понимают.

Тут нам предложили избрать Президиум. Сразу встал один идиот и предложил в Президиум своего лечащего врача. Ему пояснили, что его лечащий врач не является сумасшедшим, а в Президиуме должны сидеть только сумасшедшие, но самые достойные. Тогда он предложил себя, но тут вскочили все остальные и давай кричать, что они тоже достойны быть в Президиуме, а одни стал уверять всех, будто он и есть Президиум. Пошумели, посвистели, и организаторы, махнув рукой, записали в Президиум всех желающих сумасшедших.

Стали голосовать за это предложение. Некоторые подняли вместо рук Ноги. На это поступил протест от группы алкоголиков, но им пояснили: ногами голосуют те идиоты, которые считают, что у них вместо рук растут ноги, а вместо ног – руки.

Была предложена повестка нашего собрания. «О роли дураков в российской демократии».

Велели поднять руки. А так как нас уже запутали, кто что должен поднимать, то все те, кто поднимал ноги, подняли руки, а те, кто поднимал руки, подняли ноги. И многие, кто не имел навыка поднимания ног вместо рук, попадали с мест, чем создали много шума и порчи имущества.

И с меня свалился один идиот. Не может разобраться, где рука, а где нога.

И дураку понятно: нога растет из головы, а рука из…

Вот и меня совсем запутали. Хорошо, мне не надо об этом думать – у меня, у табурета, рук совсем нет, одни ноги.

Вывели докладчика. Дали ему текст.

Но он вместо того, чтобы читать, взял его и съел. Оказывается, санитары вытащили не того – этот был мусорным ящиком и подумал, что ему дали его любимый мусор.

Пытаясь спасти текст доклада, поволокли его ставить клизму. Пока ждали результата, опять поступил протест от группы алкоголиков, что их товарищ тоже желает выступить с докладом, альтернативным. Дали ему слово.

Брат-алкоголик вышел и стал с жаром уверять нас, что демократия только тогда будет настоящей демократией, когда водку, вино, а также одеколон будут раздавать бесплатно. Это предложение очень понравилось выдвинувшей его группе, те вскочили и стоя стали скандировать:

– Даешь водку! Да здравствует демократия!

Оратор от столь мощной поддержки сильно вдохновился и с криком: «Бей врагов демократии!» бросился на санитаров.

Но санитары, изрядно хлебнувшие «бесплатного» уже сегодня, так скрутили содокладчика, что у него поменялись местами все части тела. Группа алкоголиков тут же прекратила скандирование и в знак протеста решила демонстративно покинуть зал через окна. Но, наткнувшись на решетки под током, вернулась назад, правда, не в полном составе.

А настоящий текст доклада так и не удалось спасти, хотя клизму делали тут же, за кулисами, с помощью пожарного шланга. Единственным приятным сообщением было то, что докладчик излечился от своей навязчивой идеи, будто он мусорный ящик. Он после клизмы понял, что многие годы ошибался: какой он мусорный ящик, он самый настоящий аквариум.

Мы радостно приветствовали это событие и попросили занести его в протокол. Правда, тут же появились ненормальные, которые стали просить, чтобы им тоже сделали клизмы пожарным шлангом.

Организаторы нашего собрания, разогнав очередь к пожарному шлангу, объяснили, что цель собрания не внеплановые клизмы, а плановое осуждение, то есть обсуждение роли демократии в нашем доме, и предложили высказываться по этой самой роли.

Этим были открыты прения.

Все встали и сразу все стали высказываться. Было добавлено, что должны быть спорные мнения, и мы начали спорить. И некоторые так расспорились, что бросились отрывать друг у друга уши и откусывать носы.

Накрывали прения долго и кровопролитно.

Когда закрыли, то в зале осталась только треть первоначального состава: остальных растащили по изоляторам или привязали к креслам. И ко мне одного прикрутили. Он меня давай пинать и пинал до тех пор, пока я ему не разъяснил, что я табурет и в прениях не участвую. Тогда он успокоился.

Решили приступить к зачтению проекта решения.

Выкрикнули добровольца.

Вышел Доброволец.

Прежде чем зачитать проект решении, он сообщил нам, что никакой не сумасшедший, а Доброволец. Что он добровольно пришел к нам, дуракам, добровольно вел себя так, чтобы все думали, будто он такой же, как мы, идиот. И, четко зачитав проект решения, при гробовом молчании зала, добавил, что теперь он покидает нас, ибо иго ждут передовые отряды демократом у них на Марсе. Затем, передав нам всем пламенный марсианский привет, резво полез на стену.
Мы с завистью смотрели, как марсианин карабкается к потолку. Но он, не добравшись до своего Марса совсем немного, был сбит метким санитаром, запустившим в него огнетушитель.
На этом наше собрание организаторы сочли закрытым и отвязали от меня буйного идиота, испинавшего мне весь живот. Все стали яростно хлопать в ладоши. Организаторы незаметно покинули зал, а поскольку ни нам, ни санитарам никто не объяснил, сколько надо хлопать, так мы до вечерних уколов и прохлопали. У многих после этого собрания болели руки и ноги, и только у одного – голова. Он головой, пока мы демократию создавали, забивал вылезшие гвозди в половых досках конференц-зала, потому что думал, будто он молоток.

А так все были довольны: и мы, и они – эти, кто организовывал День демократии в нашем сумасшедшем доме, тем более, что было сделано одно несомненно полезное дело – забиты все вылезшие гвозди в полу конференц-зала.

Головой, правда, но гвоздям все равно, чем их забивают, лишь бы быть забитыми, как и мне, например, все равно, кто на мне сидит – лишь бы дело делать, не то от безделья станешь еще опять человеком, голосовать потащат, а потом бить будут, как наших дураков-демократов на сегодняшнем собрании.
Нет уж, лучше я останусь табуретом. Все же демократия эта – вещь для здоровья опасная даже в нашем приличном доме.

Адамит

Господу в этот день было скучно.

Никого рядом.

Даже поговорить не с кем.

Трудишься тут целыми днями, создаешь Землю, небо, море, живность всякую. Работаешь, работаешь, а поговорить не с кем.

И тогда Господь от скуки создал Адамита.

Не путайте с Адамом.

Адам был уже потом вместе с Евой. А сначала Господь создал Адамита по образу своему и подобию.

Почему «по образу и подобию»?

Ну, во-первых, раз он Бог, значит, самый красивый. Во-вторых, самый умный. В-третьих… В общем, понятно, Бог есть Бог.

Слепил Господь Адамита, вдохнул в него душу и повеселел – теперь и поговорить будет с кем.

Во всяком случае ему так казалось.

Но оглядев Адамита со всех сторон, Господь понял, что созданное им существо не совсем похоже на него.

Адамит был ростом поменьше Господа, с бородой, но без усов, с длинными ногами, широкими бедрами, с сильными мускулами и развитой, даже слишком развитой грудью.

Сильные руки, тонкие пальцы, завитушки за ушами, а между ног совсем уж что-то маленькое.

Господь отошел в кусты и, сотворив зеркало, осмотрел себя. Адамит, конечно, похож на него, но в то же время в его фигуре было что-то не так. А вот что именно, Господь никак не мог догадаться.

Наконец Адамит очнулся от первородного сна и, открыв глаза, изгибаясь всем своим молодым телом, встал на ноги. Увидев Господа, Адамит бросился к нему и вцепился губами в его губы в долгом страстном поцелуе.

Господь едва оторвал его от себя. «Боже, он ведет себя как женщина», – подумал Всевышний. И в то же время, когда к дому неожиданно из кустов боярышника выскочил тигр, Адамит тут же бросился на зверя и задушил его голыми руками прямо на глазах изумленного Бога, тем самым показав замечательные мужские качества бесстрашного охотника.

Но это была всего лишь любимая кошка Господа, и он тут же оживил своего любимца. А Адамита усыпил, уложив его опять на свой рабочий стол.

Присел рядом с ним Господь и задумался.

Что же он сделал не так? Ведь хотел сделать так, чтобы было не скучно. И что?.. Теперь и правда не до скуки.

Достал конспект по сотворению Мира.

Стал листать по пунктам.

«Небо – не то. Земля – не то. И это не то, и это тоже. Ага, вот человек. А почему их здесь двое?» – Вот старый дурак! – ударил Господь себя по лбу. – Я же вместо мужчины и женщины создал единое существо, и черты двух полов вложил в одного.

Вот теперь стало понятно, почему борода есть, а усов нет. И бедра большие, и остальное не как у мужиков, очень уж маленькое, прямо как стручок во щели.

К тому же поцелуи, завитушки.

Да, напутал немного.

Как же все это исправить?

Господь задумался.

Очевидно, надо отделить мужские и женские черты друг от друга. Но для этого надо уничтожить Адамита, а это для Бога не так-то просто, тем более что сам напутал. Бог ведь не человек, чтобы так запросто убить другого человека.

Не принимая пока никакого решения, Господь решил еще раз осмотреть то, что создал для своего веселия.

Адамит лежал на спине и во сне сладко чему-то улыбался.

«Наверное, опять меня целует, думает, что он женщина», – подумал Господь.

Но через секунду лицо сладко спящего Адамита исказилось гримасой злости и жажды драки. Адамит даже замахал руками и чуть не ударил Господа в ухо.

«О, это, наверное, в нем проснулся мужчина-охотник».

Дождавшись, когда молодой охотник опять увидит спокойные женские сны, Господь еще более успокоил и усыпил спящего и уже безбоязненно стал осматривать свое создание.

Да, тело Адамита было немного странноватым как для мужчины, так и для женщины.

Волосяной покров был расположен неравномерно. На животе есть, на груди нет.

Мускулы сильно развиты, но кисти рук и ступни маленькие и нежные. Плечи широкие, но зад еще шире.

Стал простукивать и прощупывать свое создание. Может, и внутри чего напутал.

Так, сердце на месте. Печень, почки, легкие… И вдруг его руки, скользнув по грудной клетке, вздрогнули. Что за дела? В скелете рудной клетки слева оказалось л: ишнее ребро. Зачем? Теперь и это исправлять надо? Да, наверное все-таки придется уничтожать Адамита, как это ни тяжело. Если бы не лишнее ребро, может, и не стал бы этого делать.

И когда он уже начал готовиться к уничтожению Адамита, его словно прострелило: «А может, уничтожить только одно ребро, а заодно с этим ребром вытащить из Адамита все женское, оставив в нем только мужское начало».

Господь вытащил ребро и, дунув на него, создал женщину, а Адамит стал Адамом с бородой, усами, узким задом и сильными, широкими плечами.

Так вместо Адамита появился Адам.

«А из ребра появилась Ева?», – спросите вы.

Нет, не Ева. Ева тоже была второй после…

Но это уже другая история.

Забвение

Для нас, великих – я имею в виду живых классиков, – страшны не хула и не беспричинная хвала, а забвение.

Вот меня, к примеру, забыли.

А ведь я…

Впрочем, лучше по порядку.

Зададим себе пару простых вопросов: «Почему помнят великих? И в чем их величие?»

Возьмем, к примеру, хоть Пушкина: ну что мы помним из его великого?

«Я помню чудное мгновенье…»

«Итак, она звалась Татьяной…» Ну, и что он памятник воздвиг себе. И все, в общем-то.
Несколько строк – и ты уже сопричастен Вечности.
А Лермонтов? У того вообще помнят не строчки, а отдельные слова: «Мцыри», «Бела», «Печорин» – несколько слов, а ведь помним, чтим и цитируем.

Так у Лермонтова хоть слова, а у Тургенева всего-то навсего лишь две буквы повторяющиеся: «Му» и еще раз «му». И готово – тоже классик, тоже вечен.

И все его помнят.

Кто хвалит, кто ругает.

Но помнят.

А меня, можно сказать, цитируют и устно, и письменно с утра до вечера, но все-таки забыли… Хотя сказано, – а затем написано мною, – в отличие от некоторых, целое предложение.

Чем я хуже их, этих самых?!

Мне Зоя, жена моя, говорит, что умнее меня вообще никого нет.

Взять, например, какую-нибудь компанию.

Там все и до первой, а особенно после нее, наперебой начинают ученость свою показывать, ум, так сказать, свой обнажать, а я – нет.

Я сижу и молчу.

Долго молчу.

А потом как скажу что-нибудь умное, так все прямо и ахают, а Зоя, жена моя, та от счастья, что я у нее такой гениальный, даже в обморок падает.

Вот, например, были недавно в гостях у одного проходимца.

Стол – так себе: холодец какой-то недоваренный и шампанское без этикеток.

Сидим. Едим. Выпиваем.

А, тот, который нас в гости пригласил, надо сказать, немного на китайца смахивает; может, от природы у него глаза узковаты, а может, после вчерашнего – я разбираться не стал. Только когда все уже сказали, что знали, я расковырял в салате яичный желток и, глядя хозяину в узкие глаза, спросил при полной тишине:

– А чего это у вас яйца не тухлые?

Все от этого моего вопроса просто осоловели. Зоя, жена моя, увидев, что все замерли, аж затряслась от счастья, что у нее муж такой.

Хозяин, правда, почему-то вдруг начал ногами под столом сучить.

Но я ничего никому не стал объяснять.

Что им объяснять, если одни не видят, что хозяин похож на китайца, а другие не знают, что китайцы любят тухлые яйца, правда, куриные.
Дураки кругом, тонкостей литературного оборота не понимают!
Но этот случай я рассказал так, для примера.

Для того, чтобы стало понятней, почему каждое мое слово на вес золота.

Потому что говорю я очень мало. Иногда могу и полгода кряду промолчать.

Но если уж выдам, так выдам!

Как в тот день, когда я стал живым классиком, правда, незаслуженно забытым.

Вот как это было.

Пришел я к другу своему, художнику.

Он что-то там рисует, мучается. Я же, как всегда, сижу в сторонке и мудро молчу.

Смотрю – он рисует, рвет и опять рисует.

Жалко мне его стало.

Я подошел, посмотрел.

Потом спросил, что он рисует. Друг объяснил, что ему этикетку на спичечный коробок заказали. Чтобы на ней природа была, но и лозунг чтобы был. Рисунок у него – какие-то там елки-палки – получается, а вот лозунга придумать никак не может.

Посмотрел я на его елки-палки и изрек историческую фразу:

– БЕРЕГИТЕ ЛЕС ОТ ПОЖАРА!!!
Он как услышал – остолбенел: так просто и так гениально.
С тех пор пошло гулять по миру это мое гениальное произведение.

Поэтому-то я вас и спрашиваю:

Если одних помнят и чтут только по двум буквам, да еще и повторяющимся, так меня почему забыли?
А!?

Как один начальник двух пролетариев накормил (по мотивам сказки Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина)

В некотором царстве, российском государстве, жили-были два пролетария. Жили они в городе большом и каменном.

Рано утром ходили на работу, вечером смотрели телевизор, ели, пили, иногда любили жен, иногда и не жен.

В общем, жили-жили и вдруг…

Кто-то где-то чего-то недокрутил или недовинтил, а может, наоборот, перекрутил или перевинтил.

Но это не суть важно. Только вот два мирно почивавших в своих кроватях после трудов праведных пролетария оказались вдруг средь бела дня насовсем необитаемом острове.

Проснулись – и не поймут ничего.

Вместо стен каменных деревья, вместо дикой музыки птицы поют. Трава, ветерок, воздух. И лежат они на лужку в трусах и майках.

Огляделись кругом, узнали друг друга: у пивного ларька часто встречались. Оба они никогда не видели живой природы: ни свободной от асфальта земли, ни чистой воды, ни зеленой травы, ни многого чего еще. Даже облака здесь были не свинцового цвета, а какого-то… небесного.

Сели, от удивления открыли рты и ну смотреть в разные стороны.

А кругом рыба в озере плещется, разве что на берег не выпрыгивает, живность скачет, о ноги спотыкается, птицы на голову садятся, яблоки с грушами за шиворот падают, грибы зад подпирают.

Диво, да и только.

Встали, взялись за руки и айда гулять по острову. Час гуляют – дивятся. Два гуляют – дивятся.

Однако солнышко уже поднялось, что-то и кушать захотелось. Столовых нигде нет, забегаловок и подавно не видно.

Вроде, и живности разной кругом летает и бегает полно, но что можно есть, а что нет, не знают: на бройлерных курах ведь выросли.

Один протянул руку и – хвать какую-то птицу.

– Вроде, курица, – говорит другому.

– Какая же это тебе курица? Куры без перьев, что ты, разве не видел их в магазине?

– А и правда. – И отпустил птицу.

Подошли к озеру.

Смотри, рыба плещется, а почему ее под водой не видно? Когда я у себя в аквариум смотрю, ее завсегда видно.

Стали рыбу руками ловить, та в руки не дается. Вспомнили: по телевизору часто показывали ловлю рыбы тралом или как на лампочку насосом кильку качают. Лазили, лазили по острову – ни трала ни лампочек, ни, тем более, насоса не нашли.

От голода уже скулы стало сводить, животы усыхать стали. Пробовали плоды и траву есть, да только плоды кислыми оказались, а трава горькой. Умаялись они от этих непривычных трудов и странного мира. Им бы по кувалде или по станку, ну, на худой конец, клич бы какой-нибудь бросили – тут бы все сразу было бы ясно и понятно. А здесь все не так, все не как у людей.

И почувствовали они, что пропадают и пропадут наверняка, если не случится какого-то чуда или мысль не посетит рационализаторская.

И посетила: вот бы найти начальника, пусть самого заплеванного, хоть замухрышечку, но начальника. Уж он-то, начальник, уж они-то, начальники, знают, умеют… для народа, для нас.

Найти, разыскать! И забегали, засуетились, прямо как у кассы перед зарплатой.

Вначале, вроде, засомневались: откуда на необитаемом острове начальник возьмется, но затем решили, что раз они хозяева (то есть пролетарии) имеются, значит и слуга (то есть начальник) непременно должен быть.

На том и порешили. Перешли через полянку, раздвинули кусты и… пожалуйста тебе – начальник. Самый что ни на есть натуральный. В кроссовках, и галстуке и при портфеле.

Как глянул он на них, как сделал озабоченное лицо, так этим и убедил их окончательно – настоящий начальник. От радости у них слезы полились из глаз, колени непроизвольно стали подгибаться, и они, уже заранее шепча слова благодарности, потянулись к нему:

– Нам бы это… э… покушать.

– Что? – Начальник встрепенулся от этих слов, как будто вдруг услышал, что его снимают с руководящего поста. – Кушать? – Он даже растерялся немного от наглости своих новых подчиненных. – А вы знаете, что кто не работает, тот не ест.

– Знаем-знаем, – с радостью закивали оба голодных страдальца. – В школе проходили.

– А раз знаете, тогда за работу!

– Что работать, мы не знаем, – жалобно запричитали они.

Начальник резко остановился, как будто ударился лбом в бетонную стену.

– Как не знаете? Ну, вам и не положено знать. Объявляю всеостровную ударную стройку.

Он засунул руку в портфель и достал оттуда два топора.

– Надо освободить остров от леса. Рубите все подряд, как срубите – позовите.

С радостью схватив топоры, два голодных друга стали крушить все вокруг. Через два часа остров облысел, будто тайфун прошел.

– Молодцы, прямо пятилетка в два часа, – похвалил их начальник и хотел было уйти, но что-то вспомнил. – Да, вы же есть хотите. Поешьте пока фруктов. Их сейчас легко собирать – все деревья срублены. Вот и кушайте на здоровье.

Когда они, давясь и отплевываясь, прожевали по пятому килограмму этих неспелых даров природы, опять появился начальник. Он сладко потягивался.

– Ну, как жизнь, ребята? Все ли у вас хорошо, сыты ли?

– Сыты-то мы сыты, да только мяса хотим.

– Мяса? Что ж вы сразу-то не сказали? Это я вам мигом организую.

Начальник заходил взад-вперед, что-то зашептал, несколько раз заглянул в портфель и наконец поманил их пальцем. Они с радостью вскочили, подбежали, чуть не облизываясь от предвкушения, что сейчас им отвалят по шматку мяса, или, на худой конец, по курице жареной.

Начальник же засунул руку в портфель, жестом фокусника вытащил оттуда две трещётки и молвил:

– Крутите их как можно быстрее, чтобы они погромче трещали. Птиц и здесь еще полно, хоть деревья мы все повалили. От ваших трещёток они по летают, полетают и упадут без сил. Тут мы их и возьмем. Так уже где-то делали: кажется в Китае. Мы это в институте проходили.

Может, от голода, а может, от магического слова «институт», пролетарии с великим усердием начали носиться по искореженному ландшафту, оглашая остров страшным треском, матом, криками и стонами от частых падений. Птицы взлетели, покружились над островом и улетели. И весь зверь от дикого шума шарахнулся в воду и куда-то уплыл.

Когда они, едва живые, присели на какую-то кочку, то услышали сильный храп. За кустами мирно спал начальник. От голода у пролетариев, видно, нарушился социальный иммунитет. Посмотрев в глаза друг другу, они молча согласились: умереть от голода хуже, чем то, на что они решились. Тихо подползли к начальнику, и один съел у него левую руку, а другой – правую ногу. И завалились спать после трудов праведных.

Проснулись они от громких криков начальника. Ну, думают, пропали. Теперь – Соловки. А начальник очень ловко скакал на одной ноге, размахивая единственной рукой с портфелем и кричал:

– Товарищи, товарищи! Где вы? Пора работать, работать! – Казалось, он совсем не замечал отсутствия конечностей или делал вид, что не замечает:

– На этот раз все, что вы наломали и нарубили, надо спихнуть в воду. Есть мнение построить здесь гигант по изготовлению чего-то шибко ненужного.

Когда они спихнули в воду последнее бревно и пошли об этом докладывать (в душе немного виноватые, но все же преданные высоким идеям начальника), то нашли его что-то тщательно дожевывающим. Он вытер губы и изрек:

– Молодцы!

На что те ответили, потупив взоры:

– Нам бы поесть…

– Поесть? – задумался начальник и внимательно огляделся. Взгляд его остановился на возвышенности в середине пустынного острова, где находилось озеро.

– Рыбу будете? – спросил он подчиненных.

– Будем! – с надеждой выкрикнули трудяги.

– Озеро видите? Надо проделать дырку чуть пониже его. Вода сольется – и вся рыба ваша. Вперед! – вдохновенно крикнул он и подпрыгнул на одной ноге.

«Вот голова!» – подумали про начальника пролетарии.

Дыру проковыряли уже к вечеру. От усталости и голода пролетариев начало пошатывать. Но вот маленький ручеек побежал сильнее и сильнее, превратился в поток, потом в реку. Еле успели выскочить из опасной зоны. А начальник (не гляди, что на одной ноге) очутился всех дальше и безопаснее. Озеро оказалось огромным, его воды смыли почти половину острова. Вместе с ними уплыла и рыбка.

Когда два несчастных рыболова, вдоволь набродившись по пустому дну озера, начали искать начальника, то нашли его спящим с портфелем под головой. И они, уже мало понимая, что делают, набросились на него и съели все – вернее, почти все – что было начальником.

Оставили только голову и портфель.

А поутру, услышав призывы к работе, они ушам своим не поверили, а когда открыли глаза, то и глазам.

Голова начальника каким-то образом передвигалась по местности и, что самое интересное, умудрялась тащить за собой портфель. Увидя их, голова начальника или портфель с головой, не знаю уж, как лучше, словом, это, как ни в чем не бывало призывно вещало:

– За работу, ребята, будем копать шахту! Раз на поверхности ничего не осталось, будем искать богатства в земле. Вперед!

Они углубились уже на несколько метров, когда стены начали потихоньку осыпаться. С опаской стали пролетарии поглядывать наверх. Там виднелось пока еще голубое небо, да мелькала то и дело голова начальника.

– Ну что, ребята, нашли что-нибудь? Эх, нам бы сейчас сюда динамита или, – у головы мечтательно закатились глаза, – бомбочку побольше.

От этих слов два бедных землекопа вздрогнули и испуганно прижались друг к другу.

– Слушай, завалит он нас здесь. Спасаться надо.

Только они успели это произнести, как наверху что-то грохнуло, да так, что в глазах у них потемнело.

«Все, конец», – только и успели они подумать, как их подхватило, закрутило, и очутились они на улице своего родного города.

Обнялись они, заплакали от счастья, что живы, что будут сыты, и еще, наверное, от того, что город большой, начальников много и не все же они такие, как тот с острова, а если даже и все такие, то город все равно большой, его так запросто не угробишь, как остров.

Но тут почувствовали они, что вроде как опять есть хочется… и начали озираться по сторонам – начальника искать.

Потому что когда есть хочется, социальные инстинкты забываются, даже у самого тупого пролетария.

Не забывай об этом, начальник.

Ключи от мира свободы

– Так, так, так, – потирал радостно руки Старший Следователь. – Попался, дружок, попался.

Было от чего радоваться старшему следователю. Вот уже полгода на его участке какой-то безумец отпирает все замки и…

И дальше ничего.

Отпирает сейфы банков и сами банки. Отпирает магазины, квартиры, сараи, машины, калитки и даже замки на почтовых ящиках.

Отпирать-то отпирает, но ничего не берет.

Непонятно. А раз непонятно, значит, опасно, а этот исключительно непонятный случай начальство сочло еще опаснее. Опаснее, чем если бы были вынесены все сбережения всех открываемых сейфов, бабушкиных чуланов или почтовых ящиков.

А пока шли поиски этого взломщика, Старший Следователь получал разносы от своего высокого начальства после каждого очередного, непонятного, а значит, еще более загадочного преступления.

И тут, когда уже все были в явном тупике, вдруг появилась одна зацепка: преступник забыл на месте преступления перчатку, в которой он, очевидно, работал, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Поэтому Старший Следователь очень обрадовался, предчувствуя скорое прекращение начальственных разносов и получение большого количества поощрений и благодарностей за раскрытие этого преступления.

Зачем преступник оставил перчатку, доподлинно было неизвестно, но Старший Следователь не был бы Старшим Следователем, если бы сразу же не предположил, почему коварный открыватель чужих замков совершил это действие – наверняка хотел: почесать что-нибудь у себя: или нос, или лоб, или что-то еще. Многие так делают, когда почесаться хочется. Любой чесальщик скажет, что чесание в перчатке не доставляет такого удовольствия, как чесание без перчатки чешущегося места.

«Значит, надо искать того, кто очень любит чесаться», – решил следователь. Извините, Старший Следователь.

Искать чешущихся людей в огромном городе довольно-таки сложно. Но наш Старший Следователь обладал огромным опытом по применению метода дедукции, индукции и последовательного исключения. Поэтому он сразу же пошел в баню. Где-где, а уж в бане-то люди чешутся, и еще как чешутся.

Старший Следователь купил билетик на одну помывку.

Он был уверен, что сумеет быстро вычислить злоумышленника, который наверняка ничего не подозревая сейчас вовсю чешет себе разные части тела.

Итак, купив билетик на одну помывку и, для отвода глаз или по научному для конспирации, лыковую мочалку, Старший Следователь, стараясь как можно незаметнее, прикрывшись шайкой, проник в помывочное отделение.

К разочарованию, чешущихся людей в бане было очень мало. В основном люди били себя вениками или поливали друг друга холодной водой, горячей не было. Это были явно не преступники.

Двое, правда, мочалками поочередно почесывали друг другу спины. Но когда Старший Следователь попытался незаметно приблизиться к ним, эти двое, вместо того, чтобы честно помочь следствию, почему-то надавали ему пинков, отобрали шайку, и Старшему Следователю ничего не оставалось, как ретироваться и прекратить поиски загадочного преступника в бане.

И тогда, на следующий день, он направился в центральную библиотеку.

Из своего еще студенческого опыта он помнил, как чесал затылок, когда грыз основы платоновской логики.

В большом читальном зале все как один сидели и чесали свои затылки. Арестовывать их всех Старший Следователь не мог, тем более что среди них было много людей почтенного возраста и с большими научными именами.

Тогда Старший Следователь решил искать злоумышленника среди людей с явно выраженными чесальными инстинктами – среди чесальщиков чёсанок на войлочной фабрике.

Он знал, что на этой фабрике, где изготавливали чёсанки и валенки, как раз и работают люди, которые без чесания не могут прожить ни минуты.

А изготовление тысяч чёсанок или валенок требует недюжинной физической под готовки, как и в случаях совершения тех самых тяжких преступлений по открыванию замков. Некоторые замки весили довольно много, а если учесть, что преступник за одни сутки открывал несколько десятков, то напрашивался логический вывод, что надо искать физически сильного чесальщика мужского пола.

На войлочной фабрике в цеху по чесанию овечьей пряжи в глаза Старшему Следователю сразу же бросился подозрительный молодой человек, который уж больно рьяно начесывал заготовки для чесанок, как бы своим передовым трудом явно желал скрыть свое преступное второе «я». Кто-нибудь другой, может, и прошел бы мимо этой явно выраженной улики, но только не наш опытный сыщик.

Как только Старший Следователь стал приближаться к передовому чесальщику, тот сразу же это почувствовал, занервничал и стал чесать чёсанки с удвоенной энергией, что еще раз подтвердило правильность метода поиска Старшего Следователя. Наконец у шустрого чесальщика не выдержали нервы, и он, перестав чесать чёсанки, двинулся навстречу следователю. Подойдя совсем близко, он попросил закурить. Другого менее опытного работника Фемиды такой смелый шаг преступника сбил бы с толку, но только не Старшего Следователя. Он сразу сообразил, что это просто хитрый ход, и, приняв игру опытного преступника, тут же протянул ему сигарету. Затем предложил выйти, так как курить в чесальном цехе по инструкции категорически запрещено.

Старший Следователь точно рассчитал свой ход – преступник, «цепляясь за соломинку», чтобы отвести от себя подозрения в чесании чешущихся мест на месте преступления, конечно, покажет, что он самый законопослушный гражданин среди чесальщиков и согласится выкурить с ним сигарет ту в другом, разрешенном для этого месте.

Но преступник не рассчитал только одного, что этим «другим местом» будет уже; кабинет Старшего Следователя.

Итак, подозреваемый был уже приперт к стенке. Как только следователь предъявил чесальщику перчатку, тот сразу же во всем сознался. Как выяснилось во время допроса, он снял ее, чтобы почесать свой любимый валенок, который всегда надевал на дело, как символ удачи. Но на этот раз символ удачи его подвел.

У Старшего Следователя был свой безотказный способ войти в доверие к любому подозреваемому – он всегда предлагал выпить вдвоем стаканчик чая с клубничным вареньем, которое готовила его мама специально для таких случаев. Подавая варенье, следователь не упустил случая заострить внимание ошалевшего от такого ухаживания преступника, что эту вкуснятину сварила его, Старшего Следователя, мама именно для него, преступника, потому что она была уверена, что ее сын обязательно раскроет это дело, несмотря на то, что оно было самым сложным за последнее тысячелетие, и злоумышленник был преступником всех времен и народов.

Кто не растрогается от такого возвышения своих «подвигов» и не расскажет все, дабы не огорчать бедную маму Старшего Следователя, у которой к тому же, как доверительно сообщал ее сын, было очень больное сердце.

И наш грозный открыватель замков сознался.

Он рассказал, где у него спрятана огромная связка ключей, которую он копил всю свою жизнь, подбирая ключи на улицах, на свалках, в подъездах и даже изготавливая их собственными руками. А толчком для такого странного коллекционирования послужила его злая мачеха, которая всегда оставляла его дома одного, некрепко запирая дверь. Уже тогда в ключе он увидел символ свободы, который открывает людям двери в мир добра и счастья. Поэтому уже чуть ли не с детского возраста он стал собирать ключи. Сначала это происходило подсознательно, как собирание игрушек, а затем уже понимая, что придет время, и он откроет все замки, которые существуют в мире, и освободит мир от запоров, он стал собирать их как средство борьбы за свободу везде во всем мире.

А пока он ограничивался открыванием замков в своем городе.

Но, видимо, не судьба. Кто мог предположить, что именно в этом городе живет и работает такой опытный следователь, как наш Старший Следователь.

Понятно как был обескуражен Старший Следователь, который думал, что арестовывал опасного и страшного преступника, а оказалось, что перед ним сидит маленький мальчик, которого в детстве запирала на весь день мачеха, а он в образе ключа и открытого замка видел для себя символ счастья и свободы.

Старший Следователь расстроился так, что даже всплакнул. За ним всплакнул и сам преступник. А когда они стали вместе плакать громко и с причитаниями, на их голоса в кабинет к Старшему Следователю зашел и Генерал. И даже он, услышав историю невинного открывальщика замков, заплакал от жалости к этому великовозрастному одинокому мальчику.

Но Генерал есть Генерал. Он вовремя остановил свои рыдания и объяснил присутствующим, что этот великовозрастный мальчик все же является преступником, так как он уже не младенец в ползунках, и его уже давно никто не запирает, поэтому Старшему Следователю немедленно на основании закона придется арестовать, то есть снова запереть, как когда-то в детстве запирала этого свободолюбивого малыша злая мачеха.

Сказав это, Генерал вышел, отдав на прощание честь этому странному преступнику.

А Старший Следователь, как человек, верный своему долгу, уходя, запер открывателя замков в камере и, пожелав ему спокойной ночи, пошел домой рассказывать своей доброй маме эту жутко страшную, но до слез сентиментальную историю.

А что чесальщик?

А чесальщик ушел.

У него, оказывается, всегда был припрятан в носках на всякий случай универсальный ключик. Им-то он и отомкнул тюремную камеру и ушел.

Как в детстве ушел от злой мачехи. Ушел в мир без замков и ключей.

В мир счастья и свободы.

Колбаса (моменты нашего времени) Комическая трагедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ХУДОЖНИК.

ЕВА , женщина без пупка.

СУМАСШЕДШИЙ .

ЧИЖИКОВ , сотрудник аппарата Пал Палыча.

ФИКУС .

ДВА ПРОЛЕТАРИЯ .

ПАЛ ПАЛЫЧ , крупный административный деятель.

ЗОЯ , его секретарша.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ , друг Пал Палыча, его предшественник на должности, кавалер редкого ордена.

ПЯТЕРО СОВРЕМЕННЫХ ЛЮДЕЙ .

БАРМЕН .

ПОДРУГА ЗОИ , красивая женщина, в которую влюблен Убийца.

ВЛЮБЛЕННЫЙ УБИЙЦА

МАТРЕНА ИВАНОВНА , работник музея.

МАЛЕНЬКИЕ ЛЮДИ С ЖЕЛТЫМИ ЛИЦАМИ .

До действия при закрытой сцене висит большой квадратный плакат:

«Колбаса – один из самых дефицитных продуктов в эпоху развитого социализма».

Действие первое

Сцена первая

Плакат уходит вверх. Сцена раскрывается. Открывается квартира Художника, она же мастерская. Позднее утро. Кругом картины на разных стадиях завершенности.

В углу – небольшая пальмочка. Слева и чуть впереди стоит мольберт, а на нем – огромная картина с одним-единственным деревом. Вверху – скошенные рамы, через них на не совсем чистый пол падает солнечный свет. Справа – стол, заставленный пустыми бутылками.

Из репродуктора звучит песня «Как прекрасен этот мир».

Квартиру прибирает молодая девушка, на ней короткая юбка и небольшой топик. Она негромко напевает, вторя мелодии. Это Ева.

На приставном столике у дивана стоит телефон.

Слева открывается дверь и из проема выходит, потягиваясь, заспанный и помятый Художник, одетый в стеганый халат.

ХУДОЖНИК (оглядев мастерскую), Да-а… погуляли. Замечает Еву, застывшую при виде Художника в немом благоговении.

ХУДОЖНИК . A-а… ты. Уже прибираешь? Ну, молодец. Иди поцелую.

Она подходит. Делает книксен. Он целует ее в темечко и опять оглядывает мастерскую.

ХУДОЖНИК . Да… погуляли. ( Он подходит к огромной картине с одиноким деревом, рассматривает ее с интересом и удивлением.) Что-то больно много тут нарисовано. (И задумчиво.) Всего нового…

Ева подходит и тоже смотрит на картину.

ЕВА . Так на ней же все вчера рисовали.

Художник вопросительно смотрит на Еву.

ЕВА . Вы же сами разрешили. Сказали, что каждый человек в душе художник, надо только разбудить его.

ХУДОЖНИК . Кого?

ЕВА . Художника.

ХУДОЖНИК . Какого еще художника?

ЕВА ( терпеливо ). Художника, который у каждого в душе.

ХУДОЖНИК . И чего?
ЕВА . Ничего. Вот ваши гости и будили. Дорисовывали вашу картину.
Художник, отойдя шагов на пять, принимается рассматривать картину с новым интересом. Потом пару минут ходит вдоль картины, словно меряет ее шагами.

ХУДОЖНИК . А вообще-то в этом что-то есть. Я ее, пожалуй, выставлю…

ЕВА . Куда?

ХУДОЖНИК . Не куда, а где!

ЕВА . И где?

ХУДОЖНИК . На моей персональной выставке. Купить такую громилу вряд ли кто купит, значит и гонорар делить не придется. А смотреться она будет, особенно если повесить прямо у входа. Авангард, причем больших размеров. (Вдруг он, как будто вспомнив о чем-то важном, бьет себя ладонью по лбу.) Чижиков не приходил?

ЕВА . Никого не было.

ХУДОЖНИК (глянув на часы). Обещал договориться насчет выставочного зала.

ЕВА . Он вчера еще обещал вам фикус.

ХУДОЖНИК . Какой еще фикус? Зачем?

ЕВА . А вы договорились с ним поменять меня на фикус.

ХУДОЖНИК (явно ошарашенный очередной новостью). Тебя – на фикус?

ЕВА . Да.

ХУДОЖНИК . А зачем мне фикус?

ЕВА . Не знаю.
ХУДОЖНИК . А ты ему зачем?
Ева удивленно смотрит на художника, потом со значением оглядывает себя, медленно оглаживает свое тело руками.

ЕВА . Он сказал, что любит меня. ХУДОЖНИК . Вот идиот!

Ева надувается.

ХУДОЖНИК . Ну полный идиот! Тебя же любить нельзя. Как можно любить кухонную машину? Лучше бы насчет зала договорился. А то выставка на носу, а разрешения на зал до сих пор нет.

Звонит телефон. Ева берет трубку. Слушает. Говорит «да» и кладет трубку.

ЕВА . Чижиков звонил. Сказал, что сейчас фикус привезет. ХУДОЖНИК . Только фикусов мне сегодня не хватает. (одной рукой держится за голову, другой хватается за сердце.)

В дверь стучат. Потом она со скрапом открывается. В нее заглядывает взлохмаченная голова с пенсне на носу и с большими тенями под глазами.

ХУДОЖНИК . Ну вот, пожалуйста, полный набор – уже психи в гости ломятся. СУМАСШЕДШИЙ . Я уже не псих, я ваш сосед. Или не узнали? ХУДОЖНИК . Узнали-узнали. Заходи, не стой в дверях, а то сейчас еще один ненормальный фикус втаскивать будет.

Сумасшедший робко входит. На нем пиджак на голое тело, но на шее бабочка. А еще – шорты и наколенники.

СУМАСШЕДШИЙ (робко). Можно? ЕВА . Да можно, можно. Входите.

Сумасшедший подходит к Еве, трепетно целует ей руку. Ева нежно гладит его всклокоченную шевелюру.

СУМАСШЕДШИЙ . Я тут немножко постою у вас? (С опаской косится на Художника.)

Тот машет рукой – стой, мол. Сумасшедший тут же бухается на колени и, упершись локтями в пол, застывает в весьма недвусмысленной позе. Ева испуганно отскакивает от него.

ХУДОЖНИК . Ты чего? Просился постоять, а сам чего вытворяешь? СУМАСШЕДШИЙ (выворачивая голову в сторону Художника). Так я и стою. Я же теперь стул. Прошу садиться.

Он на карачках, по-крабьи движется в сторону Художника. Тот прячется за огромную картину с деревом.

ХУДОЖНИК . Спасибо. Я лучше постою.

Тогда Сумасшедший таким же ходом подползает к Еве и просительно смотрит на нее. Ева, застывшая было со шваброй в руках, осторожно присаживается на его спину. Тот закатывает глаза и блаженно мычит. Художник, видя эту идиллическую картину, выходит, оправляя халат, из-за картины и как ни в чем не бывало подходит к ним, хотя останавливается все же чуть поодаль.

ХУДОЖНИК . Так ты ведь еще неделю назад был премьер-министром.

СУМАСШЕДШИЙ . Да ну его! Надоело. Куда ни приду, как скажу, что я премьер, так сразу бить начинают. Даже в родном сумасшедшем доме мордовать стали. И ладно бы только санитары, это дело давно привычное, а то ведь и свой брат-сумасшедший норовит по морде врезать. Я главврачу пожаловался. Какое у этих идиотов право бить меня, министра? Раньше же министров не били… А он говорит, будто у нас, в нашем сумасшедшем доме, как и по всей стране, теперь воцарилась демократия, поэтому каждый может врезать кому угодно, чем угодно и по чему угодно, в том числе и по министрам.
А почему же тогда, я спрашиваю главврача, того идиота, который уверен, что он молоток, никто не бьет, даже санитары. Так ведь он, отвечает мне главный, пользу приносит: гвозди головой заколачивает, а от твоей премьерской головы что за толк? Вот тебя и лупят. Тогда я и решил стать стулом, хоть какую-то пользу людям приносить. Надоело быть битым министром.
Сумасшедший пружинисто подымается и опускается на коленях и локтях, плавно покачивая Еву.

ХУДОЖНИК . Так бы сразу и объяснил, а то раньше: «Я министр, я премьер!» Ну, думаю, сосед окончательно с ума сошел, раз в министры подался. В наше время не то чтобы министром, даже мэром-то только самый отчаянный согласится стать. А стулом – это хорошо. (Подходит к Сумасшедшему и тоже присаживается на него.) Это ты вовремя решил стулом заделаться, а то вчера у меня гости опять расспорились, кто из них самый гениальный, и, как всегда, все стулья поломали.

Ева возвращается к уборке. Художник поудобнее устраивается на Сумасшедшем, пододвигает к себе столик с телефоном и набирает номер. За дверью слышится страшный грохот, будто тащат волоком огромный шкаф.

ЕВА . Ой, это он! ХУДОЖНИК ( вскакивая ). Кто «он»?

Сумасшедший уползает под стол.

ЕВА . Чижиков.

Открывается дверь, и два Пролетария втаскивают огромную кадку с Фикусом, затянутым марлей. Следом, вьтирая пот и отряхиваясь, входит Чижиков. На нем темный костюм, кроссовки и яркий галстук. Пролетарии вытаскивают Фикус на середину сцены и, опасливо озираясь по сторонам, пятятся к двери.

ПРОЛЕТАРИЙ (Чижикову). Ну, так мы зайдем… как договаривались? ЧИЖИКОВ (нетерпеливо машет им рукой: идите, идите, мол). Зайдете, зайдете.

Пролетарии уходят.

ЧИЖИКОВ (патетически выкидывая руку в сторону Фикуса). Вот! Вчера обещал – сегодня выполнил.

Все медленно подтягиваются к Фикусу, окружая его. Сумасшедший вылезает из-под стола и тоже подходит.

Чижиков жестом фокусника сдергивает с фикуса марлю и все, отпрянув на шаг, застывают.

Фикус, раскачиваясь из стороны в сторону, держит в листьях, как в руках, бутылку и стакан, наполняет стакан и медленно выливает из него в кадку. Тишина, слышны только бульканье и журчанье.
Все поражены, кроме Чижикова.
ЧИЖИКОВ . Это мы его в управлении приучили. Вначале мы выливали остатки от банкетов в кадку. А потом он и сам насобачился. Стащит бутылку – и в кадку. Но когда банкетов нет, сильно с похмелья болеет.

При слове «похмелье» Фикус вздрагивает и весь как бы сжимается.

ЧИЖИКОВ . Вот видите, его даже от слова этого корчит.

ХУДОЖНИК ( оглядывая Фикус). А что, он и слова понимает?
ЧИЖИКОВ . Не все, конечно. (Потом, как бы вспомнив, добавляет.) В основном неприличные.
Ева, повернувшись к Фикусу спиной, наклоняется, чтобы поднять стул. Фикус быстро повертывается в ее сторону и смачно хлопает ее листом по заду.

ЕВА . Ой!

ЧИЖИКОВ (Фикусу, агрессивно). Ну, ты, придержи лапы, это тебе не на банкете!

ХУДОЖНИК . Дела-а… ( Качает головой и не спеша закуривает сигару).

СУМАСШЕДШИИ . Какой-то ненормальный фикус.
ЧИЖИКОВ . Нормальный он. Просто когда переберет за воротник, то есть в кадку, начинает к дамам приставать, как наш Пал Палыч. (Он оглядывает мастерскую и, заметив пальмочку, показывает на нее и на Фикус.) Ты его подальше от пальмочки ставь. Она у тебя, я смотрю, совсем еще ребенок. А этот старый пень, стыди его не стыди, все к молодым лезет. Все маргаритки у нас в конторе загубил.
Фикус смущенно ежится.

ХУДОЖНИК ( отходя от Фикуса). В вашей конторе и саксаул завянет. А с чего ты, Чижиков, взял, что я его у себя оставлю? ЧИЖИКОВ ( удивленно ). Как с чего? Ты же вчера ночью в ногах у меня валялся, Фикус выпрашивал. Плакал, кричал, будто все тебя продали, что друзей нет, одни собутыльники. А Фикус, мол, это круто, это самое то, что тебе нужно. Даже Еву обещал мне за него отдать.

При этих словах Фикус распрямляется, а Ева замирает.

ХУДОЖНИК (вопросительно глядя на Еву). Правда?..

ЕВА (кивает). Да, так все и было.

ХУДОЖНИК (смущенно). «Обещал, обещал»… (Впрочем, смущение его быстро проходит, и он обращается к Чижикову уже с напором.) Ты тоже мне выставочный зал обещал пробить, я ведь помню. А то «обещал-обещал»! Гони зал и забирай Еву. А Фикус твой мне и даром не нужен.
Фикус от страха за свою судьбу снова съеживается.
ЧИЖИКОВ . За зал шефу в лапу дать надо.

ХУДОЖНИК . Ну так дай!

ЧИЖИКОВ . Так это же тебе зал нужен.
ХУДОЖНИК . Так это же тебе – Ева нужна.
Ева закрывает лицо руками. К ней на четвереньках подползает Сумасшедший, трется об нее, и она снова садится ему на спину.

ЧИЖИКОВ . Опять обманешь.

ХУДОЖНИК . Сделаешь зал – отдам. Слово даю.

ЧИЖИКОВ . «Слово, слово». Лучше бы сказал, где ее взял. (Мечтательно). Мне бы такую: не ест, не пьет, не ругается, только моет, стирает и готовит целыми днями. И к тому же без пупка. (При этих словах все смотрят на живот Евы.) Вот это девушка, так девушка. Я бы на ней даже женился!

ХУДОЖНИК . Ох, и дурак ты, Чижиков! Я же тебе сто раз говорил, что никакая она не девушка, а робот.

ЧИЖИКОВ . Ну скажи тогда, где ты взял этого робота?

ХУДОЖНИК . «Где взял, где взял»… Книги, Чижиков, читать надо.

ЧИЖИКОВ . Я читал про «Целину» недавно.

ХУДОЖНИК . Про «Целину» это уже давно. В общем, так, Чижиков, вот при Еве говорю… (Машет рукой Еве, та подходит.) Сделаешь зал – отдам ее, а Фикус, так уж и быть, оставлю у себя. (При этом он легонько так подталкивает Еву к Чижикову.) А не сделаешь зал – о ней забудь (отодвигает Еву от Чижикова) и баобаб свой забирай.
ЧИЖИКОВ (тоскливо). Не баобаб, а Фикус. Зал-то не проблема, проблема, где девятьсот тысяч взять на взятку, когда у меня всей наличности сотня, – вот в чем вопрос.
Чижиков достает из кармана бумажку достоинством в сто тысяч рублей. Фикус вырывает у Чижикова купюру, кладет ее на мольберт и, схватив кисточку, начинает что-то на ней малевать.

Все застывают.

Наконец Чижиков подскакивает и срывает с мольберта свою деньгу.

Все подбегают к нему и наклоняются вкруг над бумажкой. При этом Сумасшедший бегает на четвереньках вокруг. Время от времени он пытается вскочить на ноги, но тут же опускается со словами: «А вдруг опять бить будут», и бегает вокруг на четвереньках.
Слышно, как громко ахает Ева.
ХУДОЖНИК . Однако…

ЧИЖИКОВ . Испортил, гад, последние деньги.

ХУДОЖНИК . Дурак ты, Чижиков! Он тебя спас: он тебе вместо ста тысяч нарисовал девятьсот. (Кладет руку на плечо Чижикову.) Иди теперь и смело давай в лапу.

ЧИЖИКОВ . Так таких же денег не бывает.

ХУДОЖНИК . А кто их сейчас разберет? Каждый день что-то вдруг возникает и так же вдруг пропадает. Давно уже все запутались, что есть что.

ЧИЖИКОВ (радостно). А ведь и правда! Если я своему шефу скажу, что это мне из банка первую прислали, он ведь поверит. Он, когда деньги видит, всему верит, все забывает и все разрешает. Побегу. Раньше отдам – раньше получу (и при этом смотрит выразительно на Еву.)

Чижиков, радостный, убегает.

Сцена этим временем сдвигается, и появляется приемная и кабинет начальника Чижикова – Пал Палыча.

Сцена вторая

Приемная Пал Палыча, начальника управления.

В приемной большой стол, сервант и много стульев.

На одном из стульев сидит, подперевшись зонтом, какой-то человек. От долгого ожидания он уже дремлет, то и дело соскальзывая с зонта.

За столом сидит брюнетка лет тридцати.

Это Зоя, секретарша Пал Палыча. Яркая помада. На глазах много туши. Длинные ногти.

На приставном столике телефоны, во множестве, компьютер, факс.

Все телефоны громко трещат. Но Зоя не обращает на них никакого внимания, она разглядывает яркий журнал.

На середине сцены перегородка, отделяющая приемную от кабинета Пал Палыча.

Почти весь кабинет Пал Палыча занимает огромный стол с гигантским креслом на возвышении.

От стола к зрителям тянется в наклон к концу сцены стол заседаний со стульями. Пал Палыча пока не видно – он что-то ищет под столом.
Наконец он поднимается. Удивленно смотрит на зал. Делает серьезное лицо. Нажимает кнопку селектора.
ПАЛ ПАЛЫЧ . Зоя Никандровна, зайдите.

Зоя складывает журнал и, подтянув юбку кверху, расстегнув пуговицу кофточки, заходит в кабинет к Пал Палычу, вертя в руках свои большие очки.

ЗОЯ . Чего?

Пал Палыч показывает глазами на зрителей. Зоя оборачивается на зрителей и моментально преображается: поправляет юбку, надевает очки, застегивает пуговичку на блузке; выражение лица из развязно-панибратского становится строгим и неприступным.

ЗОЯ . Слушаю вас, Пал Палыч.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Зоя Никандровна, что у нас? ЗОЯ (оглядывая себя). А что у нас?

ПАЛ ПАЛЫЧ . Я в смысле, что у нас сегодня?

ЗОЯ . А что у нас сегодня? Сегодня – ничего. Я занята сегодня.

ПАЛ ПАЛЫЧ (с ударением на имени). Я не в этом смысле, Зоя Никандровна.

Я в смысле, не звонил ли кто-нибудь?

(Опять с ударением в последнем слове.)

ЗОЯ ( посерьезнев еще больше). Кто-нибудь, это кто?

ПАЛ ПАЛЫЧ . Ну, кто-нибудь оттуда (он показывает пальцем вверх).

ЗОЯ ( тоже показывая пальцем вверх). Оттуда нет, не звонили, но оттуда (тут Зоя показывает пальцем вниз) трезвонят целый день.

ПАЛ ПАЛЫЧ (морщится от этого последнего сообщения, и уже по-свойски).

А ты телефоны отключи, чтобы не звонили оттуда (и он показывает пальцем вниз).

ЗОЯ . Я могу и отключить, а если по отключенному позвонят оттуда (и она показывает пальцем вверх), тогда как?

ПАЛ ПАЛЫЧ (чешет затылок). Да, задача. (И мечтательно.) Вот бы такой телефон, который бы работал только от звонка оттуда (показывает опять вверх.) И чего наши ученые такой ерунды придумать не могут?

ЗОЯ . Ученые, хм… (презрительно кивает), им не до этого, Пал Палыч, они сейчас из ракет тазы делают.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Какие тазы?

ЗОЯ . Обыкновенные, банные.

ПАЛ ПАЛЫЧ (подумав, одобрительно). Ну пусть делают. (И мечтательно.) Наделаются вдоволь, может, и за что-нибудь посложнее возьмутся. ( Посмотрев огорчительно на зрителей, потом лукаво на Зою, с сожалением.) Ну ладно, Зоя Никандровна, идите.

ЗОЯ . Хм!.. ( Резко развернувшись, подходит к двери.) Тут к вам бывший шеф.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Какой еще бывший шеф?

ЗОЯ . Какой-какой. Семен Михалыч с утра сидит. Все уже разошлись, а он все сидит.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Сказала бы, что меня нет, что я на выездном совещании.

ЗОЯ . Я так и говорила.

ПАЛ ПАЛЫЧ . А он что?

ЗОЯ . А он говорит, что вы талантливый ученик.

ПАЛ ПАЛЫЧ (морщась). Ну ладно, впусти… минут… через десять.

Зоя выходит из кабинета Пал Палыча и садится за свой стол. Поправляет прическу. Поднимает и тут же опускает трубки. Наконец как бы замечает посетителя и говорит, обращаясь в никуда.

ЗОЯ . Пал Палыч сейчас вас примет.
СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Примет? Ага. Хорошо… (Говорит он это без особого энтузиазма и тут же снова облокачивается на зонт.)
Пал Палыч, оставшись один, закладывает руки за голову. Смотрит в потолок.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Да, наступили времена. Куда что делось? Дни стали смутные и непонятные. Один за одним летят со своих мест друзья-начальники. Таких артистов повыбрасывало из кресел, что диву порой даешься, как это возможно. Вот Семен Михалыч, что сидел в этом кресле до меня. Ушел на повышение. В такое кресло уселся, что, казалось, никакие вихри враждебные его оттуда не выметут. Ан нет, вымели. Хотя он и не то что руками, зубами цеплялся за то свое кресло. И вымели-то кто? Так, физики какие-то, демократы, тьфу, мать их…

Раньше как было: раз пролез в начальники, значит, всю жизнь как в раю, а теперь кругом одна демократия. Даже в столовой надо есть со всеми. Каждая козявка может к тебе подойти и в суп плюнуть. И плюют ведь! Только в этом кресле и чувствуешь себя спокойно. Пока… ( Оглядывает свое кресло. Охлопывает. Говорит мечтательно.) Вот бы сделать так, чтобы на всю жизнь в нем остаться. А если очень захотеть? Сильно-сильно? (Он закрывает глаза и покачивается, словно в трансе.) Предположим, мы с этим креслом стали одним целым. ( Раскачивается сильнее.) Предположим, я врос в это кресло.

Тут он вздрагивает, широко открывает глаза и удивленно оглядывает себя. Его тело начинает быстро обрастать зелеными побегами. Пал Палыч пугается, пытается встать. Но тут же, что-то сообразив, устраивается поудобнее и начинает хохотать. Все еще смеясь, нажимает клавишу селектора.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Зоя!
ЗОЯ (поняв это как команду «запускать», говорит, обращаясь к журналу у себя в руках). Заходите.
Семен Михалыч, ничуть не удивившись такому странному приглашению, поднимается и шустро проходит в кабинет.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Здравствуй, Паша.

ПАЛ ПАЛЫЧ (удивленно глядя на Семен Михалыча). Здравствуйте.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Что, не узнаешь? Своего-то бывшего шефа? (С этими словами Семен Михалыч тяжело опускается на стул у стола заседаний.)

ПАЛ ПАЛЫЧ . Михалыч! Здравствуй. Извини, подойти не могу. ( И уже радостно.) Я тут случайно в кресло врос.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Случайного у нас, Паша, ничего не бывает.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Бывает ли, не бывает, Михалыч, а теперь я в этом кресле навечно. (Он с удовольствием возится в кресле, похлопывает по подлокотникам.) Вот так. И никто теперь меня из него не выковырнет.

Семен Михалыч подходит к Пал Палычу, осматривает его со всех сторон.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Да, Паша, всякого я навидался за свою жизнь. Видел, как горели люди на работе, но чтобы врастали… О таком даже не слышал никогда. (Удивленно качает головой и опять садится на стул.) Да, я вот чего к тебе пришел, Паша. Помнишь орден, который мне перед последним повышением вручили?

ПАЛ ПАЛЫЧ . Как не помнить?! Я же сам ваши наградные документы возил в министерство. Хороший был банкет.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Ага! Вот и хорошо. Видишь ли, Паша, сейчас мне говорят, будто орден этот мой не настоящий. Что нет такого ордена.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Как это нет?

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . А вот так – нет, мол, и все. А раз ордена нет, то и льгот никаких нет. А я ведь уже старый человек, Паша. Как же это ты с орденом-то мне подсуропил?

ПАЛ ПАЛЫЧ ( заволновавшись ). Семен Михалыч, там, понимаешь, такая петрушка вышла… Когда я документы сдавал, мы, естественно, обмыли в министерстве это дело с начальником наградного отдела. А на твоих листах какой-то идиот селедку порезал. Пришлось перепечатывать. Все, сам понимаешь, были уже… того. ( Пал Палыч жестом показывает, до какой степени.) Ну, может, и напутали, когда перепечатывали. Да ты не огорчайся! Орден-то зато был какой красивый, да и поносил ты его всласть. Орденом меньше, орденом больше. У тебя же их полно, Семен Михалыч. Да и куда их носить? Кому они сейчас нужны, кругленькие, сейчас все больше кресты в почете. Отдай ты его лучше внукам, Михалыч, пусть себе играются.
СЕМЕН МИХАЛЫЧ ( кряхтя, поднимается). Внукам, говоришь, отдать? Пусть играются, говоришь? Поня-атно. (Идет к двери, там оборачивается и кланяется.) Спасибо тебе, Пал Палыч, на мудром слове.
Пал Палыч, не обращая уже внимания на Семен Михалыча, снова радостно осматривает себя и вызывает Зою.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Зоя Никандровна, зайдите немедленно! ЗОЯ (нехотя поднимаясь). Господи, и когда он только угомонится?

Она стремительно входит в кабинет Пал Палыча и в дверях сталкивается с выходящим Семен Михалычем и чуть его не сбивает.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Ох!..

ЗОЯ (поправляя одежду). Ходят тут всякие… мешаются.
ПАЛ ПАЛЫЧ (от радости забыв официальный тон). Зоя, крошка, посмотри-ка, что со мной.
Зоя осторожно подходит, осматривает.

ЗОЯ . Что это вы, Пал Палыч, уж не паутиной ли заросли? (И продолжает осматривать Пал Палыча, дергая его за ростки.)

Семен Михалыч в это время медленно, шаркающей походкой идет через приемную. В это же время открывается входная дверь и вбегает Чижиков, и тоже сталкивается с Семен Михалычем.

ЧИЖИКОВ . Извините. ( Разглядев, кого он толкнул, останавливается.) Семен Михалыч, здравствуйте! Как поживаете?

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . А, Щеглов, здравствуй.

ЧИЖИКОВ . Не Щеглов я. Я Чижиков.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Ах да, Чижиков.

ЧИЖИКОВ . Как поживаете, Семен Михалыч?

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Это вы поживаете, а я доживаю, Пыжиков.

ЧИЖИКОВ . Не Пыжиков я, а Чижиков.
СЕМЕН МИХАЛЫЧ Чижиков-Пыжиков… Ну вас всех… ( Машет рукой и уходит )
Чижиков пожимает плечами, осторожно крадется к кабинету Пал Палыча и прижимается ухом к двери.

В кабинете Пал Палыча.

ЗОЯ . Совсем как паутина. ПАЛ ПАЛЫЧ . Какая паутина, дура?

Зоя надувается.

ПАЛ ПАЛЫЧ (шепотом, жестом подзывая ее поближе). Я это… того… врос в мое кресло. Понимаешь? Корни пустил. Теперь я всегда, вечно здесь сидеть буду. А раз сидеть, так значит, и руководить. Мы теперь с этим креслом одно целое. Вот так-то.

Пал Палыч смеется. Смех его быстро переходит в гомерическое ржание.

Зоя пятится, задом открывает дверь в приемную. Бьет дверью Чижикова, и тот валится на пол.
Зоя подходит к Чижикову, смотрит на него сверху. Тот смотрит вверх, пытаясь заглянуть ей под юбку.
ЗОЯ ( никак не реагируя на это). Ну что, слышал? ЧИЖИКОВ (утвердительно.) Конечно… (резко официально.) Нет.

Пал Палыч в это время звонит всем своим приятелям и знакомым, делится новостью.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Да-да, именно врос. Ха-ха! (Звонит следующему.) Аркадий Николаевич? Привет, Аркаша. Тебя еще не поперли?.. Ха-ха!.. Меня? Да меня теперь снять просто невозможно. Почему? А вот потому! Ха-ха! ЗОЯ ( кивает Чижикову на дверь в кабинет Пал Палыча). Ну, иди уж.

Чижиков робко входит в кабинет. Зоя садится за телефон и тоже названивает своим подружкам.

ЗОЯ . Жанна? Жанка, с ума сойти! Мой-то боров в свое кресло врос. «В какое, в какое». В служебное! Что будет?! Нет, он говорит, что его теперь никогда не снимут… Чего я расстраиваюсь? Да надоел он мне хуже горькой редьки! Жадный, а требует, как у жены. Думала, может, спихнут скоро и придет на его место молодой, кудрявый, как уже везде. А вот теперь терпи, пока не ссохнет. ( Она всхлипывает.)

В это время Пал Палыч, не обращая внимания на Чижикова, продолжает говорить по телефону.

Чижиков, переминаясь с ноги на ногу и скрестив руки на поясе, тупо стоит на одном месте, то опуская голову, то воздевая взгляд к потолку.

Зоя, отзвонив, начинает приводить лицо в порядок перед зеркалом.
Пал Палыч наконец замечает Чижикова.
IIAA ПАЛЫЧ ( показывая на себя). Ну, Рыжиков, как я тебе?

ЧИЖИКОВ . Да не Рыжиков я, а Чижиков.

ПАЛ ПАЛЫЧ (не обращая внимания на слова Чижикова). Все. Можешь сказать всем: теперь я ваш вечный начальник. Ты рад?

ЧИЖИКОВ [несколько кисло). Очень.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Так ты чего, Грачев, пришел?

ЧИЖИКОВ . Не Грачев я. Чижиков.

ПАЛ ПАЛЫЧ (не обращая на это внимания, нажимает клавиш селектора). Зоя Никандровна, зачем пришел этот болван?

ЗОЯ . Не знаю. Когда я вышла, он лежал на полу в приемной.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Лежал на полу? (Вопросительно смотрит на Чижикова.)

ЧИЖИКОВ . Я не лежал. То есть… лежал, но это так, как бы и не лежал. Я только слегка прилег. А потом встал и к вам. Я вам деньги принес.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Деньги? Какие деньги?
ЧИЖИКОВ (доставая из кармана бумажку). Новые. Вот. Взаймы.
Подает купюру Пал Палычу. Тот берет, но не удивляется, делает вид, что ему эти купюры уже известны.

ПАЛ ПАЛЫЧ . У меня таких уже полно. (Убирает бумажку в карман.) Не ты один такой шустрый. Ну, иди, иди! (Машет рукой.)

ЧИЖИКОВ . А подписать?

ПАЛ ПАЛЫЧ . Что?

ЧИЖИКОВ . Заявку на зал.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Для чего?

ЧИЖИКОВ . Выставка там будет.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Выставка чего? Если колбасы, то пожалуйста. Колбасу я люблю. (Он мечтательно причмокивает губами.)

ЧИЖИКОВ . Да нет, выставка картин.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Каких еще картин? Нет, не разрешу. Нарисуют всякое, выставят, а ты потом отвечай, почему они неправильно все рисуют.

ЧИЖИКОВ ( испугавшись, бегает глазами из угла в угол и наконец находится). Так ведь там и колбаса будет.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Где колбаса?

ЧИЖИКОВ . На картинах колбаса.
ПАЛ ПАЛЫЧ ( трогая карман, куда убрал новую деньгу). Ну, если и колбасу нарисуют, тогда пусть показывают. А то я как-то был с одной делегацией во Франции, так в одном музее нас подвели к стене, на ней какой-то маляр забыл квадрат замазать. Нас и поставили перед этим черным квадратом. Так мы и стояли там зачем-то часа два, смотрели на стену эту недокрашенную. И чего, спрашивается, стояли? То ли маляра ждали, когда он этот квадрат замажет, то ли когда нам туда картину повесят. А потом оказалось, что это картина и была. Если такая выставка, то я против, а если колбасу рисуют, то пусть показывают.
И Пал Палыч опять трогает карман, куда положил деньги.

Чижиков шустро подбегает к Пал Палычу, подсовывает бумагу.
Пал Палыч подписывает.
ЧИЖИКОВ . Спасибо, Пал Палыч. Искусство вам этого вовек не забудет.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Иди, иди, Зябликов.
ЧИЖИКОВ (пятясь, аккуратно складывает бумагу). Не Зябликов я. Я Чижиков. Чижиков. Чижиков я.
Пал Палыч отмахивается и вызывает Зою. Чижиков выходит из кабинета, Зоя заходит. Чижиков вприпрыжку перебегает приемную и зазывает кого-то. Входят два Пролетария, робко жмутся.

ЧИЖИКОВ . Я договорился, примет, ждите.

И получив от них пакет с позвякивающими бутылками, исчезает.

Пролетарии робко, почти не дыша, двигаются к двери Пал Палыча.
В кабинете Пал Палыча.
ПАЛ ПАЛЫЧ . Да, Зоинька, теперь заживем! (Он опять радостно оглядывает себя). А что ты такая грустная?

ЗОЯ . Да-а, Пал Палыч, теперь вы станете знаменитым и бросите меня.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Ну и глупая же ты, Зойка… хотя и хитрая. ( Грозит ей пальчиком.)
ЗОЯ . А зачем мне, Пал Палыч, умной быть, когда у меня умный начальник?
И она кокетливо смущается.

ПАЛ ПАЛЫЧ ( оглядываясь по сторонам). Ну… иди сюда, иди поближе. ЗОЯ ( потихоньку подходя к нему). Ну что вы, Пал Палыч, вдруг кто войдет? ПАЛ ПАЛЫЧ . Иди, иди, крошка, я тут тебе и подарочек приготовил. (Он достает купюру, которую дал Чижиков.) Новая денежка, девятьсот тысяч одной бумажкой.

Зоя, услышав про денежку, быстро семенит к Пал Палычу, ловко выхватывает у него из руки деньги, но тут же уворачивается и отступает.

Пал Палыч хлопает руками, пытается схватить Зою, но его не пускают ростки.

Зоя прячет деньги за резинку чулка. В этот момент Пролетарии добираются наконец до двери и стучат.

Услышав стук, Пал Палыч становится подчеркнуто серьезным. Зоя тут же хватает со стола блокнот и ручку.
В дверь заглядывают Пролетарии.
ПАЛ ПАЛЫЧ . Итак, Зоя Никандровна, купите лейку и будете поливать меня, то есть мои побеги, водой. Понятно? И побыстрее, пожалуйста. Денег я вам на лейку дал.

Зоя удивленно смотрит на Пал Палыча.

ЗОЯ . Хорошо, Пал Палыч, я куплю на ваши деньги лейку и буду вас поливать. (И со значением.) Но не больше. (Выходит.)

В дверь робко проскальзывают Пролетарии, топчутся на пороге.

ПАЛ ПАЛЫЧ (грозно). А вам чего?!

ПРОЛЕТАРИИ . Работать хотим.

ПАЛ ПАЛЫЧ (ошарашенно). Так и работайте!

ПРОЛЕТАРИИ . Не можем.

ПАЛ ПАЛЫЧ . А не можете, так и не работайте.

ПРОЛЕТАРИИ . Так ведь есть хочется.

ПАЛ ПАЛЫЧ (торжественно). У нас кто не работает, тот не ест.

ПРОЛЕТАРИИ . Это мы знаем. Но у нас начальника нет, а без начальника мы работать не можем. Давно разучились. Нам бы начальника, хоть какого, хоть бы самого завалящего.

ПАЛ ПАЛЫЧ . А ваши куда подевались?

ПРОЛЕТАРИИ . Поразбежались по митингам, по думам, все чего-то голосуют да против чего-то там протестуют.

ПАЛ ПАЛЫЧ . А сюда зачем пришли?

ПРОЛЕТАРИИ . Нам бы начальника, который бы научил нас. Что делать надо. Мы пришли, чтобы вы нам его дали.
ПАЛ ПАЛЫЧ . Что-о?! Вон! Чтобы я, да что-то дал! (Он пытается вскочить, потом машет рукой на дверь.) Во-он!
Пролетарии, напуганные неожиданным начальственным гневом, пулей вылетают из кабинета.

ЗОЯ (равнодушно взглянув на вылетающих). Что вы там наговорили, олухи?

ПРОЛЕТАРИИ (почесывая бока). Мы только попросили начальника нам дать.

ЗОЯ . Сразу видно – темнота. (Говорит четко, разве что не по слогам.) Здесь никогда никому ничего не дают, не давали и давать не будут. Кто вас сюда послал?

ПРОЛЕТАРИИ (хором). Да тут один. Что же нам теперь делать? Куда идти?
ЗОЯ . Куда, куда… «Санта-Барбару» смотреть… (И отворачивается от них, тем самым показывая, что аудиенция окончена .
Пролетарии, потоптавшись у входа и поняв, что никому они не нужны, кланяясь, уходят. Слышны обрывки фраз из их разговора: «Опять обманули… зря только водку отдали… а есть как хочется… пойдем и правда телевизор смотреть, как в Мексике капиталисты загнивают», уходят.

ЗОЯ (достает из-за чулка купюру, данную ей Пал Палычем, рассматривает ее со всех сторон, мнет, трет, нюхает, рассуждая). Может, фальшивая? ( Смотрит на свет.) Да нет, вроде, без Ленина, значит, настоящая. ПАЛ ПАЛЫЧ (продолжает названивать друзьям-приятелям). Федя, тебя еще не сняли? Хе-хе, ну так скоро снимут… Меня? Меня нет, Не снимут, никогда уже. Я врос… Куда? В кресло, в свое родное кресло. Навечно.

В это время в приемную входит группа молодых современных парней и девушек в красных, желтых, голубых пиджаках, ярких галстуках и строгих прическах. Они по-деловому начинают двигать мебель, звонить по Зоиному телефону, разговаривать между собой, не обращая внимания на Зою: «Да пришли. Сейчас все перепишем… Лизинг… фьючер… моржа… дисконт… здесь все надо менять… Пахнет, как в погребе». Один заглядывает в кабинет к Пал Палычу, прислушивается, как тот хвалится по телефону, что он врос, и сообщает своим: «Этот старый пень аж от страха в свое кресло врос… А указ о снятии где?..отдайте его вон этой» (и кто-то из них показывает на Зою, застывшую на месте, безмолвную и напуганную, прижавшую к груди какой-то журнал).

Потом несколько молодых людей проходят в кабинет Пал Палыча: «Все, папаша, отсиделся, отвоевался, пора освободить помещение».

ПАЛ ПАЛЫЧ . Как?! Меня нельзя! Я не могу! Как же мое кресло?

МОЛОДЫЕ ЛЮДИ . Не можешь без кресла, значит, освобождаем вместе с креслом. ( И начинают отодвигать его вместе с креслом.)
ПАЛ ПАЛЫЧ (хватается за стол, кричит). Зоя! Милиция! Помогите. (И уже совсем истошно.) Караул, грабят!!
Зоя от криков вскакивает, но, видя, что никто на эти крики не обращает внимания, и все так же продолжают по-деловому двигать и переставлять мебель, опять садится на свой стул, закрывает лицо руками: что-то будет?

Звучит траурная музыка Бетховена.

Занавес.

Действие второе

Сцена первая

Бар. Звучит музыка Юрия Лозы.

За стойкой бармен трясет шейкером. Несколько столиков.

За одним Художник, Ева и Чижиков пьют водку.

За другим – спиной к зрителям сидит Убийца, он пьет пиво.

За третьим – молодые люди, современные бизнесмены, пьют «колу».

У входа в ливрее швейцара стоит Сумасшедший.

ХУДОЖНИК (бармену). Человек, еще по одной.

Бармен разливает и несет.

ЧИЖИКОВ . Ну, что выставка, успешна?

ХУДОЖНИК . Класс! Три картины загнал. Теперь гуляем.

ЧИЖИКОВ . Вот и хорошо. Значит, Ева моя?

ХУДОЖНИК . Ты что?! У меня же запой начинается. Кто за мной ухаживать будет?

ЧИЖИКОВ . А Фикус?

ХУДОЖНИК . Хамло твой Фикус. Я его в музей сдал. Так что теперь мне без Евы опять никак нельзя. (По-отечески гладит Еву по голове.)

ЧИЖИКОВ . Опять обманул. Я же из-за тебя фальшивомонетчиком стал. ( Пытается сделать вид, будто плачет.)

ХУДОЖНИК . А я вот сейчас встану и скажу всем, что ты фальшивку своему шефу подкинул. Тебя – хап, и никакой Евы не надо будет. Будешь одни бананы с воблой жрать.

ЧИЖИКОВ ( испуганно ). Какие бананы с воблой?
ХУДОЖНИК Это я тебе в тюрьму такие передачки буду носить. ( Заливисто хохочет, достает сигару.) Ева!
Ева тут же щелкает зажигалкой.

ХУДОЖНИК . Видишь. Как же я тебе ее отдам?

ЧИЖИКОВ . И я такую же хочу.

ХУДОЖНИК . А зачем она тебе? Ты же не пьешь.

ЧИЖИКОВ . Женюсь.

ХУДОЖНИК . Женится он, ха-ха! Ты, может, и в постель с нею ляжешь?

ЧИЖИКОВ (с вызовом). И лягу!

ХУДОЖНИК . Ха-ха, ляжет он. Так зачем тебе тогда Ева? Бери стиральную машину и ложись. А еще лучше – пылесос. Ха-ха. Я же тебе говорил: она ма-ши-на.
ЧИЖИКОВ . Ну и пусть. ( Начинает загибать пальцы.) Зато не ест, не пьет, не спит, не ругается. ( Перечисляет и вдруг неожиданно кричит.) Люблю ее! (Вскакивает и с готовым кулаком бросается на Художника.) Отдай, говорю!
Художник приподнимается, кладет руку ему на плечо и усаживает.

ХУДОЖНИК . Человек, еще по одной! У нас тут траур. Ева, следи за нормой. ЕВА ( четко козырнув). Есть!

Дверь в бар открывается, входит Зоя с красивой пухленькой подругой. Убийца вскакивает, подбегает к ним, бережно берет Подругу под локоток и приглашает обеих к своему столику.

ПОДРУГА . Зоя, знакомься – друг семьи. ЗОЯ (Убийце). Зоя, подруга вашей знакомой, но не ее семьи.

Проходят к столику.

ЧИЖИКОВ . Зойка приперлась, я смываюсь. ХУДОЖНИК . Пойдем и мы с тобой, бедолага.

И они боком, боком, пока вновь пришедшие здороваются и оглядываются, уходят.

СУМАСШЕДШИЙ ( резво открывая дверь). Заходите еще, заходите. (И выставляет перед каждым руку ладонью вверх, прося на чай.)

Художник сует ему в ладонь деньги. Чижиков будто не понимает, зачем ему суют под нос ладонь, рассматривает ее удивленно, потом трет ладонь Сумасшедшего своим указательным пальцем, палец свой нюхает, жмет удивленно плечами – рука как рука – и выходит из кафе-бара. Ева чмокает Сумасшедшего в щечку и под руку с Художником выходит.

УБИЙЦА (проводив взглядом троицу, подходит к швейцару и спрашивает).

Кто такие?

СУМАСШЕДШИЙ . Художник. Знаменитость.

УБИЙЦА . А ты откуда знаешь?

СУМАСШЕДШИЙ . А я когда сумасшедшим был, жил у него в соседях.

УБИЙЦА . Как сумасшедшим?
СУМАСШЕДШИЙ . Было дело… А теперь я уже не сумасшедший, у меня только справка – и все. Меня потому в вышибалы и приняли. С дурака что возьмешь? В смысле, если врежу кому. Я от санитаров много чему научился!
Он вдруг с криком встает в стойку. Убийца отскакивает от него и подходит к бармену. Зоя разговаривает со своей Подругой.

ПОДРУГА . Смотри-ка, те вон сразу убежали, будто напугались чего-то.

ЗОЯ . Да знаю я их. Один так, половик, работал у нас на побегушках, а другой – хороший художник, но пьяница горький. А девка с ними… она что-то вроде кухонной машины.

ПОДРУГА . Какой машины?

ЗОЯ . Ну, я слышала, будто он нашел ее где-то, а у нее брелок на шее был с надписью: «Домохозяйка для одиноких мужчин».

ПОДРУГА . А откуда она такая взялась?

ЗОЯ . Черт ее знает. Говорят, из будущего. Там, в будущем, женщины будто только спят с мужиками и по магазинам ходят за нарядами. А за них всю работу по дому делают такие вот машины.

ПОДРУГА (шепотом, оглядываясь). Зой, а Зой, а он, этот художник, с ней спит, с этой машиной, или нет?

ЗОЯ . Кто его знает. Трезвый, может, и не спит, а по пьянке, сама знаешь, нашим мужикам все равно, с кем спать, лишь бы шевелилось.

ПОДРУГА . А для нас, сегодняшних женщин, таких машин нет?

ЗОЯ (отвлеченно ). Не знаю, не слышала.

ПОДРУГА . Узнай, а, Зой.

ЗОЯ . А ты у мужа своего спроси. Он-то у тебя спец по женской части.
ПОДРУГА . Он у меня несчастный. Никто его не понимает. Никак он не может найти своего места в жизни, вот и мучается: то пьет, то гуляет. Но я-то его понимаю и все поэтому прощаю.
В это время еще громче звучит песня Лозы: «Плот ты мой, плот».

ПОДРУГА ( всхлипнув ). Вот и песня его…

ЗОЯ . Ему за сорок, а он все песни про плоть поет. ( Показывает на Убийцу.) Ну, а этот-то долго еще терпеть его будет?

ПОДРУГА ( вытирая слезы). Не знаю. Все замуж зовет. Брось, говорит, своего алкаша. А как я его брошу? Он такой несчастный, нигде не работает, все себя ищет и не находит. Пить несчастному приходится.

ЗОЯ (смотрит на нее укоризненно). Ох, девонька, и задурил же он тебе голову.

ПОДРУГА . Зой, я-то ладно, а ты-то как, шеф твой, ох, и шалун был, даже ко мне на одной вечеринке приставал. А помнишь, как он электрические лампочки ел по пьянке? (Показывает.) Засунет в рот – хрясь, и глотает. А может, он их и не ел, а Зой?

ЗОЯ. Ел, не ел, какая разница… Он хуже вычудил: в кресло свое служебное врос, а там, наверху, видимо, узнали и обрадовались – прямо вместе с креслом отправили в музей.

ПОДРУГА . Кто же его, такого солидного, смог отправить?
ЗОЯ . «Кто-кто»… Вроде с виду и никто, наподобие вон тех, что «колу» пьют.
Показывает на столик, за которым, сидят молодые люди, то и дело заказывая то «колу», то сок, от чет бармен морщится, как от зубной боли. Они пересыпают свою речь чужими словами: дисконты, акцизы, дилеры и т. п.

ЗОЯ . Так что мы уж думали, будто навечно у кормушки. И поливать я его хотела, он мне и денег дал на лейку… Ан нет – увезли в музей.

ПОДРУГА . В какой музей?

ЗОЯ . В наш краеведческий. Жалко мне его. Раньше все ругалась, к жене ревновала, а сейчас жалко. Навещаю иногда.

ПОДРУГА . Ох уж, мужики эти! И зачем они на наши шеи навязались? Все беды, говорят, от них. Вот бы все они вдруг исчезли, представляешь, какая бы жизнь прекрасная пошла? Ни войн тебе, ни драк, ни открытий разных вредных. Давно бы мы, женщины, коммунизм построили по всей планете.

ЗОЯ . Да брось ты! Что мы без них делать-то будем?
ПОДРУГА . Это точно… Это я так, мечтаю. Без них скучно было бы. Кто нам нервы трепать будет? Вот и этот-то мой… то есть наш друг семьи (она показывает на Убийцу, сидящего у барной стойки на высоком стуле), все твердит: «Если не уйдешь от своего мучителя, убью».
Обе смотрят на Убийцу.

ЗОЯ ( задумчиво ). Раз так говорит, значит, любит.

Обе задумываются, делают по глотку из кофейных чашек.

ЗОЯ (все задумчиво). А кого он убить-то хочет?

ПОДРУГА . Кого. Наверное, его, моего.
ЗОЯ ( задумчиво ). Да?
Обе опять смотрят на Убийцу, он опять оборачивается на них и, весело улыбаясь, машет им рукой.

ЗОЯ . Врет, не убьет.

ПОДРУГА . Ты думаешь?
ЗОЯ (как бы рассуждая сама с собой). А раз так, значит, и врет, что любит. ПОДРУГА . Врет, что любит?
Обе опять смотрят на Убийцу, ему надоело улыбаться и он делает зверское выражение на только что улыбающемся лице.

ПОДРУГИ (обе). Ой!

ЗОЯ . Нет, пожалуй, этот убьет.
ПОДРУГА ( удовлетворенно ). Ну вот, значит, любит.
И обе удовлетворенные своими выводами облегченно вздыхают и задумчиво пьют кофе. Высвечивается бар. У бара Убийца разворачивается, смотрит на подруг, а потом поворачивается к Бармену. Тот в очередной раз услышал от столика с молодыми людьми «Еще «колы»!» и сморщился, как от лимона. Отморщившись, его лицо принимает обычный надменно-равнодушный вид. Убийца достает пачку денег и хрустит ею. Бармен, увидев деньги, моментально становится внимательным и услужливым.

УБИЙЦА . Бутылку шампанского за тот столик. (Он показывает на подруг, пьющих кофе, и подает крупную купюру.) Сдачи не надо.

БАРМЕН ( буквально изгибается дугой).

Сей момент!

УБИЙЦА . А ты ничего, можешь!

БАРМЕН . Любой каприз!

УБИЙЦА ( оценивающе глядя на бармена). Деньги уважаешь?
БАРМЕН . Их только дурак не уважает.
В это время начинает звучать музыка группы «АББА» – «Мани, мани, мани…»

УБИЙЦА . Соображаешь. А сколько стоит жизнь человеческая, знаешь? БАРМЕН . Конечно. Пятнадцать копеек.

УБИЙЦА . Что как дешево?

БАРМЕН . Узнать в горсправке адрес. Доехать. Уехать. Вот и закончилась жизнь.

УБИЙЦА ( оглядываясь по сторонам). Понятно. А заработать хочешь?

БАРМЕН . Кто не хочет?

УБИЙЦА . Хлопнуть одного надо.

БАРМЕН . Смотря кого и почем.

УБИЙЦА . Мужа вон той блондинки.

БАРМЕН . Шишка?

УБИЙЦА . Да нет. Обыкновенный, как все: песни поет по вечерам, а днем за бабами волочится.

БАРМЕН . Ясно. (Сразу делается главнее.) Сколько?

УБИЙЦА . Пять.

БАРМЕН . Мало. Десять.

УБИЙЦА (чуть подумав). Годится.
БАРМЕН . Адрес и деньги неси завтра.
Они говорят и дальше, но уже тише, тише и тише. Кто-то рвется в бар.

СУМАСШЕДШИЙ . Куда лезешь, не видишь, я стою. (Бьет кого-то за дверью и говорит с сожалением.) Эх жаль, нет рядом любимых санитаров. Мы бы с ними вмиг навели порядок, вот специалисты, так специалисты.

Молодые люди опять кричат: «Бармен, «колы»!» И опять «займ, дисконт, дистрибьютер».

СУМАСШЕДШИЙ (продолжая). Сразу бы все замолчали, перестали бы просить «Колу» всякую.

Опять кого-то рвущегося в бар бьет через полуоткрьипую дверь.

СУМАСШЕДШИЙ . Куда лезешь, не видишь, я стою?!

УБИЙЦА (с бутылкой шампанского подходит к подругам). Девочки, угощаю! ПОДРУГА . Чего это ты такой веселый?
УБИЙЦА . Дело одно решил.
Убийца весело чмокает Подругу в щечку. Зоя, глядя на них, вздыхает.

В это время музыка резко обрывается. Диктор зачитывает правительственное сообщение: «По настоятельной просьбе народа и с одобрения палаты, правительство решило с целью предотвращения задержек по выплате пенсий ввести с завтрашнего дня налог на продолжительность жизни. Он взимается с мужчин старше шестидесяти лет и с женщин старше пятидесяти пяти.

Тем самым деньги на пенсии поступят в бюджет от самих пенсионеров».

Молодые люди, пьющие колу, кричат «ура!» и аплодируют.
Бармен равнодушно трясет шейкер.
ЗОЯ . Надо же, что придумали! Пойду в музей, к Пал Палычу.

ПОДРУГА . Мне лично все равно: пенсию я не получаю, а до пятидесяти пяти мне еще далеко. Пусть себе вводят.

УБИЙЦА . Ха, вот-ведь придумали. Надо спешить. (Отвернувшись от подруг, говорит в зал.) А то, чего доброго, введут налог на убийства. (Бежит к Бармену.)
СУМАСШЕДШИЙ . Да, до такого даже самый заслуженный клиент моей любимой психушки не смог бы додуматься. (Снимает швейцарскую фуражку и бросает на пол). Хватит, стулом был, премьером был (загибает пальцы), швейцаром быть надоело, пойду в демократы, хочу тоже законы писать, налоги идиотские вводить.
Свет гаснет, продолжает транслироваться сообщение о введении налога на жизнь: «Внимание, внимание! Все люди, достигшие пенсионного возраста, обязаны платить налог на жизнь налог взимается…»

Сцена вторая

Музей

Почти в центре сцены стоит огромный куб из стекла, в нем – вросший в кресло Пал Палыч. На кубе музейные таблички: «Экспонат», «Начальник», «Руками не трогать».

Рядом с кубом стоит Фикус, на нем наискось таблички: «Экспонат», «Фикус разумный».

Оба экспоната дремлют.

Наконец включается свет и становятся слышны голоса посетителей.

Фикус и Пал Палыч вздрагивают.

Оба одновременно потягиваются. Раскланиваются друг с другом.

В начале сцены звучала тихая музыка, а затем, как только включился свет, зазвучала бравурная.
Входит, шаркая подошвами, служительница музея, здоровается с Пал Палычем и Фикусом, вешает на них дополнительные таблички: на Пал Палыча – «Кормить разрешается», на Фикус – «Поливать водкой запрещается».
ПАЛ ПАЛЫЧ . Что нового, Матрена Ивановна?

МАТРЕНА ИВАНОВНА . Налог новый ввели, то ли на жизнь, то ли на смерть, не поймешь. Одно понятно: велят умирать побыстрее, мешаем, мол, им.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Кому это «им»?

МАТРЕНА ИВАНОВНА . Да уж знамо кому… ( Уходит, бормоча что-то себе под нос.)

ПАЛ ПАЛЫЧ (Фикусу). Вот видишь, там уже с ума помаленьку сходят, а мы с тобой здесь – в сытости и тепле. Правда, ты без водки, я без Зойки.

Входят Зоя под руку с Художником и Чижиков под руку с Евой.

Пал Палыч вначале радостно пытается подскочить, но, увидев Художника рядом с Зоей, замирает.

Фикус радостно хлопает листьями.

Звучит песня «Разлука, ты, разлука…» Зоя подходит к Пал Палычу, высвобождая свою руку из руки Художника. Тот курит сигару и, оставив ее с Пал Палычем, подходит вместе с Чижиковым и Евой к Фикусу.
Зоя молча достает чашку и, подвязав слюнявчик, начинает кормить Пал Палыча, который, видимо, что-то поняв, после каждой ложки отворачивается.
ЧИЖИКОВ (хвастливо). А мне Еву отдали.

ХУДОЖНИК . Тебе Евой заплатили.
ЧИЖИКОВ (с вызовом). Пусть так. Главное, теперь она моя. (Достает сигарету и говорит нарочито громко.) Ева, огня!
Ева моментально щелкает зажигалкой и подносит ему. Чижиков торжествующе обводит взглядом окружающих .

ХУДОЖНИК . Ева, огня!

Ева моментально подносит зажигалку и ему. Художник щелкает Чижикова по носу. Чижиков от огорчения ломает сигарету и, оглянувшись по сторонам, подходит к Зое с Пал Палычем.

ЧИЖИКОВ . Пал Палыч, а помните девятьсот тысяч, которые я вам дал в тот день, когда вас сняли? (Пал Палыч делает вид, что не понимает, о чем разговор.) Так они фальшивые!

Пал Палыч вздрагивает. Зоя замирает. Чижиков, довольный, что сделал гадость, уходит со сцены, утаскивая за собой Еву.

ПАЛ ПАЛЫЧ И ЗОЯ ( одновременно ). Как фальшивая?!

Художник отходит от Фикуса, напоследок пыхнув на него дымом. Фикус радостно тянется к табачному облаку.

ХУДОЖНИК ( Пал Палычу и Зое). Точно, фальшивая. Ее вон тот пьянчуга облезлый нарисовал. Заменил единицу на девятку – и готово!

Показывает на Фикус, который при этих словах съеживается в комок. Зоя отскакивает от Пал Палыча, из рук ее падают плошка, ложка. Хватает свою сумочку, роется в ней.

ЗОЯ . Я нутром чуяла: тут какой-то подвох, раз сказал, чтобы я лейку на эти деньги купила. Негодяй! Ладно, я ее отложила на черный день ( Роется и наконец находит бумажку.) Нашла! ( Бросает купюру в лицо Пал Палычу.) Правильно тебя в музей засадили!

Зоя выбегает.

Художник медленно, торжественно, как человек тоже сделавший свое черное дело, огибает Пал Палыча и Фикус, медленно читает таблички, напевая при этом «Сердце красавиц склонно к измене…»

Потом уходит и он.

Пал Палыч судорожно хватает фальшивую купюру. Суетится, не зная, что с нею делать, куда сунуть.

В зал входят Пролетарии.

Пал Палыч зажимает полумиллионную бумажку в кулаке.

Пролетарии осматривают Фикус, а затем замечают Пал Палыча и вытягиваются в струнку, рассмотрев пониже таблички «Экспонат» надпись «Начальник».
Робко подходят и вдруг падают на колени.
ПАЛ ПАЛЫЧ . Что вы, что вы… Встаньте! ПРОЛЕТАРИИ (хором, мотая головами). Не встанем!

Оба восхищенно и преданно смотрят на Пал Палыча.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Нет, встаньте!

ПРОЛЕТАРИИ . Не встанем (и вдобавок начинают кланяться: стукаются лбами об пол.)

ПАЛ ПАЛЫЧ ( громко, властно). Встать, немедленно!
ПРОЛЕТАРИИ (от крика подскакивают и оказываются на ногах. Лица их сияют, они радостно машут руками, делают салюты, голосуют) . Вот это по нашему! Вот это как прежде! Спасибо! Большое спасибо! Словно опять в нашем приятном и привычном прошлом! (Блаженно закатывая глаза и обращаясь друг к другу.) А помнишь, как пятилетки в два дня делали?.. а помнишь субботники… а помнишь воскресники… а помнишь… и от полноты чувств они, обнявшись, начинают плакать.)
ПАЛ ПАЛЫЧ . Стоп, стоп. Ну что вы? Здесь плакать не положено – здесь музей. Лучше бы сходили к этим новым начальникам да устроили бы там бунт.

ПРОЛЕТАРИИ ( испуганно ). Что вы, что вы, мы бунтовать не будем.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Почему?

ПРОЛЕТАРИИ . Боимся.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Чего?

ПРОЛЕТАРИИ . Что обещать перестанут.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Чего обещать?

ПРОЛЕТАРИИ . Скорой лучшей жизни.

ПАЛ ПАЛЫЧ (после паузы). И что, давно так обещают?

ПРОЛЕТАРИИ . Давно, как перестройка началась. Да мы не верим. Но уж больно красиво обещают – послушаешь и жить хочется. А бунтовать что толку, напугаются, разбегутся, кто нам врать будет?

ПАЛ ПАЛЫЧ . Да, невесело. Так вы бы тогда хоть в свою любимую пивную сходили, глядишь, там найдете начальника.

ПРОЛЕТАРИИ . Нет. Начальники сейчас в пивные не ходят, все больше на теннис и презентации. А нас туда не пускают даже полы подметать, говорят, что мы делаем все не так. У них, оказывается, при любой работе думать надо, а мы думать не умеем, нас этому не учил никто. Мы только вспоминать можем, а думать не получается. Нам бы старого начальника да старый заводик по выпуску чего-нибудь шибко совсем ненужного. (Оглядываясь по сторонам). Давайте, мы вас выкрадем?
ПАЛ ПАЛЫЧ . Что вы, что вы! (Он испуганно машет руками и обращает внимание на фальшивку в кулаке.) Вот мне тут секретарша деньги принесла. Держите… (И ласково.) Идите, ребята, в свою любимую пивную, закусите колбаской и – домой, телевизор смотреть.
Пролетарии, представив такую идиллическую картину, смотрят друг на друга. Встают, отряхивают колени, берут деньги, рассматривают, перешептываются.

ПЕРВЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ . Какая-то новая.

ВТОРОЙ ПРОЛЕТАРИЙ . Никогда о таких не слыхал.

ПЕРВЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ . Может, ненастоящая?

ВТОРОЙ ПРОЛЕТАРИЙ . Дурак, ее же начальник дал.

ПЕРВЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ . Сам дурак! Где ты видел, чтобы начальники что-то настоящее давали?
ВТОРОЙ ПРОЛЕТАРИЙ . Плевать! Бежим скорее, может, на нее и вправду хоть пивка плеснут.
Пролетарии убегают.

ПАЛ ПАЛЫЧ (радостно). Насилу избавился.

Фикус начинает трепыхаться и возмущенно жестикулировать ветками и листьями.

ПАЛ ПАЛЫЧ (смотрит на возмущения Фикуса). Считаешь, что зря отдал?

Фикус кивает ветвями, что «да».

ПАЛ ПАЛЫЧ . Глупый, это же фальшивые деньги, зачем они мне? Еще чего доброго найдут и пересадят из музея в камеру с решетками.

Фикус продолжает возмущенно колыхаться.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Чего расшумелся? Об этих малых беспокоишься? Так ты не беспокойся, ты же видишь, они – это сейчас никому не нужный элемент. Вымрут скоро и сами не заметят как, а если поймают с фальшивкой, глядишь, еще хоть немного, да поживут в тюрьме, там и кормят бесплатно, и на прогулки возят, (и добавляет ворчливо) в отличие от нас.

Из-за сцены доносится голос: «Подарок жене хочу купить, что-нибудь этакое, такое, не как у всех». В сопровождении Матрены Ивановны входят Убийца с красивой Зоиной Подругой.

ПОДРУГА . Ба, да это же начальник Зойкин!

Все устремляются к Пал Палычу, читают надписи.

ПОДРУГА . Купи мне его.

УБИЙЦА . Зачем?

ПОДРУГА . Купи, обещал ведь свадебный подарок. Обещал?
УБИЙЦА . А я здесь зачем, по-твоему? Мы и пришли подарок выбирать. ПОДРУГА (обнимая куб, где находится Пал Палыч). Он мне моего безвременно ушедшего мужа напоминает: такой же беспомощный и беззащитный.
Пал Палыч при этих словах весь сжимается и строит жалостливое выражение лица. Убийца растерянно оглядывается, видит Фикус и подталкивает Матрену Ивановну.

МАТРЕНА ИВАНОВНА (с видом экскурсовода, как бы продолжая). А вот Фикус, живой и разумный.

Подруга, всхлипывая, присаживается на стульчик.

ПОДРУГА . Как мне тяжело! Он так неожиданно умер… мой бедный муж. МАТРЕНА ИВАНОВНА ( талдычит свое). Вот Фикус, живой и разумный.

ПОДРУГА ( прижимаясь к Убийце). Ладно, хоть ты рядом.

МАТРЕНА ИВАНОВНА . А вот Фикус, живой и разумный.
ПОДРУГА (не обращая на нее внимания). Какой ты внимательный!
Еще теснее прижимается к Убийце.

УБИЙЦА . Да, я очень внимательный.

МАТРЕНА ИВАНОВНА . Вот Фикус, живой и разумный.
ПОДРУГА (как будто впервые слышит). Ой, смотри, фикус.
Подбегает к Фикусу, гладит его. Фикус преображается: поднимает ветки, выпрямляется, даже вроде бы урчит от удовольствия.

УБИЙЦА (в сторону). Лучше его куплю. Фикус в семейной, жизни не помешает. (При этих словах Фикус едва ли не расцветает.) А будет мешать, (Фикус настораживается) знаем, что с ним делать. Опыт имеется. ( Фикус трясется от страха. Убийца читает табличку «Водкой не поливать».) Ага, в случае чего вот этим и отравлю. ( Фикус этих последних слов не слышит и продолжает трястись от страха). МАТРЕНА ИВАНОВНА . А вот Фикус, живой и разумный.

Убийца толкает Матрену Ивановну, та вздрагивает, как бы проснувшись, и удивленно оглядывает всех.

МАТРЕНА ИВАНОВНА . А вот Фи…

УБИЙЦА . Да-да, Фикус, Фикус, слышали уже. Я его покупаю.
МАТРЕНА ИВАНОВНА . Платите в кассу.
Убийца упирается в кадку Фикуса и толкает ее со сцены. Фикус возмущается, цепляется за все, что попадается на его пути. Пал Палыч равнодушно смотрит на все, что творится вокруг него.

ПОДРУГА ( радостно щебечет, уже забыв обо всем). А я его поставлю у трюмо. (Вслед Убийце.) А ты по утрам поливать его будешь! Водичкой!

Радостно хлопает в ладоши и легкой припрыжкой покидает сцену.

УБИЙЦА (злорадно). Я налью ему водички. Он быстро у меня напьется. (И так хитро показывает бутылку водки, которая у него в кармане).

Фикус наконец видит, чем его хотят отравить. Он счастлив.
УБИЙЦА ( прячет свою бутылку и увозит Фикус, повторяя). Я напою его водичкой, в случае чего…
Матрена Ивановна шаркает следом.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Опять один. ( Ерзает в кресле). Как раньше, у себя в кабинете.

Тихо и незаметно входит Семен Михалыч. Раскладывает складной стульчик и присаживается. Пал Палыч его пока не видит.

ПАЛ ПАЛЫЧ . А что, здесь совсем и неплохо. Вот бы вечно здесь находиться.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Вечного ничего нет, Паша.

ПАЛ ПАЛЫЧ ( вздрагивает и только теперь замечает Семен Михалыча). Семен Михалыч! Как ты незаметно вошел. Я даже напугался.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . А чего тебе пугаться, Паша? Ты при деле, хоть и сняли тебя все-таки.

ПАЛ ПАЛЫЧ (при этих словах начинает всхипывать). Да, сняли.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Не помогло тебе даже врастание.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Не помогло. Надо было у судьбы просить чего-то другого, глядишь, до сих пор сидел бы в своем кабинете.

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Да нет, Паша, не сидел бы. Чего уж просил Суворов у царицы, пустяк, казалось бы, и то выгнали. Прошло, видимо, наше с тобой время. У меня вон орден отобрали, говорят, это символ старой бюрократии. Можно подумать, это не мы им страну построили. И сами они не от нас родились, а с неба свалились. Вот помрем – хватятся.

ПАЛ ПАЛЫЧ . А помирать-то старики стали?

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Стали. А куда денешься? Слышал, наверное: налог ввели на жизнь, тут поневоле помрешь. Все делают, чтобы быстрее мы этот мир оставили – пенсий не дают, а после нового налога говорят, что мы же в этом и виноваты, долго, мол, живем. Ввели похороны бесплатные. Знай себе умирай с песнями.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Что ты все о грустном, да о грустном?

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . А как не грустить, Паша. Ты вот в музее. При довольствии, а меня кормить бесплатно никто не хочет.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Ну, и как же ты дальше жить будешь, Семен Михалыч?

СЕМЕН МИХАЛЫЧ . Пойду в один бар швейцаром наниматься. Форму выдадут, и поесть всегда будет. От клиентов, говорят, объедков полно остается. Там до меня какой-то малый работал со справкой из дурдома, выказал рвение в боях с клиентами, так его за это каким-то крупным деятелем избрали, даже, говорят, законопроекты предлагать начал. А если кто «за» не голосует, так он тому сразу в зубы. И ему ничего: раньше справка была, теперь – неприкосновенность.
Хотя зря он, по-моему, из швейцаров ушел. Швейцар – это все же профессия верная, а там, где он сейчас, все временное и не постоянное. Сегодня ты съел, завтра тебя съели. (Кряхтя Семен Михалыч поднимается со своего стульчика, складывает его, подходит к Пал Палычу, читает таблички, качает головой .) Ну, вот и повидались. Пойду я, Паша. Бывай.
Забирает стульчик и уходит.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Бывай-бывай, Семен Михалыч… ( Задумчиво .) И чего он приходил? А ведь он и в тот день, когда меня с должности сняли, приходил. (Испуганно.) И сегодня вот так же – все сидел и вещал. (Крутится на месте.) Как бы чего не вышло. Впрочем, что еще может быть хуже, чем есть.

Звучит тихая музыка. Посетителей нет. Пал Палыч начинает дремать.

И вдруг – грохот, бравая рэп-музыка, и в зал вваливается целая орда маленьких людей в форменных темно-синих френчах. Лица ярко-желтые, глаза узкие, волосы черные с проборами, выкрикивают слова, похоже, на каком-то азиатском языке. Некоторые из них начинают раскачивать стеклянный куб с Пал Палычем, таблички с грохотом падают. Пал Палыч в ужасе закрывает голову руками.

С другого конца сцены вкатывают похожий куб, но побольше, и еще один такой же, какой был у Пал Палыча. Люди с желтыми лицами подбирают упавшие таблички и вешают на новые экспонаты.

В кубе побольше – знакомые нам молодые люди с банками «колы» в руках. Они все так же выкрикивают иностранные слова: «фикшен», «банкротство», «обвал», «депрессия» и тому подобное. На их кубе вешают табличку «Бывшие Новые Русские». В другом кубе – наш Сумасшедший, на него вешают табличку «Бывший русский Демократ».
Среди всей этой суеты неспешно ходит Матрена Ивановна со шваброй, прибирает зал.
НАЛ ПАЛЫЧ . Матрена, что здесь происходит?

МАТРЕНА ИВАНОВНА . Экспонаты меняют.

МАЛ ПАЛЫЧ . А кто это такие? Которые Новых Русских приволокли?

МАТРЕНА ИВАНОВНА . Какие-то новее Новых.

ПАЛ ПАЛЫЧ . А меня куда? В запасник?

МАТРЕНА ИВАНОВНА . Нет. Эти запасников не признают, велели все ликвидировать.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Так что же, значит, на свалку?

МАТРЕНА ИВАНОВНА . А у них и свалок нет. Скорее всего на переделку.

ПАЛ ПАЛЫЧ . И что из меня сделать можно?
МАТРЕНА ИВАНОВНА . А кто их знает? Колбасу, наверное. Ее сейчас из любого дерьма делают. (И шаркая уходит ворча.) Одних привозят, других увозят! И когда это кончится?
К этому времени новые кубы уже установлены, В них новые экспонаты толкаются, о чем-то спорят, показывают пальцами на Пал Палыча, смеются. Слышны обрывки иностранных слов, а еще: «увозят этого», «туда ему и дорога», «а мы при деле», «с нами все в порядке», «будем в тепле и сытости». И, успокаивая друг друга: «с нами-то так не поступят », «мы же им дорогу расчистили», «не с неба же они свалились», «не такие же они дураки, как мы?».

СУМАСШЕДШИЙ (чешется). Ладно, побыл демократом, хватит. Буду теперь Тузиком – гав… гав… (и, свернувшись клубком, ложится спать.)

Пал Палыч, видя, что его увозят, вдруг вскакивает, его зеленые путы рвутся.

ПАЛ ПАЛЫЧ (кричит что есть мочи). Люди! Помогите! (Все замирают.) Спасите! Караул! Что я вам сделал!! (В ответ тишина.)

Тогда желтые люди начинают опять осторожно двигать Пал Палыча.

ПАЛ ПАЛЫЧ . Не хочу быть колбасой! Я хочу остаться человеком (и уже жалобно-просяще). Спасите…

Желтые люди смотрят на зал. И видя, что все молчат, с криками и плясками увозят Пал Палыча.

Пал Палыч, поняв, что его никто не собирается спасать, падает в кресло и рыдает громко, навзрыд.

Молодые люди в кубе успокаиваются. Сумасшедший спит, подвывая во сне.

Свет гаснет.

Звучит модная на этот день западная песня на иностранном языке.

Занавес закрывается.
Сверху опускается точно такой же плакат, как и в начале спектакля, только с рекламным текстом:

...

«Чилдраны» ешьте колбасу —

самый калорийный продукт

нашего времени!»

КОНЕЦ

Мода

Всем давно известно, что мода – это отражение существующей эпохи времени через сущность человека внешнюю и внутреннюю.

Сегодняшняя мода имеет особую тенденцию независимо о какой моде мы говорим: о моде в одежде, стиле, кино, литературе, драматургии и даже политике. Сегодняшней моде предшествовала мода на разрушение, жестокость, нетерпимость, грубость, силу, подавления, моду конфликтов и ужасов.

Кажется это заканчивается.

Когда я познакомился с великим актером Ричардом Гиром, он как раз был на самом пике своей популярности после фильма «Красотка», и был, наверное, самым модным актером того времени.

Знакомство наше было весьма оригинальным, так как я встречал его на пороге нашего Нижегородского театра юного зрителя, где должна была пройти встреча с ним нижегородских поклонников таланта и, конечно – образа. И пока он шел от лимузина до входа в театр, наши безумные поклонницы разорвали на куски его, кстати, тоже очень модный костюм, и даже украли один ботинок.

Мне пришлось перед выходом на сцену, перепуганного, но верного своей профессии, актера переодевать, благо мы тогда были в одной весовой категории. И вот, пока мы переодевались и пили чай разговор пошел, как раз о моде, о том, что он очень модный актер, что и подтвердили обрывки его костюма. На что он мне сказал, что вряд ли я прав, считая его самым модным актером в мире, есть еще моднее и рассказал, как он в рамках премьеры фильма «Офицер и джентельмен» был в Австралии и Новой Зеландии и там организаторы привезли его на огромной яхте на один из островов, так вот там – на этом острове, где проживало около двух тысяч аборигенов, он тоже думал, что он самый модный актер, а оказалось, что самый модный у них – местный исполнитель народного фольклера, с огромной в целый локоть берцовой костью в носу, и его поклонницы в отличии от наших не выдирали эту берцовую кость у него из носа, а нежно гладили, целовали, вот только теперь, оглядывая свой порванный костюм, он позавидовал этому модному актеру, а все потому что у них уже тогда закончилась эпоха моды на разрушение, а началась эпоха моды любви. И вот, вспоминая этот разговор с Ричардом Гиром, я могу сейчас утверждать, что наконец и к нам в цивилизованный мир пришла эпоха моды любви и уверен, что теперь в моде будут те вещи, которые прямо или интимно говорят о своих чувствах, о их страсти, что теперь будут доминировать фильмы не о терминаторах, а о двух, движущихся Богом друг к другу, и поэтому, наверняка, если говорить языком шопинга, сейчас будут доминировать и в одежде и в украшениях и литературе и кино, театре – мода любви.

Радуйтесь – идет самая прекрасная мода в нашей эпохе и мы попали в нее – мода на любовь.

Парижский шоппинг (рассказ-зарисовка)

В июне 1993 года в Париже было очень жарко.

Но в момент моего прилета прошел сильный тропический дождь и кролики, жившие на полянах между взлетных полос аэропорта «Шарля де Голля», повылазили из своих затопленных нор.

Моему взору предстало весьма экзотическое зрелище при сочетании гигантских серебристых лайнеров и прыгающими между ними кроликов.

В аэропорту меня встречал Андрон Кончаловский со своей новой женой Ириной. Они отвезли меня в отель «Рафаэль», где нас ждал Никита Михалков, предстояли переговоры с французскими партнерами по съемкам нового фильма.

Никита, озабоченный предстоящими встречами, критически осмотрел меня с ног до головы и заметил:

– Надо бы тебя приодеть. Как ни как ты российский продюсер будешь встречаться с французским продюсером. Вести переговоры… – и он покрутил в воздухе пальцами.

– Давай приоденем, – согласился я, прекрасно понимая, что в костюме фабрика «Большевичка», сшитым по ГОСТу, выгляжу я не совсем по «продюсерски».

– Деньги захватил? – поинтересовался Никита.

Я показал ему, толщиной с приличный кирпич, пятисотфранковую пачку. «Евро еще не было».

В те времена гиперинфляции, мы считали деньги не по достоинству и даже не пачками, а коробками.

Никита посмотрел на этот «кирпич» и сказал:

– Тогда пойдем одеваться.

Мы пешком от отеля, не налево к Триумфальной арке, а направо нырнули на какую-то тихую улучку, почти безлюдную, но всю в небольших шикарных магазинах.

Никита здесь очень хорошо ориентировался, поэтому уверенно завел меня в один уютный магазин мужских костюмов.

Продавец, узнав, что мы будем рассчитываться наличными, в России тогда кредитки были большой редкостью, и увидев мою пачку денег, тут же исчез, зато появился сам хозяин с такой радостью на лице и в движениях, что могло показаться, что к нему пришел президент Франции – не меньше.

Магазин тут же закрыли, появился столик с коньяком, кофе и шоколадными конфетами.

Костюмы отбирали по цвету и качеству материала, мои вопросы о размере и росте, как-то оставались без внимания. Я этим фактом был слегка озабочен, не совсем хотелось ходить с длинными рукавами и низкой талией, но в тот момент, когда костюмы были отобраны, появился лысенький, кудрявенький по бокам, человечек с иголками и лекалами. Он быстро обмерил меня с ног до головы и забрал с собой все мои костюмы.

Пока мы пили коньяк, а Никита рассказывал хозяину магазина свои байки на неплохом французском, появился опять лысенький человек, только уже с пакетами.

Все пять костюмов были тщательно упакованы в пакеты. Я посмотрел на Никиту, он мимо меня, хозяин назвал сумму, я не торгуясь рассчитался. Обалдевший француз с благодарностью надарил мне дюжину рубашек, галстуков, носок и носовых платков да еще вызвал за свой счет такси. Мы пытались объяснить, что отель рядом, но не слушая наших возражений, пакеты погрузили в такси и через минуту мы были в моем номере.

Я быстро развернул первый же пакет, там был костюм, я быстро его одел, сидел он на мне, как влитой. То же было и со вторым, с третьим и с четвертым и с пятым.

Эти костюмы до сих пор висят в моем гардеробе, я их пока не ношу, но надеюсь вот-вот похудею, за семнадцать лет я сильно поправился, и опять их одену.

Мои костюмы сразу станут самыми модными в нашем городе, материал-то у них высшего качества.

Дело в том, что самое модное и самое новое – это очень хорошо забытое старое.

Управление

Управление цветоводства и захоронений жило своей обычной жизнью. Ветер новых перемен, казалось, совсем не затронул его деятельность, размеренную и устоявшуюся.

В управлении было два основных отдела: отдел цветоводства и отдел захоронений. Кто и в какие века объединил их в одном управлении, все давным-давно забыли. Но менять и переделывать что-то было вроде бы некогда, а скорее всего просто лень.

Так это управление и жило: половина сотрудников занималась организацией разведения цветов, половина – организацией захоронений усопших граждан нашего города.

Отделы эти переживали, как и всякие государственные формации, подчиненные изменчивым законам общественного развития, то периоды застоя и упадка, то периоды расцвета и кипучей деятельности.

И в зависимости от этого наиболее привилегированная группа сотрудников управления перемещалась то в отдел цветоводства, то в отдел захоронений. Эти перемещения делались с одной-единственной целью: чтобы на общественной значимости и финансовом состоянии этой особой группы сотрудников никакие законы диалектики о кризисных ситуациях не сказывались.

Последние потрясения, которые заставили срочно сократить штат отдела захоронений, а высвободившуюся группу потенциальных безработных срочно оформить на вновь открывшиеся вакансии в отделе цветоводства, прошли года три назад.

Первым симптомом катаклизма стал годовой статотчет по демографическому состоянию города. Этот отчет настолько поразил самое главное статистическое управление там, наверху, что его вначале вернули как ошибочный, а затем приехало несколько комиссий перепроверять эти данные, не лезущие ни в одни указания и директивы по данным.

А дело было в том, что в городе резко упал процент смертности, и не на несколько маленьких процентов, а сразу на всю сотню.

Люди почти совсем перестали умирать.

Всех словно громом поразило. Все замерли. Потом потихоньку зашевелились. Для порядка вначале сняли начальника местного статуправления – за развал статистической работы. Затем на всякий случай уволили пару главврачей, всех заведующих моргами и почему-то начальника центральной базы стеклотары. Срочным порядком провели сто пятьдесят открытых и тридцать два закрытых совещания.

А тем временем приехало несколько совсем уж солидных комиссий, сняли еще пару главврачей, всех директоров домов престарелых и опять зачем-то только что назначенного начальника базы стеклотары (это уже, наверное, нарождалась традиция). Затем прошли несколько профсоюзных конференций и как итог – большой городской актив.

Актив прошел хорошо: выступили три брюнета, два блондина, один рыжий, две штамповщицы и один сталевар. А еще заслуженная пенсионерка семидесяти двух лет, с почином: умереть сразу же после этого эпохального актива.

Ей горячо аплодировали, дружно голосовали за почин, но жители города умирать так и не хотели.

Город не выполнил и многие иные показатели: по сдаче металлолома, например, сбору макулатуры, реализации вино-водочных и табачных изделий.

В общем, город еще не созрел, чтобы выходить на первые места по каким-либо показателям даже в нашей стране, а тут попахивало мировой ареной. Как бы не вышло мирового скандала. А скандал назревал.

Уже был один телефонный звонок с самого почти верху: мол, что у вас там делается; не владеете, мол, вы, товарищ, ситуацией; не ошиблись ли, мол, мы при назначении.

И неведомо, чем бы все это кончилось, если бы бдительное око неких компетентных органов, вдруг как-то в полдень не обнаружило тайную причину потрясений.

Оказывается, в городе сложились столь высокие цены на захоронения, что не позволяли совестливым патриархам фактом своей смерти разорять любимых детей.

Разразилась буря.

Но отдел захоронений быстренько сократился, и все постепенно затихло. Цены упали, статистика выросла. И теперь почти ежедневно можно было видеть радостные лица усопших, шествующих в последний путь под траурный марш бессмертного Бетховена.

С тех пор в городе наступила эра цветоводства, не менее, впрочем, доходная, чем эра рокфеллеровских захоронений. И все было тихо.
Ведь мы уже говорили выше: никаким переменам не дано поколебать издавна отлаженную систему в этом славном управлении.

Номер на всю жизнь

7643932827264892877589438373625

Перевожу дословно вам, бестолковым предкам из двадцать первого века: «Привет, наши далекие несчастные предки».

Почему мы считаем вас несчастными? Да просто потому, что вы были еще так глупы, что, не вняв в свое время гениальной теории великого Пифагора, продолжали жить на Земле, три тысячелетия общаясь между собой не с помощью прекрасных цифр, которыми без труда, путем комбинаций, можно выразить любое слово, а с помощью различных алфавитов, путающих и усложняющих общение единой земной нации.

Теперь у нас в двадцать третьем веке нет ни русского, ни английского, ни испанского (и так далее) языков, есть единый информационный код общения, состоящий из цифр.

Сейчас как только человек родился, ему тут же присваивается цифровой код.

Когда это сделали, то сразу поняли, какая в этом великая милость Божья, уразумившая в свое время Пифагора к такому великому открытию.

В начале просто присваивали родившемуся землянину цифровой код.

Например, мой код: 7687463532726587742-87564356, где уже зашифрованы число, месяц и год моего рождения, место, то есть номер региона в стране и ООНовский номер страны, а также группа крови, резус-фактор и пол.

Затем этот же номер стали присваивать и при учете налоговых деклараций.

Потом за этим же номером устанавливали телефон, регистрировали машину, номер кредитной карточки, страховки.

И так далее.

Всем стало жить удобнее. Человек, вот он, весь на виду. Никуда не спрячешься. Никаких отпечатков пальцев для поиска преступников не надо. Да и сам смысл совершения преступлений отпал. Но если преступление все же совершалось, то человека, виновного в этом, находили за считанные секунды, так как при таком объеме информации, содержащемся в одном постоянном номере, человек не мог спрятаться никуда. В номер даже закладывались сведения о родителях о родных и близких; размер обуви, одежды, цвет глаз, кожи, волос.

Потом возникла мысль заменить и другие виды человеческого общения цифровыми кодами.

В начале стали заменять общеизвестные слова и аббревиатуры, имеющие общенациональные значения, общегосударственные институты, столицы стран, города, международные организации, начиная с Организации Объединенных наций.

Например, ООН: 0000000164537827465

ВМФ: 6471984384736.

Затем зашифровали географические названия.

Так, Африка: 65473021.

Азия: 7463252876.

Атлантида: 08717646325.

Тихий океан: 3762654К7.

Индийский океан: 8474362527346.

Затем пришел черед слов и понятий, выражающий предметы бытового характера.

Например, кастрюля: 34543.

Ложка: 343234.

Стакан: 78678.

Природные явления.

Ветер: 67598762.

Дождь: 6758437.

Снег: 4353635.

И пошло, поехало.

В течение нескольких лет все, что можно было обозначить в этом нашем мире, приобрело свой цифровой шифр. Теперь можно было смотреть передачи, состоящие из одних цифр, но каждому более или менее нормальному цивилизованному человеку было ясно, о чем идет речь.

Появились новые направления в искусстве, религии, философии.

Цифра была возведена в ранг идеальной истины.

И все бы хорошо, но появились какие-то умники, которые считают, что для передачи информации или зашифровки того, что уже зашифровано в цифрах достаточно всего двух цифр: 0 и 1.

Так, например, дождь будет теперь не 678437, а 0101.

Они утверждают, что это даст еще больше экономии времени при передаче и восприятии информации, и путаницы будет меньше.

Но мне кажется, что здесь надо думать не только о каких-то информационных плюсах, но и об эстетическом моменте.

Вы только послушайте, как звучат гениальные строки Пушкина в десятках цифр. Я помню чудное мгновенье…

746453 5245664 098757864 53643534 Разве это не музыка?

А они предлагают:

011101000 111000 110001010 10001010000

Ну что это, какая-то тарабарщина – барабанная дробь.

Никакой эстетики.

Я против.

А вы как, дорогие наши предки? Перевожу на нормальный человеческий цифровой язык, если не всем понятно: 65748 47644547839 76362527678 76857?

И так набор цифр в разном варианте до конца страницы.

Content

Дэс Владимир Степан (сборник)

Владимир Дэс Степан (сборник)

Степан

Как я стал миллионером

Сумасшедший день

Адамит

Забвение

Как один начальник двух пролетариев накормил (по мотивам сказки Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина)

Ключи от мира свободы

Колбаса (моменты нашего времени) Комическая трагедия

Действие первое

Действие второе

Мода

Парижский шоппинг (рассказ-зарисовка)

Управление

Номер на всю жизнь