Дэс Владимир

Зелёное пальто

Владимир Дэс

Зеленое пальто (Литературная симфония гротескового фарса)

Посвящается моим друзьям

(…посвящение написано обдуманно, в здравом уме и при полной памяти…)

Автор

Часть 1. ALLEGRO

Когда в школьном, прокуренном туалете, из окна которого была видна городская библиотека, я услышал, что все мы дети «гоголевской шинели» [1] , то очень удивился.

Никаких «гоголей» ни в каких «шинелях» среди своих родственников я не наблюдал.

Господь определил мне семью, где отец пил каждый день, а мама изводила себя каторжным трудом за швейной машинкой, пытаясь прокормить наше голодное семейство, за копейки обшивая соседей, подруг, знакомых и полузнакомых.

Кроме мамы у нас было еще три женщины: две мои младшие сестры и парализованная бабушка, такая старая, что никто не помнил, чья она бабушка – мамина или папина.

Про отца я не мог сказать точно, кто он, мужчина или женщина, потому что голым его никогда не видел.

В баню я ходил исключительно с мамой, так как отец бани вообще не признавал.

Он даже никогда не умывался.

Но иногда, промыв глаза остатками «бормотухи» [2] , он с удивлением обнаруживал вокруг себя детей, которые называли его папой. От этого он свирепел и начинал гонять маму из угла в угол, утверждая кулаками, что не имеет никакого отношения к рождению этих детей.

Вот так мы и жили «весело и дружно» в одноэтажном сталинском бараке, где у нас была комната величиной с курятник и маленькая кухня размером с холодильник.

Правда, холодильника у нас и не было. Он нам был не нужен. Все съедобное уничтожалось нашим семейством раньше, чем оно могло испортиться.

А то малое, что оставалось после нашей скудной трапезы в виде помоев, выхлебывал с похмелья папа.

Словом, все были сыты.

Вот с одеждой было сложнее. Одежды на всех не хватало, поэтому ее мы носили по очереди.

В младших классах мои сверстники даже не подозревали, что я мальчик, потому что с пеленок носил обноски своей старшей сестры.

Лишь когда я пошел в третий класс, мама из бабушкиной юбки сшила мне первые брюки. И, наконец, к пятому классу, в зиму, у меня появилось пальто. Появилось оно не оттого, что кто-то заметил, что я мерзну зимой.

Отцу с похмелья всегда было жарко.

А мама месяцами не выходила из дома. Шила и шила дни и ночи напролет. И, как мне казалось, она даже не знала, что на улице: зима или лето.

Но когда я в пятый раз переболел воспалением легких, то тетя врач сказала маме, что без теплого пальто следующую зиму я не переживу.

Тогда мама достала из сундука свое девичье зеленое пальто, щедро пересыпанное нафталином (она берегла его как приданое для моей старшей сестры), села за швейную машинку и, плача, за ночь перешила его на меня.

Мама плакала не из-за того, что ей было жаль перешивать пальто для меня, а потому, что она поняла: ее старшая дочь никогда не выйдет замуж, а значит, и приданое ей не понадобится. Сестра в свои семнадцать лет считала, что мужчин Господь посылает в наш мир в наказание за грехи и что мальчики рождаются сразу пьяными. А после того как упившийся в стельку папа, перепутав с мамой, припечатал ее к стенке, она навсегда усвоила, что замужество – это не самая счастливая страница в жизни девушки. Поэтому в детстве она боялась говорить с мальчиками, затем с юношами, а когда вошла в возраст, она и говорить-то почти разучилась. Только моргала при виде двуногих существ иного пола. Даже фотограф ее испугал, фотографируя на паспорт, и с документа, моргнув, она смотрела на мир закрытыми глазами.

Так что и она не возражала против перевоплощения своего залежалого приданого в добротную и теплую вещь для спасения моей жизни.

Мой выход на улицу произвел настоящий фурор.

На фоне ослепительно-белых сугробов пальто казалось не просто зеленым, а ядовито-зеленым, как папино лицо с тяжелого утреннего похмелья.

Я буквально полыхал на белом снегу.

Из-за этого меня, безликого ребенка из никудышной семьи, заметили люди. А когда заметили, стали смеяться.

Но даже выбитые зубы сверстников не смогли изменить цвет моего пальто.

И когда кулаки мои покрылись сплошными шрамами, а выбитые зубы горстями валялись по закоулкам, я понял, что причина моей травли не в плохих парнях с улицы, а в моем необычном пальто.

И даже не в пальто, а в маме, которая его сшила.

Или даже не в маме, а в старшей сестре, которая не могла выйти замуж.

Или в отце, который пил чаще, чем ел.

Или в младшей сестре, которая с завистью смотрела на мое зеленое пальто, мечтая завладеть им. Это было видно и по ее школьным рисункам, где она рисовала себя только в нем. Я даже стал опасаться за свою жизнь, как бы она не прирезала меня ночью папиной опасной бритвой, которой днем тайком от папы точила свои цветные карандаши.

Пришлось пожаловаться маме.

Мама разъяснила сестренке, что если та зарежет меня, то братик, то есть я умру, и меня похоронят прямо в зеленом пальто. Так что оно ей все равно не достанется. Поэтому лучше подождать, когда я вырасту, и тогда пальто само перейдет от меня к ней. Моя младшая сестра была не такой идиоткой, как старшая. Хоть с трудом, но до нее дошло, что имела в виду мама, и она вернула папе бритву, сказав, что ночью случайно нашла ее у себя под подушкой.

Папа удивился.

Погладил свою щетину.

Потрогал горло и решил совсем не бриться.

Так меня не зарезали и я продолжал жить и носить пальто. Шить мама умела, поэтому оно сидело на мне великолепно.

Единственно, что меня смущало, так это взгляд парализованной бабушки. Обычно мутный и бессмысленный, он становился жадным и колючим, когда я в своем пальто ложился спать на пол рядом с ее кроватью. От этого взгляда я вздрагивал. И, чтобы его не видеть, я положил ей на глаза два пятака, которые выкрал у мамы.

Мама держала деньги в своем дамском платочке, завязанном узелком. И обнаружив пропажу, стала ругать отца, думая, что это он их выкрал. Но даже не догадалась посмотреть на лицо бабушки.

Так та и пролежала остаток своей жизни с монетками на глазах. А когда бабушка умерла, мама обнаружила свою пропажу и очень ей обрадовалась. Но со стороны казалось, что она радуется бабушкиной смерти, а не деньгам, пропавшим из ее платочка.

К десятому классу я стал замечать, что пальто сделалось мне маловато. Рукава по локоть, а полы едва прикрывали пупок.

Но зато оно сделало меня «иконой стиля» в нашем микрорайоне. Все девчонки были мои. А для парней я стал непререкаемым авторитетом.

Даже папа наконец заметил, «что» я ношу, и попытался пальто отнять. Впрочем, безуспешно: сам он к этому времени стал похож на сушеный скелет, а я уже вошел в мужскую силу. Поэтому, получив от меня жесткий отпор, он понял, что его пьяная тирания в нашей семье закончилась.

И на следующее утро, окинув мутным взглядом наше «святое семейство», плюнул на порог дома и ушел бомжевать [3] , нырнув в люк городской теплоцентрали.

Мама долго не могла поверить в такое счастье. А когда, наконец, поверила, даже шить перестала. Купила бутылку водки и напилась. Первый раз в жизни.

А старшая сестра, перестав моргать, заговорила с мужчинами.

А младшая, разыскав старую папину бритву, сунула ее к себе в школьный рюкзачок и скрылась из дома.

После этого в нашем доме стало просторнее.

Но не спокойнее.

Теперь пить начала мама. Причем еще хлеще, чем папа.

Старшая же, прозрев и заговорив, поняла, что мужчин не надо бояться и даже, наоборот, их надо любить.

И стала каждую ночь приводить по существу мужского пола на освободившееся ложе бабушки.

Словом, зажили мы по-новому.

Я, здоровенный кабан в зеленом пальто по пояс.

Мама, мучающаяся с похмелья около любимого папиного помойного ведра. Старшая сестра с очередным любовником на бабушкином матрасе. И большой рисунок на стене – автопортрет младшей сестры в моем зеленом пальто, мечте ее детства. Рисунок прислали нам из детской колонии, где сестренка отбывала срок за грабеж с применением холодного оружия. Угрожая одному солидному гражданину папиной бритвой, она сняла с него пальто. Правда, желтое, а не зеленое.

На мое незрелое сознание все эти перемены подействовали как-то по-особенному. И я однажды, собираясь на концерт симфонической музыки с девушкой из консерватории, решил оставить свое пальто дома. Это было впервые за последние семь лет.

Когда я его положил на стол, то с ужасом заметил: какое же оно маленькое, словно сшитое на игрушечного человечка. И зачем оно так было нужно сестре, бабушке и папе?

А мне сейчас зачем?

Чтобы не замерзнуть?

Нет, наверное. Оно совсем меня уже не греет. Просто я к нему привык. Я с ним как бы слился.

И почему я его сейчас снял?

Что изменилось?

Мама заменила папу. А потом, наверное, заменит и бабушку.

Старшая сестра заменит маму.

Младшая, когда вернется из тюрьмы, опять сядет.

А я… Кого заменю я? Каким будет мое будущее исходя из моего прошлого?

Думал я, думал и ничего не надумал.

Единственно, что мне было ясно, – мое будущее никак не было связано с девушкой-любительницей симфонической музыки.

Поэтому натянул я опять на себя свое любимое зеленое пальто и вместо консерватории побежал кулаки свои проветривать, к своей молодой и дерзкой кодле [4] , состоявшей из таких же полудурков, как и я.

Мы, как всегда, в темном переулке попросили у одинокого дядьки закурить. Дядька ничуть не испугался. Чем, по правде, вначале удивил, а затем напугал нас. Переспросил:

– Чего вам, детки, я не понял?

– Чего-чего, курить давай, а заодно и деньги, – пропищал детским басом кто-то из нас. Дядька опять не испугался и, попросив нас успокоиться, сказал, что курить – здоровью вредить, а деньги надо не просить, а зарабатывать.

От этих непонятных слов ряды наши сильно поредели. То есть остался я один. И чтобы не слушать больше дядьку, я решил сломать ему челюсть.

Размахнулся я и бам… не попал.

Размахнулся еще раз и опять мимо.

Мужик стоял и спокойно так смотрел на меня.

А я удивленно на свои кулаки.

Наконец дядька вздохнул и, уже посмотрев на меня, как на назойливую муху, резко ткнул меня в живот своим кулачишкой. От удара в глазах сверкнуло, и я, задохнувшись, рухнул на землю.

Потом меня подняли за шиворот и приволокли в спортивный клуб, где этот дядька был тренером по боксу.

Так я стал боксером.

Пока до армии я потел и тренировался в спортивном клубе, дружки мои по кодле все испарились: кого посадили, кого зарезали, а кто отравился «Солнцедаром», паленым арабским вермутом.

Так что когда пришло время исполнять воинский долг перед Родиной, я один из всего барака оказался способен его исполнить.

На мои армейские проводы мама поставила флягу браги [5] . Из браги нагнала трехлитровую банку самогонки. Добавила к столу таз винегрета и стала счастливой оттого, что у нас на проводах все как у всех. По-хорошему.

По-людски. Не хуже, чем у других.

Друзей у меня, по понятным причинам, на проводах не было. Только подруга по прозвищу Трахома. Кличку свою она получила за пристрастие к «противогазу» [6] , и от этого у нее гноились глаза. Когда я уходил из дома, мама меня перекрестила.

Трахома поклялась меня дождаться.

Старшая сестренка подстригла налысо.

Младшая из колонии прислала телеграмму: «Пальто не бери. Оставь мне. Не оставишь, выйду – зарежу».

Даже мой папа ради такого случая выполз из свой теплоцентрали, пришел на проводы и так напился маминой самогонки, что начал беспрерывно икать. И вечером, и ночью, и утром.

Сосед-ветеринар осмотрел его, икавшего, как дышавшего, и сказал, что болезнь эта очень серьезная и что папа скоро помрет. Так в середине XVIII века умер от икания племенной жеребец светлейшего князя Потемкина.

И по всем законам выходило, что мне должны дать отсрочку из-за смертельной болезни родителя.

Но тренер, посмотрев на все эти проводы, посоветовал мне как можно быстрее – почти бегом – идти служить Родине.

Так я и сделал: чемодан в руки, зеленое пальто под мышку, и в вагон.

Зачислили меня в десантные войска.

В эшелоне, набитом новобранцами под самую крышу, царил полный хаос.

Но я, надев свое зеленое пальто, сразу привлек к себе внимание сержантского состава. Они назначили меня главным экспроприатором домашних булок, колбасок и наливок для начсостава.

В Москве к нам в эшелон добавили хохлов-новобранцев, а это значит, что к рациону сержантов добавилось сало.

Куда нас везли этим этапом, было военной тайной, но мне как человеку, приближенному к желудкам сержантов, сказали по секрету, что наш состав едет в Прибалтику.

А Прибалтика для нас, волжских недоумков, была той же заграницей. Настроение сразу поднялось.

Но когда темной ночью на грузовиках весь наш эшелон долгое время везли по дремучим литовским лесам, настроение опустилось. Остановились на какой-то поляне, где светили прожектора и лаяли собаки. «Покупатели», то есть представители воинских частей, начали отбор новобранцев.

Меня, человека уже отличившегося, сержанты порекомендовали командиру учебной разведроты.

Посмотрев на меня, в зеленом пальто, на мои кулаки и заставив подтянуться на суку литовской осины, командир кивнул:

– Пойдет.

Лучше бы меня не рекомендовали и лучше бы я не подтягивался.

Дурак везде горе найдет.

Так получилось и со мной.

Я попал в ад.

Часть наша стояла в дремучих лесах, среди волчьего воя и злобных взглядов литовских хуторян.

Сержанты и офицеры, с каким-то садистским остервенением и упорством нас, молодых и здоровых, старались превратить в инвалидов.

Передвижение только бегом, стрельба, прыжки, газовые атаки, рукопашные бои и днем и ночью. Проглотить еду: первое, второе и третье – предлагалось за две минуты.

Капитан, командир нашей роты, всегда ходил с хлыстом.

Постукивая им по зеркальному голенищу идеально отутюженного сапога, он наставлял нас:

– Курсанты, какая же вы непобедимая Советская армия, если у вас члены стоят, как колы. Вот когда «колы» торчать не будут, тогда вы станете достойными памяти своих отцов победителей. Почему? – спрашивал он нас, полуобморочных, после очередного кросса. И сам же отвечал:

– Потому что врагу для победы достаточно сбросить на вас взвод проституток, зараженных сифилисом. Вы со своими стоячими «колами» тут же наброситесь на «этих» лазутчиц. И что в итоге? В итоге – поражение!

Но время шло, закончился и этот ужас. Мы получили звание сержантов, и нас направили в войска. Исчезли в прошлом и хлыст, и капитан, и жуткий холод ночных бросков.

Провожал нас литовский народ радостными надписями: «Прощай, Иван!» Плакала лишь одна молодая литовка – гарнизонная буфетчица, к которой по раннему утру ходил наш генерал, а ночью я, надевая для конспирации вместо солдатской шинели свое зеленое пальто.

В Каунасе, на сборном пункте, всех нас перераспределили по дивизиям: кого в Фергану, кого в Молдавию, кого в Рязань. Меня же, очевидно, из-за того, что я так боялся морозов, – в теплый солнечный Азербайджан. Погуляв недолго по городу, затарившись вином и водкой, я со своей командой сел в поезд, и мы отправились к новому месту службы.

До Тбилиси доехали без приключений.

Пили водку да по графику ходили в гости к нашим проводницам Клавочке и Люсеньке.

В Тбилиси вино, закупленное в Каунасе, закончилось, и меня, как самого вменяемого отправили за грузинской чачей [7] .

Причем без копейки денег.

Я, оставив на сохранение мое зеленое пальто Клавочке и Люсеньке, вышел на площадь перед вокзалом.

Вокруг – никого.

Ночь.

Все закрыто: и магазины, и буфеты.

Только слева от вокзала, под пальмой, в бурке, стоял одинокий старик с большим горбатым носом, длинным посохом и козой на веревке.

Я подошел к нему, поприветствовал и спросил: «А скажи, отец, как бы мне, воину, разжиться наркомовскими ста граммами в этом прекрасном городе, где, я слышал, живут самые приветливые и щедрые люди на Земле?»

Через час я, едва соображающий от выпитой чачи и окруженный толпой поющих грузин, загружался в свой вагон с тремя огромными бурдюками вина, жареным барашком и целой копной зелени.

И еще долго после того, как тронулся поезд, слышались под стук удаляющихся колес мелодичные песни щедрых грузин о любви к родному дому, горам, аулам и русским женщинам.

Поутру мы прибыли в Баку. Нас кое-как выгрузили.

Поезд умчался, а вместе с ним наши приветливые проводницы.

Осиротевших и сильно уставших от такой дороги, к вечеру нас доставили в свою часть.

Разведрота, в которой мне предстояло служить, стояла на краю города, в ста километрах от Баку. Половина жителей были азербайджанцы, а половина – армяне, но жили они вполне дружно.

Хотя после распада СССР, выяснилось, не совсем дружно. И даже не очень дружно.

В полукилометре от части стоял алюминиевый завод.

Его построили советские военные ученые из расчета, что в этих местах ветра всегда дуют в сторону Турции. И вся гадость из двадцати труб завода естественным путем экспортировалась дружественному турецкому народу. Было у завода и другое полезное свойство: на нем в огромном количестве трудились русские «химички» – то есть женщины, осужденные за растраты, недостачи и прочие мелкие торговые преступления.

Они, попав и проработав на этом вредном для здоровья производстве несколько дней, от химикатов становились тощими и безумно жадными к плотской любви.

Личный состав нашей части с готовностью шел им навстречу: мы подкармливали их нашей солдатской кашей, а по ночам с удовольствием удовлетворяли плотскую страсть землячек в «ленинских» комнатах, под бюстом вождя мирового пролетариата. Кому не нравились синюшные лица дам, их накрывали журналом «Советский экран» с фотографиями известных киноартисток. Местное же мужское население страшно боялось вечно голодных русских «химичек» и обходило их стороной.

В этом краю вообще было много странностей.

На остановках, например, никто не курил, а в автобусе все сразу же закуривали. Поэтому весь их транспорт напоминал паровоз, у которого, как из труб, со всех окон валил дым. И приходилось, нам, солдатам, выкидывать дымивших аборигенов из автобусов. Правда, они больно и не сопротивлялись.

Местных женщин мы и вовсе не видели. Они или работали на полях, или сидели по домам, рожая детей и занимаясь домашним хозяйством. Мужчины же или торговали на базарах, или играли в «шишбыш» [8] .

Рядом с нашей частью было небольшое болотце, населенное маленькими полосатыми и страшно злыми комарами. Еще там водились черепахи, такие плоские и быстрые, что больше напоминали большие пуговицы от ширинок, чем своих песчаных собратьев.

От комаров мы спасались, натираясь с головы до ног вонючей соляркой. Черепах же мы пытались ловить для супа, но это удавалось крайне редко. Бегали они, плоские и тощие, быстрее тараканов.

Так что в свободное время мы чаще ловили скорпионов и ядовитых фаланг для изготовления сувениров на «дембель».

Вокруг части в воздухе все время висела тягучая, однотонная музыка, напоминающая стон человека с больными зубами. Я долго не мог понять, почему местные жители этот вой называют песней? Понял потом, когда по-настоящему разглядел природу этой страны, ощутил величие и красоту этих мест.

Утром из-за гор в молочно-серебристой дымке медленно-медленно поднималось солнце, обнажая пологие склоны, освещая долины. Первые лучи, как музыкант пальцами, нежно трогали аккорды таинственных звуков.

Торжественно, не спеша, просыпалась, отряхиваясь отосна, вся природа. Горы, вспыхивая бликами, тянулись к небу. И в этой только что абсолютной тишине, от которой резало уши, все громче и громче сама собой начинала звучать музыка, протяжная и тягучая, как утренний туман в долине.

Вот тут до меня и дошло, почему местные поют так, а не иначе. Это пели их горы, их долины, их реки…

Мы же в части пели совершенно другие песни: «Щечки, словно снегири, снегири. Губки-ягодки горят» и тому подобное. В общем, как и все солдаты.

Думали и пели только про любовь и Родину.

У каждого под подушкой хранилось фото любимой девушки, ну а если таковой не было, то фото Фиделя Кастро или Юрия Гагарина.

Фотография же моей девушки Трахомы уже месяц как была обведена траурной лентой. Она меня обманула, не дождалась. Погибла от любви не ко мне, а к клею. Во время очередного кайфа клей БФ вытек из тюбика и наглухо заклеил ее голову в пакете. Отчего она задохнулась и померла.

Мое горе было так велико, что штатные стукачи тут же доложили об этом замполиту. Замполит, как душевный человек, пригласил меня к себе домой в семью, успокоить, чаю попить, военный блок НАТО поругать.

Семья его состояла из скучающей от ничего неделания молодящейся жены и дочки, только что вошедшей в возраст полового созревания.

Я скромно сидел за столом, пил чай и улыбался жене и дочке. Замполит в больших количествах пил водку.

И к концу чаепития он упал головой на стол.

Дочка пошла смотреть по телевизору программу «А ну-ка, девушки!», а жена замполита попросила меня показать ей кое-какие приемы боевого самбо.

Мы вышли в сад, и я почти до трех часов ночи показывал ей «приемы». Но, как оказалось, она и сама владела ими весьма неплохо, так что мне пришлось очень много импровизировать, чтобы она не заскучала от частых повторений.

А через неделю у нас начались учения.

Воевали «синие» и «зеленые».

Мы были «синие».

По сценарию учений на «зеленых» должны были сбросить с самолетов контейнеры с нервнопаралитическим газом «зарин». Чтобы «зеленые» не отравились по-настоящему, их заранее об этом предупредили. «Зеленые» окопались, укрылись, заткнули все дырки, надели противогазы и стали ждать газовой атаки. Но летчики, очевидно, были дальтониками и сбросили контейнеры с газом не на «зеленых», а на нас – «синих», намазанных в это время соляркой от комаров. Когда генералы сообразили, что кто-то где-то что-то перепутал, было уже поздно. Наша «синяя» армия, задыхаясь, горела синим пламенем в прямом смысле этого слова.

Хорошо я вовремя сориентировался и скомандовал разведгруппе нырнуть в болото к плоским черепахам.

От смерти мы спаслись, но когда вынырнули, обнаружили, что у всех исчез волосяной покров. Причем везде.

А у меня вдобавок отслоилась кожа по всему телу, и я оказался как бы в скафандре. При ходьбе булькал. Кожа то и дело трескалась, и я весь истекал чем-то непонятным и вонючим.

Поэтому меня срочно отправили в госпиталь. Туда через неделю, когда я пошел на поправку, приехал замполит со всей семьей.

Навестить меня по старой дружбе.

Я очень удивился, увидев его живым. Оказывается, во время газовой атаки он был в стельку пьян, как, впрочем, и весь старший командный состав. Поэтому отравляющий газ на офицеров не подействовал.

Его жена, поняв, что я в этот день не способен проводить приемы боевого самбо, быстро покинула палату, сказав, что ей надо сделать рентген таза.

Сам замполит, почуяв запах спирта, ушел к главврачу, а со мной осталась их прыщавая дочь.

Она прониклась ко мне состраданием и стала регулярно навещать меня в госпитале. Чем очень поспособствовала моему выздоровлению.

Вскоре ее стало подташнивать. Как она объяснила папе с мамой, от больничного запаха.

Тут как раз разразился очередной международный конфликт на Арабском полуострове. И глава нашего государства объявил по телевизору, что у нас есть добровольцы из воздушно-десантных войск, которые хотят оказать содействие одной из сторон конфликта.

Я не стал дожидаться, когда тошнота дочки замполита перерастет в полноту, и быстро записался в добровольцы.

Нас, добровольцев, в количестве двух батальонов погрузили в самолеты, и мы улетели в сторону конфликта.

После успешного завершения военной операции нас, уже героев, к большой моей радости, вернули не в Баку, а в Каунас.

Там на плацу, перед строем, нам вручили правительственные награды, это давало возможность поступить в любой вуз страны без конкурса.

И я после «дембеля» [9] поехал не домой, а в город-герой Ленинград.

С орденом, полученным за защиту интересов Родины на Синайском полуострове, я легко поступил в Ленинградский юридический университет. Получив приказ о зачислении и место в общежитии, я отбыл наконец-то к себе на родину.

И не то чтобы меня сильно тянуло домой, просто перед тем, как отправиться добровольцем на войну, я отослал свое зеленое пальто маме и теперь решил его забрать с собой на учебу.

Дома все было по-прежнему.

Папа продолжал икать и теперь лежал на месте бабушки.

Но если глаза бабушке я закрыл монетками, то папе рот заткнули детской резиновой клизмой, которая, когда он икал, испускала пукающие звуки.

Старшая сестра, окончательно разочаровавшись в мужчинах, теперь жила с маленькой мохноногой женщиной. Ноги этой женщины напоминали сестре бабушкины рейтузы, которые она очень любила в детстве.

А младшая, не успев выйти из колонии, опять села за грабеж мужчины в пальто с применением все той же папиной бритвы. Ей эту бритву дяди в погонах упорно возвращали после очередной отсидки.

Мама же перестала шить на соседей. И принялась перешивать старые вещи из пунктов приема вторсырья в первоклассный импортный товар.

Мамин «импорт» разлетался молниеносно.

Особенно самопальные джинсы из крашеного брезента.

Благодаря этой маминой инициативе наше семейство стало потихоньку обживаться: появились телевизор, утюг и даже унитаз.

Мое зеленое пальто я нашел у порога.

На нем спал неясной породы кот, с одним глазом и хитрой улыбкой.

Он никак не хотел отдавать мне мою собственность, но, получив пинка, улетел, как птица, в форточку. А еще говорят, будто кошки не летают.

Упаковав зеленое пальто, я поцеловал маму, вечную труженицу, нажал пару раз на клизму, торчащую из папиного рта, с порога помахал сестренке, расчесывавшей волосы на ногах своей подруги, и умчался в город-герой Ленинград.

В университете учиться было интересно.

Экономику нам преподавал ветхий профессор с клюшкой, выходец из какой-то полудикой народности, обитающей в Нерчинске. Туда некогда ссылали «декабристов», а затем большевиков, коммунистов, за коммунистами: оппортунистов, троцкистов, космополитов, диссидентов и немногочисленных пока олигархов.

Профессора этого мы прозвали Шаманом. С детства одна нога у него была короче другой, и поэтому на охоту соплеменники его не брали. Вот он от безделья читал и читал, читал и читал единственную на весь Нерчинск книгу «Капитал» Карла Маркса, забытую кем-то из ссыльных революционеров. А читая, так полюбил, что выучил ее наизусть.

И когда «это чудо» выросло, его как необычный экземпляр привезли из Нерчинска в Ленинград. Здесь ему без диссертации, как представителю малой народности, присвоили звание профессора и направили в наш университет преподавать политэкономию загнивающего капитализма.

В своей жизни он так и не прочитал больше ни одной книги. И говорил исключительно цитатами из «Капитала».

Среди студентов чудаков тоже хватало.

С нами учились эфиопы, румыны, йеменцы и даже один монгольский национальный поэт – вроде нашего Пушкина в Монголии.

Он хоть и был поэтом, но унитаз за четыре года так и не освоил. Как приспичит, идет в туалет, сядет в уголке мимо унитаза и упрямо делает свое дело, сочиняя при этом стихи.

Хорошие ребята были из Анголы.

Постоянно просились с нами в баню, хотели отпарить свою черную кожу добела. Это я как-то сказал, пошутив, что русские раньше тоже были черными, но березовыми вениками в бане отпарились добела. И они поверили.

Как верили всему, чему их учили в СССР.

После третьего курса меня и еще четырех студентов отправили на двухмесячную практику в Ригу. Руководитель нашей практики принял нас в своем кабинете, ощупал наши мышцы, осмотрел зубы и отправил в Юрмалу, к себе на дачу. Полоть и копать грядки на его огороде.

А поскольку Юрмала была курортной зоной с огромным количеством ресторанчиков и скучающих девушек, мы возражать против такой повинности не стали.

Вначале обошли все ресторанчики.

Потом познакомились с девчонками – патрульными ГАИ. Они съезжались со всего Союза, убегая от несчастной любви в рижский спецбатальон, единственный в стране, куда принимали девушек.

И на всех перекрестках Риги стояли элегантные регу лировщицы, в юбочках и пилоточках.

В выходные, свободные от сельхозработ на даче, дочь руководителя практики, коренная рижанка, устраивала нам, практикантам, экскурсии по их красивому, древнему городу.

Начинала она с центра Риги от памятника Свободы.

У него она произносила длинные патетические речи.

О свободе малых народов и о русских, душивших эту свободу.

О проспекте, который сейчас называется именем Ленина, а ранее назывался Гитлер-штрассе.

О тех инородцах, которые приходили в их красивый город и переименовывали их улицы.

От столь длинного и туманного предисловия экскурсанты скучали и расходились, кто куда.

Оставался один я.

Она невозмутимо продолжала для меня одного эту познавательную речь. А затем, не спрашивая, вела меня в огромную рижскую коммуналку, к своей подруге. Подруга, как правило, ждала нас уже в пеньюаре.

Позже я узнал, что у них, коренных рижанок, было принято делиться друг с другом нами – русскими дикарями.

Во время любви они разговаривали между собой только по-латышски, явно не считая нас, варваров, разумными существами.

Дикари и есть дикари.

Хотя, как я понимал в конце каждого секс-сеанса, мы, дикари, все же были неплохи в постели.

Когда закончилась практика, я вез домой в портфеле бутылочку рижского бальзама, в кармане зеленого пальто открытку с видом Домского собора, перепачканную поцелуями веселых девушек ГАИ, а под зеленым пальто – венерическую болезнь от чопорных коренных рижанок.

На последнем курсе я успешно излечился от последствий рижских любовных похождений, потерял открытку с наивными поцелуями юных гаишниц и уже стал упаковывать свое зеленое пальто для дальнейших подвигов во славу Отечества. Но перед самым распределением нам вдруг назначили лыжный кросс в двадцать пять километров.

Может, кому-то эта дистанция и могла показаться смертельной, но только не мне. Я был уверен на все сто процентов, что с кроссом у меня проблем не будет.

И не было бы.

Но именно накануне забега ко мне подошел мой университетский друг и попросил помочь перевезти мебель своей знакомой, заведующей детским садом, со старой квартиры на новую.

Ему я отказать не мог.

Мы с ним подружились еще в момент сдачи вступительных экзаменов. Он, как и я, уже отслужил в армии, только не ВДВ, а в морской пехоте. Это тоже вроде десанта, только на море.

У него был нагрудный значок «За дальний поход», и это дало ему право, как и мне, поступить в университет вне конкурса.

Отец его был героем Великой Отечественной войны и занимал должность первого секретаря райкома в одной из северных областей. Во времена хрущевского кукурузного бума [10] убежденный партиец пытался, исполняя решение партии, засеять кукурузой весь свой район. За что был снят, но уже во времена брежневского «застоя» [11] .

Из-за этих папиных инициатив друга в школе недолюбливали и дразнили «райком, исполком». А учительница по каждому поводу и без била указкой по голове.

Несмотря на эти побои, память у него была великолепная, он наизусть знал «Евгения Онегина» и все произведения Пушкина.

Кстати сказать, мама его прекрасно говорила на трех языках. Она довольно долго прожила в Париже с первым своим мужем, художником. Поэтому у себя в доме, куря папиросы, со всеми гостями разговаривала пофранцузски.

Казалось бы, моему другу была прямая дорога в МГИМО, но однажды, повздорив с родителями, он ушел назло им в армию.

А после армии, уже из упрямства, не стал поступать в МГИМО. Но и в политех тоже не пошел.

С точными науками он не дружил. На уроках математики, химии и физики регулярно падал в обмороки. И до сих пор не понимает, почему летают алюминиевые самолеты, а металлические корабли не тонут.

Поэтому он выбрал юридический.

Так мы стали учиться вместе и помогать друг другу.

А помощь другу – это святое. Хотя…

С другом все было ясно – перевез мебель и ходи, когда голодный, доедай в детсаде после детишек манную кашу.

А зачем мне это было надо?

Тем более что завтра кросс.

Но из-за кросса же я и согласился. Хотел перед стартом как следует подкрепиться.

У нас, у студентов того времени, было святое правило: знакомишься с женщиной – веди к ней в гости всю голодную группу. Группа складывалась и покупала трехлитровую бутылку «Гымзы» и поражала питерских дам возможностями из трех литров алжирской бурды сварить десять литров великолепного глинтвейна.

Заботы о закуске возлагались, естественно, на принимающую сторону.

В иные, негостевые дни все мы питались в основном рисом и знаменитой питерской корюшкой. Стипендии ужасно не хватало, а от родителей ждать было нечего, кроме их проблем. И конечно, постоянно подрабатывали: разгружали мясные туши, мыли бани, подметали телефонные будки, даже торговали камышом у станций метро.

Но нашим молодым организмам еды всегда не хватало. Поэтому с удовольствием брались за любую работу, где впереди светила еда.

А уж если и выпить да и в постель – это заветная мечта каждого ленинградского студента.

Как оказалось, заведующая детсадом была не замужем и в том возрасте, когда мужчина не то чтобы нужен, а просто необходим.

И, чтобы наверняка, я надел свое зеленое пальто и прицепил к нему орден.

Когда мы привезли мебель на новую квартиру, там нас уже ждала подруга хозяйки, тоже заведующая, но гастрономическим отделом магазина.

Она, как увидела мое детское зеленое пальто, так от жалости и вцепилась в меня мертвой хваткой. Притащила ящик водки и батон вареной колбасы.

Я от счастья, что попал в одно дело с женщиной из гастронома, таскал мебель, как ломовая лошадь, то и дело уговаривая свой желудок, немного потерпеть.

Наконец перетаскав и расставив всю мебель сели за стол.

Разлили водку…

И пошло… И поехало…

И понеслось…

Очнулся я под самое утро на матрасе, который лежал на полу. Под мышкой у меня посапывала гастрономическая подруга хозяйки.

Сама же хозяйка спала на кровати, правда, без матраса, но с моим другом.

Словом, очнулся я и понял, что до кросса осталось не более часа.

В две минуты я покинул эту теплую компанию и помчался на кросс.

На старте быстро надел лыжи, стараясь ни с кем не разговаривать и даже не дышать.

Амбре мое после столь бурной ночи представляло смертельную опасность для трезвых спортсменов.

Со старта я рванул что было сил. Но рванул не для рекорда, а в надежде побыстрее добежать до пивного киоска и побыстрее проглотить кружек пять холодного пенного, животворящего пива.

«Пиво пить – здоровью не вредить. Пивко пенное – для здоровья ценное», – так, повторяя магические рифмы, я пробежал километров пятнадцать.

Но образ пенного и холодного пива постепенно растворился в моей больной голове.

Я стал терять темп, и все чаще и чаще за спиной раздавалось требование:

– Лыжню!

Я не уступал, а прибавлял.

Но проходило какое-то время и сзади опять слышалось настойчивое:

– Лыжню!

Я знал кому принадлежал этот голос. Одному въедливому и настырному парню из параллельной группы.

Наконец, я сдался и уступил лыжню.

И он, жилистый, не с похмелья, промелькнул мимо меня как тень.

К финишу я еле дошел.

Потом на распределении икнулся мне этот кросс и этот обгон.

Комиссия рассматривала две заявки: одну из разведки, в германскую группу войск – мечта каждого студента, вторую из ментовки в Нижнеокск – ужас каждого студента. Ну, и конечно, кто-то в комиссии вспомнил, как настырный и жилистый обошел меня на лыжном кроссе.

Его распределили в Германию, а меня в Нижнеокск.

А если бы я не был тогда с похмелья, то есть не перевозил бы эту заведующую детским садом и не встретил бы ту заведующую отделом гастрономии с ящиком водки и колбасой, то я пришел бы к финишу первым. И тогда я поехал бы в Германию. И тогда мои, а не его портреты сейчас висели бы в каждом госучреждении нашей обновленной России.

Но в тот день, после кросса, я и не подозревал о таком коварстве судьбы и, закончив гонку вторым, счастливый, что живой, рванул к пивному киоску.

Когда я влил в себя первую кружку пива, внутри меня так зашипело, будто опрокинули ковш холодной воды на раскаленные камни.

Придя в полный разум после пятой кружки, я вспомнил, что забыл на новой квартире детсадовской заведующей свое зеленое пальто с орденом.

Быстро наладил туда.

Дверь мне открыл солидный дядька, в перстнях, браслетах и золотых зубах. Я спросил даму. Мне предложили зайти. Я зашел.

В комнате был заново накрыт стол, но уже икрой и коньяком. Друга моего не было, зато был еще один незнакомец, весьма похожий на первого.

Дамы стали, перебивая друг друга, объяснять дядькам – тяжеловесам, что я тот самый грузчик, который таскал мебель и забыл свою спецодежду, то есть зеленое пальто.

И с этими словами швырнули мне его в мои натруженные руки.

Я оглядел свое пальто и очень обиделся, не обнаружив на нем своего боевого ордена. А обидевшись, выбил дядькам золотые зубы и переломал всю, вчера перевезенную, мебель. Не надо было дядькам говорить, что плевать им на мой орден.

Правда, уже спускаясь по лестнице, я обнаружил орден в кармане зеленого пальто. И, как человек справедливый и совестливый, вернулся и извинился. Добавив, что мебель и золотые зубы – не самое главное в жизни.

Главное, что квартира осталась целой и с балкона я никого не выкинул.

Дамы после моих слов перестали визжать, а мужики проводили меня до лифта, подарив сто рублей на такси.

Деньги я взял, зря, что ли, мебель таскал. Но в общежитие поехал на метро. Из вредности.

Вот так закончился тот роковой день, из-за которого меня потом распределили не в Германию, а в Нижнеокск.

Часть 2. VOLTO VIVACE

Нижнеокск встретил меня вполне приветливо.

Жилья у меня, понятно, не было, и начальник отдела милиции, куда я был распределен на работу, предложил переночевать в свободной камере, пока там не было жуликов. Пообещав утром подыскать мне какое-нибудь жилье.

В дежурную часть, где и происходил разговор, в это время патрульные привезли две конфискованные фляги с брагой. Начальник посмотрел на фляги, на алчные лица сотрудников, толкавшихся вокруг них, спросил дежурного:

– Где эксперт?

Тот пояснил, что эксперт будет только к утру. Тогда начальник, почесав затылок, велел притащить из «обезьянника» [12] самого грязного, вонючего бомжа и заставил поплевать в эти фляги.

Он полагал, что испорченная плевками брага простоит до утра и дождется эксперта.

Хотя дальнейшие события показали, что начальник сильно ошибался.

Его ошибку первым прочувствовал я.

Так как закрывали меня на ночь в камеру трезвые сотрудники, а поутру выпускали – пьяные.

И они никак не могли вспомнить, за что же меня посадили. Но, разглядев в моих руках зеленое пальто с орденом, тут же «повесили» на меня кражу личного имущества с отягчающими обстоятельствами в виде госнаграды.

Мои уверения, что я их новый сотрудник, натыкались на один железный аргумент: «Если ты наш, почему же ты трезвый?»

В камере я провел двое суток, пока не появился после бесконечных совещаний Начальник. Ему принесли на рассмотрение дело о краже пальто с орденом и привели подозреваемого.

Тут-то он меня и узнал.

Быстро освободил из-под стражи и, приняв во внимание то, что я не женат и жилья у меня не было, поставил на вербовку женской агентуры, в отдел секретной службы. Работая там, я, неженатый, мог безопасно, в открытую, работать с дамами и жить на одной из конспиративных квартир у своей резидентши.

Только я провел общее собрание со своей резидентурой, только оформил заявку на деньги для оплаты агентурных сообщений, как грянула Перестройка.

Финансирование прикрыли, агентура разбежалась, конспиративные квартиры поотбирали. Нам милиционерам, стало непонятно – кому, кем и чем заниматься.

Трогать кооператоров прокуратура категорически запретила.

Бандиты превратились в уважаемых людей. Даже гаишники им честь стали отдавать.

А наш бедный Начальник из-за того, что перестал понимать, кого и за что сажать, велел нам для отчетности составлять протоколы на наших родственников, а уголовные дела заводить на знакомых и даже на самих себя.

Посмотрел я на все это, пришел к начальнику и положил погоны на стол.

Оказалось, не я первый.

Наш начальник был честным чекистом.

Он собрал личный состав милиции и сказал:

– Вот что, ребята, стране пришел конец. Идите куда хотите, – вынул пистолет и застрелился.

Я стреляться не хотел.

Хотелось еще пожить.

Сдал я оружие, удостоверение и… совсем неожиданно стал директором рынка.

По воле случая.

Когда у меня закончились деньги, я пошел на центральный рынок, где торговали не только урюком, но и шмотками, чтобы продать самую дорогую для меня вещь – зеленое пальто.

Шел продавать и плакал.

Когда я встал в ряд барахольщиков, меня узнал один из оперативников, дежуривших на рынке. Он подошел ко мне, поздоровался и позвал к себе в кабинет. Там с ним и Вором, «смотрящим» на рынке, мы раздавили полбанки. Разговорились. И, узнав, что я без работы, ребята предложили мне стать директором рынка. Прежний два дня назад обожрался черной икрой и сегодня ночью умер от заворота кишок.

Я, голодный, услышав о столь мучительной смерти бывшего директора, тут же согласился занять его место.

Вор сделал пару звонков и сказал:

– Порядок, завтра будет приказ о назначении. Только одно условие: черную икру ложками не есть. Хотя бы первый год.

Я поклялся, что не буду этого делать. Да и вообще я эту проклятую икру ни разу в жизни не видел. Ни черную, ни красную.

Вор вздохнул и сказал:

– Вот в том-то и дело, бывший директор тоже не видел.

А как увидел, так и обожрался.

Я еще раз поклялся икру не есть, и мою кандидатуру приняли окончательно. А на следующий день утвердили в исполкоме.

Директорствовать было нетрудно.

Рынок работал как большой, хорошо отлаженный механизм.

Ту прибыль, что полагалась государству, приносили мне. Ту, что ворам, отдавали им. Ту, что ментам, заносили ментам. Спекулянты через цены прибыль накручивали себе сами.

И всем было хорошо.

На рынке были и иные службы, которые откусывали от общей прибыли.

Должности в этих службах передавались по наследству. Например: если умирает санврач, то на это место заступает дочь, если умирала дочь, то заступала внучка.

Каждый торгующий на рынке нес самую лучшую часть своего товара санврачу – на анализ. Чем больше приносил, тем лучше был анализ.

Внутри и вокруг рынка кормились сотни и тысячи людей, начиная от разносчиков чая, кончая собирателями ящиков, коробок и мусора. Про карманников, гадалок и прочих аферистов и говорить не надо. Их было ровно столько, сколько надо. Ни одного лишнего.

Я срочно выписал к себе на рынок маму как крупного специалиста по превращению вторсырья в первоклассный импортный товар.

Создал ей кооператив под названием «Радость покупателя».

Следом вызвал старшую сестренку. Помог ей организовать местных продажных девушек в устойчивую «шейпинг»-группу «А ну-ка, девушки».

Затем привез папу.

Услышав, сколько стали зарабатывать его домочадцы, он тут же выплюнул изо рта детскую клизму и перестал икать. Я монополизировав на моем рынке торговлю спиртосодержащими жидкостями медицинского и хозяйственного назначения, поставил во главе кооператива «Трудное утро» папу как большого специалиста в этой сфере.

И наконец, отбыв очередной срок, к семейству присоединилась моя младшая сестренка.

На рынок она явилась со своей легендарной бритвой.

Воры с ментами, когда узнали, что за девочка моя сестра, стали еще уважительнее относиться ко мне. Некоторые даже научились стучаться, прежде чем зайти в мой директорский кабинет.

Ей как человеку с авторитетом в преступном мире я организовал кооператив «Защита», который защищал на рынке всех от всех. И тех и этих. В общем, кто платил, того кооператив и защищал.

С помощью родственников через полгода я довел работу рынка до совершенства.

Власти это заметили и создали на базе моего предприятия торговое объединение, доверив ему обслуживать продуктовыми «пайками» партийную элиту нашего района.

Обслуживание номенклатуры имело свои особенности.

Так, высшему партийному руководству в «пайке» полагалась икра черная, низшему – красная; высшему – колбаса сырокопченая, низшему – «Московская»; высшему – норвежский лосось, низшему – селедка. Даже майонез высшим – в стеклянных баночках, низшим – в пластмассовых.

Для этих расфасовок с каких-то таинственных баз стали поступать продукты, которые я никогда не видел, о которых никогда не слышал и не представлял, что они существуют.

В огромных ящиках, больше похожих на ящики для транспортировки крупнокалиберных артиллерийских снарядов, мне привозили нежнейшую стерлядь, копченых осетров, белужьи балыки. И все это было обернуто в тончайшую бумагу из морских водорослей. Помимо осетровой икры в синих банках, поставляли белужью бриллиантовую икру в золотых банках. А еще курильских крабов и норвежскую сельдь, мраморное мясо и новозеландских индюшек.

Мои родственники, когда увидели все это изобилие, впали в нервную депрессию. И вспомнив холодную мурцовку [13] , на которой выросли, разом запили. Запой длился почти неделю.

Пили и пили. Пили и пили.

Да жрали икру прямо из банок.

Но в какой-то момент их просветления я напомнил им, отчего умер мой предшественник – директор этого рынка.

Этим и остановил своих близких, которые уже позеленели от икры и ликеров.

Остановив, похмелил огуречным рассолом и, отпарив в бане, я их всех, радостных, что не померли, посадил перед телевизором смотреть «Лебединое озеро». Когда балет прекратился, они узнали, что запретили коммунистическую партию.

Началась приватизация.

Все кинулись расхватывать то, что в государстве плохо лежало.

Ввели ваучеры [14] .

Что это такое, никто не знал.

Для туалета жестковаты, на деньги не похожи.

Однажды мне позвонил знакомый железнодорожник и сказал, что у него в тупике стоят два вагона из Москвы, битком набитые ваучерами для Татарстана. А Казань получать их отказалась. Они там решили жить самостоятельно, отдельно от Москвы.

Свой президент, свое правительство, свои ваучеры.

А ему, железнодорожнику, позарез нужны пустые вагоны. Вот он мне и предложил разгрузить эти никому ненужные казанские ваучеры у меня на рынке. Может, я их цыганам-семечникам отдам под пакетики.

Пришлось его выручать. Железнодорожники – народ полезный.

Вагоны я освободил.

Но цыгане от ваучеров отказались. Бумага на пакетики не годилась.

Тогда я дал команду запихать эти тюки с ваучерами в самые дальние подземные склады рынка, чтобы не мешали.

И совсем про них забыл.

А через полгода начались аукционы, где за ваучеры начали продавать весьма интересные объекты казенной недвижимости.

И только за ваучеры.

За большое количество ваучеров.

За тысячи, миллионы.

У простых людей один, два, иногда десять ваучеров – не более.

А у меня целых два вагона.

И тот мой знакомый железнодорожник куда-то исчез.

Наверное, в Грецию сбежал. Все тогда греками хотели стать. Паспорта греческие можно было купить на любой барахолке.

Так эти два вагона ваучеров стали бесхозными.

То есть моими.

На эти ваучеры я купил маме новые швейные машинки.

Папе – ликероводочный завод.

Старшей сестре – женскую хоккейную команду с тренировочной базой в Югославии.

Младшей – тюрьму, вернее, один из ее корпусов.

Для себя же я приобрел центральную Башню нашего Нижнеокского Кремля. На весь Кремль ваучеров уже не хватило.

Папа, как зашел на свой ликероводочный завод, так его больше никто и не видел.

Маме в подвалах башни я открыл швейную фабрику для пошива ужасно популярных в это время спортивных костюмов «Адидас». А в качестве рабочей силы посоветовал использовать забытых родиной вьетнамских студентов.

Старшая сестра так увлеклась хоккейной командой, а особенно базой в Югославии, что мне пришлось отослать ее туда, к югославам.

Но самым прибыльным оказался бизнес младшей сестры. В своем тюремном корпусе она по моему совету на верхних этажах обустроила камеры люкс: с баром, телевизором, джакузи, водяными матрасами, музыкой для релаксации, едой из лучших ресторанов «Русского клуба».

Была там и дополнительная услуга – бронирование камер.

Вся городская элита стала дружить с нашей семьей: и политики, и бизнесмены, и силовики, и воры. Каждому хотелось забронировать (так, на всякий случай) камеру класса люкс. Все прекрасно понимали, что если кто и не сидит, то это пока.

Так что лучше подстраховаться и заранее обеспечить себе место за решеткой получше, помягче и посытнее.

Я же пожалел, что весь Кремль не купил.

Но и с главной Башней надеялся прожить неплохо.

Расчет был прост: власть была и всегда будет, и ей положено сидеть в Кремле. И всем, кто захочет к этой власти попасть, будут мне платить. Проход через Башню я сделал платным.

А пока на верхнем ярусе Башни организовал музей.

Правда, с единственным экспонатом – моим зеленым пальто. Оно висело в стеклянном шкафу с бронзовой надписью: «“Зеленое пальто”, из которого вышла вся новая Россия».

Люди из любопытства стали заходить. Одни смеялись, другие ругались. Третьи возмущались. Были даже такие, которые обещали засунуть мне это пальто в одно место.

Последнее меня сильно расстраивало.

А тут еще один швейцарец. Он все время, пытаясь пройти бесплатно через мои ворота в Кремль, рассказывал про Швейцарию. И до того красиво, что я стал сомневаться в радости проживания на своей исторической родине.

Видя мое замешательство, швейцарец взял и пригласил меня в свою Швейцарию. Вдруг и у меня появится желание стать гражданином этого сказочного государства.

– С гражданством при ваших капиталах проблем не будет, – заверил он. Послушал я его, послушал, и поехал в эту сказочную страну.

Визу получил в течение часа.

В аэропорту Цюриха меня встречал «Роллс-ройс» у самого трапа самолета.

Это мне понравилось. Затем переезд до города Лугано. Там недалеко располагалась русская колония, состоявшая из нескольких деревень.

Переезд от аэропорта мне не понравился.

Одни тоннели, ущелья и горы.

В Лугано вначале меня спустили на скоростном лифте под дно местного озера, где располагалось одно из трех хранилищ швейцарского золотого запаса. Со смотровой площадки, которая больше напоминала комментаторскую кабинку на стадионе, я видел неисчислимые штабеля золотых слитков. Их двигали с места на место обыкновенные автопогрузчики.

Мне объяснили, что перемещения эти напрямую связаны с продажей золота на Лондонской бирже.

Затем меня свозили в казино, куда с утра выстраивалась очередь из дорогих машин. Там была самая высокая ставка в мире при игре в «рулетку» – миллион американских долларов.

И только потом повезли в русскую деревню, где дома были покрытые соломой, рос крыжовник и стояла православная церковь. Жители говорили по-старорусски, ходили в национальных русских одеждах: девки – в сарафанах и кокошниках, а бородатые мужики – в сапогах и кепках. Вначале я подумал, что это театр, но все оказалось по-настоящему.

Это деревня была основана русскими в начале девятнадцатого столетия, когда в Гельветическую [15] республику и калачом нельзя было заманить. Тогда Швейцария набирала переселенцев со всего мира.

Богообразный староста провел для меня экскурсию по этой русско-швейцарской деревне. Говоря ровно и не торопясь, он показывал прудик с красными карасями, баню с квасом, березовую рощицу.

Ну так все было красиво, что у меня даже появилось сомнение в этой реальности. Заметив в моих глазах это сомнение, староста тут же повел меня знакомить с недавно обретенными жителями этой деревни.

Первым был старик из бывшей советской «верхушки», другой – молодой «новый русский».

Тот, что постарше, будучи еще министром железнодорожного строительства в СССР, разместил за рубежом заказ на гайки для всей Байкало-Амурской магистрали.

Но сумму заказа завысил в десять раз. Так у него появился тайный счет в одном швейцарском банке, а потом он и сам перебрался к счету поближе.

Другой богообразный жулик работал в Министерстве здравоохранения уже в наше время. И так заботился о здоровье соотечественников, что закупил на всю страну импортных презервативов по десять центов за штуку, а через кооператив, где он же был учредителем, продал государственной аптечной сети по доллару. Наварив себе на «карман» сто миллионов.

Теперь оба стригли свои газоны в Швейцарии.

Послушал я их слащавые речи, посмотрел, как они каждый час крестятся на сияющие золотом маковки церквей, и что-то мне расхотелось селиться в этом Раю.

Меня в отличие от них следственные органы не искали.

И я в бюджет своей доверчивой Родины руки не засовывал.

Так, что я еще немного подышал горным воздухом этой нарисованной страны, где и войны-то не было уже двести лет, понял, что это не «моё», и вернулся к себе в Нижнеокск, в мою любимую Россию, где все непонятно, но это все «моё».

К тому времени объявился папа, пропивший свой завод.

Он опять заикал, и я определил его к маминым подпольным вьетнамцам, которые икание папы приняли за русскую речь и подолгу беседовали с ним о неглупом.

У старшей сестры закончилась югославская виза. Вдобавок албанские повстанцы конфисковали ее спортивную базу под свой военный лагерь.

Хоккеистки ее растолстели и повыходили замуж. Она тоже сходила замуж за сербского генерала, но в конце концов вернулась в Нежнеокск. Я, помня ее первый опыт предпринимательской деятельности, организовал кооператив под названием «Эскорт для состоятельных мужчин».

Ее фирма быстро обрела популярность. Правда, досаждала сильная текучесть кадров. Многие девушки, прокатившиеся несколько раз с состоятельными заказчиками на «Канары», выходили за них замуж и покидали заведения сестры. Но были и такие ловкие, которые продолжали потихоньку эскортировать и до третьего замужества.

У младшей бизнес шел неплохо, и я решил расширить доходное предприятие.

Подкупил в Сочи старую совдеповскую гостиницу «Огонек» и переоборудовал ее в филиал нижнеокской тюрьмы. Там все камеры были только с видом на море.

Теперь ко мне на личный прием была огромная очередь.

Самые шустрые специально на себя доносы писали, чтобы с полгодика посидеть в такой роскошной тюрьме.

Наш семейный бизнес опять поднялся. Я, чтобы его усилить, вместо музея в своей Башне открыл казино «Лысый Ежик». С очень низкими ставками.

И в первый же день в казино выстроилась огромная очередь.

Иногда за одним игорным столом можно было увидеть сидящих бок о бок и генерала с лампасами, и жулика с фиксами, поэта и банкира, известного режиссера и спившегося драматурга.

А так как это было первое игорное заведение в городе, никто не знал, как, сколько и куда надо платить государству, поэтому я не платил никому и на сэкономленные деньги выдавал бесплатно фишки всей голодной интеллигенции.

Но приходили в казино и богатые люди. Гуляли по русски. С размахом. Проигрывали состояния и фирмы.

Деньги менеджеры казино считали не пачками, а коробками из-под телевизоров.

Но этот бизнес мне лично счастья не приносил.

Пошли случаи самоубийств среди клиентов.

А когда один проигравший, засунув себе в рот гранату Ф-1 с выдернутой чекой, стал требовать через записку проигранные деньги назад, я закрыл заведение и решил заняться политикой, а это означало, что надо жениться.

Жену мне в брачном агентстве подобрали весьма оригинальную, под стать всей моей жизни.

У нее было пятеро детей, и все от разных отцов: китайца, немца, эфиопа, албанца и кубинца. Сама же она была шведкой.

Женившись на ней, я сделался многодетным отцом.

Жить сразу стало веселее.

Моей женитьбе особенно обрадовалась мама. Она искренне считала, что дом без детского смеха – мертвый дом.

И посоветовала своей старшей дочке тоже отправиться в секс-тур по миру за семейным счастьем и детским смехом.

Сестра маму послушала и, распустив свой «эскорт», уехала.

А я с головой окунулся в думские выборы.

Свою избирательную компанию мы – пять кандидатов по одному округу – начали мирно и спокойно.

Ходили, обнявшись, на встречи с избирателями и во всем поддерживали друг друга.

Но нас неожиданно собрали в избиркоме. И там американские советники по внедрению демократии стали учить, как надо себя вести во время настоящих свободных выборов.

Оказывается, мы все делали неправильно.

Нам надо было не обниматься, а «крыть» друг друга на чем свет стоит.

При истинной демократии, кандидаты во время избирательной кампании должны грызть друг друга как волки: вгрызаться в горло, обзывать, врать, шпионить.

А драка кандидатов считается самым высшим проявлением демократии.

Наиболее понятливые в теледебатах начали усиленно поливать друг друга фруктовым соком. Но консультанты морщились и советовали для большего эффекта использовать соляную кислоту.

– Трясите грязным бельем, – учил нас один приезжий американец из Оклахомы.

– Когда я баллотировался в сенат штата, соперником у меня был мой сосед. Я обклеил весь город фотографиями, где он был в обнаженном виде, в разных позах с его собственной женой. По-соседски, со своего чердака нафотографировал их интимные, семейные игры. И выбрали меня. Конечно, мы раньше ходили в гости друг к другу, а после выборов стали злейшими врагами, но зато победила демократия.

Другой советник рекомендовал нам одеваться пооригинальней, а то все в пиджаках и галстуках. Тут я поднял руку:

– А у меня есть зеленое пальто.

– Молодец, вот видите, не все вы идиоты.

Я надел свое зеленое пальто, взял в руки армейский ремень и давай на своих встречах с избирателями гонять соперников из угла в угол.

Электорату это очень понравилось, и меня выбрали.

Так я стал депутатом.

На следующий день после выборов, нас, вновь избранных депутатов, пригласил к себе сам губернатор, желая познакомиться поближе.

Когда-то в советские времена губернатор был простым лысоватым парнем, химиком по образованию, и носил джинсы желтого цвета. Работал он в секретном химическом институте, и от опытов с радиоактивной шерстью у него, лысоватого, к тридцати годам вдруг стали расти волосы, да так много и такие кудрявые, что голова превратилась в мохнатую баранью шапку.

Это создавало ему массу неудобств.

Его порой даже принимали за популярного болгарского певца – Киркорова-младшего, который и мне очень нравился. По причине этой похожести я не раз и выручал теперь уже кудрявого химика от арестов.

Худой и злой на советскую власть из-за своей кудрявости, он постоянно организовывал несанкционированные митинги, палаточные городки и пикеты на центральной площади, перед Кремлем.

И требовал, чтобы у нас в России все было как в Америке.

Его за это задерживали.

Ко мне на рынок, где я работал директором, приходили его друзья, то же химики, и просили спасти своего лидера от пятнадцати суток за хулиганство.

Я звонил своему знакомому судье и просил не сажать парня в желтых джинсах, а только оштрафовать.

Да и штраф-то этот платил я. Денег у будущего губернатора тогда совсем не было.

В благодарность за это его друзья-химики и он сам помогали наладить в подвалах моего рынка производство великолепного «Кинзмараули» [16] из гнилого винограда.

В этом-то они разбирались очень хорошо.

И не стать бы нашему химику никогда губернатором Нежнеокска, если бы не Его Величество случай.

Через год после путча [17] первому Президенту России во время посещения воинской части срочно надо было подписать государственные бумаги. Среди этих бумаг был и бланковый указ о назначении губернатора в нашу Нижнеокскую область, но без фамилии.

Все было на ходу.

Ни стола, ни стула.

Президент покрутил головой туда сюда и подозвал проходившего мимо «партизана» [18] , чтобы использовать его спину как стол.

Этим «партизаном» и был наш химик, находившийся в этой воинской части на краткосрочных офицерских сборах.

Он не посмел отказать Президенту. И полусогнувшись, подставил свою спину.

Президент стал подписывать бумаги. Когда дело дошло до Указа о назначении губернатора в Нижнеокскую губернию, Президент увидел, что вместо фамилии опять пробел.

Уже год область была без главы, никто в Нижнеокск ехать не хотел: не было там ни нефти, ни золота, ни газа.

Наш первый Президент был человеком неординарным и скорым на решения.

Он покрутил головой туда-сюда и вдруг спросил свой «временный стол»:

– Как твоя фамилия?

Стол ответил.

Президент взял да и вписал в бланк своего Указа фамилию этого «временного стола». Да еще так ткнул ручкой, что новоявленный губернатор подскочил от боли.

Сунув Указ «партизану» в руки, Президент сказал:

– Властвуй!

А когда тот взял драгоценный листок, добавил:

– Но помни, что я не только авторучкой ткнуть могу! – и, погрозив ему пальцем, ушел со своей свитой по своим президентским делам.

Новоиспеченный губернатор не растерялся, не смутился. Он тут же стащил с себя офицерскую форму и рванул к себе на родину, в Нижнеокск.

Приехал и давай показывать свою драгоценную бумагу своим друзьям, предлагая им идти и брать власть в свои руки. Друзья читали, но мало кто верил, что эта «бумага» настоящая. Было непонятно, с какой это радости Президент поставит хулигана в джинсах во главе целой области.

Все это было очень подозрительным.

И поэтому идти с ним в Кремль никто не соглашался.

Одно дело кричать на митингах, а другое дело – отвечать за судьбу многомиллионной области.

Химик помыкался, помыкался и, поняв, что союзников в этом скользком деле не найдет, решил вербануть меня.

Во-первых, я в это время уже владел Кремлевской Башней – самым близким объектом к власти.

Во-вторых, я и раньше его выручал.

А в-третьих, мой бизнес несет убытки. Кончались деньги.

С рынка я уволился. Коммунисты из Кремля разбежались. Новой власти не было, и поэтому в Кремль за разрешениями, постановлениями и подписями граждане не шли. Соответственно деньги за проход через мою Башню не платили.

Я сидел тогда и чесал репу [19] , думал: «Что делать?»

И вот ко мне в Башню заходит бывший химик и спрашивает:

– Как ты относишься к нашему Президенту?

Я уже слышал про его мытарства, но от греха подальше решил прикинуться дураком:

– К какому Президенту? – а сам к двери.

Он блокирует своим тощим и нервным телом дверь и сует мне в лицо Указ.

– К нашему Президенту. Нашей новой России. Признаешь ли ты его?

Тут на меня повеяло генетической памятью репрессированного народа.

Моего деда-активиста расстреляли как врага народа лишь за то, что он при посещении музея Ленина [20] , сидя в общественной уборной пофилософствовал с соседом по толчку [21] о том, что дрисня у всех одинаковая: что у вождя, что у рабочего, что у буржуя.

Вспомнив это, я прижал уши и ответил:

– Признаю.

Химик обрадовался. Наконец он услышал первый положительный ответ на этот вопрос.

– А раз так, читай! – и сунул мне под нос Указ.

Указ был коротким, что такой-то и такой-то, то есть наш химик, назначается губернатором Нижнеокской области со всеми вытекающими полномочиями.

– Понял? – спросил он.

– Понял, – ответил я ему.

– А раз понял, пойдем со мной. Поможешь мне власть захватить.

Я согласился.

Решил так: раз будет власть, значит, будут и просители.

А раз будут просители, Кремль опять оживет и бизнес мой наладится.

Тем более в здании бывшего обкома партии никого не было, кроме милиционера, старшины из отдела кремлевской охраны. Тот, пользуясь ситуацией, за отдельную плату проводил в пустом здании экскурсии и потихоньку распродавал мебель.

Правда, мебель была не ахти какая, сделанная в колониях заключенными. Но я купил у него одно кресло.

Кресло бывшего первого секретаря обкома. С виду простое и легкое, оно оказалось таким тяжелым, что я его еле донес к себе в Башню.

Когда мы шли по пустынной территории Кремля, глаза у вновь назначенного губернатора разгорелись. Он чуть не бегом помчался к зданию обкома партии, а подбежав, стал руками и ногами стучать в дверь.

Старшина сердито открыл дверь. Но, увидев меня, заулыбался.

Подумал, что я пришел прикупить очередной стул.

Химик, суетясь, тут же сунул ему в руки Указ президента.

Старшина улыбаться перестал. Взял Указ, прочитал и неожиданно нырнул назад в здание, резко захлопнув дверь.

Будущий губернатор подергал-подергал дверь, постучал по ней, посмотрел на меня и сник.

Я тоже для порядка два раза пнул дверь.

Потоптавшись еще немного, мы, не глядя друг на друга, решили уйти восвояси.

Но тут дверь здания обкома партии резко распахнулась, и старшина отутюженный, выбритый, в полной парадной выправке, отбивая подошвы, строевым шагом подошел к химику.

Тот от испуга спрятался за меня.

Милиционер же, приложив руку к козырьку, рявкнул во все горло:

– Товарищ… то есть господин Губернатор, охрана бывшего здания обкома КПСС в надежных руках, – и, покосившись в мою сторону, добавил уже тише: – за мое дежурство происшествий не случилось.

Новоиспеченный губернатор, поняв, что бить его не будут, выглянул из-за моей спины, отдал честь старшине и тут же назначил его начальником всей охраны Кремля, а заодно присвоил ему звание майора.

И вот кремлевские двери открылись, и губернатор, пока еще робея, вступил в свои владения.

Лифты не работали, и мы, петляя по лестницам и гулким коридорам, пешком поднялись на пятый этаж здания. Погремев связкой ключей, только что назначенный начальник охраны открыл кабинет первого секретаря обкома партии.

Губернатор тут же прошел за письменный стол, к «вертушкам» [22] , и стал глазами искать себе кресло. Я быстро переглянулся с новым начальником охраны и подвинул губернатору простой стул. Он недовольно поджал губы. Старшина, то есть уже майор, увидев недовольное лицо шефа, стремглав бросился из кабинета и притащил точно такое же кресло, какое продал мне. Я, помня, каким тяжелым было купленное мной кресло, попытался ему помочь, но это, принесенное, оказалось обыкновенно легким. И помощь моя не понадобилась.

Губернатор, оглядев стройный ряд телефонных аппаратов с гербами Советского Союза, сел. Но не на стул, поданный мной, а в принесенное для него кресло. Потом поднял одну из трубок спецсвязи, представился:

– С вами говорит губернатор Нижнеокской губернии, только что назначенный лично Президентом Российской Федерации… Да именно… господин генерал. Так что прошу ко мне на доклад в Кремль, немедленно.

Положил трубку и так задумчиво посмотрел на нас.

Затем, устало, махнул рукой:

– Майор, идите работайте.

Когда тот вышел, опять взял трубку, но с другого гербового телефона, услышав голос, зажал рукой динамик, посмотрел на меня и сказал:

– Свободен.

Я поклонился и, развернувшись, вышел. Спустился вниз. Попрощался со старшиной, который уже пришивал майорские пагоны, и направился к себе в Башню.

А вот теперь уже заматеревший губернатор вышел к нам – народным избранникам – из своего кабинета модно подстриженным, без кудрей и в пиджаке от Юдашкина [23] .

Начав и закончив свою речь о торжестве демократии под его руководством в нашей Нижнеокской губернии, он милостиво отпустил нас делать его народ еще счастливее, а депутата по 29-му округу попросил задержаться и пройти с ним в кабинет.

Все начали вспоминать, чей это округ.

Конечно, он был мой.

Я сразу затосковал, вспомнив злополучное кресло, нисколько не сомневаясь, что старшина меня сдал.

Сколько раз я хотел его вернуть и все никак не мог придумать, под каким предлогом. Один раз ночью даже приволок это чертово кресло к входу в наш нижнеокский «Белый дом». Но утром мне его вернули как «неразменный пятак».

Тогда я отослал его на свою малую Родину – в барак, где родился и вырос. Уж оттуда-то, я был уверен, его ни-кто никогда мне не вернет.

Так, мучая себя догадками, я, депутат 29-го округа, грустно поплелся за губернатором.

Кабинет было не узнать: стены отделаны карельской березой, мебель инкрустирована золотом, кожа на креслах и подлокотниках с благородным итальянским переливом. «Фу, – облегченно вздохнул я, – зачем ему теперь то кресло из дешевой русской березы».

– Слушаю Вас, господин губернатор, – с полупоклоном обратился я к первому лицу области.

– Скажи, а почему у тебя на Башне нет моего портрета?

От столь неожиданного вопроса я разволновался еще больше.

На всякий случай еще раз поклонился губернатору и вдобавок зачем-то шаркнул ножкой. Увидев мое смущение, переплетенное с полным непониманием глубины вопроса, губернатор пояснил:

– У тебя на Башне, в нише над входом в мой Кремль, нет моего портрета.

Тут до меня дошло: точно, над самым входом в Башню, в нише размером метр на полтора у меня, висят тарифы на вход и въезд.

Раньше, до революции, в этой нише была икона, а после революции большевики повесили портрет Троцкого, потом Ленина, затем Сталина, Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Горбачева [24] и наконец опять Ленина, с надписью «Вперед к победе коммунизма!».

– Виноват, господин губернатор, исправимся, – заверил я.

На следующий день мои рабочие, сняв тарифы, повесили огромный портрет нашего губернатора с призывом «Вперед к победе капитализма!»

К вечеру мне позвонили и сказали, что господин Губернатор доволен.

А тарифы я перевесил чуть ниже губернаторского портрета. Кстати, заодно и повысил стоимость прохода в Кремль на десять процентов. За портрет и лозунг.

Теперь, когда с губернатором все уладилось и сердце мое успокоилось, я с рвением окунулся в депутатские дела.

На первом же заседании Думы группа демократически настроенных депутатов вышла с предложением принять закон «Об установлении статуса депутата пожизненным и наследованным».

Это предложение нашло горячий отклик в сердцах всех депутатов: и правых, и левых. И мы за него проголосовали единогласно. И верно, чего ерундой заниматься: выбирать, голосовать, тратить на это время и средства.

Раз выбрали – и хватит.

Народ доверил – и точка. На всю жизнь.

А наследственное депутатство оправдали так: если нас народ избрал, значит, мы люди хорошие. А от хороших людей плохих наследников не бывает.

Потом приняли ряд законов о повышенной зарплате депутатов и нашем расширенном социальном пакете.

Освободили нас, народных избранников, от всех уплат в бюджет города, области и страны. Закрепили за каждым кабинет, секретаршу, машину с мигалкой. Обязали милиционеров отдавать честь и нам, а не только ворам и генералам.

После первого заседания закатили банкет в загородном пансионате, бывшем пионерском лагере.

Поздравить нас приехали наши избиратели: много красивых девушек и директора ликероводочных заводов.

Привет ствий было много. И стало нам от этого весело и радостно. А после десятого тоста мы решили на следующем заседании Думы принять закон об установке каждому депутату бронзового бюста по месту его рождения и монументального памятника из белого мрамора в центре Кремля.

Много еще было ценных предложений об увековечении нашего депутатского имени и благосостояния.

К концу банкета мы поняли, что депутатство – это не звание и не статус, а милость, данная нам Господом за труды и мучения наших избирателей.

Но приехавшая из Москвы конституционная комиссия, по жалобе несознательных избирателей все наши решения отменила. Думу распустила.

А тут еще какие-то недовольные забросали портрет Губернатора на моей Башне тухлыми куриными яйцами.

Причем поговаривали, что купили эти яйца в том коммерческом супермаркете, который накануне открывал сам же Губернатор.

На этом открытии Губернатор ставил в пример пронырливость и хватку молодого предпринимателя, владельца этой торговой точки. Он так и говорил про него: «Перед вами – настоящий ударник капиталистического труда.

Пришлось мне снимать губернаторский портрет и чистить его.

А чтобы ниша не пустовала, я на освободившееся место повесил портрет Королевы Англии.

Она недавно посетила наш город в рамках обмена опытом построения капитализма в одной отдельно взятой коммунистической стране.

К ее приезду весь город и кремлевские стены обвешали ее монаршими портретами. Вот один из них и затерялся у меня в башне.

Мы, в то время еще не уволенные депутаты, были приглашены в ресторан «Колизей» на торжественный прием в честь ее приезда.

Королева находилась в прекрасном настроении, которое ей обеспечил наш губернатор, организовав экскурсию по крупнейшему оборонному заводу страны.

До перестройки там производили атомные подводные лодки.

Эти гигантские субмарины во время холодной войны наводили панический ужас своими водородными бомбами на их английское Величество.

Теперь на том заводе резали на куски эти атомные подводные крейсеры, а из их титановых корпусов лепили питьевые бачки на полтора ведра для сельских поликлиник. С краниками и кружками на цепочках.

Королева, как увидела, что делается, обрадовалась:

– Гуд, вэри гуд.

И от радости даже водички попила из только что сделанного бачка. Ей этот титановый бачок вместе с кружкой и цепочкой наш щедрый губернатор и подарил.

Отчего настроение Королевы стало еще лучше.

Так вот, стали мои ребята после чистки опять губернаторский портрет в нише крепить, штукатурка возьми и обвались, а под ней «Лик» обнажился.

Я и раньше слышал, что на этом месте до революции икона была. Но думал, что ее с корнем выдрали большевики, когда вешали портрет первого революционного вождя – товарища Троцкого.

Но нет.

Оказывается икону просто замазали штукатуркой.

Я доложил об этом в секретариат Губернатора. Там в начале ничего не поняли: причем здесь губернаторский портрет и святой лик.

Но напуганный владелец супермаркета, он же по совместительству и советник Губернатора, понял, где путь к его спасению. Он тут же собрал журналистов и заявил, что тухлые яйца из его магазина – это промысел Божий, дабы явить через них благословенность и святость нашего господина Губернатора.

Пригласил святых отцов.

Они приехали.

Икорки поели, кагорчику попили и, не желая портить отношения и с властью, и с патриархатом, сказали: «Дело это ваше мирское, сами и разбирайтесь».

На этом и уехали.

Тогда ударник капитализма вспомнил моего папу, как он икал в подвале с вьетнамцами, и лично приволок его к Кремлю, под «образ», объявив, что сей провидец своим иканием пророчит будущее.

Папу с клизмой во рту поставили перед портретом губернатора, и он, одуревший от залитого в клизму спирта, так неистово заикал, что со стороны казалось, что и вправду о чем-то проповедует.

Как известно, все проповедники мира во все времена вещали что-то непонятное и абстрактное. Зато их ученики смело и доходчиво разъясняли народу суть исторических предсказаний оракулов.

Вот и ударник капиталистического труда стал таким же понятливым переводчиком иканий моего папы. И от его имени предсказывал нижнеокскому народу скорое пришествие капитализма при нынешнем Губернаторе.

Тогда, мол, водка и колбаса будут бесплатные, как при коммунизме.

К этому времени моя жена просто идеальная во всех отношениях стала дурить.

Ночью все ее мысли стали только о сексе, а днем – только о свободе.

И наконец, она мне заявила, что разлюбила меня. Ей стало мало секса и свободы, Да и в стране нашей холодно, А ее душа требует тепла. И вообще ее давно тянет в Индокитай.

Я как услышал про Индокитай, сразу понял, что это мамины происки, влияние на маму ее вьетнамских «рабов-студентов».

Так и вышло: моя любовь «откусив» половину моих капиталов на содержание усыновленных и удочеренных мной ее детей, подалась в теплые края. Вместе с мамой.

Через неделю мама прислала телеграмму: «Сынок, твоя снюхалась с Принцем. Целую. Мама».

Я ничего не понял: кто с кем снюхался? Какой Принц?

Попытался связаться с мамой, но она исчезла. Растворилась в джунглях.

Но я выяснил, что моя жена оказывается вышла замуж за индокитайского принца, и тот пожелал переусыновить усыновленных мною пятерых ее детей. В качестве откупного предлагал мне огромный алмаз – «Свет мира».

Я обрадовался этой идее о переусыновлении и разрешение дал, но от алмаза отказался, написав принцу: «Фенк ю вам, конечно» [25] , за алмаз, но есть еще одно чувство, которое пока еще «общество наживы» из меня не выбило, – это любовь к моей семье.

Хотя за что, кажется, было любить отца? Пьяницу, хама и негодяя.

За что любить маму? За безволье, готовность к унижениям и непонятную бабью терпимость?

За что было любить сестер? Развратных, похотливых, завистливых и злых.

Но я их всех любил, люблю и буду любить.

А за что им было любить меня, самодовольного, хвастливого себялюбца?

Но и они меня любили. Даже в те минуты, когда, перегрызшись и переругавшись, готовые перегрызть друг другу глотки, остыв и успокоившись, мы снова обнимались и плакали от счастья и радости, что любим друг друга, что опять вместе, что опять рядом. Что это моя мама, это – мой отец, а это – мои сестры и я – их брат и мы самые родные, самые близкие в мире.

А тут пропала моя мама, где-то на индокитайском континенте. А мне ее жизнь была дороже любого «Света мира».

И поэтому я попросил Принца взамен алмаза разыскать мою маму, затерявшуюся где-то в его азиатских джунглях.

В письме я описал принцу, как моя мама перешила свое зеленое пальто для меня, чтобы я не замерз и не умер от холода в детстве, и что это зеленое пальто теперь – моя единственная память о бесследно пропавшей маме.

Я храню его как зеницу ока и даже все свои награды вешаю на него.

Принц от столь драматического рассказа о моей маме, о зеленом пальто и о мальчике, который едва не замерз в холодной России, очень растрогался.

И в ответном письме пообещал мне найти маму.

И разыскал.

Оказывается, маму, когда она неосторожно гуляла по джунглям, «зацепили» «красные кхмеры».

Эти люди с автоматами Калашникова уволокли ее в пещеры и таскали по ним то на север, то на юг. Еды не давали, давали только курить. И она, покурив, слабо понимала, что с ней происходит. Иногда ей казалось, что она все время шила без передыха, как и ее вьетнамцы в Нижнеокске. Но почему-то у нее очень болели не руки, а ноги и спина была ободрана до крови на позвонках.

Когда я ее привез домой, мама еще долго спала на животе и боялась туннелей.

С папой было все сложнее.

Предсказания его, как бы их ни затуманивал ударник капитализма, все не сбывались.

Народ больше его не слушал. Спирта в клизму никто не наливал.

Папа затих.

Но жить стало неспокойно. Вокруг Башни все время шныряли какие-то личности. Они все еще ждали, когда победит капитализм и наступит коммунизм, а из Кремля начнут раздавать бесплатно колбасу и водку.

В это же время из своего секс-турне примчалась совсем обессилевшая моя старшая сестра. С новой идеей, выраженной лаконично лозунгом, вытатуированным на ее груди: «Кто не спал со мной, тот не россиянин!»

Оказывается, за границей она и иностранцев-то не видела. Кругом были одни русские.

Порой ей даже казалось, что нас, русских, больше, чем китайцев. Только китайцы живут компактно в Китае, а российское население постоянно перемещается по миру в поисках небесного Рая, земли обетованной и смысла жизни.

Зато каждый русский за границей как патриот своей страны, встретив ее, считал своим долгом переспать с ней.

Так она, объехав весь мир, вернулась в Россию с татуировкой, но без детей.

На младшую сестру это лихое время подействовало по-иному. Она, не выдержав напряжения, конкуренции и интриг, продала сочинскую тюрьму-люкс армянской диаспоре и, возвращаясь с югов, опять вынула из своей дамской сумочки папину бритву. Ну, а вынув, уже не смогла сдержаться, и очередной раз села за вооруженный грабеж гражданина в полупальто.

Но посадили ее не в ее комфортабельную тюрьму в нашем Нижнеокске, а отправили в Нерчинск, на родину декабристов и моего питерского, царство ему небесное, профессора экономики по прозвищу Шаман. Поэтому ко мне в Башню пришла не она, а только телеграмма: «Я на этапе. Без пальто очень холодно».

На семейном совете мы решили делегировать в Нерчинск старшую сестру, чтобы она там, на месте, разобралась в обстановке.

Но наши планы спутал случай.

Меня опять пригласил к себе Губернатор.

Если, конечно, это можно назвать приглашением.

Прямо из-за обеденного стола меня выдернули два здоровенных охранника и поволокли к нему в кабинет.

Пока волокли, я возмущался:

– Куда тащите? Если к Губернатору, то его нет в Кремле.

– Откуда это вы все знаете? – они, хитро улыбаясь, пинками продолжали доставлять меня в приемную.

Я знал, да и все в городе знали, где сейчас находится губернатор.

Это раньше он передвигался без охраны и сопровождения. А со временем, начав ездить в бронированном автомобиле, даже ходить стал в «бронекостюме» и с «мигалкой».

Один охранник нес впереди господина губернатора мигающую лампу красного цвета, второй сзади, мигающую лампу синего цвета, а третий периодически включал сирену.

И в тот момент, когда меня забирали охранники, губернатор вышел с этим своим эскортом из моих ворот в город.

По перекрытым улицам, мигалкам и вою сирены можно абсолютно точно проследить, куда он двигался.

К своей любовнице, дикторше местного телевидения, голубоглазой блондинке, или к своей жене, кареглазой брюнетке. Сегодня по сирене, воющей у телевышки, было очевидно, что пришел черед любовницы. А меня охранники волокли в его кабинет.

Почему – непонятно.

Наконец, втащив в приемную, меня бросили у порога.

Я встал, отряхнулся и хотел уже присесть, подождать, когда губернатор вернется из города, но дверь в кабинет открылась, и я увидел за столом сидящего господина Губернатора.

Я, недоумевая, протер глаза.

– Да я это, я. Я. А в город пошел мой двойник. Моя жизнь слишком ценна для народа, чтобы ею рисковать.

И, выйдя из-за стола, обнял меня.

Умудренный опытом, я понял, что сейчас мне будут что-то предлагать. Причем что-то не совсем приятное.

Проиграв мысленно несколько вариантов, я остановился на предложении сделать мне лоботомию [26] , чтобы я уже наверняка забыл день захвата власти этим химиком.

К тому времени появилось очень много книг, фильмов, воспоминаний очевидцев о том, как Президент России еле-еле уговорил «партизана-химика» принять пост губернатора и спасти Нижнеокскую область от гибели и как народ, узнав об этом, внес на руках «спасителя» в Нижнеокский Кремль.

В общем, замер я, застыл.

Господин губернатор посадил меня рядом с собой на диван и завел задушевную беседу: «Да… – задумался я, – совсем, видимо, мои дела хреновые».

– Так вот… Как тебя бишь?

Я с готовностью ответил, что имени своего не помню и вообще ничего не знаю. Губернатор посмотрел на меня, понимающе улыбнулся и сказал:

– Вообще-то это не важно, как тебя зовут и что ты помнишь. Важно другое. Так вот, мои враги… – я удивленно поднял брови, – да, да, не удивляйся, мой друг, и у меня, святого человека, есть враги.

Губернатор трагически закрыл глаза на несколько секунд. Затем открыл:

– Так вот, мои враги обвиняют меня в отсутствии патриотизма, – и помолчав, шепотом добавил: – говорят, будто я не россиянин, будто я американец.

– А я-то тут при чем?

– А все при том, что, оказывается, патриотами-россиянами считаются только те, кто переспал с твоей сестрой.

– Так вот в чем дело, – обрадовался я, – это я сейчас устрою. Позвоню сестре. Вы переспите с ней и сразу станете и патриотом, и россиянином.

– Правда? – обрадовался он. – Звони.

Я позвонил. Трубку взяла моя мама и сказала, что старшая сестра уже уехала в Нерчинск к младшей сестре, как мы и решили на семейном совете.

– Уехала, – объявил я губернатору.

– Куда?

– В Нерчинск, – ответил я.

Он сразу отошел от меня и сказал уже не дружеским тоном:

– Уехала, говоришь? Тогда… Ты – лети! – помолчал и добавил: – За ней. Сроку два дня.

И я полетел, вначале на губернаторском самолете, потом на эмчээсовском вертолете.

Вертолет выкинул меня в буквальном смысле слова в самом центре Нерчинска. Сердце мое трепетало. Город-легенда.

В сознании – ссылка, декабристы, их преданные жены.

Хромой профессор на своих лекциях очень часто рассказывал нам, студентам-романтикам, об этом удивительном, интеллектуальном крае, где уже четыре века в местах заключения куются свободолюбивые мысли нашего общества.

И тут моя сестра со своей бритвой.

Еще на подлете к этой легенде всего прогрессивного человечества я был поражен необыкновенной природой этих мест. И немного удивлен. Бесконечные сопки монотонно тянулись под вертолетом, изгибаясь вверх и вниз.

Леса были все сожжены напрочь и торчали обуглившимися, полусгнившими шпалами из безжизненной земли.

Ни птицы, ни зверя на сотни километров. С вертолета все это напоминало лицо небритого полупьяного бомжа, всеми забытого: и родней, и Родиной.

В душу стало закрадываться нехорошее предчувствие обмана, гибели прекрасной легенды.

– Ну, ничего, вот прилечу в Нерчинск, – успокаивал я себя, – а там уж дух свободы.

Итак, вертолетчики скинули меня на землю, на центральной площади у покосившегося памятника Ленину, показали на пальцах: через сутки здесь же и, как от зачумленного места, шустро улетели.

Первым живым существом, которое я встретил в абсолютно безлюдном и безмолвном городе, была тощая, едва передвигающая копыта корова. Кожа ее, больше похожая на древний пергамент, плотно обтягивала скелет, и ребра проступали как обручи.

Это животное оценивающе посмотрела на меня, помотала своим выжатым, как мочалка, выменем и, поняв, что я объект для нее несъедобный, поплелась дальше по центральной улице города.

Подул неожиданно ветер и вместе с пылью выволок откуда-то старую, полусгнившую, желтую газету.

Чуть живая корова вдруг встрепенулась и, размахивая копытами в разные стороны, рванула за газетой.

У меня волосы встали дыбом.

Вот это место!

Здесь даже парнокопытные бегают за газетами.

Вот он, центр цивилизации!

Наконец корова настигла газету, прижала к земле передними копытами и, тяжело дыша, уставилась в нее остекленевшими глазами. При этом изнутри животного вырывались хрипы, как у заядлого курильщика.

Она постучала несколько раз копытом по своей грудной клетке и стала шевелить губами, мотая головой из стороны в сторону. От этого вида у меня подкосились ноги:

– Корова читает газету?

Животное качалась из стороны в сторону. Ветер шевелил страницы.

И тут корова замычала.

Я вздрогнул:

– Будет читать вслух?

Разум мой затуманился.

Я был близок к обмороку.

Но корова, высунув свой шершавый язык, неторопливо подобрала газету и стала медленно, медленно ее зажевывать. Зажевав, тоскливо посмотрела на меня и, едва передвигая ноги, поплелась за угол, махнув мне на прощание своим жидким, как нитка, хвостом.

После этого видения я еще долго шлялся по безлюдным улицам Нерчинска среди полуразрушенных и недостроенных зданий, нигде больше не встречая никаких признаков жизни.

Наконец я набрел на зековский лагерь, где, по всем сведениям, должна была находиться моя младшая сестра. Но сколько я ни стучал в ворота лагеря, сколько ни прислушивался, с той стороны не доносилось ни звука.

Не хватало только патриотической надписи: «Все ушли на фронт».

Потоптавшись еще какое-то время, я побрел в поисках жилья.

И только отошел от ворот, как путь мне преградили два ребенка, возникших как бы ниоткуда.

Это были мальчик и девочка. Увидев в этом обезлюдевшем городе детей, я даже испугался.

Мальчику было лет двенадцать, девочке – лет десять.

В руках у них были портфели. «Школьники», – автоматически подумал я. «Стоп, а раз школьники, значит, здесь есть школа, а раз школа – значит цивилизация», – и помня, что дети – цветы жизни, присев на корточки, елейным голосом залепетал: «Здравствуйте, дети».

Они оценивающе посмотрели на меня. Пацан, очевидно, решив, что с меня можно что-то поиметь, спросил, чуть двинувшись вперед:

– Закурить есть?

– Нет, – опешил я.

– А выпить?

– Нет, – ответил я, еще более пугаясь этих маленьких представителей Нерчинска.

– А может, девочку хочешь? – уже отчаявшись, предложил юный сутенер и подтолкнул свою спутницу ко мне.

Та, потупив свои детские глазки, стала носком сандалии водить по асфальту, пытаясь начертить какой-то круг.

Я оцепенело уставился на ее туфлю, на этот круг на грязном асфальте и, вдруг дико закричав, побежал. Побежал, как оглашенный, куда глаза глядят. Лишь бы подальше от этих «цветов» нерчинской цивилизации.

Поворот, один, второй, третий. И тут я уперся в стену какого-то странного сооружения, похожего на православный храм и на буддийскую пагоду одновременно.

В это сооружение вела дверь. На двери была вывеска «Музей».

Я с перепугу и отчаяния влетел туда.

Через пять минут, в тишине, я успокоился.

Здесь, внутри, было всё как во всех музеях: окошечко с надписью «касса» и женщина, сидящая рядом на стуле, очевидно, родственница нашего профессора Шамана, с таким же разрезом глаз.

Посмотрев на меня своими прекрасными раскосыми глазами, она спросила, улыбаясь:

– Вы на экскурсию…

– На экскурсию, – машинально ответил я.

– Проходите, – сказала она, все так же приветливо улыбаясь. Я купил билет и послушно прошел. Она, рассказывая, повела меня по залам. «Да что это за беда такая в этом, богом забытом городе: то ненормальные дети, то музеи с экскурсоводом, с ума сойти», – с тоской подумал я.

А в музее, надо сказать, была представлена вся история этого края: петровские времена, экспозиция о декабристах и их женах, столыпинская реакция, фотографии врагов народа тридцатых годов, пейзажи, ландшафты и описание золотых рудников, макеты и чучела всякой местной живности.

После экскурсии эта местная милая женщина, живущая, кстати, прямо в здании музея, поставила кипятить чайник, достала варенье и ввела меня в курс их нерчинской жизни.

Оказалось, что «лагеря», которым я интересуюсь, просто нет. Содержание его давно не финансируют, вот поэтому там нет ни света, ни тепла, ни телефона, ни охраны.

А всех, кого сюда присылали отбывать срока, начальник колонии, местный житель, направляет работать на золотые прииски рабами.

И моя младшая сестра наверняка на каком-нибудь из приисков кашеварит. А про старшую сестру она ничего не слышала. Хранительница музея пообещала сходить к начальнику и все разузнать поподробнее. Но понадобятся деньги, даром тот ничего не скажет. Я тут же дал денег.

Кстати, оказалось, содержание музея тоже финансируется этим же местным начальником колонии. Когда я поинтересовался, а зачем ему музей, она, немного помявшись, повела меня еще в один зал.

Едва мы переступили его порог и она включила свет, я очутился в огромном сказочном дворце.

Все вокруг сияло и светилось так, словно вдруг зажглись тысячи ламп.

Стен не было.

Вместо них стояли гигантские зеркала от пола до потолка и от угла до угла. Они занимали все пространство зала, делая его бесконечным.

– Что это? – воскликнул я.

– Это сокровище, из-за которых и существует наш музей, – ответила хранительница.

И рассказала, что зеркала эти привезли сюда в 1900 году с Парижской выставки нерчинские золотопромышленники, когда здание еще только начали строить. Два года везли на санях и телегах.

Музей давно бы лишился этих реликвий. Но никто, в том числе и начальник колонии, до сих пор не придумал, как их вытащить из музея и на чем вывезти.

Зеркала были очень тяжелые, на свинцовой основе и окованные в ажурную бронзу. Размеры поражали: метров десять в ширину и три в высоту.

Я неспешно обошел зал, и честно сказать, мне тоже захотелось вывезти это чудо из этой дыры к себе в Башню.

Стало понятно, зачем местный олигарх-начальник колонии так тщательно оберегал музей. Надежда перспективной наживы творит чудеса благотворительности.

Мы попили чай, и, оставив меня ненадолго, хранительница музея отнесла деньги начальнику, а вернувшись, сообщила, что сестра работает на четвертой Драге [27] поварихой у латышей. За определенную плату ее завтра утром могут привезти ко мне.

Я опять отсчитал деньги, и она опять пошла к начальнику.

Когда вернулась, сказала, что насчет младшей все в порядке, а про старшую начальник тоже ничего не знает.

И стала стелить постель. На двоих, прямо в музее.

Деваться мне было некуда, и я возражать не стал.

Поутру начальник привез сестру. Похудевшую и устав шую. Пока хранительница отпаивала ее целебными настоями из мухоморов, я договорился с начальником колонии о сумме выкупа своей младшей сестры.

Вместе с ним сходили в лагерь и из камеры хранения забрали легендарную папину бритву.

Потом я простился со своей ночной пассией, пообещав когда-нибудь вернуться. Она, в свою очередь, пообещала мне родить еще одного яркого представителя их народности. Я не возражал.

Прилетел вертолет, и мы с младшей сестрой покинули это историческое место.

Из всего населения Нерчинска провожали нас только две дамы: будущая мать будущего профессора и корова, которая, бросив гоняться за газетами, погналась за нашим вертолетом.

Но теперь я был спокоен.

Я знал, что читать она не умеет, как, наверное, и летать.

Да и вообще коровы ни читать, ни летать не умеют.

По крайней мере в Нерчинске.

Как бы ни было прискорбно, но ни самой старшей сестры, ни ее следов нигде не обнаруживалось. Вертолетчики тоже поклялись, что такой пассажирки у них не было.

Стало понятно, что из Нижнеокска она отбыла, а сюда не доехала. Надо было искать где-то посередине.

Вертолетчики доставили нас в Читу. И там бросили.

Губернаторские люди, поняв, что мы без старшей сестры, тоже нас бросили.

И мы с младшей сестрой еле-еле с большой переплатой купили билеты до Нижневартовска. В общий вагон.

И не было бы счастья, да несчастье помогло.

В одном общем вагоне с нами ехал веселый нефтяник.

За бутылкой водки мы разговорились. Этот добытчик после третьего стакана стал рассказывать всему вагону об удивительной девушке, истинной россиянке. У которой даже на груди выколот патриотический лозунг.

– Сестра! – закричали мы с младшей в один голос.

– Где она? – затрясли мы нашего попутчика.

Ее, оказывается, по дороге в Нерчинск перехватили нефтяники, летевшие из Москвы.

Когда мы прибыли в Нижневартовск, там было минус пятьдесят. Даже пингвины от холода, не стесняясь, заходили в подъезды жилых домов и там грелись.

Сестру же нефтяники пригрели сами, разместив в местном санатории «Африканский Рай», где под пальмами отдыхали после вахт душой и телом.

Еле-еле нам удалось вырвать ее из цепких мужских рук, перемазанных черным золотом.

Едва мы прибыли в Нижнеокск, как старшая сестра получила приглашение посетить резиденцию Губернатора.

Там, в комнате отдыха в глубине своего кабинета, Губернатор быстро «прочитал» несколько раз, лежа на диване, надпись на груди моей сестры. Стал «россиянином» и успокоился.

Благодаря этому ликбезу наконец вся наша семья попала в милость и нам было поручено организовать прием «Царской семьи в изгнании».

Вдовствующая российская императрица, наследник и свита, путешествуя по Волге на пароходе, решили сделать остановку у нас в городе на один день.

Архивисты-монархисты срочно стали искать в секретных отсеках ОГПУ остатки дворянства в нашем Нижнеокске.

После долгих поисков и допросов в стенах бывшего здания КГБ двое признались, что они потомки дворян.

Один происходил из княжеского рода, а другой – из графского.

Граф законспирировался под учителя труда в школе для недоразвитых детей, а князь легализовался, став капитаном ГАИ. Вот им-то в компании с моей сестрой и было поручено встретить хлебом-солью императорскую семью и ее двор.

Двор состоял из полуголодных титулованных эмигрантов, потомков бывшей дворовой знати.

На пристани всё было торжественно.

Резвился только царевич, десяти лет от роду.

Чопорные дворяне милостиво приняли приглашение на обед в ресторан «Охотник». По их лицам и поведению было понятно: они до сих пор считали, что только им принадлежат богатства Российской империи: золото, алмазы, газ, нефть и даже наши души.

Духовенство встречать не пришло, оно было занято куда более важным делом.

В которое, между прочим, был втянут и наш папа.

Мы, рожденные в СССР, воспитанные в полном религиозном невежестве, даже и не подозревали, что в России уже давно существуют две враждующие церкви со своими приходами и со своими патриархами.

Не признающие друг друга. Захватывающие храмы и вербующие прихожан.

Вдобавок объявились в огромном количестве секты американские, канадские, российские: баптисты, трясуны, крикуны, прыгуны, хлысты, мормоны, адамисты, немоляки.

Причем святые отцы, только что выступавшие за одну церковь, часто переходили в лоно другой и обратно. Чем еще больше запутывали простой православный народ России.

Запутали, конечно, и папу.

С целью поднятия своего авторитета каждая из церквей придумывала себе какие-то чудеса. Кто-то увидел чудо в «папе икающем». И потащили его с кремлевской площади каждый к себе.

И заметался наш папа от одного храма к другому. От одной рукопашной схватки к другой.

А так как папа был простой русский мужик, ему все эти теологические тонкости пришлись не по силам.

Нашел я его избитого, в изодранной одежде, босиком, посреди враждующих церквей.

Он стоял на коленях под проливном дождем и, не обращая внимания на гром и молнии, взывал к Господу:

– Боже! Если ты есть, вразуми, кто я и что я? Для чего ты, отец мой, создал меня? Неужто только на муки? Или я больше ни на что не гожусь? Не верю я в это. Не верю!

Вразуми меня, Господи. Веры желаю! Где истина? У какой из твоих церквей? Не дай душе погибнуть в поисках «Истины». Помоги, Господи!

Гром, молнии, шквальный ливень.

И мой отец, стоявший на коленях с воздетыми к небу руками, взывающий к Богу.

Как же это достали русского мужика, что он, горький пьяница, заговорил о душе и истине. Задумался, для чего, с какой целью появился на свет Божий.

– Папа! – с криком бросился я к отцу. Обнял его, прижал и, заливаясь слезами, потащил прочь от этого места.

– Пойдем, пойдем… – твердил я и упорно волок его в сторону ресторана «Охотник», где начиналось пиршество в честь посещения императорской семьи нашего Нижнеокска.

– Папа, пойдем, там император, он все тебе объяснит.

Папа, услышав мои слова об императоре, сразу затих и покорно поплелся за мной.

В гардеробной я его обтер и, накинув на него поварскую куртку, повел в зал.

Вокруг сказочно сервированного стола уже скакали и щелкали фотоаппаратами приезжие дворяне. Там, за границей, такое угощение им и не снилось.

Метровые осетры, икра черная трех видов, розовые рябчики, белые грибы в шмелином меду, огромный торт в виде Нижнеокского Кремля.

Местное дворянство в засаленных пиджаках, заштопанных брюках сидело с краю стола и делало вид, что они так ужинают каждый день. Надутые, как индюки, они угощали друг друга:

– Попробуйте-ка, граф, кролика вот с этой острой испанской подливкой.

– Ну что вы, право, – отвечал граф князю, – лучше отведайте медвежатинки с этим прованс-соусом, он поострее будет. Ох, как любила его помнится, наша праба… праба… словом, императрица Анна Иоанновна.

Наконец дали отмашку, и все разом кинулись к столу, не по-дворянски заталкивая в себя дворянскую еду.

Папа, глянув на все это, стащил со стола бутылку водки и, сказав мне:

– Тоже мне императоры… – ушел в гардеробную продолжать имперский обед с простым народом.

Потом зазвучали тосты.

Кто-то заказал оркестру «Боже, царя храни». Дворяне повскакивали с мест и, приложив руки к сердцу, как американцы в своих боевиках, пропели дореволюционный гимн.

Уже за полночь, чуть живых от съеденного, членов царской семьи отвезли назад, на пароход. Битком нагрузив их каюты остатками деликатесов.

Принимающая сторона, тоже довольная и пьяная, под утро разбрелась по домам.

Добравшись до Башни, наше семейство обменялось мнениями по поводу исторического визита. Мама сказала:

– Жалко их. Уж больно они голодные.

Папа, изрядно набравшись и забыв о Боге, теперь пытал меня:

– А где же, куда же делся император?

Я ему ответил, что его расстреляли. Папа очень удивился:

– Где?

– В подвале.

Он почесал затылок и сказал:

– А выстрелов не было слышно.

В полдень, когда я проснулся, обнаружил в своей Башне спящего на диване пьяного нижнеокского князя, капитана ГАИ.

Князь он или не князь, мне было все равно, но спать в ботинках на моем диване я бы и царю не позволил.

Стащил его с дивана и хотел выставить вон. Но замешкался, слишком уж забавным он выглядел спросонья, и мне захотелось с ним поболтать.

Я достал водки, закуски, и мы сели в уголке пообщаться.

Поначалу разговор не клеился. Он все – мы князья, мы дворяне.

Но потом, заметив, что я заскучал и проявил намерение свернуть наше застолье, честно признался, что ничего не знает о княжеской жизни, да и дворянской тоже. Всю жизнь простоял на дороге. Махал палкой да шкурил водителей.

Тогда я ему налил. Он выпил. И сразу разговор стал общим.

С князем мы подружились и я его пригласил на открытие «Дамского клуба», моего нового семейного проекта.

Проект основывался на изестной в мире истине: «Жены создают уют, а любовницы – моду».

В клубе для жен были организованы консультации со знаменитым на весь Нижнеокск сексопсихологом, который проводил как групповые, так и индивидуальные занятия с дамами по вопросам интимной семейной жизни.

Но эти консультации быстро прекратились.

Сексопсихолог оказался физически хиленьким и не смог проводить практические занятия с той нагрузкой, которую от него требовали дамы.

Зато модельный бизнес для любовниц пошел легко.

Приехал один известный модельер «голубых» кровей и одним своим именем возбудил всех нижнеокских модниц.

Теперь дамы целыми днями табунились на показах мод в «Дамском клубе».

А мужам города в это время стало не до любовниц и не до жен. Из Москвы поступило указание всем назначенным губернаторам срочно пройти через демократическую процедуру, то есть выборы.

Губернатор тут же создал штаб, а чтобы голосование прошло быстро, слаженно и верно, всем жителям области, кто будет голосовать за него, его штаб решил перед выборами выдать по новому ботинку на правую ногу.

А ботинки на левую ногу электорат получит уже после того, как химика-губернатора изберут заново.

Ботинки эти года два валялись на складе обанкротившейся обувной фабрики, никому ненужные. Штабные губернатора их изъяли и ловко раздали избирателям.

Господина губернатора переизбрали.

Народ ломанулся в Кремль за левыми ботинками. Поперли, ясно, через мою Башню. Из Кремля позвонили, чтобы я никого не пускал. Я не пустил.

Всю площадь перед Кремлем запрудила многотысячная толпа, жаждущая левого ботинка. Самые активные пришли полуобутыми в одном правом ботинке в надежде немедленно надеть левый ботинок.

Правда, было несколько сот одноногих правшей. Но они не возмущались, а только поддерживали своих коллег – одноногих левшей, тем вообще не дали правые ботинки, потому что у них не было правой ноги. И они вдвойне считали себя обделенными, громко стучали костылями и требовали по два левых ботинка.

В Кремле все обитатели здорово перепугались.

Оказалось, что левых ботинок никогда и не было на складе обувной фабрики.

Фабрика потому и обанкротилась, что два года выпускала только правые ботинки. Сломался чешский станокавтомат, который шил и клеил изделия на левую ногу.

Левые ботинки как бы были, но только в виде подметок, стелек, каблуков и шнурков.

Кто-то стуканул в Москву. Из Москвы стали названивать маршалы и генералы, предлагать помощь в виде эскадрильи бомбардировщиков. Губернатор отказался от этой помощи, сообразив, что это предложение скорее провокация и исходит от его столичных недоброжелателей.

И наверняка эскадрилья бомбардировщиков разнесла бы в щепки не повстанцев, а сам Кремль. Впоследствии сославшись на «человеческий фактор», ошибку летчиков.

И тут наиболее напуганные члены избирательной команды губернатора решили выдавать разгоряченному электорату вместо целых левых башмаков их части: подметки, шнурки и стельки.

Народ еще больше возмутился, закипел и начал готовиться к штурму Кремля.

Ров под стенами стали закидывать предвыборной печатной продукцией. Из рекламных щитов кандидатов в губернаторы соорудили легкие и прочные штурмовые лестницы.

И когда первые повстанцы уже были на кремлевской стене и стало казаться, что власть вот-вот падет, на площади перед Кремлем вдруг возникла громкая возня и от-туда потянуло селедочным запахом. Кто-то закричал:

– Братцы, там на площади селедку иваси бесплатно раздают!

Народ дрогнул. И дрогнув, хлынул, ломая лестницы, назад на площадь, за селедкой.

Оказалось, это верный друг и помощник губернатора, ударник капиталистического труда, вывалил целый КамАЗ селедки посреди площади.

Правда, история с этой селедкой была темная.

Дело в том, что водитель на КамАЗе сам, когда выпрыгнул из фуры с селедкой, был в одном правом ботинке. Не исключено, что он тоже был в числе повстанцев и наверняка хотел своей фурой протаранить кремлевские стены, но, совершив крутой маневр, опрокинул фуру. Хотя ударник капитализма утверждает, что его водитель просто потерял левый ботинок.

А по другой версии, именно он, водитель, был зачинщиком бунта, причем по прямому указанию все того же ударника капитализма, который сам метил в губернаторы.

Вот так перевирается история, которую мы будем изучать в школе. Со временем в учебниках будет сплошное вранье.

А истина – вот она… в этой самой книге.

Пока разбирались с селедкой, я быстро смекнул в эту пору башмачного восстания, что делать. Было понятно, что электорат, наевшись селедки, вспомнит о недоданных левых ботинках, а вспомнив, опять пойдет на штурм.

Тогда я снял свой родной левый ботинок, разул всех своих близких и стал левые башмаки швырять с Башни в толпу, объедающуюся селедкой. Перепуганные чиновники, вдохновленные моим самопожертвованием, а также желанием выжить и усидеть в Кремле, быстро разулись и тоже стали метать свои левые башмаки через кремлевскую стену.

В итоге башмаков хватило всем восставшим и даже осталось немного сотен лишних.

Оказалось, что чиновников в Кремле больше, чем жителей в городе. Народ обулся, вычистил площадь от селедки и поплелся по домам пить воду из-под крана.

Так я спас Кремль.

Но медаль за спасение Кремля мне не дали.

Хотя на губернаторский бал по случаю победы над «башмачным бунтом» приглашен был.

Придя на бал, я встал на парадной лестнице где-то посередке, не высоко и не низко, как и подобало по статусу и состоянию.

Губернатор поднимался по ступенькам, всем милостиво кивая и никого особо не выделяя. За ним шествовала свита из вице и замов, директоров департаментов, начальников управлений, комитетов, отделений, групп, специалисты всех видов и категорий.

И вдруг губернатор с радостным стоном, широко раскрыв руки, бросается в мою сторону.

Я обрадовался. Значит, не забыли.

Но он, не обращая на меня никакого внимания, схватил и стал обнимать управляющего банком, что стоял рядом со мной. Да так неистово, что это действо стало казаться интимным.

Жена банкира, приревновав, тоже стала прижиматься к своему мужу, но со спины.

Так они и сплелись в тройственный дружный комок.

Все приглашенные на бал были удивлены.

Все знали этого длинного, худого банкира только как человека, внешне похожего на губернатора.

Но не более.

В молодости этот банкир с упоением пел на комсомольских вечеринках: «И Ленин такой молодой и юный Октябрь впереди…», а сейчас держал в своем банке воровской общак.

Да и уставной капитал банка был краденый, из конверсионных денег, которые были получены от американцев на переоборудование наших военных заводов в гражданские. Но раз полученные деньги были деньгами наших бывших врагов, то их как бы и не грех было украсть.

Так вот, этот банкир жил тихо. Ничем не отличался от остальных банкиров.

Потихоньку тратил конверсионные деньги. Финансировал криминальные структуры. Состоял в какой-то новомасонской секте.

В общем, ничего особенного.

Как все банкиры.

И вот тебе раз, сам губернатор прилюдно полюбил его.

Ни с того ни с сего.

Банкир даже онемел от изумления.

Наконец губернатор отлип от банкира и побежал вверх по лестнице за ошарашенной свитой.

Банкир сделал вид, что удивлен не меньше других.

Но я понял, что это неспроста.

Оглянулся, прикинул, у кого бы прояснить ситуацию.

Как раз мимо пробегал знакомый по рынку Вор, а сейчас советник это банкира по безопасности. Уж ему-то полагалось все знать.

Цап его за рукав и:

– Что, – говорю, – за дела с вашим банкиром?

Тот, узнав меня, скрывать не стал:

– В Москву перебираемся. «Нашего» российским министром ставят, вот заживем, – весело заржал он. И побежал дальше. Но мне после этого прояснения было не до смеха.

А в зале начался бал в честь победы над «путчистами».

Было накрыто огромное количество фуршетных столов.

Играл оркестр.

На подиум в центре зала поднялся губернатор со своей свитой.

Почти вся она состояла из новых лиц.

Где те его соратники-химики, которые вместе с ним строили палаточные городки на центральной площади, ходили со знаменами и плакатами, борясь за демократию и гласность? Где они? Где те, которые приходили ко мне на рынок и упрашивали помочь юнцу в желтых джинсах не сесть за решетку?

Я завертел головой.

Не было их в этом Гербовом зале.

Поговаривали, что даже самый близкий друг и соратник губернатора раз пошел против его воли и с ним произошла беда. Сфабриковали уголовное дело и быстро передали в суд. Очень торопились успеть до введения моратория на смертную казнь.

Якобы губернатор сказал: «Этому человеку в железной клетке не место в нашем мире».

Сказал просто так.

Ради красного словца.

И про «человека», и про «клетку», и про «мир». Не имея в виду насильственное изъятие «из нашего мира» своего бывшего друга.

Так по крайней мере объяснила журналистам пресс-служба губернатора, когда «этого человека в железной клетке» расстреляли через час после приговора. Такое объяснение пресс-службой совсем всех запутало: и журналистов, и следователя с судьей.

Следователь, который вел дело, после пресс-конференции с испугу, что не так понял изречение губернатора, сделал себе операцию по смене пола.

Стал женщиной.

И уехал в Амстердам, на улицу красных фонарей.

Там ему, то есть ей, стало все понятно: вот «наш мир – женский», вот «их мир – мужской». Плати и заходи.

Но только один раз.

Если хочешь зайти еще, то и плати еще.

И никаких тебе «миров» и «клеток».

А судья, это была женщина, нет, не подумайте, не стала переделывать себя в мужчину, она просто как-то вдруг разбогатела.

Говорят, что еще раньше, до этого дела, наследство получила. Но до поры до времени это скрывала.

А тут, запутавшись с этими «мирами», вынесла расстрельный приговор и неожиданно вышла в отставку.

Купила на наследство виллу на Канарах. И переехала туда жить со всей своей семьей, включая бабушек, дедушек, племянников и племянниц.

Ей, говорят, и там предлагали стать судьей, но она отказалась, понимая, что с Канар бежать в случае чего будет уже не куда. Да и наследства не бывают бесконечными.

Так вот, губернатор в окружении самых близких и верных на этот час своих соратников стоял на импровизированной сцене.

Он-то стоял свободно.

Но остальные…

Возвышение было небольшим, и часть приближенных постоянно сваливались с этого пятачка. Поэтому многие стояли одной ногой, крепко ухватив соседа. А сосед, понимая, что тот, падая, может захватить и его с собой, улыбаясь, отжимал незаметно стоящего рядом товарища, чтобы тот, сволочь, не свалил его.

Если кто все-таки падал, то его место мгновенно занимали новые соратники.

После тронной речи губернатор сошел с подиума в народ.

Ему подали кресло.

Губернатор сел, и на сцене началось представление.

Вначале выступили «маленькие лебеди», все в одной левой пуанте.

Затем сыграл на барабане великий музыкант и тоже в одном левом ботинке. Левой рукой все время бил в левую сторону барабана.

Моя мама приволокла из «Дамского клуба» стайку худых и стройных девушек в платьях «а-ля путч». Проще сказать, левая половина тел были у них ничем не прикрыта.

Затем на сцену опять вышел губернатор.

Стал вручать ордена и медали.

Самый большой орден он вручил себе сам.

Затем награды получили ударник капитализма и водитель селедочной фуры. Правда, водитель к этому времени так напился, что вышел на сцену вообще без ботинок. Но в носках, да таких вонючих, что губернатор, сославшись, что ему надо… в общем, куда-то надо, сбежал со сцены. Орден герою вручал пожарный в противогазе.

Затем начался банкет.

Я был очень обижен, что меня даже и не вспомнили.

Зная мудрость, что в России страшно забвение, а не хула или хвала, я, грустный, побрел в буфет, чтобы напиться.

Но за буфетной стойкой бармена не оказалось.

Я зашел за стойку, чтобы налить себе сам, и обнаружил там музыканта-барабанщика с юной, худенькой и почти прозрачной буфетчицей. Он, барабанщик, уложил ее в футляр своего барабана и там совершал с ней не насильственный, как я понял, половой акт.

Чем удивил меня: как «это» можно сделать в футляре барабана? Но, видимо, «это» у него было отработано довольно профессионально, потому что он справился с «этим» быстро и бесшумно.

Девушка, вскочив и поправив юбочку, спросила:

– А вы кто?

Я ответил почему-то, что контрабасист.

– Правда? – обрадовалась она и поискала глазами футляр контрабаса. Маэстро-барабанщик тем временем захлопнул футляр и наладил [28] из бара.

– Стой! – крикнул я. – А платить, кто будет?

– За что? – удивился маэстро.

– За тишину, – ответил я.

Маэстро полез в карман.

Я сказал, что пошутил, и приобнял его.

Из-за стойки бара мы уже вышли вдвоем. За нами буфетчица. Мы к столику в углу, она туда же.

– Тебе чего? – спросил я.

– Так вы сказали, что контрабасист, а где футляр от контрабаса?

– Футляр отменяется, – отрубил я, думая, что тем порадовал ее.

Но она расстроилась:

– Жаль, никогда еще «этого» у меня не было в футляре контрабаса, – и ускакала куда-то, очевидно, искать очередного музыканта.

Маэстро после третьей выпитой бутылки шотландского виски обнял меня и стал пытать, откуда я знаю про его заветную мечту – написать симфонию для органа с барабаном.

Я отвечал ему, что ничего не знаю о его симфонии с органом и барабаном. Он не верил.

Я уверял.

Он начал обижаться и уже полез за барабанными палочками, чтобы ими прояснить мою память. Я понял, что надо «сознаваться». И сказал, что догадался о симфонии по движениям девушки в барабанном футляре.

– Молодец! – ответил он и поцеловал меня. Я его.

Так мы подружились.

Поутру мы с маэстро проснулись на моей кровати, и между нами лежал его барабан. Но почему-то без футляра. Да, и проснулись мы – не сами. Нас разбудила моя старшая сестра.

Она очень удивилась, увидев меня в постели с барабаном и каким-то мужиком.

Маэстро галантно вскочил с постели, поправил бабочку, подтянул брюки и с поклоном поцеловал ручку сестре.

Втроем мы весело позавтракали, и за завтраком маэстро рассказал о своей мечте, которую он никак не осуществит.

Из-за перестройки накрылось бюджетное финансирование.

А «новые русские» не дают денег на искусство, дают только на теннис.

А вот если бы нашелся такой идиот, то есть патриот, то он бы первый в истории России получил в Америке музыкального «Золотого Глобуса».

– А что для этого надо? – наивно спросила сестра.

– Нужен орган.

– Да… – загрустил я, – органа у нас в городе нет, если и найдется, то это пара роялей в Доме культуры железнодорожников, да и то ненастроенных и клеенных столярным клеем для табуреток.

Тут закашляла уборщица в кладовой Башни. Зная, что такие «кашли» во время серьезных бесед зря не происходят, я выволок уборщицу из кладовой на свет, и она поведала нам, что до перестройки была не уборщицей, а профессором в консерватории, где теперь боулинг.

Так вот, ей еще ее бабушка, тоже профессор все той же консерватории, рассказывала, что перед самой революцией на деньги прогрессивной музыкальной молодежи был куплен в Голландии и собран в особняке дворянского собрания Нижнеокска орган. Второй по величине в Европе.

После революции в это здание большевики решили заселить аптекоуправление. И ее бабка, и муж бабки, ее дедка ночью, еще до того, как туда заехали революционные фармацевты, забили орган глухой фанерной перегородкой. И затихли.

А так как всех прогрессивных, дореволюционных музыкантов расстреляли в семнадцатом, а затем в тридцать седьмом и деда с бабкой, то никто так и не знал, куда исчез голландский орган.

Время от времени в аптекоуправлении делали ремонт. Фанерную перегородку рабочие то красили, то наклеивали на нее обои, то наклеивали, то красили…

И перегородка с годами стала капитальной стеной. Из-за этого орган за долгие годы так никто и не обнаружил.

И если бы не мечта великого маэстро, моя уборщица, тире профессор, тоже унесла бы эту фамильную тайну в могилу.

Маэстро даже подпрыгнул от радости. И мы помчались в аптекоуправление.

Но в этом бывшем дворянском особняке аптеко-управления уже не было. Здание было пустым, без окон и дверей. Там бродили местные бомжи, которые в полу-обморочном состоянии ковырялись в щелях рассохшихся полов с надеждой найти стимулирующее питание.

Но стенка стояла как влитая.

Видно было, что кто-то пытался ее поцарапать, поковырять, но так ничего и не получилось.

Я тут же взялся за дело.

Выкупил здание как бесхозный сарай. Потом мы втихую сломали стену. И нашим взорам открылся великолепный орган.

Маэстро, как увидел, аж затрясся. Он стал ходить перед этим великолепным инструментом гладить его и, катая перед собой барабан, твердить: «Орган и барабан, орган и барабан…» Потом заставил меня крутить какое-то колесо, а сам стал играть одной рукой и одной ногой на органе, а другой ногой и другой рукой стучать по барабану. Музыка звучала странная, но за душу брала!

Все были в полном восторге.

Маэстро как опытный человек разъяснил нам, что получение «Глобуса»– это очень сложный процесс. Для получения его, кроме таланта и органа, нужны деньги.

А у маэстро, как он пояснил, денег нет.

Поэтому ему нужен продюсер. Естественно, с деньгами.

Продюсером сразу же согласился стать я. И мы с маэстро заключили договор.

Также ему понадобится подруга, которая будет закатывать скандалы и сцены ревности – для прессы и телевидения.

– Ею буду я! – перебила маэстро старшая сестра.

А еще нужен антураж. Для этого я предложил папу, он как раз у нас немного «двинулся по фазе» [29] на почве познания вечной истины.

Маме решили поручить рекламное сопровождение проекта.

Ну, а младшая сестра согласилась обеспечить нам безопасность. Вся семья снова оказалась при деле.

Вначале все шло великолепно.

Чтобы финансирование проекта маэстро шло без задержки и в полном объеме, я заложил весь свой бизнес и всю семейную собственность в «Инкомбанк».

Быстро отремонтировал здание Дворянского собрания.

Вызвал, да… да… опять из Голландии, мастеров. Они отреставрировали и настроили нам орган.

Купил как расходный материал с полсотни барабанов.

И таким образом создал все условия для творчества нашего гениального маэстро.

Дело двигалось.

Маэстро творил.

А мы каждый занимались своим делом.

Старшая сестра регулярно заставала маэстро с кем-то, где-то, закатывала ему скандал, о чем не переставали писать газеты.

Младшая отбивала полчища папарацци и сумасшедших новаторов.

Так, нам предлагали использовать вместо органа реактивные двигатели самолетов, а вместо барабанов – человеческие головы.

Ведь голова – лучший резонатор в природе, при этом очень убедительно это демонстрировали, стуча себя по макушкам то гаечным ключом, то стулом.

Папа как услышал, что на плечах у него резонатор, впал в истерическое состояние и договорился до того, что мозг человека не что иное, как специальный аппарат для передачи импульсов от Бога к нам и обратно. А раз так, то человек уже бессмертен.

Всё, что он делает, от чихания, до чесания, уже моментально передается мозгом (т. е. читай резонатором) – Создателю. Значит, этот резонатор, т. е. голову, надо отделить от тела и использовать ее по назначению, а не как предмет, издающий звуки, отращивающий волосы и поглощающий пищу.

После десятой попытки папы отделения своей головы от своего же тела мы опять засунули ему в рот клизму, залили ее спиртом и стали водить на пресс-конференции только в смирительной рубашке.

Но, несмотря на все эти трудности, через год маэстро написал-таки свою органно-барабанную симфонию.

Пришла пора собираться в Америку, на конкурс музыкантов, в Лос-Анджелес.

Перед самым отъездом маэстро привел американца, представляющего одну известную японскую корпорацию, и заявил, что некоторые серьезные люди предложили поставить главным продюсером нашего проекта этого американца.

А меня перевести в ассистирующего продюсера. Иначе, мол, не видать нам ни Америки, ни первой премии как своих ушей.

А всем хотелось в Америку.

И я, поколебавшись секунду, согласился. В то время ни я, ни маэстро не представляли разницы между главным продюсером и ассистирующим продюсером.

С помощью нового продюсера нам быстро открыли американские визы и… Мы полетели.

Новый продюсер – первым классом. Мы, семьей и Маэстро, экономклассом.

Я, честно сказать, сильно волновался. Вспомнилась моя первая поездка за границу, в Израиль.

Еще в годы перестройки.

Тогда меня при спуске с парохода на Землю обетованную тормознули представители израильской разведки.

Из Моссада. Люди серьезные.

Они уточнили некоторые подробности моей биографии, а именно тот самый злосчастный кризис на Синайском полуострове, за участие в котором я получил орден. А уточнив, вежливо вернули меня назад на пароход.

Вот поэтому и волновался.

Вроде сам никогда не участвовал в боевых действиях против США. Но из дома захватил на всякий случай фото моего дяди, который братается с американским солдатом на Эльбе в мае сорок пятого года.

С другой стороны, кто его знает, вдруг всплывет моя курсовая работа в университете: «О загнивании империалистической экономики США в период успехов развитого социализма в СССР».

Американцев вживую я видел всего один раз, еще в годы перестройки.

Меня, тогда директора рынка, друзья нашего губернатора пригласили на встречу с американской делегацией химиков, физиков и математиков, приехавшей к нам с дружеским визитом из какой-то американской Кремниевой долины. Встреча происходила в большом лекционном зале нашего Нижнеокского университета.

Американцы сразу начали чертить длинные формулы и знаки на огромной доске в аудитории.

Нам, простым смертным, все это было непонятно. Но страшно интересно. Всем хотелось посмотреть на настоящих, живых американцев. Зал был забит битком, под завязку.

Американцы неплохо говорили по-русски. Так, один из них подошел к исписанной доске и начал там чего-то дописывать в виде непонятных символов, а потом, повернувшись к залу, сказал:

– А я вот так вижу решение этой задачи… – зал притих. Выходит, наш ученый, долго смотрит на исписанную доску, а затем тоже дописывает несколько непонятных знаков и говорит:

– А если так… – зал загудел.

Американец снова выскочил к доске и быстро приписывает еще несколько знаков и говорит:

– Тогда уж вот так… – зал взорвался от смеха.

Ну, заодно посмеялись и мы, остальные, ничего в этой абракадабре не смыслящие. Какой-то птичий язык.

Но всем стало легко и просто, и сразу стало понятно, что эти американцы не такой уж злой и вредный народ, какими их рисуют Кукрыниксы [30] .

Вспоминая эту встречу, я летел с маэстро в самолете и мечтал, чтобы все американцы оказались такими же, как те из той таинственной Кремниевой долины.

Америка встретила нас солнечным днем, официальными таможенниками и русскоязычным таксистом армянской национальности в огромном двенадцатиместном «кадиллаке».

Как оказалось, армян в Лос-Анджелесе больше, чем в самой Армении.

Моя мама сразу же предложила таксисту перенести столицу Армении в Лос-Анджелес. Таксист не возражал.

Только никто не знал, в том числе и мама, как это сделать.

Но для мамы, как для всякой русской женщины, главное – не решение проблемы, а ее создание.

Окрыленный идеей мамы, армянин быстро отвез нас в отель, продюсера на отдельную виллу и помчался к руководству диаспоры продвигать мамину идею за свою.

Одна за одной пошли встречи. В процессе которых я стал понимать, что здесь я с семьей заявлен уже не как член команды, а просто группа живых «аборигенов» из дикой России, где был создан бессмертный шедевр маэстро.

В это время Россией и ее народонаселением интересовалась вся Америка.

Дети эмигрантов первой волны не представляли, что это за страна Россия, где она находится и кто там обитает. Их предки приплыли в Новый Свет, когда еще Аляска называлась Русской Америкой и была во владении Российской империи. Поэтому они, начитавшись Набокова, называли нашу страну Татарией и искренне полагали, что в России живут потомки Чингиз-хана. (Что отчасти и верно, хотя бы на треть.)

Эмигранты из потомков, так называемой «белой волны» все еще представляли нашу страну сплошной деревней без нужников и дорог. Где все жители – сотрудники КГБ (что тоже было верно, хотя бы наполовину).

Последняя же волна эмигрантов, перестроечных времен, сплошь состояла из русских: русские армяне, русские грузины, русские евреи, русские таджики, русские молдаване, русские украинцы, русские калмыки. Все стопроцентно русские (что в общем-то тоже верно почти на сто процентов).

И все они, эти эмигранты, для нас, россиян, американские миллионеры. А для Америки – посудомойщики, медсестры и таксисты.

Сами же коренные американцы представляли нашу страну сплошь заваленную снегом. Круглый год. Вместо каменных домов – деревянные избы с огромными русскими печами, которые топят матрешками.

На печах сидят дикие, злые, как собаки, пьяные мужики, обросшие волосами с головы до пят. У каждого в курятнике по атомной бомбе. Едят русские только кислые щи с черным хлебом, пьют не воду, а водку, закусывая ее исключительно черной икрой.

Вместо зарядки бьют по утрам своих жен.

Крестятся на пенек и бреются топорами.

После бани голышом прыгают в ледяную прорубь и там зубами ловят осетров. В праздник 7 ноября [31] эти мужики слезают с печей. Стряхивают вшей. Надевают шапки со звездами на свои нечесаные головы и ходят по улицам, размахивая красными флагами. Потом перед трибунами под балалайки поют «Калинку» и с медведями пляшут в валенках гопака.

Поэтому интерес к нашей семье был огромный.

Старшую сестру уволокли поклонники поп-арта и выставили ее как экспонат с наколкой на ее огромной русской груди.

Младшая сестра поехала осматривать частные тюрьмы. Особо ее заинтересовал электрический стул.

Мама, ностальгируя по своему детству, целыми днями бродила по пляжу Лос-Анджелеса в обнимку с нищими.

Там, на Venice beach [32] , как раз проходил съезд американских бездомных.

Папа же проходил курс подготовки на Аллилуйя.

Учился под музыку и джаз вести проповеди.

А я был окружен бизнесменами.

Они наперебой предлагали мне прямые оптовые поставки из Штатов в Россию крупных партий черной, астраханской икры и вологодского масла.

Дни были очень насыщены мероприятиями, и я с семьей виделся совсем редко.

Но перед самой церемонией нас всех собрали вместе.

На одну половину нашей семьи надели фраки, на другую – вечерние платья и фальшивые драгоценности.

В огромном лимузине подвезли во Дворец музыки для вручения премии «Золотой Глобус» в номинации «Самое оригинальное произведение». На бордовой дорожке под вспышками сотен фотоаппаратов красовался сам маэстро. Вокруг него крутилось такое огромное количество важных персон, что нашу семью быстро оттеснили в сторону. Только старшая сестра, блистая глубоким декольте, крепко держала маэстро за руку.

Прошли в зал.

На сцене вокруг красного рояля катался, как колобок, Элтон Джон в обнимку со своим мужем.

Потом поострили два американских комика. И наконец вышла дама с конвертом.

Вскрыла конверт. И объявила имя победителя.

Весь зал дружно и фальшиво удивился.

Но неловкость от фальши быстро прошла, когда вместе с маэстро на сцену за «Золотым Глобусом» вышел представитель крупнейшей японской фирмы по выпуску музыкальных дисков. Эта фирма, как оказалось, и была представлена «тем» продюсером на этом конкурсе.

После вручения премии все полезли обнимать ма эстро.

А я и вся моя семья оказались, как бы ни при чем. Потом, на банкете, о нас уже совсем забыли.

Мои расстроенные родственники быстро расползлись кто куда.

Посмотрев на всю эту несправедливость, я плюнул и пошел купаться в Тихий океан. Разделся и голый в воду.

Долго плавал.

Когда приплыл к берегу, сразу понял, что эта «продвинутая» Америка мало чем отличается от нашей «темной» России.

Во-первых, у меня украли всю одежду, а во-вторых, добирался я до гостиницы, прикрывшись лопухом, который рос так же, как и в России, в одной припляжной американской канаве.

На следующий день маэстро исчез.

Оказалось, японцы повезли его в гастрольное турне вокруг света. А нас всех, «создателей» маэстро, и живых, как я, и полуживых, как мои дамы от бесконечных фуршетов, и почти мертвых, как мой отец от какого-то американского алкогольного пойла, погрузили на пролетающий мимо Лос-Анджелеса «Боинг» и грузовым классом отправили назад в Россию.

В России и даже в самом Нижнеокске никто не заметил нашего отсутствия.

Никто ни о чем не спрашивал. Никто никуда не приглашал.

Вернулись мы, конечно, счастливые, но уже бедные.

Так как все наши заработанные за последние годы деньги ушли на создание великого шедевра маэстро. А после того как я, ничего не понимающий в музыкальном бизнесе человек, переписал договор о продюсерстве на простое агентское соглашение, то еще остался и должен. На остатки денег от моего бизнеса и семейной недвижимости, я оплатил налоги и работу голландских мастеров, которые демонтировали орган, а потом увезли его вслед за маэстро в неизвестном направлении.

Маэстро несколько раз звонил, заверяя, что он помнит о нас, что он обрел вес не только в музыкальном мире, но и иных влиятельных сферах и что он нам поможет.

Я его слушал. Он говорил. А остатки нашего имущества и сбережения быстро таяли, как прошлогодний снег на ярком солнце.

И наконец наша семья осталась без дома, денег и работы.

Слава богу, старый барак на малой родине, где я вырос, не сломали.

И комната наша еще стояла пустой.

Туда мы и вернулись.

Папа, пошарив по углам, нашел свою заначку многолетней давности – чекушку [33] советской пятидесятишестиградусной водки.

Старшая сестра достала из-под бабушкиного матраса свою заначку – половинку тульского пряника.

Я сходил к соседям, принес пять стаканов. Мама постелила на скрипучий стол старую скатерть.

Младшая порезала все еще съедобный пряник папиной бритвой на пять частей.

Разлили четверку водки.

И вспомнив, как мы весело слетали в Америку, выпили.

За одним столом.

Все вместе.

Всей семьей.

Первый раз за всю нашу жизнь. И так нам стало радостно.

Что вместе!

Что дома! Мы обнялись и даже заплакали от счастья, забыв здесь, на Родине, о всех своих невзгодах.

О прошлом напоминало лишь обкомовское кресло, которое я когда-то переслал сюда во избежание неприятностей.

Кресло было добротное, большое и занимало почти полкомнаты.

После нашего мини-банкета папа уснул прямо в нем, свернувшись калачиком. Мама тоже уснула калачиком, но под ним.

Сестры в обнимку – на бывшем бабушкином матрасе.

Все уснули.

Один я не спал.

Смотрел на свою родню и думал: «Вот мы и дома. Как раньше. Но как же мы изменились. Стали другими. Совсем другими. Не похожими на…»

А на что «не похожими», уже не додумал.

Тоже уснул.

Прямо за столом, положив под свою буйную голову свое «зеленое пальто».

Часть 3. ADAGIO

Родина – самое главное в место в жизни любого человека.

Даже если это место – старый, полусгнивший барак на краю города.

Привычные с детства звуки: шуршание тараканов, писк мышей и запах стухшейся воды под половицами сделали наш сон ровным и спокойным. Души, истерзанные событиями последних дней, витали где-то в небесных грезах и не тревожили наши усталые тела.

Семья спала.

Дома.

На Родине.

Но без денег.

Деньги, конечно приятная вещь. Но в больших количествах они обладают одной нехорошей, губительной силой.

Как только их появляется чуть больше, чем тебе надо для нормальной жизни, в этот же день они, деньги, превращаются в огромный нарыв на твоем теле и постоянно беспокоят тебя, требуя ежедневного внимания, заботы и ухода.

Затем появляется страх: «А не случилось бы что с ними! А не украл бы кто их, а не исчезли бы они!».

Заводишь сейфы, банковские ячейки, оффшорные счета. Нанимаешь опытных бухгалтеров, менеджеров.

Наконец эти деньги становятся неотъемлемой частью твоей души и тела.

И когда кто-то из родных или близких друзей просто попросит у тебя взаймы, ты расцениваешь это как покушение на твою жизнь. И если раньше люди вокруг тебя были добрыми и приветливыми, то теперь они тебе кажутся звериной стаей, которая только и думает, как бы «откусить», украсть у тебя твои деньги.

Если честно, то это состояние всегда меня тяготило.

Поэтому, зарабатывая, я всегда пытался как можно быстрее избавиться от этих лишних денег.

Повторяя при этом: «Как пришли, так и ушли».

С этими успокаивающими мыслями я и проснулся поутру в нашем родном бараке.

Проснулся, осмотрелся.

Обкомовское кресло, расположившись посреди комнатушки, сильно уменьшало и без того мизерные метры нашего жилого пространства.

Я разбудил семью и предложил вынести кресло из нашей комнатушки. Но первые попытки закончились ничем.

В дверь оно не входило. В окно не пролезало.

Как его вообще сюда занесли – осталось загадкой.

Папа, недолго думая, предложил разрубить и вынести его частями. И тут же пошел за топором.

Я удивились его прыти.

Мама успокоила, сказав, что никакого топора он не принесет, просто убежал втихаря похмелиться у соседа.

Но папа вернулся и похмелившийся, и с топором.

Я забрал у него топор и, вспомнив армейскую молодость, попытался одним ударом разнести кресло в щепки. Но после моего сильнейшего удара топор отскочил, отломив от спинки только одну маленькую щепку. На лезвии же топора обозначилась внушительная зарубина, словно удар прошелся по металлу.

Я удивился и стал тщательно осматривать кресло.

Нет, кресло, конечно, было деревянное.

Но вот внутри его оказался металл.

После долгой, кропотливой работы обухом топора кресло все же развалилось.

Деревянная часть его была мной превращена в щепки. А под щепками оказалось два десятка металлических брусков толщиной с детскую руку и длиной в четверть метра.

Что это такое, никто не знал.

И для чего – тоже.

Папа предположил:

– Для солидности – чем кресло тяжелее, тем начальник солиднее.

Младшая сестра выдвинула свою версию, что это обкомовское кресло было чем-то вроде бронекресла. Защита от террористов.

Можно было еще придумывать версии, но факт оставался фактом.

На полу среди щепок лежали металлические бруски.

Солидные и тяжелые.

Одной формы. Но разного цвета.

Желтого и серебристого.

Пригласили безработного инженера-технолога из соседнего барака взглянуть на эти бруски. Тот быстро определил, что это золото и серебро. Общий вес оценил килограмм в пятьдесят.

Едва услышав это, я быстро напоил технолога до беспамятного состояния. И, оставив, маму с папой держать его в этом состоянии как можно дольше, с сестренками, прихватив по одному бруску разного цвета, побежал к скупщику, чтобы проверить, заключение спеца.

Пока шли, я начал догадываться, откуда в этом кресле взялись драгметаллы.

В дремучих лесах Нижнеокской области на секретных заводах, при лагерях за колючей проволокой, в советские времена было налажено производство атомных и водородных бомб. Электронная начинка которых состояла из драгоценных металлов. И там же, на этих же заводах, только в других цехах, выполняя указание партии, делали товары народного потребления.

То есть бомбы для простого американского народа, а стулья, кресла и столы – для простого советского народа.

Вот эти кресла, т. е. товары народного потребления, надо думать, и были тайным каналом хищения драгметаллов несознательными гражданами эпохи социализма.

Но тут грянула перестройка.

Разоружение.

Заводы в лесах закрыли.

Лагеря ликвидировали.

Все разбежались: и те, кто воровал драгметаллы, и те, кто их переправлял, и те, кто их покупал.

Наступил хаос.

И, очевидно, в этот период всеобщего хаоса кресло с начинкой из похищенных драгметаллов попало не по адресу.

Я припомнил, что, когда покупал кресло у старшины, интересовался, почему оно такое тяжелое. Не хотел брать. А он мне:

– Бери-бери, на нем сидел сам первый секретарь обкома партии, оттого оно и тяжелое. А у секретаря зад был ой-ой… могучий.

Насчет зада это сущая правда. Я вспомнил, как сам возил партийцам упаковками икру, балыки и мясо. Для такой продукции зады требовались огромные.

Но что было, то было.

Миновав два оврага и одну свалку, мы со своим богатством добрались до скупщика, жившего в одинокой, покосившейся избушке на самом краю города.

Он, как, увидел, что мы ему принесли, аж затрясся от жадности. И тут же бруски купил.

Денег дал столько, что они едва поместились в мешок из-под картошки, который он нам подсунул в качестве бонуса.

Уходя, я случайно увидел в зеркало, каким алчным взглядом скупщик провожает свои деньги. И понял, что надо делать ноги с «уютной» Родины, пока скупщик не стуканул бандитам.

Отвалив сестрам полмешка денег, посоветовал быстро раствориться в необъятных просторах нашей великой страны.

За маму и папу я не беспокоился. Их знали как голь перекатную, с которой взять было нечего.

А сам, забрав из дома остальные бруски, рванул через Москву в офшорную зону на Кипр.

Но в наших бараках, как во всякой русской провинции, вести расходятся быстрее ветра. И не успел я с кладом сесть в самолет, как папу с мамой посетили бандиты.

Слава богу, сестры успели смыться.

Мама молчала, только презрительно переводила взгляд с одного местного бандита на другого. Папа и без расспросов сразу заявил:

– Зачем вам искать золото и серебро, увезенное сыном.

Я сейчас вам наделаю из табуреток любые драгметаллы в любых количествах. Я же алхимик.

Бандиты, поверив, стащили ему стулья и табуретки из всех барачных нор.

Папа потребовал топор, а когда, изрубив с десяток стульев, понял, что он не алхимик, а простой русский пьяница и кроме похмельного бреда сотворить ничего не может, то стал этим же топором гонять бандитов по коридору, заваленному стульями и табуретами. Да так яростно, что надолго отбил у этих доморощенных «мафиози» желание искать золотые клады.

Мама же под шумок, чтобы ее опять долго искали, подалась в Сайгон, то есть вернулась в свой любимый Индокитай. Благо Принц, мой «молочный брат» по моей первой и единственной жене, уже стал императором на своем полуострове.

Кстати, в его личной биографии есть глава о том, как он спас русского мальчика и его маму от верной смерти в лютой, морозной России, подарив им свое личное зеленое пальто с бриллиантовым орденом.

Так что мама тоже оказалась в безопасности.

Папа же теперь спал с топором, в своей любимой городской теплоцентрали. И к нему никто не смел сунуться. Боясь трогать убогого. Убогих у нас на Руси боятся.

Я со своим грузом благополучно приземлился в кипрском аэропорту Ларнаки. Поселился в тихой гостинице, где и познакомился с замечательным человеком, настоящим донским казаком, губернатором Краснорайского края.

Оказывается, он знал маэстро и любил его музыку, а здесь отдыхал после длительной борьбы за власть с краевым прокурором.

Мы подружились.

Попили кипрского вина, пообщались с его чернобровыми помощницами, и я, проникшись к нему доверием, показал ему свой груз.

Он ничуть не удивился и рассказал мне, как в молодости, работая монтажником на одном оборонном заводе у себя в Краснорайске, играл в домино с мужиками. Там, любители забить «козла» [34] , присобачили к крышке стола для прочности металлический лист. Который оказался – чистой платиной. В советские времена драгметаллы на оборонных заводах валялись по всем углам.

Понятно, что он сразу поверил в мою историю с кладом в кресле и принял самое живое участие по превращению драгметаллов в деньги.

Когда мы вышли из банка с четырьмя чемоданами долларов, он предложил спрятать деньги у его землячки здесь, на Кипре. Она жила на территории госпиталя английской военно-морской базы. «У англичан надежней», – заверил он меня.

Так я и сделал.

Эта знакомая землячка с детства мечтала для своего будущего ребенка получить английское гражданство.

Для этого вначале она вышла замуж за еврея. Потом забеременела. Забеременев, перебралась в Израиль. Уже на сносях паромом подалась на Кипр, а когда начались схватки, улеглась на асфальт у ворот английской военной базы. Сердобольные английские джентльмены перенесли ее в свой госпиталь, где она и родила. Младенец получил британское гражданство, поскольку родился в английском госпитале. А она осталась на этой базе мамой при новом гражданине великой Британии.

Сдав на хранение ей чемоданы с деньгами, мы загуляли. По-русски. С размахом. Угощал я.

Устав пить и гулять, казак-губернатор предложил съездить теперь к нему на его краснорайский курорт. Так сказать, залечить наши сильно подуставшие на Кипре тела.

Я согласился. И мы, собрав вещи, покинули этот средиземноморский рай.

И, надо отдать должное моему новому другу, он не забыл про меня и не потерял случайно по прилете домой, как обычно бывает у «больших» людей после курортного знакомства.

В аэропорту Краснорайска, нас встречали с почетом.

К трапу самолета – ковровая дорожка.

Строй чиновников по обе стороны.

Все, несмотря на жару, в темных пиджаках, темных галстуках и белых рубашках.

В зале для VIP-персон был накрыт стол. Там он посадил меня по правую руку от себя, а с другой стороны ко мне пристроилась весьма-весьма симпатичная дама.

Начались тосты.

И все за губернатора. За его здоровье. За его светлую голову. За его талант и умение уничтожать своих врагов.

Впрочем, ощущалось в зале некое напряжение. Казалось, что местная элита напугана победой губернатора над прокурором и теперь боялась последствий этой победы.

Я, чтобы разрядить обстановку, решил произнести тост. Говорил о солнце, о весне, о цветах, о любви и о том, что все здесь сидящие, очевидно, очень хорошие люди.

Все дружно закивали головами: «Да, очень хорошие».

И тогда, подождав, когда все откивают, я закончил свой тост предложением:

– А раз все мы тут хорошие люди, пусть каждый поцелует соседа справа.

Сидящие за столом в едином порыве бросились целовать друг друга.

Больше всех завидовали тому, кто сидел слева от губернатора и, конечно, мне, поскольку я сидел справа от единственной за этим столом женщины. Естественно, что мой поцелуй был самым продолжительным. Когда мы его закончили, то в зале уже никого не было.

Я извинился перед дамой, но, оказалось, зря: она была приставлена ко мне лично губернатором. Заодно выяснилось, что работала она главным бухгалтером Даголысского комплекса на самом берегу Черного моря.

Директор этого гостиничного комплекса, бывший полковник КГБ, после неудачного госпереворота ГКЧП [35] сбежал в неизвестном направлении с документами, деньгами и печатью. Комплекс стал хиреть.

Закрылись рестораны.

Свет отключили.

Разворовали посуду, мебель и белье. Даже работающие здесь проститутки разбежались.

Стал процветать «дикий» туризм по всей территории комплекса. Кругом продавали шашлыки из непонятного мяса. Рекой лилось грузинское вино, произведенное в местных подвалах.

Вот туда-то и повезла меня приставленная ко мне дама якобы для дальнейшего продолжения банкета.

На следующее утро, проснувшись с главным бухгалтером в директорском кабинете, я увидел на столе приказ о назначении меня генеральным директором этого комплекса. Будучи с похмелья и находясь в объятиях прекрасной дамы, в интервалах между поцелуями и под настойчивые уговоры спутницы я позвонил губернатору и сказал, что согласен.

Буквально за неделю я наладил работу охраны, ресторанов, прачечных.

Мобилизовал горничных, уборщиц и таксистов. Хотя с такси я зря погорячился.

Оказывается, муж моей бухгалтерши работал таксистом.

Так что наши с ней пикники теперь были ограничены крышей гостиницы, куда такси не ходят.

Через месяц в Даголыс приехал сам губернатор с гостем из Москвы – министром обороны.

Человеком очень простым в общении, хотя и маршалом.

А когда он узнал, что я служил в ВДВ и где воевал, мы с ним сразу подружились.

После второго ящика розового мартини министр поведал мне трогательную историю, как он стал маршалом.

Еще лейтенантом, в военном училище, он преподавал на спортивной кафедре и мечтал стать тренером по лыжам. Но начальник училища почему-то не любил лыжи. И вообще ставку тренера по лыжам на спортивной кафедре сократил. Расстроенный лейтенант, будущий маршал, пошел устраиваться в гражданский вуз. И уже договорился в Сельхозинституте, что его возьмут тренером по лыжам. Но когда пришел увольняться, начальника училища сняли. А новый начальник училища лыжи любил и его не отпустил и даже поставил командиром лыжной подготовки курсантов. А потом судьба распорядилась так, что сейчас он – маршал да еще министр обороны, а не тренер по лыжам.

Закончив этот рассказ, он даже всплакнул от горя.

На следующий день в Даголыс стали съезжаться высокие чиновники из Москвы, а также президенты близ лежащих республик.

Мои директорские апартаменты стали напоминать горный аул во время свадьбы.

Один «хозяин» только что выделенной в самостоятельное государство республики все возмущался, что там, в Москве, его земляк (правда, из другого тейпа), сидя в Верховном Совете, никак не дает ему звание генерал-лей тенанта. И он должен ходить позориться в генерал-май орских погонах. Хотя соседу, такому же президенту, такой же республики, уже присвоили генерал-лейтенанта. И что если такая несправедливость будет продолжаться дальше, он со своим народом совсем выйдет из состава России и сам себе тогда будет присваивать воинские звания, хоть маршала. При этом выразительно посмотрел на министра обороны, залитого мартини по горло. Взвинтив себя своей пламенной речью, он оделся и ушел. А уходя, сказал маршалу:

– Ты там так и передай, со мной шутки плохи! Или звезда или Россия! – и выразительно постучал себя по генеральскому погону.

Правда, тогда особого внимания на этот демарш ни-кто не обратил.

Подумали, что человек просто разнервничался. Время пройдет, успокоится.

А зря.

Надо было дать ему эту вторую генеральскую звезду.

Одна подпись. И нет войны.

Вскоре присоединился к нам и нижнеокский губернатор.

Но здесь он был уже другим. Тихим, скромным, больше заискивал и просил чего-то у московских министров.

Правда, в пьяных дискуссиях выдвигал и свои идеи, которые не всем нравились. Например: говорил, что надо распустить армию. «Кому она нужна – наша бедная и пьяная Россия. Никто нападать на нее не будет, что завоевывать-то? Пьяниц и заросшие поля?»

И что милиции не надо. «Кого защищать-то? Кругом одни нищие. Ни у кого ничего нет, кроме клопов и тараканов».

Что пройдет время, появится устойчивый класс капиталистов, они и создадут для защиты своих капиталов свою милицию, полицию и армию. «Рынок сам все отрегулирует…»

Его горячо поддерживали два его друга.

Один модный политик, создатель прогрессивной Фруктовой партии. Он брался за триста дней привести Россию к полному торжеству капитализма.

Говорил и все жрал яблоки.

Причем зеленые. Смотришь на него, и скулы сводит.

Другой его приятель был внучком известного писателя. Он во время путча ходил по Белому дому с книжкой деда. То размахивал ею, как гранатой, то прикрывался ею, как бронежилетом. Вот тогда его, такого оригинала, и заметил наш будущий Президент, который в детстве зачитывался книгами его дедушки.

Заметил и поставил внука премьером России.

Вот такая у нас была веселая компания в Даголысе.

Отдыхали весело, с водкой, банями и даже драками во время споров и дискуссий.

Правда, дрались только демократы и дрались только между собой.

Один во время таких боев метко кидался яблоками, другой бил противников по головам книгами своего великого деда.

В основе своей этот народец был физически хиленький. Поэтому на других не задирались.

Я же в их спорах не участвовал. Занимался подводным плаванием. Перед очередным погружением меня и поймал нижнеокский губернатор.

Перехватив за трубку моего акваланга, стал звать назад, в Нижнеокск. Башню обещал вернуть и Центральный рынок. И все головой крутил и спрашивал: а где остальные члены моей семьи? И на что я сейчас живу?

И как это я вдруг разбогател после того, как у меня все отобрали в Нижнеокске?

Мне его любознательность очень не понравилась. Не пронюхал ли он про кресло из его кабинета? Чтобы он отстал, пришлось пообещать, что я скоро вернусь к нему в отчину. Там и поговорим.

Губернатор сразу повеселел.

И стал куда-то звонить и какие-то «отбои» давать по телефону. Что, мол, «клиент», скоро сам приедет и за все ответит.

А когда я его спросил:

– Это я, что ли, «клиент», и если «клиент», то за что должен ответить?

Он перепугался, думал, что я ничего не слышу в костюме аквалангиста, и стал, запинаясь, разъяснять, что «клиент» и вправду я, но «клиент» для ресторана, где будет торжественный банкет в честь моего возвращения. И что ответить мне предстоит не «за всё», а «на все» вопросы нижнеокских журналистов, которые ждут не дождутся родоначальника народного капитализма, то есть меня, на своей родине.

Тут рядом, правда, тоже в акваланге, ждал меня для совместного дайвинга генеральный прокурор, бывший мой однокурсник, с которым мы в Ленинграде перевозили мебель одной тети, заведующей детским садом. Он услышал наш разговор, а особенно тональность, повернулся к химику-Губернатору, шлепнул меня по резиновой спине и веско заявил:

– Его обидишь, – показывая на меня, – обижусь я!

В конце концов этот табор из высшего российского эшелона мне надоел, а еще «химик» разбередил мне сердце расспросами о семье.

И я решил смыться.

Бросить все.

Поездить по свету.

Отыскать свое семейство.

Но казак-губернатор, почуяв это, вывел меня на разговор и предложил «Даголыс» выкупить. Я спросил о цене. Он ответил, что деньги не самое главное. А главное – дружба и взаимопонимание между хорошими людьми.

Я посчитал карманные деньги, прогулялся с бухгалтершей по крыше и… согласился.

Пора было заводить новое свое дело. Душа творчества просила.

К тому же мне пообещали поддержку все московские чины. Мои гости в Даголысе.

А это много значило.

После оформления Даголыса в мою собственность главный бухгалтер заказала вертолет, и мы с ней полетели в самое заповедное место Кавказа – Салах-Абул… где нет дорог и людей, где чистый воздух, прозрачные реки, душистые травы и непуганые звери.

Решили там уединиться на несколько дней, переварить произошедшее.

Приземлились у одинокой избушки старика-пасечника. Отпустили вертолет. И окунулись в мир тишины, гор и сказочной природы.

Пасечник встретил нас как родных.

В избушке был очаг, шашлык, вино и кровать. В программе: прогулка на конях, купанье в хрустальной, ледниковой реке и посещение огромной пасеки диких пчел.

Но только присели за стол, как бешено, с захлебом залаяли два сторожевых волкодава. Мы выскочили из дома, причем я успел прихватить багор с пожарного щита.

К нашей избушке не спеша с гор спускались бородатые дяди. Все одетые в десантное обмундирование и экипированные по военному времени.

У каждого автомат, пистолет, набор гранат и нож.

У каждого пятого пулемет или гранатомет.

Спускались они молча, не обращая на нас никакого внимания.

Когда их количество достигло сотни, волкодавы с лая перешли на вой и уползли под телеги. А бородачи по-хозяйски поставили палатки и разожгли костры. Багор я тут же бросил.

Мне показалось, что это и не люди вовсе, а какие-то горные духи.

Бородатые, молчаливые и очень серьезные.

К нам подошел их командир, вежливо поздоровался.

Сказал, что идут они помочь абхазам в их справедливой войне за независимость.

Оказывается, пока мы летели в Салах-Абул, вспыхнула война между Грузией и Абхазией.

– Беда, ой беда! – запричитал пасечник, и позвал командира в дом. Тот, что-то крикнув своим нукерам, принял приглашение.

За столом после трех бутылок вина мы разговорились.

Оказалось, что этот бородатый чеченец служил в десантных войсках в Азербайджане.

Я внимательно пригляделся.

Попросил снять тельняшку и, когда увидел вытатуированные на его груди все этапы укладки десантного парашюта Д-1-3, понял, кто передо мной.

Только у одного человека во всех воздушно-десантных войсках была такая татуировка: у пулеметчика из моей разведроты.

Теперь стал понятен его внимательный взгляд и спокойное поведение его войска. Он-то сразу узнал меня.

А мне борода его помешала.

Мы обнялись. Стали вспоминать наши армейскую жизнь, не забывая при этом про вино. Честно сказать, он пил мало, чего нельзя сказать обо мне.

Тост, еще тост… а потом провал.

Поутру об отряде напоминали только темные пятна костров и следы альпийских ботинок.

Дед-пасечник, спасибо ему, меня похмелил. А вот моя спутница куда-то бесследно исчезла.

– Что случилось? Что тут было и где моя бухгалтерша? – уже повеселевший, донимал я, пасечника. Лучше бы я и не спрашивал.

Оказывается, вначале я пытался раздеть моего друга догола, чтобы все увидели на его теле армейские тату во всей их красе. А именно на ягодицах. Где у него была выколоты два бойца, бросавшие гранаты туда, куда бросать не надо.

Затем я пытался оторвать бороды у всех его нукеров.

После стрелял из автомата, метал ножи, купался в речке, таскал валуны с одного конца поляны на другой и под конец, сказав, что пойду с ними, стал искать брошенный багор. И только под утро заснул под телегой с волкодавами в обнимку.

Мой бывший пулеметчик ни в чем мне не мешал, но поутру будить не стал.

Так и ушел на войну без меня.

Мне стало стыдно.

Все казалось невероятным, выдуманным. Не похожим на мое поведение. С бухгалтершей вышло еще хуже.

Оказывается, что в это труднодоступное место, куда мы долетели лишь на вертолете, ее ревнивый муж-таксист доехал на своем стареньком такси-«Волге».

В очередной раз подтвердив, что наша техника – лучшая техника в мире.

Выкрал свою жену из этого вертепа, и только присутствие вооруженных бойцов помешало ему совершить против меня акт возмездия.

Но самое страшное – я, протрезвевший, не знал, как отсюда выбраться. «Волги» у меня не было, а спецтелефон для вызова вертолета исчез вместе с женой таксиста.

– За медом прилетят только через два месяца, – пояснил мне пасечник.

– Да… – загрустил я, – придется осваивать профессию пасечника.

И только стал настраиваться на эту тихую, спокойную, пчелиную жизнь, как в небе затрещало и на поляне приземлился личный вертолет моего друга-губернатора.

Но самого его в вертолете не было. Вертолетчики мне сообщили, что их губернатора день назад перевели в Москву, назначив главой администрации Президента. Перед отъездом он велел своему преемнику разыскать меня и доставить в Краснорайск.

Правда, зачем, не пояснил.

Я бодро запрыгнул в вертолет и в хорошем настроении, стал прикидывать, что теперь наша кипрская дружба распространится не только на Даголысский комплекс, но и на всю Россию.

Вот только не оставляло беспокойство за судьбу бухгалтерши.

«Может, она уже покоится на дне самого глубокого и самого сырого ущелья?»

От этой мысли я даже, слезу пустил.

Один из вертолетчиков, увидев, что я плачу, подумал, что я плачу из-за того, что их губернатора забрали в Москву. И, он видимо, решив тоже продемонстрировать свою любовь и преданность шефу края, зарыдал в голос.

Да так громко и горестно, что за ним затряслись в конвульсиях рыданий и все остальные члены вертолетного экипажа.

Машину затрясло.

Сообразив, к чему это может привести, я пытался сквозь грохот винтов объяснить, что я плачу не по губернатору, а по женщине, умирающей в ущелье. Но без толку.

Летчики рыдали. Руки тряслись. Вертолет швыряло вверх, вниз, право, влево.

Меня мутило. Я открыл иллюминатор и высунулся на воздух.

Однако люди в вертолете вошли в транс, а вертолет в пике. И через секунду машина, ломая вековые сосны, рухнула.

Я вылетел наружу через открытый иллюминатор.

Скатившись по косогору ниже вертолета, застрявшего среди стволов, я плюхнулся в омут, образованный поворотом горной речушки.

Когда я вынырнул, то увидел – у водоема стоит машина-такси и палатка. Тут же горел костер, а у костра кашеварил муж моей бухгалтерши.

Он оглянулся на меня и, похоже, ничуть не удивился: только прижал палец к губам и попросил:

– Пожалуйста, по тише, а то моя женщина спит, – и добавил, скромно потупив взор, – после бурной ночи.

Я вытаращился на всю эту мирную картину и уже хотел ущипнуть себя за ухо, не мерещится ли мне все этопосле падения вертолета. Но тут сверху покатилось колесо от вертолета.

Пролетев мимо меня, оно сбило мужа моей бухгалтерши и, опрокинув варево, вкатилось в палатку.

Я выскочил из воды и, услышав из палатки стоны, бросился туда.

Там, распятая Андреевским крестом, голышом лежала привязанная за все свои прелестные конечности бухгалтерша, а на ней вертелось тлеющее колесо вертолета.

Боже мой!

Я едва успел ее спасти.

Спихнул колесо.

Развязал путы.

Выволок из палатки.

Окунул несколько раз в омут, и только после этого она обрела способность говорить.

Оказывается, ревнивец-муж насиловал ее и ночь и день.

Это было так неожиданно для нее и ново (во всяком случае раньше в их супружеской жизни этого не было), что она простила своего мужа и поняла, что он, а не я – ее мужчина.

И с нежностью посмотрела на своего мужа, лежащего без сознания. Затем добавила, что она безумно любит теперь этого мужчину и никуда от него не уйдет.

– А как же наша любовь? – воскликнул я.

Мне пояснили, что скатертью дорога, и показали на ущелье.

Я вначале хотел возразить, но некоторые причины остановили меня.

Во-первых: она трогательно бросилась на грудь своему мужу и стала делать ему искусственное дыхание, рот в рот, и я понял, что лишний на их празднике жизни.

Во-вторых: наверху опять что-то сильно грохнуло, и уже не колесо, а целый пылающий вертолет мчался огненным шаром вниз.

Я не успел даже крикнуть, предупредить вновь обретенную супружескую пару об опасности. Лишь сам кинулся за каменную глыбу.

Огненный шар, сжигая все на своем пути, промчался по поляне и укатился вместе с останками влюбленных, палатки и машины-такси дальше вниз.

«И за что их покарал Господь? Ее вроде бы понятно за что. А вот его вроде бы и не за что. Хотя распинать собственную жену тоже не подвиг. Но ведь любя. Непонятны пути, твои Господи», – пофилософствовал я, выглядывая из-за каменной глыбы. И, помолившись своему Богу за свое спасение, живой и невредимый, решил пробираться в Даголыс пешком, горными тропами.

Жаль, конечно, что лишился главбуха, но, с другой стороны, зачем она мне теперь, если любит другого. Начальникам главные бухгалтеры нужны только с любовью к ним – начальникам, а не к мужьям.

И я, выломав толстую палку, стал спускаться с гор.

Спускался я двое суток.

Очень пригодились навыки армейской разведки.

Я успешно поймал и съел пару змей, трех мышек, небольшого гольца и одного вороненка. И наконец на третьи сутки вышел на одиноко стоящий домик с надписью «Лас-Вегас». От этой надписи я чуть не сошел с ума. «Где я? Неужели забрел в Америку?»

Но потом понял, что это просто коммерческий ларек с громкой вывеской для привлечения туристов.

Раз так, то здесь должны быть люди и еда. Но ни людей, ни еды в этом «Вегасе» не наблюдалось.

Я походил вокруг.

Пощурился в щели, поковырял замки. И побрел дальше, но теперь по дороге.

Но неожиданно, непонятно откуда взявшись, меня обогнал пацан на мотоцикле. А уже через час дорогу перегородил милицейский «уазик».

Я бросился радостно к родной милиции, но из окон машины нерадостно смотрели на меня двое усов и два автомата. Я, как увидел автоматы, сразу бросил палку и поднял руки.

Сами понимаете, палка, хоть и сучковатая, хороша против автоматов только в кино.

Оказывается, меня разыскивала вся милиция Краснорайска по личному поручению нового губернатора.

А зачем разыскивает и к чему, было неизвестно. Поэтому меня завернули в пленку для парников, чтобы не убежал.

Наручников у них не было. Их все сдали на металлолом начальники, чтобы выплатить зарплату своим подчиненным.

Затем меня погрузили в «уазик» и повезли в Краснорайск. А так как старательные усатые милиционеры с автоматами не знали, за что и по какой причине меня разыскивают, то и обходились со мной как с особо опасным преступником. Держали в парниковом коконе, пока не привезли в Дом правительства.

Когда меня внесли в кабинет губернатора, я уже ничего не соображал. Новый губернатор, как увидел меня, сразу позвонил в Москву, бывшему. Рапортовать шефу о том, что он меня разыскал и доставил.

Так и началась цепь роковых ошибок нового губернатора.

Рапортовать надо, когда дело доведено до конца, а не когда поймал только начало ниточки.

Мой друг, уже высокопоставленный московский чиновник, услышав, что я жив, сразу потребовал меня к телефону.

К телефону меня поднесли. Но я был в коконе и мало что мог сказать. Вдобавок от тесноты и духоты стал терять сознание. Успел только прошептать, что меня арестовали.

Мой друг потребовал к телефону своего преемника и стал кричать, затем орать. Новый губернатор, услышав крик, причем крик из Москвы, побледнел и упал в обморок.

Подчиненные тут же сбежали из кабинета от греха подальше.

Упал и я.

Так мы и валялись рядышком, а трубка орала и орала.

Какие только проклятия не сыпались на голову нового губернатора.

В кабинет никто не смел заходить, поскольку слышали начальственные, гневные крики.

Так мы пролежали, я в коконе, а новый губернатор в обмороке, сутки.

Пришла уборщица, далекая от придворных этикетов, и выкатила нас обоих в приемную.

Тут все чиновники забегали, начали откачивать губернатора. А я все лежал, потел и писал в кокон.

Губернатор проморгался и увидел, что я все еще в коконе, издал страшный, испуганный гортанный звук:

– Немедленно… рас… рас… – и опять потерял сознание.

Но никто не понял, что он хотел сказать этим «рас… рас…». Чиновники, преданные так же новому повелителю, как и старому, сразу решили, что меня надо немедленно «рас…рас…» – расстрелять. И поволокли меня во двор исполнять указание.

Я, хоть и был полуживой, попытался заступиться за себя, бубнил, что у нас в стране демократия и расстрелы вот-вот запретят, и мне нужен следователь, прокурор и судья, и что вообще их хозяин, когда прорычал: «Рас…» – имел в виду меня «распеленать», а не «расстрелять». Вы все перепутали».

По иронии судьбы под рукой вооруженными оказались только те люди, которых я и просил привести себе на помощь: следователь, прокурор и судья. Им дело и поручили.

Они приставили меня к стенке, как пластиковую сигару.

Вынули свои табельные пистолеты. Прицелились и выстрелили.

И не попали.

Светило солнце, и я, отсвечивая бликами, блестел, как елочная игрушка.

Они палили и палили.

Мазали и мазали.

Пули только рвали парниковую пленку по бокам. Я не умирал, и это было досадно.

Но тут высунулся из окна очнувшийся губернатор с телефонной трубкой в руке, из которой опять послышался злобный, бешеный рык бывшего губернатора.

Новый губернатор, когда высовывался из окна, хотел дать команду к моему освобождению, но, как услышал новые «рыки» бывшего», опять потерял сознание и вывалился из окна.

И прямо на меня. А «тройка» в этот момент дала очередной залп.

И попали.

Но не в меня, а в нового губернатора.

Увидев, что застрелили не того, и даже совсем не того, «тройка», кинув пистолеты, бросилась врассыпную.

Я совсем сник. А как прикажете себя чувствовать, когда лежишь рядом с только что убитым, наверное, в жизни неплохим человеком и ничем не можешь помочь ни ему, ни себе.

Но, на мое счастье, двор, как и все дворы мира, был прилично захламлен.

Боком, боком я докатился до кучи каких-то железок.

С большим трудом, но все же разодрал об них прилично поврежденный выстрелами кокон. И вывернулся из него, как змея из старой кожи.

Присел к стене и оглядел двор.

Он напоминал высокий колодец с окнами и двумя дверями.

Я подполз к одной и не смог открыть, к другой – тот же результат. Покричал, как мог. Окна молчали.

Солнце светило ярко и горячо.

Я откатился в тень. И вовремя, потому что пуля из снайперской винтовки с визгом впилась в землю, где я только что лежал.

Прямо беда.

И все из-за того, что никто так и не решился до конца выслушать «лай» бывшего губернатора. Все действовали лишь на догадках: раз привезли в «коконе» – значит преступник, раз преступник – значит надо расстрелять.

Стало ясно: они твердо решили меня добить.

Но тут мне что-то уперлось в ягодицу. Ловя взглядом окно, где блестело стекло снайперского прицела, я пошарил рукой и нащупал пистолет. Потом еще два.

Я очень обрадовался.

Никогда не думал, что буду радоваться оружию своих палачей.

Я быстро передернул затвор и первым же выстрелом уложил снайпера, который, дернувшись от моего меткого выстрела, слава богу, упал внутрь здания, а не вывалился ко мне во двор, чем мог увеличить число моих мертвых соседей.

Так в течение следующих двух часов я уложил еще пять снайперов, пытавшихся уложить меня. После чего наступила тишина. Похоже, местные еще более уверовались в моей бандитской сущности.

Я начал опасаться, что они применят гранаты.

Не применили.

И я, вспомнив, что стало с наручниками, решил, что и гранаты начальники сдали на металлолом.

К ночи по зданию администрации ударили минометы, пытаясь попасть миной в мой дворик. Но ни одна мина не достигла цели. После часового обстрела оказалась разрушена крыша, побиты чиновничьи машины, но мой «магический» колодец не пострадал.

Когда все затихло, от нервного напряжения мне захотелось спать, но спать рядом с мертвым губернатором было совсем не уютно.

Я в кучке мусора разыскал что-то похожее на лопату и, выкопав подходящую яму, закопал там губернатора.

Воткнул в холмик крест из двух палок, связанных кусками разорванного скотча. Помолился.

И так устал от пережитого, что уснул мгновенно.

Поутру меня разбудил мегафон.

Предлагали сдаться.

Я был бы рад, но от жажды пересохло горло и крикнуть в ответ «сдаюсь» не получилось.

Тогда надо мной пролетел беспилотник и несколько раз сфотографировал дворик и меня. Я даже стрелять по нему не стал.

Потом опять в мегафон предложили сдаться, а заодно поинтересовались:

– Где наш губернатор?

Я написал на асфальте куском битого, красного кирпича: «Ушел…» – хотел дописать в мир «иной», но сил не хватило.

После этого опять воцарилась долгая тишина. Соображали, куда мог уйти губернатор. Я тогда не знал, что трое моих расстрельщиков твердили в психушке, в палате для буйных, что они застрелили губернатора и он, мертвый, лежит там, во дворике. А раз его сейчас там нет, значит, я его съел от голодухи.

Так вдобавок я стал еще и людоедом.

В полдень высоко-высоко в небе появился бомбардировщик. «Ага… – подумал я, – значит, решили бомбой меня взять». Но, помня, как еще в период моей солдатской юности военные не могли попасть в целую «зеленую» армию, я спокойно ждал, в кого же они попадут на этот раз.

Но я, видимо, недооценил этих бомбометателей.

В меня они, правда, не попали, но одна из стен моего дворика рухнула.

Пока суть да дело, пыль да неразбериха, я смылся из полуразрушенного Дома правительства Краснорайска.

И помчался к себе в Даголыс.

Пробегая мимо витрины магазина, где были выставлены на продажу телевизоры, я узнал печальную новость: мой друг, он же новый глава администрации Президента, скончался на рабочем месте от сердечного приступа, когда разговаривал по телефону со своими земляками.

И крупным планом лицо.

Это была трагедия.

И не только для краснорайцев, но и для меня.

По-настоящему я осознал ее масштаб, когда добрался до Даголыса.

Вокруг гостиничного комплекса стояли вооруженные люди, а в кабинетах сидели уже совсем другие хозяева.

Я не стал спорить, попрощался с надеждами и потраченными деньгами и обходными путями, через Украину, рванул опять, на Кипр.

Забирать оставшиеся от драгметаллов деньги.

Землячка покойного губернатора оказалась умницей и отдала мне все мои деньги. Но половину.

А вторую, как она поведала мне сквозь слезы, завещал ей наш общий покойный друг.

Я не стал возражать. Забрал то, что дали, и поселился в тихой гостинице. В одиночестве пережить очередное потрясение.

Купил стограммовый стеклянный стакан и два дня заливал свой стресс в центральном парке Ларнаки местным яблочным самогоном.

После этого еще два дня отмокал в ванной. Придя в форму, решил в первую очередь разыскать маму.

Позвонил Принцу, теперь уже императору индокитайского государства. Попросил передать привет маме и моей бывшей жене, его супруге. Принц ответил, что привет моей бывшей жене передать не может, она его покинула, уплыла на личной яхте какого-то чукотского миллиардера, а вот моей маме он передаст привет с большим удовольствием.

Мама, услышав от Принца, что я живой и здоровый, расплакалась. Я тоже. Сквозь слезы я спросил ее, что она там делает. Она ответила, что помогает Принцу проводить инвентаризацию брошенного американцами оружия в его владениях.

Услышав это, у меня возникла идея. И чтобы ее оформить окончательно, я вылетел к маме.

Мама меня встретила в прекрасном настроении и с маленьким худым человечком. Вот с ними-то мама и проводила инвентаризацию по поручению Принца.

Как оказалось, этот худой, маленький человечек был начальником тыла фронта вьетконговской армии во времена войны с американцами. Когда война во Вьетнаме закончилась, американцы, убегая, побросали в джунглях огромные склады с газовыми отравляющими веществами.

А наши интернационалисты, уходя, оставили огромные склады с оружием и патронами.

Все это до сегодняшнего дня было не востребовано.

И никто кроме обезьян в дремучих вьетнамских джунглях, не интересовался этими богатствами.

Но это было до моего приезда. Склады – и наши, и американские – сильно заинтересовали меня.

Масштабы бегства американцев впечатляли даже через десятилетия. Гигантские ангары с удушающими и нервнопаралитическими веществами стояли в джунглях, словно замки давно вымерших цивилизаций. Не менее впечатляющим было и наше российское наплевательство на социалистическую собственность в виде таких же гигантских ангаров, заваленных автоматами, пистолетами и патронами.

У меня, от всего увиденного теперь полностью сформировалась идея – простая, как все гениальное.

Во всем мире входило в моду газовое оружие самообороны.

А тут есть бесхозное советское оружие и есть бесхозная же американская химия. Почему бы эту «бесхозность» не совместить с помощью трудолюбивых вьетнамцев.

И в итоге получить сверхликвидный продукт, разрешенный везде, во всех странах, – газовое оружие, пистолеты и револьверы. Я поделился своей идеей с Принцем. Он идею одобрил и даже больше: пообещал обеспечить мой проект всем этим брошенным богатством в полном объеме плюс дешевой рабочей силой.

Ударили по рукам. И работа закипела.

Пока шли приготовления по производству, я решил разыскать остальных своих родственников.

Мама, чувствовалось, что-то знала про старшую сестру, но помалкивала.

И вот однажды, гуляя по веселым трущобам Сайгона, я наткнулся на целую шеренгу йогов. Все они стояли на головах, скрестив и ноги и руки. И я чуть было не прошел мимо, но мой взгляд случайно, царапнуло перевернутое русское слово на теле йога: «россиянин», я по инерции тормознулся.

Каково же было мое удивление, когда я узнал в перевернутом вверх тормашкой йоге, наголо бритом и черным от грязи, свою старшую сестру.

Я ее тут же вернул в нормальное положение, с головы на ноги.

Поскреб по этому созданию ногтями и отскреб надпись на ее груди: «Кто со мной не переспал…» и так далее. Сомнений не осталось – это моя сестра.

А поплевав на лицо и оттерев его от грязи своим носовым платком, я со слезами радости увидел родные черты семейства: курносый нос, губки бантиком и васильковые глаза.

Сестра никак не среагировала на мои манипуляции и мою радость.

Казалось, что тело ее находилось здесь, а душа где-то там.

Я потащил это тело к себе в офис. Там мои помощники ее отмыли, приодели и усадили за стол.

Прибежала мама, и какие бы она ни делала удивленные глаза и как бы громко ни охала, было видно, что это для нее не новость.

Я «прижал» маму, и она призналась, что, приехав в Сайгон, вызвала старшую к себе. И та прилетела. Но в один прекрасный день исчезла. Недоглядела, как ее охмурили эти йоги.

Сестра сидела за столом и вела себя как глупенькая.

Что-то бормотала. Всем улыбалась, со всеми во всем соглашалась. Вроде дурочка дурочкой, а все время пыталась от меня смыться.

Но я привязал ее к себе веревкой и не отпускал ни на шаг.

Тогда она взяла привычку поплевывать налево-направо. Но чаще плевала на меня. Думала, наверное, что мне это надоест и я ее отпущу.

Но как бы не так.

Я просто закрыл ей рот марлевой повязкой. Тем и решил эту проблему.

Но тут же возникла новая.

Она теперь опять стала пытаться встать с ног на голову. Я и это пресек, привязал ей к ногам по две десятикилограммовые гантели. Они сбалансировали ее в правильном вертикальном положении.

Но, несмотря на большую занятость по уходу за сестрой, я как истинный сын и брат не оставлял поиски остальных членов семьи.

Писал, звонил, телеграфировал, снова писал, снова звонил…

Наконец, откликнулся мой старый тренер по боксу, которого я завалил телеграммами с просьбой найти папу.

И он разыскал его, вспомнив папино появление на моих армейских проводах прямо из коллектора центральной системы отопления.

Он сходил туда, открыл люк и там обнаружил папу.

Я выслал деньги.

Папу вместе с чугунным люком под мышкой, который он прихватил как память о Родине, прислали ко мне ближайшим рыболовным траулером.

Первое, что сделал папа, – это продал канализационный люк японским разведчикам как очень мощную, секретную русскую бомбу. А на выручку напился до беспамятства вьетнамской вонючей самогонки в портовом баре, оттуда его и приволокли ко мне. И чтобы он не пил каждый час, я его тоже пристегнул к себе.

И теперь в сопровождении блаженной сестры и трясущегося с похмелья папы продолжил поиски младшей сестры.

Запросы во все тюрьмы России положительного результата не дали. Из каждого такого заведения приходил один ответ: «Была такая, но вчера отправлена туда-то…»

Уже отчаявшись, нанял толпу демократов, борцов за свободу заключенных. И те организовали дежурство у каждой тюрьмы в крупных городах России. Совмещая приятное с полезным, они через две недели узнали в зарешеченном окошке автозака лицо моей сестры.

А уж вытащить ее из тюрьмы было дело техники.

Но вот переправить ее ко мне стоило усилий.

Она за это время награбила такое количество мужских пальто, что ими оказался забит весь склад центрального следственного изолятора. А она захотела все это награбленное увезти с собой.

Пришлось мне нести дополнительные финансовые расходы. Что не сделаешь ради любимой сестренки.

Когда военный транспортный самолет с сестрой и ее грузом приземлился, наш вьетнамский завхоз никак не мог понять, зачем нам для нашего совместного оружейного предприятия нужно столько зеленых пальто. Я, обнимая свою сестру, пояснил, что пригодятся.

И вправду пригодились.

Вьетнамцы, которые мастерили нам наше газовое оружие, работали и спали не отходя от своих станков. Но теперь вместо голого пола им предложили спать на ватных пальто, привезенных сестренкой.

Видели бы вы их счастливые лица, когда они ложились спать. В благодарность вьетнамцы над своими рабочими местами повесили фото моей сестры и каждый раз перед отдыхом низко кланялись ее портрету, желали здоровья, процветания и долгих лет жизни Русской Богине.

Производительность на наших оружейных предприятиях резко подскочила. Принц был восхищен предприимчивостью членов нашего семейства.

Итак, семья объединилась.

Но семья семьей, а бизнес бизнесом. Мне надо было лететь в Нижнеокск, налаживать там рынок сбыта газового оружия. Как пробный шар.

И я полетел.

Химик-Губернатор меня не встречал, он теперь безвылазно сидел в Нижнеокском Кремле.

Губернию заполонили бандиты.

Они крышевали бизнесменов, их самих крышевали силовики, силовиков – политики, а политиков – бизнесмены.

Круг замкнулся, и никто не знал, как его разомкнуть.

Я сразу пошел к Губернатору.

Он стал мне плакаться.

– Друг мой, ты видел, что творится в губернии? И как с этим справиться, я не знаю. Скоро прилетит Президент, а он любит ходить в народ, а народ-то сидит по домам, нос боится на улицу высунуть. С кем же будет встречаться Президент? Он мне уже два раза по спецсвязи звонил из Москвы, чтобы я поправил ситуацию. А как ее поправить, если кругом одни «крыши»? Мне конец! – зарыдал он на моей груди.

– Ладно, – сказал я, – выручу и на этот раз.

А заодно напомнил ему, кто помог ему вступить в эту должность, кто помог победить «башмачников», кто поил, кормил и провожал его гостей.

Он удивленно посмотрел на меня и как будто с трудом вспоминал что-то для себя важное. А вспомнив, неожиданно прозрел. Стукнул себя по лбу и воскликнул:

– Ты, конечно, ты. Прости меня, неблагодарного, – и, как и в старые времена, его кудрявая голова затряслась у меня на плече.

– Никто ничего: кто старое помянет, тому кудри вон, – сказал я, чмокнув этого беспокойного парня в макушку.

И тут же предложил свой план развития дальнейших со– бытий в губернии.

Раз все здесь повязаны и не поймешь, где милиция, где бандиты, где чиновники, где депутаты, то надо, как и прежде, пойти в народ, вооружить его и повести за собой.

– Выйти и повести – это я согласен, а вот вооружить народ? – засомневался губернатор. – Он же, народ, этим же оружием меня и продырявит.

– Надо вооружить таким оружием, которым не продырявит. Например: газовым.

Губернатор вначале обрадовался, а затем засомневался:

– Так где его найти, это газовое оружие?

– Я знаю где. И я его привезу, вернее, прилечу с ним, мне только нужен самолет.

– Самолет я тебе дам. Один у меня остался.

– А где остальные? – спросил я, помня, что их было в нашем аэропорту полторы сотни.

– Да тут одному земляку дал покататься. А он угнал их в Африку и там продал, – и видя, как я огорчился, добавил: – гад.

– Да… – сказал я, – видимо, земляк-то был непростой, если целую эскадрилью сумел продать.

Губернатор, пряча глаза и заминая этот вопрос, сразу перешел к нашему газовому делу.

– А сколько ты можешь привезти этого газового оружия?

– Смотря какой самолет, – резонно ответил я.

– Поехали смотреть, – предложил губернатор.

В ангаре одиноко стоял Ил-18.

На таком дед мой летал, а я таких даже в армии не видел.

Откуда ни возьмись, появились командир самолета и пять его членов экипажа. Прослышали, что кто-то их самолетом заинтересовался. Они уже года три не летали, сидели по домам без работы. И так обрадовались слуху, что их самолет хотят зафрахтовать, что примчались в ангар в полном парадном обмундировании.

Они верили в свое счастье.

Когда земляк Губернатора угонял нижнеокскую эскадру, то этот древний раритет не взял.

И вот теперь их самолет пригодился.

Посчитали, сколько ящиков с газовыми пистолетами разместятся, если сиденья убрать, и получилась внушительная цифра. В пересчете на стволы – тысяч сто.

Губернатор аж заплясал от радости.

– Это ж я вооружу всех, кто за меня голосовал!

Я немного остудил энтузиазм губернатора, сказав, что товар иностранной державы и за него деньги потребуют.

Кто заплатит, тот пистолет и получит.

– Заплатим, заплатим, – отмахнулся губернатор, – ты только привези.

Он готов был тут же затолкать меня в самолет, но летчики объявили:

– У нас керосина нет, и надо бы дырки подклеить, – и показали проржавевшие бока Ил-18.

– А зачем вам керосин? – удивился губернатор, – самолет же не керосинка.

– Так самолеты летают на керосине, а не на «кока-коле», а булки не растут на деревьях… – съязвил один уж очень осмелевший от голода летчик.

Губернатор засмущался и пробормотал, что он так шутит.

И пообещал все сделать. И сделал. Дырки в фюзеляже быстро заклеили. Керосин привезли.

Даже экипаж усилили.

По распоряжению губернатора добавили еще шесть летчиков.

Губернатор, прощаясь, обнял меня, назвал единственным другом, и я полетел за оружием.

Когда наш Ил приземлился в Сайгоне, то посмотреть на него сбежались все летчики и техники, которые в это время находились в аэропорту.

Такой старины они еще не видели.

Ходили вокруг нашего самолета, стучали по корпусу цокали языками и не понимали, почему экипаж состоит из одиннадцати человек.

Я тоже не понимал.

Тем более во время полета слишком явно под комбинезонами летчиков проступали погоны КГБ. Но меня это тогда не взволновало, я подумал, что так положено при полетах за границу.

В аэропорту нас уже ждали. Быстро организовали загрузку. Самолет набили, что называется, под завязку.

Я с сестрами едва втиснулся в самый хвост самолета.

Экипаж, кряхтя, залез в разбухший самолет. И самолет побежал по взлетной полосе. Надо отдать должное мастерству наших пилотов, самолет взлетел под бурные аплодисменты всего многотысячного аэропорта. Сделал круг почета и, покачав на прощание крыльями, взял курс на Родину, на Нижнеокск.

Пока самолет резко набирал высоту, мы с сестрами в хвосте чуть не задохнулись от вони керосина. А когда самолет набрал высоту и выровнялся, мы опять чуть не задохнулись, но теперь из передней части самолета потянуло уже не керосином, а вонючей вьетнамской водкой.

Я стал опасаться за наш полет.

И пополз в нос самолета к экипажу.

Пять основных членов экипажа вели самолет и были трезвыми, а вот остальные шесть добавочных вовсю хлестали вьетнамскую водку и закусывали сушеными змеями. Меня от этого запаха и вида трапезы вывернуло наизнанку, что очень возмутило необычных членов экипажа. Трое из них схватили меня и стали заливать в рот вонючую водку, а остальные трое стали впихивать змей.

Тут я вспомнил, что имею дело с русскими людьми, и неважно, кто они и в каких званиях.

Ни один пьяный русский не отстанет от другого, пока не накачает того, другого, до своего поросячьего состояния. И сам предложил им налить мне штрафную.

Ну, и понеслось…

Самолет летел себе и летел. А мы пили и пили.

И, конечно, разговор зашел о женщинах.

И один из собутыльников, вспомнив про моих сестер, рванул на штурм узкого прохода, проделанного мной в ящиках с оружием, в хвост самолета.

Через некоторое время он приполз назад, сказав, пряча глаза, что никого не нашел.

Я удивился и сам пополз в хвост, узнать, куда делись мои сестры.

Сестры были на месте, только старшая сестра была раздетая и пьяная, а младшая закрылась в туалете. Я, оценив обстановку, понял, что ничего страшного не произошло. Приполз назад и прикончил остатками водки всех нелегальных пилотов, чтобы больше не шалили.

А прикончив, вспомнил: «ни один пьяный русский… (см. выше)» и решил напоить и настоящих пилотов. Те долго сопротивлялись, но на подлете к Нижнеокску сдались. А когда мы уже стали снижаться, к нам присоединились мои сестры.

В итоге самолет сажали все вместе. Вернее, младшая сестра в обнимку с командиром.

Правда, после приземления командир окончательно заснул. И сестра, не зная, как остановить самолет, катала его по летному полю до тех пор, пока двигатели не выработали весь керосин. Наконец самолет остановился.

И тут проснулся «дополнительный» экипаж. Старший из них объявил, что самолет, я и мои сестры арестованы.

А в самом самолете, оказывается, сотрудниками КГБ проводится спецоперация по пресечению нелегального канала поставки оружия.

Я посмотрел на удостоверения в дрожащей, похмельной руке, на помятых чуть живых горе – «летчиков», улыбнулся, но сопротивляться не стал, тем более что на взлетной полосе замаячила машина моего друга Губернатора с мигалкой и эскортом бронетранспортеров.

Подъехав, Губернатор радостно забегал вокруг самолета и даже поцеловал шасси.

Я, видя такую радость, перестал волноваться и стал махать Губернатору, что, мол, вот он я: «Прилетел, привез все, как мы договаривались, давай выручай от этих алкоголиков с корочками!»

Но Губернатор смотрел как бы сквозь меня, зато официально здоровался за руку с каждым из участников «спецоперации».

Наконец он заметил меня и захохотал. Смех подхватила вся свита.

Вначале мне было непонятно, над чем они смеются, и даже оглядел себя, но когда к самолету подкатил «черный воронок» [36] , все стало понятно.

Меня с сестрами быстренько туда затолкали. Когда нас увозили, я увидел сквозь решетки, как к самолету подъехали фуры и в них стали загружать наши ящики с газовым оружием. А губернатор все радовался, плясал около машин, крича: «Конфискат! Конфискат!» Мне стала проясняться суть этой спецоперации с дополнительным экипажем и конфискацией газового оружия.

Стали понятны бегающие глаза человека, всего сутки назад называвшего меня своим единственным другом.

В тюрьме нас встретили радушно.

Особенно мою младшую сестру. Надзиратели отдавали ей честь, и все сотрудники тюрьмы были в парадной форме. Тюремный двор подмели, а газоны выкрасили зеленой краской. Заключенные стояли вдоль своих камер с плакатами «Добро пожаловать домой!».

Мне отвели пентхаус на пятом этаже, а сестрам – «королевские апартаменты» на шестом. Я принял душ, выкурил сигару и прилег. А когда мне делали педикюр, прибыл губернский прокурор и пояснил, в чем суть нашего задержания.

Оказывается, я совершил непростительную ошибку, заявив, что за газовые пистолеты надо будет платить.

Губернатору это не понравилось.

И его юристы разыскали декрет, принятый большевиками сразу после революции, который запрещал ввоз в «совдепию» любых видов газа.

И ничего, что давно нет большевиков и что закон был принят совершенно в другой стране.

– Его никто не отменял. Закон есть закон, – подытожил прокурор, дегустируя виски из моего тюремного бара. – Эх, – позавидовал он мне, усаживаясь в кресло эпохи Людовика Пятнадцатого, – хоть бы денек посидеть в твоем люксе.

– Ну, это я сейчас тебе устрою, – пообещал я и набрал номер Генерального прокурора, моего однокурсника.

Губернский прокурор, как услышал, как я по-свойски разговариваю с Генеральным прокурором, тут же начал строчить постановление о нашем освобождении и протест Губернатору «О нарушении политики Правительства РФ и указов Президента по поддержке и развитию предпринимательства».

Из тюрьмы я вышел с прокурором под ручку.

Старшая сестра после близкого контакта с представителем спецслужб в самолете окончательно порвала с йогой и пошла по камерам обучать правилам грамматики наиболее тупых, но физически крепких заключенных, используя в качестве пособия татуировку на своей груди.

А младшая устроила инспекцию своих бывших владений, да так там и тормознулась с подругами, надзирательницами по женскому блоку.

Меня же поселили в мою бывшую Башню, где губернатор устроил люксовую гостиницу с единственным номером для «шишек» из Москвы. Интерьер в Башне сильно изменился. Но все так же в углу стоял стеклянный шкаф, где раньше висело мое зеленое пальто. Туда я его опять и повесил.

Поутру все оружие было возвращено мне назад.

Губернатор не показывался на глаза.

Мне пришлось из-за непредвиденных расходов, увеличить продажную цену единицы товара вдвое. Несмотря на это, у магазинов, которые торговали газовым оружием, образовались огромные очереди.

Торговля шла бесперебойно.

Народ вздохнул.

На темных улицах появились люди. Врачи скорой помощи, вооруженные газовым оружием, опять стали доезжать до больных. Учителя спокойно проводили уроки в классах.

Шпана уши поприжала.

Башню я вернул себе.

Но все чаще стали подъезжать ко мне люди на «пятисотых» «мерседесах», заклеенных спецпропусками. Это были ребята, которые когда-то подрабатывали у меня на рынке в подсобных бригадах. Затем, набравшись у меня опыта, поумнев, сами стали пировать на этом празднике жизни.

Они не грабили людей по ночам в подворотнях и не крышевали торговцев тухлыми пирожками для нищего народа. Как и положено серьезным людям, они перебрались в Москву и работали по-крупному с политиками нефтью и газом.

Вот этих ребят Губернатор боялся больше местных бандитов. При их наездах он даже из Кремля убегал.

Прятался в своей загородной резиденции «Зеленый бор».

Старшая сестра бывала там и рассказывала, что это за резиденция.

Еще в советские времена в лесу в стороне от города был построен поселок для отдыха партийной номенклатуры.

Химик, когда пришел к власти, сам поселился в этом поселке и подселил туда наиболее приближенных чиновников. По периметру обнес поселок колючей проволокой, пустил по ней ток, а по краям поставил вышки с пулеметами. А у единственного въезда постоянно дежурил бронетранспортер с пушками и ракета «земля – воздух».

Так вот, когда в этом «Зеленом бору» прятался Губернатор, эти ребята, вооруженные пистолетами, свободно гуляли по Кремлю. Заходили запросто в пустые кабинеты, рылись в бумагах.

Милиция в кремлевские дела не вмешивалась. Вмешиваться им не позволяла депутатская неприкосновенность и партийная принадлежность этих ребят.

Я же был с ними в приятельских отношениях и по просьбе Губернатора выполнял роль парламентера при их наездах. Договаривался об откупном, согласовывал это со всеми заинтересованными сторонами и выпроваживал их из Кремля, а затем и из Нижнеокска.

Они меня понимали и уважали за науку жизни и доброе отношение к ним в те доперестроечные времена.

Но бизнес есть бизнес.

И когда им стало понятно, что мой вьетнамский бизнес приносит денег не меньше, чем их, они, вдруг неожиданно подружившись с Губернатором, просто этот бизнес у меня отняли.

Но и их, этих шустрых ребят, накрыли с украденным у меня бизнесом. Кто-то пошустрее и посильнее.

Госдума вдруг неожиданно приняла закон о свободной продаже травматического оружия. Газовое оружие стало неконкурентно. И все эти пистолеты и револьверы понесли сдавать в металлолом. Причем тоннами.

Но это был уже не мой бизнес.

А к Губернатору, как снег на голову, прилетел очень влиятельный кремлевский человек с дамой, советницей самого Президента.

Они закрылись в «Зеленом бору» и двое суток о чем-то шушукались.

В резиденцию не велено было пускать даже самых приближенных. И чиновным людям пришлось ютиться по гостиницам и родственникам.

Ясно было только одно: происходит что-то серьезное.

После этого визита через неделю Губернатор умчался в Первопрестольную.

А вечером из новостей мы, нижнеокцы, узнали, что он стал большой шишкой в российском правительстве.

И хотя все ссылались на волю Президента, отъезд его больше походил на побег. Слишком много химик нахимичил, руководя губернией, и его надо было срочно убирать.

На вотчине он оставил вместо себя временно исполнять обязанности Губернатора главу одного из северных районов, человека, что называется, из народа.

Тот носил бороду, одевался в русскую рубаху с пояском, ходил в кирзовых сапогах, смазанных дегтем, и в разговоре ворочал на «о» не хуже Алеши Пешкова [37] .

Бывший Губернатор выбрал его преемником за предприимчивость: он первым в области и, как потом выяснилось, и в России, после объявления приватизации продал все земли своего района в «частные руки».

Тем и прославился.

Они на пару с Губернатором радостно давали интервью СNN, рассказывая, как капитализм быстрыми шагами двигается по области.

Прогремели на весь мир.

С новым и. о. Губернатора в Кремле завелись и новые порядки.

Чиновники переобулись в сапоги. Так ходил новый губернатор.

Напялили косоворотки. Так носил новый губернатор.

Все стали играть в «Чапай» [38] , так проводил досуг новый губернатор. Некоторые шустрые бизнесмены даже сколотили на дегте, косоворотках и шашках приличные состояния.

Тех же, кто не хотел следовать новой моде, стали притеснять.

То пожарников в офис к ним пришлют, то санинспекторов на кухню, то милицию домой, а уж к самым упрямым – судебных приставов с ОМОНом.

Я тоже загрустил.

«Перемены в России всегда опасны. Ни к чему хорошему они не приводят», – пояснила мама мне мое состояние и посоветовала снова надеть зеленое пальто, чтобы показать самобытность.

Однако новый губернатор меня не понял и обозвал попугаем, чуждым нижнеокскому укладу, где испокон веков уважали не попугаев, а соловьев.

Он велел мне снять пальто и надеть простую серую фуфайку, что я и сделал. Для верности добавил еще валенки с заплатками на пятках.

Когда я предстал перед губернатором в таком наряде, он меня расцеловал и решил проверить на прочность, предложив выпить стакан самогона в баньке по-черному.

Я согласился. И пошел у нас загул.

Такого загула я сроду не видывал, хотя много чего насмотрелся. Мой родитель показался мне мальчишкой против этой силищи.

Не знаю уж, с чего разобрало нового владельца области: может, от ядреного самогона, а может, от угара. Но он вдруг затряс бородой, как мерин гривой, и, завернувшись в тулуп, принялся размахивать веником, представляя себя Александром Македонским, царем Соломоном, Сталиным и Президентом Российской Федерации одновременно.

Поднял на ноги МЧС, МВД и армию. И помчались мы в его северный район в сопровождении танков, пожарных и милицейских машин.

Понятно: уж больно ему хотелось покрасоваться перед земляками своей властью.

Часов через пять мы выехали в районный центр.

Поскольку куража ради визит сопровождался пальбой из пушек и облетами истребителей на малой высоте, все жители разбежались, включая коров. Жителей, ОМОНу пришлось вылавливать по подвалам, а коров, поросят и кур – по оврагам.

Наконец всех собрали и устроили пикник. И тут под оркестр балалаечников и дударей началось настоящее языческое гуляние.

Меня местные красавицы тоже не обошли вниманием.

Но не доярки, а сотрудницы почтового отделения.

Их принадлежность к ведомству я понял по тому, что из одежды на них были только почтальонские сумки, сапоги и фуражки. Здесь почтальоншам почему-то выдавали именно фуражки, а не береты.

А пир набирал обороты: жарили на вертелах быков, коптили осетров, а самогонку пили уже прямо из походного губернаторского самогонного аппарата.

Сильный, скажу я вам, народ проживает в тех северных местах. Не выдержав такого напора, я в полночь сломался, а они нет.

Потом мне рассказали, что «эти пляски под луной» продолжалась еще сутки.

Когда стало ясно, что крестьянин-губернатор не собирается отпускать народ из этого дикого запоя и на следующий день, не выдержали даже самые смирные колхозники. И когда глава области пошел справлять нужду в чисто поле, как сызмальства привык, его там так отделали дубьем земляки, что врачи три часа собирали бедного губернатора по частям среди васильков.

Как только стало ясно, что руководить губернией он вряд ли теперь сможет, весь кремлевский эскорт тут же исчез.

Губернатора или то, что от него осталось, мужики сами же притащили к порогу его дома и оставили на крылечке, постучав, как водится, в дверь.

Жена, как увидела, что ей подбросили, так и заголосила, так и запричитала: «Ох, зачем же ты?!. Да на кого же ты?… И что теперь, паразит, с нами будет?!!»

Сам я, правда, в то время был на почте, спал поверх немногочисленных посылок. В город меня доставили к вечеру на почтовой машине, как ценную живую бандероль.

А в Кремле, до выборов, уже сидел новый и. о. Губернатора, присланный из Москвы. Весьма крепкий хозяйственник, как пояснили народу. Ранее работавший в Средней Азии, в одной из советских республик.

С ним приехала и молодая жена, уроженка тех среднеазиатских мест.

Мне же позвонил маэстро узнать, как у нас дела. Выслушав, он заявил, что пробил мне место вице-губернатора в новом Правительстве нашей Нижнеокской губернии.

Я засомневался, нужно ли мне «это».

Он заверил, что вопрос решен.

Хорошим людям «это» нужно.

В этой подаче меня «это» уже заинтересовало.

Я снял фуфайку, валенки, закинул в угол шашки.

Затем надел стеганый халат, тюбетейку.

В Башне никого из семьи не было. Только в стеклянном шкафу висело мое зеленое пальто, которое с интересом наблюдало за моими клоунскими переодеваниями.

– То ли еще будет, – подмигнул я ему и, сунув под мышку нарды, поспешил на встречу с новым Губернатором многострадального Нижнеокска.

Примечания

1

Вольная интерпретация выражения Ф. М. Достоевского: «Все мы вышли из гоголевской шинели».

2

Дешевое вино советских времен.

3

Бомж – лицо без определенного места жительства.

4

Кодла – молодежная банда.

5

Брага – народный алкогольный напиток.

6

Противогаз – распространенный среди подростков способ для получения кайфа с помощью целлофанового пакета и клея «БФ».

7

Чача – грузинская самогонка.

8

«Шишбыш» – национальная игра.

9

Дембель – армейский жаргон, т. е. увольнение в запас.

10

Кукурузный бум – инициатива Н. С. Хрущева после посещения США везде сажать кукурузу.

11

Застой – период правления Л. И. Брежнева.

12

Обезьянник – место, где находятся временно задержанные.

13

Мурцовка – разновидность похлебки простого народа (вода, хлеб, лук и подсолнечное масло).

14

Ваучеры – приватизационные чеки 1992 г.

15

Гельветическая республика: 1803 год – образование кантонов. Становление Швейцарии как государства.

16

Кинзмараули – популярное грузинское вино.

17

«Путч» – попытка госпереворота в августе 1991 г.

18

«Партизан» – народный фольклор – офицер запаса на военных сборах.

19

Репа – народный фольклор – голова у бестолковых людей.

20

В. И. Ленин – вождь мирового пролетариата в XX веке.

21

«Толчок» – русский унитаз.

22

«Вертушка» – телефон правительственной спецсвязи.

23

Юдашкин – модный в те годы модельер.

24

Руководители Российского государства после революции 1917 года до перестроечного периода.

25

Фенк ю, thank you (англ.) – спасибо.

26

Лоботомия – операция на головной мозг.

27

Драга – машина для добычи золота из реки.

28

«Наладил» в народе – «пошел быстро и беспечно».

29

«Двинулся по фазе» – народный фольклор (сошел с ума).

30

«Кукрыниксы» – в советские времена популярная творческая группа художников, специализировавшиеся на политической карикатуре.

31

7 ноября – годовщина Великой Октябрьской революции 1917 года.

32

Venice beach – название пляжа в Калифорнии, где проходит ежегодный съезд нищих в Америке.

33

Чекушка – 0,25 литра.

34

«Козла» – вид игры в домино.

35

ГКЧП – комитет, созданный для государственного переворота в СССР в августе 1991 года.

36

«Черный воронок» – в народе машина для перевозки заключенных.

37

Алеша Пешков – Максим ____________________Горький.

38

«Чапай» – вид шашечной игры.

Content

Дэс Владимир Зелёное пальто

Владимир Дэс Зеленое пальто (Литературная симфония гротескового фарса)

Часть 1. ALLEGRO

Часть 2. VOLTO VIVACE

Часть 3. ADAGIO